Kitobni o'qish: «Старик и Роща»

Shrift:

* * *

Фантазии – единственная реальность.
Ф. Феллини

Старик и роща

Сирена прозвучала обыденно, старик даже не обратил на нее внимания. Но грохот удара очередной ракеты прозвучал где-то совсем рядом. Старик задержал движение руки, поднимавшей из кучи очередную плеть лиан, распрямился. Сирена продолжала выть еще несколько секунд и замолчала. На самом деле, взрывы раздаются сегодня весьма часто, но это вдалеке, и сирены, звучащие там, еле слышны. «Четвертая», – отметил он бессознательно. То есть четвертая взорвавшаяся сегодня в тихом городке. «Хоть бы никого не задело», – опасливо посмотрел наверх, на террасу возле дома. Жена не появилась, не требует, чтобы он вернулся и спрятался в защищенной комнате. Знает, что он все равно не согласится пойти домой, но недовольна его упрямством. Впрочем, она уже и не пытается отвлечь его от утренней «зарядки», как он называет свою уборку рощицы, что находится по соседству.

Люди проходят мимо. Не часто, но проходят, бросают мимолетный взгляд на старичка, неизвестно что делающего рядом с кучей мусора и обрезков лиан, идут дальше, к очередной лестнице. У каждого собственные заботы и проблемы, да и опасно сейчас останавливаться надолго на открытом месте, вступать в ненужные, необязательные разговоры. Он многих из проходящих знает в лицо, ведь в течение почти тридцати лет одни и те же люди проходят мимо его дома, его маленького дворика, спешат подняться с нижней улочки к центру микрорайона по этой бесконечной лестнице.

Рощицу старик чистит ежедневно вот уже больше месяца. Сначала резал лианы, опутавшие ее всю, постепенно проникая внутрь зарослей. Отбрасывал отрезанные плети на несколько метров, где все более угрожающе росла куча. Потом наступила очередь мусора, скопившегося в рощице за тридцать один год после ее посадки. Казалось бы, откуда здесь появиться залежам одноразовой посуды, бутылок из-под пива, бумажных стаканчиков? Нет, о стаканчиках понятно: люди на ходу пьют воду, особенно летом, бросают пустые стаканчики тут же, ибо рядом нет мусорного бака. Но бумажные и пластиковые тарелки, бутылки и флакончики из-под горячительного? Не пьют же на ходу водку! Да, совершенно верно – это молодежь вечером удобно располагается на высоком полукруглом парапете тут поблизости, болтают, слушают музыку, немного, а иногда и много выпивают, хорошо хоть, что закусывают, и все «лишнее» бросается в рощицу, благо любая тарелка или бутылка мгновенно скрывается в глубине за вьющимися лианами.

Это, конечно же, совсем не те великолепные лианы из фильмов о Тарзане. И не те тоненькие сначала растения, опутывающие деревья, особняком стоящие поодаль от рощицы. Те цепляются «когтями» за полюбившееся дерево, ползут по нему все выше и выше, становясь с каждым годом массивнее, пуская воздушные, а позднее и подземные корни, захватывая все пространство вокруг дерева-кормильца. Может быть, они и не сосут соки из дерева, но, обволакивая его бесконечными плетями, застилают солнце.

Лианы, с которыми воюет старик, совсем другие. Им не нужен «хозяин», они дают сильные ростки, вымахивающие за дождливый период на пару-тройку метров. Потом, добравшись до верхних веток низкорослых деревцев рощицы, выбрасывают во все стороны сочные плети, закрывая от солнца ветки дерева-хозяина. Два-три года, и они согнут своей тяжестью ветки деревца, за пять-семь лет пригнут все дерево к земле. Только некоторые ветви дерева, вырвавшись вверх или вбок из-под бесконечных пропитанных водой плетей захватчика, остаются живыми. Остальные сохнут, а потом гниют, обрушиваются вместе с ветвями лиан. Лианы тоже в результате сохнут, а позднее гниют. Но на смену им от главного корня выстреливаются новые побеги, полные азарта, желания подчинить себе все вокруг.

Опять близкий взрыв. Близкий – это не дальше километра. Старик мысленно отметил: «Пятый, или шестой?» Корзина почти полная, можно нести ее к баку. Нужно подняться по двум лестничным пролетам, затем пройти с сотню метров к баку. Ну это не слишком тяжело; правда, лианы мокрые, да и много подгнивших – корзина несколько тяжеловата. Совсем не так реагируют мышцы, как в сорок лет, когда шутя поднимал бревна при ремонте дома в Подмосковье. Но и они почти привыкли – все-таки это уже тридцать шестая корзина. Теперь поднять корзину к отверстию бака, потрясти ее, убедиться, что все высыпалось. Привычные движения, не требующие размышлений.

Старается не думать об опасностях. Нет, он не настолько безразличен к ежедневному обстрелу. Опасность всегда существует. Вот позавчера молодежь городка провожала на кладбище молодого парня. Юноша успешно прошел обязательную службу, снова был призван в начале войны в Газе, отбарабанил среди развалин три месяца, демобилизовался – тогда еще часть солдат отпускали, надеялись, что все скоро закончится. Почему-то его не призвали повторно, когда началась серьезная заваруха на севере. И во время поездки в соседний город попал под обстрел. Вышел, как положено, из машины, двинулся к ближайшему укрытию и поймал в голову осколок, вернее, шарик из наполнения ракеты. Мгновенная смерть. Глупая, никому не нужная. Тяжело даже думать, что такое может в любой момент случиться и с его внуками или правнуками.

Ведь на следующий день внук и внучка старика, работающие в том же соседнем городке, собрались уже выходить из офиса, когда в пяти-семи метрах от здания офиса взорвалась ракета. Полетели стекла в их помещениях, валяются на длинном балконе какие-то то ли осколки, то ли выщербленные куски стены. Внучка сразу же сняла и переслала в сети видео. Рада, что детей оставила дома, в своем городке, с молодой сотрудницей офиса – школы и детские сады не работают.

За себя старику в его почти восемьдесят три года стыдно бояться. Вот в 2006 году, когда на городок упало около шестисот ракет, старушки, сидящие на скамье у дома, отвечали, когда им предлагали уйти в комнаты безопасности во время почти непрерывно голосящих сирен: «Чего нам бояться? Нам уже далеко за семьдесят».

Мусор из корзины вытрясен, старик неспешно идет обратно. Еще десяток минут, наполнена новая корзина, да и супруга недовольно зовет домой, мол, пора обедать. Что ж, можно на сегодня закончить работу, только отнести корзину и положить на место инструменты.

Вечером, когда уже лег спать, вспоминает ворчание супруги:

– Ну и что ты возишься с этим мусором? Ну вычистишь ты рощицу и кусочек земли вокруг. Что потом? Пойдешь дальше чистить весь парк? Иди, иди. Дураков работа любит. Только почистишь, сразу забросают хламом.

Нечего ей ответить, да и не хочется об этом размышлять. Да, закончится когда-нибудь этот хаос, длящийся уже несколько лет. Сначала чертов коронавирус – несколько лет выброшены. Теперь четыреста с чем-то дней войны. Но все это кончится, снова придет мирная жизнь. Опять будут собираться у рощицы старшеклассники. Нужно же им где-то общаться. Опять будут слушать музыку из телефонов, посылать эсэмэски приятелям, сидящим на этом же парапете чуть дальше на пять метров. Да, и пиво будет, и кое-какие закуски, возможно. И бросать будут «излишнее» в рощицу. Что ж, это их жизнь. Может быть, именно для них, для тех, кто будет приходить сюда позже, он и борется сейчас с этим спрутом, нацелившимся на маленькую рощицу.

Будут новые проблемы, возможно, и войны опять опутают, придавят своей тяжестью уютный мир горного городка. Старик успокоится в мире ином. Но через тридцать лет (или значительно раньше) другой пожилой мужчина снова вычистит рощицу от лиан и хлама.

Маалот, 2024

Непотешная война

В некотором царстве, отдаленном государстве много лет жила на съеме нехилая компания. Честно говоря, хозяин помещения даже и не знал, сколько же гавриков постоянно живет у него, столуется здесь же, решает текущие проблемы, не ставя часто хозяина в известность о своих делах и делишках. Да и как их подсчитаешь, если они частенько исчезают, как будто их и не прописывали здесь, а на их месте оказываются совсем другие постояльцы, иногда очень неприятные, вносящие раздрай в дружную жизнь сплоченного порой коллектива.

Я, например, молоденьким тромбоцитом вывалился три месяца назад из кости в плазму нашего дома. Глупым, не знающим свои обязанности. Боялся всего и вся, не ведая, кто враг, а с кем дружить можно. Но вот, привык же, прекрасно ориентируюсь, плавая по плазме, не хожу куда не следует, немного презираю эритроциты и на всякий случай побаиваюсь лейкоцитов, особенно здоровенных фагов.

Да, свои тоже частенько создают себе и другим жильцам нешуточные хлопоты. Кто-то посчитает, что его «кинули» на халяве, то есть очень уж обделили. На хозяина не попрешь – самому может обломиться, а вот соседу по лестничной клетке вполне можно невзначай, а то и намеренно двинуть локтем в бок. Да что там говорить, иной просто кусает и левых, и правых, захлебываясь от обиды. А еще есть совсем подлые здоровенные жлобы, которые могут подстеречь, откусить ухо или еще что-то. И не потому, что их обидели (да, обидишь его, как бы не так), просто жлобу, видите ли, показалось. А что показалось, никогда не станет объяснять. В этом случае – беги без оглядки, а то так войдет во вкус, что дело кончится не отгрызенным ухом и не свадебным маршем Феликса Мендельсона к пьесе «Сон в летнюю ночь», а его же «Песней без слов, № 3 Andante maestoso, ми минор», то есть траурным.

И ведь эти злодеи обычно притворяются добренькими, бьют себя кулаками в грудь, мол, мы стоим на страже порядка в коллективе, охраняем вас всех не только от зловредного влияния других коллективов, но и от вторгающихся орд совсем даже не добрых захватчиков. Ну да, еще скажут «от их зловредного морального влияния». Конечно, кое-что они иногда делают полезное – расчищают дороги от отходов нашего производства, с хрустом сжирают неприятных случайно заблудившихся жителей чужих помещений. А иногда им приходится всей оравой обрушиваться на толпы врывающихся паразитов, мечтающих поработить нас, позавтракать и пообедать нами. Беда в том, что временами им лень заниматься охраной, или настроение упало, или занимаются внутренними разборками. В общем, на них трудно полагаться. А у нас, остальных, с клыками дело обстоит плоховато. У некоторых даже зубов видимых нет.

Но кое-как живем, в плазме плаваем, хлеб-молоко жуем. Иногда и сосиска попадается. Не хуже других, но и не лучше. Бывает, что хозяин не уследит за собой, нахватается всякой дряни, или слишком круто «налево» прогуляется, или лихоманку подхватит, а нам потом расхлебывать последствия его приключений, возиться как с малым дитем, в чувства его приводить. Сами-то мы правильные, почти все, но и на старуху бывает порнуха (ой, что-то я не так сказал).

Всё бы ничего, но однажды уж очень поперло, и всё не в ту степь. Первым ахнул левый глаз: он у нас всегда суматошный и трусливый. Заорал, что с негром не хочет дружить. Вот те на! Оказывается, он у нас еще и шовинист скрытый. Прокололся чудик. С чего это негр будет добиваться дружбы с ним? Что, ему своих цветных не хватает? У нас ведь тоже далеко не все белые. Кровь, например, красно-бурая из-за эритроцитов. То есть всех нормально-белых компрометируют эдакие красные частицы. Да и волосы нашему хозяину мы покрасили в рыжий цвет. Собственно, я не красил и даже не знаю, чего мы или другие сделали с его волосами. Но правый глаз утверждает, что волосы рыжие. А ему виднее, он всегда правый.

Ну, ладно о негре, может быть, ему просто почудилось. Но вот я гляжу, среди наших бойцов-тромбоцитов чем-то повеяло нехорошим. То ли настроение упало, то ли с желудком неприятности. Ладно бы у какой-нибудь тысчонки, но ведь все больше и больше. И странно выглядят, как будто сморщились. Ой, и у меня проблемы. Не знаю какие и почему, но явно мне плоховато. А тут еще и фагоциты сдурели – гигантский фаг напал на бедного тромбоцита, а тот и сбежать не может – силов нету совсем. Жрет ведь гад, обволок, сосет, уже половину сжамкал. И на меня поглядывает. Ну уж нет, дам деру, не буду ждать. Такой нападет – не отцепишься. Но что же с ним, фагоцитом проклятым, случилось? Ведь на своих нападает. Да, бывает, что прихворнувшего съедают. Но это редко. В основном они солдатскую службу несут беззвучно – молча съедают заблудившихся посторонних. А тут схватил бедненького и уже заканчивает. Господи, а вон еще и еще. Они что, всех нас хотят прикончить? Хорошо хоть, что наших много – всех не съедят, подавятся. А если у нас настроение и силы в норму придут, то мы и огрызнуться можем. Вполне: примерно по тысячи супротив одного фагоцита – сам сбежит, если догадаться успеет.

Спрятаться мне удалось, затесался среди эритроцитов, только нос высунул – наблюдаю. Правда, наблюдаю-то на ходу – эта малышня по плазме быстро плавает, да постоянно толпами, удобно за ними прятаться. Но лазают иногда в такие капилляры, в которые мне никак не протиснуться. Говорят, что они там СО₂ собирают. Вот ведь, тут кругом разруха, за нами, тромбоцитами, громадные озверевшие фаги гоняются, а этим – на все наплевать, что-то туда-сюда таскают.

Со страхом смотрю – непрерывно редеют наши ряды. Там, где были десятки тысяч, единицы неучтенные бродят, ошалелые, как я. Там, где были сотни, вообще пусто, если не считать фагоцитов и всякую малышню из лейкоцитов, которые тоже скалят уже зубы на нас, на тромбоцитов. Но, главное, нет молоденьких тромбоцитов. Что, совсем перестали выпускать их из уютных больших костей? Но ведь все в доме без нас, старательных, разрушится, вся плазма разольется, если мы не будем постоянно затыкать все новые дыры. И разрушается все. Теперь даже я вижу, что все чернеет. Может быть, прав был левый глаз, когда опасался соседей-негров? Может быть, весь хозяйский дом заселяется какими-то негритосами?

Я уже устал прятаться. Может быть, выйти храбро на середину потока, заявить, что не согласен с безобразиями в доме? Лучше геройская гибель, чем жизнь на коленях, то есть прячась за других. Господи, не дай погибнуть нашей коммуне, вразуми хозяина. Который день все больше и больше нестроение в квартире развивается. Ведь, если погибнем мы, – с чем он останется? Он обязан помочь нам, мы же платим ему всем, чем можем.

Долго молился, и, кажется, молитва принята. Неожиданно я увидел совсем молоденького тромбоцита. Да шустрого, вон он как увернулся от пузатого фага, да еще и куснул его сзади – знай наших. Конечно, фагу его укус как слону дробинка, но ведь один на один! А если из кости вылезут сотни наших молоденьких бойцов, посмотрим, что будет. Я, конечно, уже не боец, мне и жить-то осталось пару недель, можно бы не волноваться, тем более что толку от меня никакого. Но хочется посмотреть, как фаги отступают. И узнать, почему так долго кости не выпускали нашу молодежь.

Вот опять, сразу несколько наших молоденьких, как будто выпрыгнули на свободу, озираются – что, мол, делать нужно, что строить, кому морды бить? Я даже высунулся из-за очередной стайки эритроцитов. А в плазме появляются все новые и новые колонны тромбоцитов. Сначала десятки, теперь сотни. Ура, полились прямо потоком. И ухо важно заявляет: «Это хозяин с волшебниками договорился, какую-то дрянь вливают в плазму, чтобы нас и вас приободрить. Тогда и кости начнут снова выпускать молодых тромбоцитов. Живем братцы!»

Да, я и сам вижу, что тысячи тромбоцитов стройными рядами наступают во все стороны. Да и вливаются в плазму из очень разных костей, почти по всей хозяйской квартире. И фаги, то ли поумнели, то ли напавший на них морок отступает. Что-то вяловатыми они стали, зубы не скалят, возвращаются к своим неспешным делам. А дел у них полно – всю квартиру разворошили. Все нужно чинить. Что ж, починим.

Маалот, 17.04.2025

Попутчики

Повесть

Глава I

10.05.2020. Воскресенье

На поезд я чуть не опоздал, хотя у меня в памяти зафиксировалось время отправления – половина третьего, или что-то подобное; да и надеялся, вероятно, что поезда всегда опаздывают. А скорее всего, и не заморачивался по этому поводу, привык, что меня перемещают с места на место прикрепленные чиновники. Тем более в такие праздничные деньки. А дни оказались очень тяжелыми. Вернее, вторая половина предыдущего дня, начавшаяся сразу после небольшого парада и демонстрации в честь 75-летия победы. Меня увезли на какой-то номерной завод, быстренько провели по двум цехам, в которых я не увидел ничего секретного: что-то штамповалось, что-то собиралось, но конечных изделий мне не показали. И не с кем было в цехах поговорить, не было реальных работников – только руководители второй руки из управленческого аппарата, которые сразу же отвезли меня в заводской профилакторий, усадили за праздничный стол, и начались бесконечные тосты: за победу, за оружие, которое ковалось на заводе во время войны, сразу же после войны и вот теперь, когда славная армия не обижает заказами завод. К одиннадцати вечера, когда даже у самых стойких бойцов кончились тосты, меня отвезли в гостиницу.

Журналистская жизнь, особенно в командировках, а может быть, и унаследованные от отца гены, воспитали во мне стойкость к принятию целебных напитков. Тем более что пили мы неплохой вискарь. Но сравниться с хозяевами я не смог бы никак: реально отпал уже часам к десяти. Нет, на ногах я еще держался, то есть со стула не падал, но пить уже не мог. И в машину меня сажали втроем. Утром, если можно назвать утром фактический полдень, меня разбудили, отвезли опять в тот же профилакторий, заставили поесть. Но еда не лезет в горло, если ее не смочить и смягчить добрыми глотками виски. Это мне дружно объяснили всем «заседавшим» обществом. Настрой компании был на длительное заседание, ведь праздник пришелся на субботу, а в воскресенье не грех продолжить дружескую встречу. Возможно, я действительно опоздал бы на поезд, но чиновник краевой администрации, сопровождавший меня при всех переговорах в городе, занервничал, настоял, чтобы я сел скорее в машину. Уж он-то великолепно знал время отправления скорого на Москву. Так что доставили меня в купе за две минуты до отправления поезда.

11.05.2020. Понедельник

Даже не познакомившись толком с будущими попутчиками, я завалился спать и проспал весь день. Проснулся от холода и наступившей тишины. Оказывается, я спал без ботинок, кто-то из попутчиков пожалел меня: снял ботинки и прикрыл одеялом. В купе все спят, колеса не стучат, дверь купе не хлопает. На часах семь вечера. Время московское, так как я часы не переводил на местное время. Да и какое из «местных» времен выбирать, ведь почти все время в движении. Следовательно, местное где-то около часа. Обулся, обнаружил на столике стакан чая в подстаканнике – вероятно, проводница принесла его мне и не унесла. Не задумываясь, выпил холодный чай, вышел на перрон. Проводница уже ушла в свое купе, никто не ходит и не бегает по перрону. Идти к зданию станции не хотелось, хотя вот оно, почти рядом, и сияет название – Белогорск. Посмотрел на табличке в проходе – стоянка тридцать семь минут, но кто его знает, сколько минут мы уже стоим на этой станции. Подышал свежим воздухом, а тут и проводница вышла в тамбур – значит, скоро поедем. Пришлось возвращаться в душное купе.

Прилег, попытался заснуть – бесполезно, в голове мелькают физиономии вчерашних и позавчерашних собутыльников. Ничего не помню из их рассказов о славном прошлом завода. А жаль, что-нибудь удалось бы втиснуть в какой-нибудь очерк или даже в книгу. Ведь писать придется, и немало. Зря, что ли, меня отправили в такое путешествие. Вероятно, это была идея местного губернатора – прорекламировать край, показать, что жить в нем можно, и жить можно хорошо. Губернатора волновало постоянное уменьшение населения края, на которое не действуют обещания высоких зарплат и всякие льготы, в том числе северные.

К сожалению, его люди обратились в наше издательство, и «виноватым» оказался я. Наше издательство, помимо рутинной работы с авторами (обычно самостоятельно оплачивающими издание своих «шедевров»), выпускает и странный журнал. Журнал постоянно дотационный, так как тираж маленький. А маленький, потому что слишком расплывчато определяет свои интересы. На страницах нашего журнала можно найти и кулинарные советы, и серьезные статьи на темы отношений с бывшими братскими республиками, и заметки о развитии окраин федерации. Губернатору требовался мужчина, опытный журналист и писатель, готовый два месяца посвятить поездкам по территории края, беседам с производственниками и простыми жителями. Естественно, таковых в издательстве, включая меня-фрилансера, оказалось меньше двух, то есть я один. Остальные мужчины или слишком старые, или связаны сторонними обязанностями: у одного начался очередной семестр, никак не может на два месяца бросить учебу в вузе, другой должен помогать жене с недавно родившейся двойней. Я не знал, какими методами давили люди губернатора на главреда. Возможно, специфическими, ведь о губернаторе ходила своеобразная молва, с ним пытались связать противоправные действия в первые годы нашего тысячелетия. Да и сейчас под него ведутся подкопы, тем более что он из ЛДПР. Но, возможно, перед главредом просто повесили большую и сладкую морковку. И теперь он настойчиво добивался моего согласия. Естественно, я ожесточенно отбивался:

– Я не могу лишаться заработка в течение двух месяцев.

– Пиши очерки, заметки. Да что хочешь, лишь бы это нравилось губернатору. И не забудь, ты должен родить не менее дюжины очерков о людях края, их работе, их отдыхе и мечтах. В общем, ждем прекрасных сказок.

– И что я заработаю? На редактировании я получаю у тебя не менее семидесяти тысяч в месяц. А что мне заплатят за паршивые заметки о трудовых коллективах? Ты же их не будешь печатать?

– Надеюсь, что будут приличные очерки, живые, хоть на что-то похожие – пару штук напечатаю. И пойми, так как это воля или прихоть губернатора, платить будут по самым высоким расценкам. Это мне клятвенно обещали. Да и сможешь потом издать у них книгу очерков. Об этом тоже был разговор. Напечатают приличным тиражом.

– Нет уж! Над книгой нужно провозиться с полгода, а заплатят копейки. Проверено.

– Не хочешь книгу – не пиши. Но обещали за книгу выделить премию. Солидную.

– А кто оплатит дорожные расходы? Ты пошлешь в командировку?

– Нет, не наше издательство, нам это было бы не под силу. Все оплачивает какая-то фирма, многим обязанная губернатору.

– Скажи прямо, есть хоть какой-нибудь вариант не связываться с подобной поездкой? Ведь сейчас не Советский Союз. Да я и обалдею там, в тайге, за два месяца. Или сопьюсь.

– Насчет сопьешься или нет – твоя проблема, и тебе ее решать. Извини, но кто-то должен поехать. И у меня нет никого другого для этой работы. А если ты подведешь меня – прости, но на редактирование буду отдавать тебе только самую дохлую мразь, оплачиваемую авторами.

Да, в это я вполне мог поверить. Своя рубашка ближе к телу. Возможно, губернатор пообещал главреду подписать на наш журнал все библиотеки края, в том числе школьные. И прижать меня он вполне может. Знаю я, какая туфта иногда поступает в наше издательство от самонадеянных «гениев». И ведь печатаем. Пришлось соглашаться. Но ладно, это уже пройдено, даже два очерка уже напечатаны в местных газетах: о рыбном промысле, о красотах долины реки Чары. По несколько тысяч рублей получил за каждый. Конечно, деньги смешные, но ведь мне здесь все оплачивалось: гостиницы, питание (в широком смысле), транспорт. Даже была своеобразная попытка озаботиться о выпуске пара после недели, проведенной где-то у черта на куличках, в двухстах километрах севернее Охотска. Чувствуется твердая рука губернатора. Так что для моего бюджета эти два месяца не были нагрузкой.

Это хорошо, но ведь нужно будет оправдать все обещанное, сваять еще не менее десятка очерков. Иначе что-то не получит любимая редакция, а в результате будут проблемы и у меня. Придется с сегодняшнего дня засесть за мой ноутбук, собирать записи, что-то компоновать. И где? В этом купе, наслаждаясь ароматами, исходящими от моих попутчиков? Ладно, будет день – будут идеи. А сейчас нужно пытаться заснуть.

Все тот же понедельник: 11.05.2020

Не ожидал, что буду спать так крепко. Проснулся в час сорок три. Это по моим часам, по московскому времени. По местному, наверное, около восьми утра. Должны ведь мы за ночь оставить позади часовой пояс. Оделся, вышел в тамбур. Оказывается, мы в каком-то Магдагачи. Проводница закрыла дверь перед моим носом, проворчала: «Нечего разгуливать, холодить вагон».

Пришлось ретироваться, тем более что стоянка всего пятнадцать минут, которые уже кончаются. Выспался, отдохнул, нужно начинать работать. Но сначала заправиться – пошел в вагон-ресторан. Наверное, все еще спят, так как посетителей почти нет. Выбрал, что подают, ведь вариант ночью только один. Скромно занял пустой столик подальше от кухни, спокойно поглощаю принесенное. И вдруг мелькнула идея: если здесь пусто все время, кроме завтрака, обеда и ужина, можно попытаться работать здесь. Поговорил с начальником ресторана, показал ему журналистские корочки, пообещал упомянуть его ресторан в одном из очерков. Результат прекрасный – получил разрешение работать здесь дни и ночи напролет. Пустяк, а приятно.

После завтрака уселся с ноутбуком в своем уголке основательно. Больше часа проглядывал бесконечные записи, пытался выбрать хоть что-то интересное – выбрал записи о золотодобытчиках. Конечно, это не Клондайк, и я не Джек Лондон, но записано много не о механиках большой драги на ручье в Ванинском районе, с которыми провел мартовский день, а о старательской артели, приютившей меня в середине апреля. Тогда я колесил, вернее, меня возили, по совсем глухим местам края, почти на границе с Якутией или Магаданской областью – они там были где-то рядом. Если бы заказ был на художественный рассказ – материала было бы много. Но все – чернуха, губернатор подобное не одобрил бы. Пришлось по крупицам подбирать что-то приличествующее. И досочинять многочисленные детали.

Пишу и морщусь, разве что не матерюсь про себя. Ну как писать о вечно поддатом Самсоныче? А он ведь был в артели главным специалистом, то есть именно он определял, какой очередной участок ручья проверять, учил молодых ребят, недавно пришедших из армии, ставить нехитрое оборудование. Но будучи в больном, то есть трезвом состоянии, оказался сварливым и капризным стариканом, думающим только о стаканчике водки. Противно было даже смотреть на текст, выплывающий на очередном листе, – таким радушным и заботливым хозяином артели я запечатлевал Самсоныча. Возможно, я попал не в лучший момент работы артели – куда-то ускользнул фарт, вероятно, нужно было передислоцироваться выше по ручью. А это тяжелая непроизводительная работа, которую хочется хоть немного отсрочить: авось все уляжется само собой, авось найдем новые точки рядом со старым табором.

Что-то настрочил тысячи на две с половиной слов. Позднее подрежу все, что слишком выпирает, добавлю позитива – сойдет. Пора бы пообедать. Только решил захлопнуть ноутбук, гляжу – мне улыбается невысокая дама моих лет. Что, нет свободного столика, планирует приземлиться рядом со мной? Ладно, мне-то что? Но она подходит, не переставая улыбаться произносит:

– Какими судьбами, Владимир Петрович?

Владимир Петрович – это я, но мы что, знакомы? За последние двадцать с хвостиком лет моей холостяцкой жизни пришлось познакомиться со многими дамами, в том числе и моего возраста. Даже растерялся. Снова улыбнулась:

– Да, это я, Владимир, – и добавила: – Петрович.

Вгляделся – это же Света, как же ее отчество? Нерешительно тяну:

– Не узнал тебя сразу, Светлана. Извини, не помню отчества.

– Светлана Павловна, но Светлана звучит лучше.

Встал, неудобно сидеть перед стоящей женщиной:

– Присаживайся. Я уже убираю свой ноутбук. Будешь обедать?

Я все еще в растерянности – встретить за тысячи километров от Москвы первую и единственную бывшую жену – тут любой растеряется. Но видно, что у нее хорошее настроение, скандала точно не будет. Да и не была она никогда скандалисткой. Расстались мы со Светой, помню, без претензий – делить нам было нечего, не успели за два года обзавестись вещами, капиталами, детьми. А причины развода уже успели детально обсудить. И позднее, при единственной после расставания встрече в бывшем универмаге, смутно помню, спокойно обменялись стандартными вопросами и ответами: как жизнь, где работаешь и подобными.

Эта встреча состоялась в 2001 году. Светлана рассказала, что уже несколько лет замужем, подчеркнула – муж очень положительный, совсем не пьет, даже в компании. Окончила новые курсы, сменила работу. Теперь работает старшим инспектором в районной налоговой службе. Растет Верочка, показала на малышку. Я немного прихвастнул, несколько увеличив тираж повести, умолчав, что деньги, полученные за полугодие работы над повестью, мог бы получить за пару недель редакторской работы. Кстати, больше ничем похвастаться и не мог. Ничего за эти годы не написал. Не до бесплатной работы – нужно было удержаться на поверхности. Светлана посочувствовала по поводу смерти моей бабушки: оказывается, читала в сети публикацию группы друзей о ее смерти. Наверное, не о чем нам было говорить. Помню только, что стоящая рядом со Светланой Верочка тянула ее за юбку в сторону игрушек на стенде. Обменялись улыбками, пожелали друг другу успехов. И все, разошлись.

Собственно, и сейчас особо нечего обсуждать. Светлана о работе ничего не сказала, упомянула только, что давно работает в аппарате Федеральной налоговой службы, занимается налогообложением юридических лиц. На мой вопрос о семейном положении коротко ответила, что вдова, две дочери устроены. Я не стал ничего привирать, мол, писателем так и не стал, кормлюсь редактированием, иногда отрываюсь, как вот сейчас, на журналистском поприще. Живу один – повторно не женился. Но, действительно, обо мне нечего больше сказать – обычный неудачник, не нашедший своего места в новом обществе. Собственно, «новым» трудно назвать наше общество, хотя оно уже более тридцати лет все новее и новее, но меняется мало.

Пообедали, пожелали друг другу успехов. Я сказал, что сижу обычно за этим столиком, работаю, так что Света в следующий раз может не искать свободный стол. После ее ухода не взялся снова за работу, осталось чувство неудовлетворенности разговором, холодностью обмена стандартными вопросами. Да и внешний вид у меня уж чересчур занюханный: не брит, давно не стрижен, одежда не третьей свежести. В общем, лох, неудачник, спасибо хоть, что не бомж.