Kitobni o'qish: «Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре»

Name: Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре
ISBN: 978-5-00222-404-3

Shrift:

Покорившие мир

Предисловие

Есть герои своего времени, своего поколения, но есть в истории и герои на все времена. Эта книга посвящена человеку, который стал для всего мира ярчайшим примером бескорыстного и мужественного служения людям.

Эрнесто Че Гевара был одновременно Дон Кихотом и Робин Гудом, Спартаком и Герценом… Боец и мыслитель, чье имя стало позывным гуманизма и социального прогресса, без которого жизнь на земле теряет смысл.

«Каждый день надо бороться за то, чтобы любовь к человечеству превращалась в конкретные дела», – так определил одну из задач революционного строительства этот «героический партизан». Че Гевара мечтал превратить Латиноамериканский континент в единое государство для людей, в котором не будет рабов и хозяев, избавить народы от эксплуатации, насилия и нищеты. «Революционер сгорает в непрерывной борьбе, которую может остановить лишь смерть, если только не победит новая жизнь во всемирном масштабе», – говорил Че.

Можно ли было предугадать в истоках биографии болезненного отпрыска респектабельной аргентинской семьи, по сути, инвалида, страдавшего тяжелейшей формой астмы, великую судьбу будущего революционера-авангардиста, изменившего мир, подарившего человечеству недосягаемый образец гуманизма, несгибаемости, бесстрашия?

Образ свободы Эрнесто Гевара де ла Серна явил уже в первом своем автобиографическом произведении «Дневник мотоциклиста». Документальная проза, написанная в жанре травелога, читается как увлекательный роман, хотя в этом «путешествии» нет никакой выдумки. О светлом грядущем своей родины будущий «революционер-авангардист» не мечтает как о несбыточной утопии, а размышляет как о конкретной, достижимой цели. Эта родина для Че Гевары не только его «материнская земля», Аргентина, но – вся Латинская Америка.

Неслучайно автор «Дневника мотоциклиста» впоследствии станет и автором замечательного афоризма: «Лучший способ сказать – это сделать».

В настойчивом стремлении юного студента-медика улучшить жизнь простых латиноамериканцев – крестьян Патагонии, перуанских рабочих-горняков, больных проказой пациентов лепрозориев – ярко проявились главные черты характера Че Гевары, отразившиеся в нетленном образе-мифе Героического Партизана, – его интернационализм, чуткость к боли и страданиям угнетённых, нежелание мириться с несправедливостью, вне зависимости от того, в какой точке земного шара поработители пытаются огнём и мечом насадить свой миропорядок – на Кубе или во Вьетнаме, в Заире или Анголе, или в джунглях и высокогорье Боливии, где Героический Команданте встретил свой последний час, глядя смерти прямо в глаза.

Он, Дон Кихот великой идеи освобождения мира от угнетателей, герой-интернационалист, удивительно близок российской революционной традиции. Нас объединяет не только красное знамя, но и самые сокровенные идеи. «Есть только две формы жизни: гниение и горение. Трусливые и жадные изберут первую, мужественные и щедрые – вторую». Прошло больше тридцати лет с того дня, когда русский буревестник, певец Октябрьской революции Максим Горький писал эти строки, – и на далеком Американском континенте родился человек, вся жизнь которого стала воплощением того, что писатель назвал горением. Судьба Эрнесто Че Гевары – практически точное повторение судьбы одного из любимых героев Горького – бесстрашного и целеустремленного Данко.

Как известно, Эрнесто Гевара де ла Серна обладал незаурядным писательским талантом. Кубинские литераторы настойчиво предлагали Че Геваре вступить в Союз писателей. От этого предложения Команданте отказался со свойственной ему непоказной скромностью. Вместо Союза писателей и уютного кабинета с видом на океан он выбрал ад боливийской сельвы, где бесстрашно принял последний бой со злом мира сего. Хотя и в джунглях Боливии Команданте Че не забывал вести дневник.

…В одном из писем выдающемуся аргентинскому писателю Эрнесто Сабато Че Гевара напишет: «Самое священное звание в этом мире – это звание автора». А ведь на тот момент он уже обладал высшим на Кубе воинским званием майора.

Авторство произведений, написанных Эрнесто Че Геварой, особого свойства. Это сама судьба Героического Команданте, которая воплотилась в полноте осуществления, от «Дневника мотоциклиста» до рассказа «Щенок», от «Эпизодов партизанской войны» до написанного накануне гибели «Боливийского дневника».

Жан-Поль Сартр говорил: «Человек – это будущее человека». Французский писатель и философ-экзистенциалист считал, что личности дóлжно пройти сложный путь осуществления, прежде чем она сможет обрести свою подлинную сущность. Сартр назвал Эрнесто Че Гевару «самым совершенным человеком нашей эпохи».

Солдат, который в последний земной час Че Гевары пришел расстрелять его, пленного, раненого, вдруг испугался и не смог выполнить приказ. И тогда в классной комнате школы боливийской деревушки Ла-Игера прозвучали слова Героического Команданте, обращенные к своему палачу: «Не бойся. Стреляй. Ты всего лишь убьешь человека».

Так принял свой смертный час революционер, героическая гибель которого в забытой Богом деревенской школе стала уроком для всего мира, а сам образ Че Гевары, «смертию смерть поправ», обрел новую жизнь, которая длится и длится. Это образ нового человека и нового человечества, того самого, о котором мечтали русские классики. Разве не об этом писал Пушкин: «Когда народы, распри позабыв, в единую семью объединятся…», или – Маяковский: «Жить единым человечьим общежитием…»? Разве не об этом была заветная детская мечта Льва Николаевича Толстого, мечта о «муравейном братстве», сокровенно хранимая яснополянским старцем до самого последнего его срока?

Горящее сердце «Латиноамериканского Христа» продолжает освещать дорогу всем, кто стремится к идеалам справедливости и готов за них бороться, для тех, кто понимает: будущее человечества – только в завоевании и строительстве социализма. Альтернатива – гибель.

В своей книге «Эрнесто Че Гевара», вышедшей в 1972 году, советский разведчик-нелегал и ученый-латиноамериканист Иосиф Лаврецкий сохранил для нас, возможно, одну из самых сокровенных мыслей Команданте: «Моё поражение не будет означать, что нельзя было победить. Многие потерпели поражение, стараясь достичь вершины Эвереста, но в конце концов Эверест был побеждён».

Прошли годы, десятилетия со дня гибели Героического Партизана, а образ Че Гевары по-прежнему возвышается на горизонте светлых устремлений человечества, подобный путеводной вершине.

Что же делает этого человека особенным, не похожим ни на кого в длинном списке политиков мирового уровня, знаменитых ученых, выдающихся писателей или героев?.. Почему его портрет стал самым тиражируемым изображением ХХ-го века? Как его образ оказался в одном ряду со святыми?

Вот уже почти 60 лет писатели и поэты во всем мире исследуют биографию Че и его героический путь, размышляют о жизни партизана и о судьбе великого революционера.

Че Гевара навсегда останется для нас примером свободного человека, который сам выбрал свою судьбу, потому что твёрдо знал: «Никто не даст нам избавленья – ни бог, ни царь, и не герой». Он понимал и сердцем, и умом, что людям необходимы революционные перемены. Их не нужно бояться!

В этой книге, лишь вскользь коснувшись поэтического творчества самого Команданте, мы попытались максимально полно охватить художественные произведения советских, российских и зарубежных авторов, писавших о нем. В сборнике представлены уже ставшие классикой стихотворения Ярослава Смелякова и Роберта Рождественского, Юлии Друниной и Евгения Евтушенко, Варлама Шаламова и Евгения Долматовского, посвященные Че, а также роман современных авторов Александра Колпакиди и Романа Кожухарова «Проклятие Че Гевары».

Несомненно, у читателя вызовет интерес и малоизвестный рассказ Хулио Кортасара «Воссоединение», написанный в 1964 году, при жизни Команданте и как бы от его имени, а также роман выдающегося боливийско-мексиканского писателя, литературного критика и филолога Ренато Прада Оропесы «Зажигающие зарю». И, как россыпь драгоценных камней, картину дополнят поэтические произведения знаменитых Пабло Неруды, Сесара Вальехо, Марио Бенедетти, Фолькера Брауна, Николаса Гильена, Аллена Гинзберга, Мирты Агирре Каррерас, Мануэля Наварро Луны, Леопольдо Маречаля, Рене Депестре, Роберта Лоуэлла, Юэна Маккола, Лоуренса Ферлингетти, Рауля Феррера, Хуана Хельмана…

Кроме того, в сборнике представлены тексты музыкальных композиций о Че Геваре – от известнейшей «Hasta siempre, Comandante» Карлоса Пуэбла, переигранной сотнями артистов со всего мира, до ярких советских песен, которые исполняли такие мэтры, как Иосиф Кобзон, ансамбль «Песняры», Надежда Чепрага. Рядом с ними вы найдете и современные «хиты» Александра Скляра и группы «Уматурман».

…Мы искренне верим, что прикосновение к жизни и судьбе выдающегося революционера и глубокого мыслителя может изменить каждого из нас, сделав чуть чище, справедливее, свободнее и благороднее. Пора пробуждаться ото сна, от равнодушия. Ведь, как говорил сам Команданте, человек, начинающий работу над текстом, и тот, кто закрывает его последнюю страницу, – две разные личности: «…это я, но это уже другой я…».

Биография Эрнесто Че Гевары

Мой путь уже начертан,
и ничто меня не остановит, кроме смерти.
Эрнесто Че Гевара
(из письма Алейде Марч, 1965 год)

Часть 1
Детство

Эрнесто Гевара де ла Серна родился 14 июня 1928 года в городе Росарио (Аргентина).

И, как считают многие исследователи и историки, настоящая дата его рождения – это первая тайна, связанная с именем знаменитого революционера. Возможно, на самом деле он родился 14 мая, а не 14 июня, а день его рождения по желанию родителей был «сдвинут» на месяц вперед, чтобы избежать скандала, связанного с беременностью, наступившей за два месяца до брака. Учитывая консервативные нравы, царившие в Аргентине того времени, это решение вряд ли показалось бы странным их современникам.

Родители Эрнесто Че Гевары были культурными образованными людьми несколько «богемного» склада. По своим политическим взглядам они были сторонниками свергнутого в 1930 году прогрессивного президента Иригойена, члена «Радикального гражданского союза». Он проводил преобразования в целях повышения уровня жизни рабочего класса Аргентины и осуществил ряд передовых социальных реформ, включая улучшение условий труда на фабриках, регулирование рабочего времени, обязательные пенсии и введение общедоступной системы государственного образования.

Отец – Эрнесто Гевара Линч происходил от эмигрантов из Ирландии. Инженер и архитектор, фантазер и авантюрист, он предпринял тысячу различных начинаний и потерпел неудачу в большинстве из них, благодаря чему его многочисленная семья (у будущего знаменитого революционера было четверо младших братьев и сестер) хотя и не бедствовала в буквальном смысле этого слова, но и большим достатком никогда не отличалась.

Эрнесто – второй справа.

Несмотря на почти постоянное незавидное финансовое положение семьи, друзья, которых Эрнесто каждый день приводил домой, чтобы покормить или оставить на ночь, голодные и оборванные дети шахтеров, рабочих или служащих гостиницы, принимались в семье с распростертыми объятиями. В доме Гевары для них всегда находилось место и для игр, и за общим столом.

Семья симпатизировала республиканцам во время гражданской войны в Испании, что проявлялось, кроме всего прочего, в ее гостеприимстве по отношению к эмигрантам. Маленький Эрнесто не только был очарован их рассказами, но и раздобыл карту Испании, на которой флажками отмечал наступление республиканцев…

Кроме того, муж сестры матери Че – Селии, поэт Каэтано Кордоба Итурбуру (для членов семьи просто «Поличо»), отправился в республиканскую Испанию в качестве корреспондента буэнос-айресской газеты «Критика». Опасаясь перехвата сообщений агентами франкистов, он отправлял их не в редакцию, а жене Кармен, и таким образом в семействе Гевара первыми узнавали новости с фронтов испанской гражданской войны. Вскоре после начала мятежа семья будущего революционера приобрела мощный радиоприемник и вечерами слушала фронтовые сводки. А Эрнесто вместе с младшим братом Роберто соорудил во дворе из ящиков макет обороняющегося Мадрида, и вместе с ровесниками ребята разыгрывали баталии, отбивая штурмы франкистов.

Эрнесто – первый слева

О матери будущего великого революционера Селии де ла Серне стоит сказать особо. Это была сильная, независимая женщина с бунтарским характером. Вот как о ней вспоминает одна из ее племянниц: «Она была первой женщиной, которая ходила с волосами, подстриженными под мальчика, курила и клала ногу на ногу при людях. Она была предводительницей феминисток Буэнос-Айреса». Селия де ла Серна получила прекрасное образование, отлично плавала и водила машину.

Уже в пятилетнем возрасте у Эрнесто стали проявляться черты характера, которыми он сильно напоминал свою мать. Оба они любили опасность, отличались решимостью и упрямством, а также хорошо развитой интуицией.

Необыкновенная эмоциональная связь, с самого начала возникшая между матерью и сыном, с годами становилась все крепче. Именно ей он, не скрываясь, доверял в письмах, которые они писали друг другу вплоть до смерти Селии в 1965 году, свои надежды, сомнения, разочарования и даже страхи.

Когда Эрнесто не мог регулярно посещать школу и Селия занималась с ним дома, особые отношения, существовавшие между ними, укреплялись все больше.

…Здесь мы должны остановиться на одном происшествии, наложившем отпечаток на всю жизнь будущего партизанского командира. В трехлетнем возрасте, после купания с матерью в холодной воде, он перенес первый приступ астмы. Эта тяжелая болезнь сопровождала его всю жизнь, она выработала в Эрнесто некоторые привычки, оставшиеся с ним до конца его дней, а также необыкновенную способность к самоограничению.

Часто мальчику было тяжело даже гулять, и в течение нескольких суток он бывал прикован к постели. Долгие часы вынужденного одиночества Эрнесто проводил за чтением книг или игрой в шахматы с отцом. Любовь к обоим этим занятиям осталась с ним на всю жизнь.

Однако когда болезнь отступала, Эрнесто стремился наверстать упущенное. Лидерские качества проявились в его характере уже в раннем возрасте, и среди соседских ребят его авторитет был непререкаем. А упорные занятия спортом (футбол, регби, верховая езда, гольф) и умение поставить оппонента на место не только с помощью физической силы, но и с помощью остроумного и точного словесного «удара» еще более укрепляли его позиции.

Несмотря на явную склонность к бунтарству и безрассудной смелости, с ранних лет у Эрнесто проявились и такие качества, как сострадание и жалость к тем, кому требуетя его помощь. В семилетнем возрасте, невзирая на риск задохнуться от внезапного приступа астмы и не умея плавать, он бросился в воду, когда увидел тонущего в озере щенка. Мальчик не только спас едва не погибшее животное, но и выходил его…

Мать, увлекавшаяся художественной литературой, философией и поэзией, постепенно и сыну привила интерес к ним. Ей же он обязан и знанием французского языка, которым она занималась с сыном, когда он вынужден был пропускать уроки из-за болезни.

Уже в отрочестве Эрнесто познакомился с трудами Фрейда, восхищался поэзией Бодлера, в оригинале читал Дюма и Верлена… А Пабло Неруда и Джек Лондон остались его любимыми авторами на всю жизнь.

Юный Эрнесто с нескрываемым интересом следил за событиями второй мировой войны (когда она началась, ему было 11 лет). Он, последовав примеру отца, вступает в антифашистскую организацию, готовившуюся к активным действиям в случае возможной победы Гитлера.

После военного переворота 4 июня 1943 года, в котором ключевую роль играл полковник Перон, в доме Эрнесто и Селии начали проводиться подпольные антиперонистские собрания и даже планировалось изготовление шумовых бомб для защиты членов манифестаций от полиции. Старший сын категорически заявил, что если ему не разрешат участвовать в подпольной работе, он будет вести ее самостоятельно, и родителям пришлось согласиться.

Несмотря на прочно закрепившуюся за Эрнесто репутацию неистового, бесстрашного и неуправляемого «сорвиголовы» (одним из его прозвищ было «Фусер» – от испанского «Furibundo Serna», то есть «грозный Серна»), он всегда обдумывал последствия своих поступков и шел на значительный риск лишь в том случае, если видел шансы на успех. Когда арестованный полицией друг Эрнесто Альберто Гранадо («Миаль», как называл его будущий великий революционер, – сокращение от испанского, означающее «мой Альберто») попросил его организовать демонстрацию с требованием освобождения студентов, Эрнесто ответил: «Выйти на улицу, чтобы тебя просто огрели полицейской дубинкой по голове? Нет – я отправлюсь на демонстрацию только в том случае, если у меня будет пистолет».

Однако тогда, в пятнадцатилетнем возрасте, будущий партизан все-таки оставался и просто отчаянным мальчишкой: Миаль, который был старше Эрнесто на шесть лет, очень ругал его за то, что тот поддался искушению и вместе со сторонниками военного режима запустил несколько камней в окна фешенебельного жокей-клуба (правда, под крики о том, чтобы богатеи «убирались в свои Штаты»).

К 1943 году он уже читал книги по экономике и истории и труды таких авторов как Маркс и Ленин. Именно тогда Эрнесто начал приходить к мысли о том, что существующая система несовершенна и свергнуть ее можно только при помощи силы.

В течение учебы в гимназии он поддерживал свой имидж неугомонного задиры. Посреди урока он мог закурить вонючие сигареты; открыто спорил с учителями математики и литературы, указывая на допущенные ими неточности, а по выходным устраивал со своей «бандой» походы в горы, где предавался тем же отчаянным забавам, которыми так пугал родителей в детстве, – ходил по канату через крутые расщелины, прыгал с высоких скал в реку, ездил на велосипеде по рельсам.

Однако его оценки были хорошими. Особую склонность он проявлял к таким предметам, как математика, естествознание, география, история, литература; с каждым годом росли его успехи во французском и испанском языках. Кроме того, примерно с 1945 года Эрнесто стал серьезно заниматься философией, создавая собственный «философский словарь» – первый из семи, составленных им в течение последующих десяти лет. Он начал вести каталог прочитанной литературы и писал стихи.

Часть 2
Юность

В 1947 году он поступил на медицинский факультет Университета Буэнос-Айреса. Большинство исследователей считает, что этот выбор был сделан им под воздействием смерти бабушки, рядом с которой он находился неотступно до самого конца.

Параллельно с учебой он работал в аллергологической клинике доктора Пизани, которая стала для него вторым домом. Перед ним открывалась блестящая карьера врача-аллерголога.

Во время учебы Эрнесто знакомится с Титой Инфанте, дружба с которой продлится до самых последних дней Че. Вместе с ней он продолжает читать и изучать труды Маркса, Энгельса и Ленина. И тогда же его представление о родине стало охватывать уже всю Латинскую Америку, которую он называет Большой Америкой.

Эрнесто с детства мечтал о путешествиях. И теперь ему страстно хотелось своими глазами увидеть страну. В возрасте 22 лет он отправляется в свой первый вояж на велосипеде, к которому сам приделал моторчик, превратив его таким образом в мопед. Целью путешествия был лепрозорий, в котором в то время работал его близкий друг Альберто Гранадо. В общей сложности Эрнесто проделал путь в четыре тысячи километров.

Именно тогда он впервые ощутил необходимость описывать события каждого дня, и, таким образом, эта поездка вывела на новый уровень еще два его увлечения (кроме чтения и шахмат), которым предстояло сохраниться у него на всю жизнь: путешествия и ведение дневника.

Альберто Гранадо и Эрнесто Че Гевара на плоту во время путешествия

Примерно в это же время произошло еще два события в жизни Эрнесто. Он впервые по-настоящему влюбился в девушку, происходившую из семьи провинциальных аргентинских аристократов, по прозвищу Чичина. (Впрочем, их роман оказался коротким и ни к чему не привел.)

И – принял, казалось бы, странное решение: после окончания очередного семестра поработать корабельным врачом. Из удивительных медицинских приключений того периода можно вспомнить удаление аппендицита матросу с помощью кухонного ножа – скальпеля на борту не оказалось.

А вскоре случилось событие (можно его назвать и грандиозным приключением), значение которого в судьбе Эрнесто Гевары трудно переоценить. В 1951 году вместе с Альберто Гранадо будущий команданте отправляется в большое путешествие по всему Латиноамериканскому континенту.

Среди прочего друзья изучали руины древних цивилизаций (археология также была одним из юношеских увлечений Эрнесто), работали в лепрозории, но главное – изнутри увидели ужасающую нищету местного населения, подвергавшегося жестокой эксплуатации. «…в душе я уже стал другим. Это бесцельное блуждание по нашей «Большой Америке» изменило меня больше, чем я ожидал» (Эрнесто Гевара «Мое первое большое путешествие»).

«…я готовлю свое существо, словно жертвенник, для того, чтобы в нем по-новому зазвучал, проникнутый новыми надеждами, звериный рев пролетариата-победителя» (там же).

Говоря о работе Эрнесто в лепрозории, пожалуй, нужно вспомнить о том, с какой любовью относились пациенты к двум молодым врачам, не только лечившим их, но и проводившим с ними все свое свободное время, играя в футбол, вместе обедая и устраивая совместные вечеринки. Кстати, именно тогда Эрнесто совершил еще один небольшой подвиг, переплыв Амазонку.

Здесь же нужно сказать и о хирургических успехах Эрнесто Гевары и Альберто Гранадо. Уже будучи министром на Кубе, Че разыскал одного из спасенных им пациентов и написал ему письмо с просьбой «прислать о себе весточку».

…Итак, пожалуй, именно этот момент следует считать окончательным поворотом в сторону всего дальнейшего вектора его жизни. И, хотя он успешно окончил обучение на медицинском факультете, став дипломированным врачом, уже ничто не могло изменить его решения: посвятить свою жизнь тому, чтобы сделать мир справедливее, избавить людей от нищеты и угнетения. Именно тогда он стал великим революционером, потому что захотел им стать. Больше никогда, ни разу в жизни он не отступил от намеченного пути.

…Перед своим следующим путешествием, которое он предпринял в возрасте 25 лет вместе со своим другом Каликой Феррером, Эрнесто отказался от респектабельной должности в аллергологической клинике, несмотря на настойчивые уговоры ее руководителя доктора Пизани. Возможность блестящей карьеры и спокойной оседлой жизни остались в прошлом…

Помимо осмотра древних развалин и встречи с адвокатом и политиком Рикардо Рохо (именно он познакомит Эрнесто с его будущей первой женой перуанкой Ильдой Гадеа), эта поездка принесла молодому врачу и еще одно важное впечатление: он своими глазами увидел условия работы на знаменитых боливийских шахтах. Таким образом, Эрнесто получил новые яркие свидетельства зависимости Латинской Америки от Соединенных Штатов.

Кстати, на таможенном пункте в пограничном городке Пуно у Эрнесто конфисковали две книги, одна из которых называлась «Человек в Советском Союзе».

И именно в этот период впервые в личной переписке (это было послание любимой тете Беатрис) четко прозвучали его идеологические убеждения: «…я укрепился в мысли о том, насколько ужасны эти спруты капитализма. Я со слезами на глазах поклялся перед фотографией старшего товарища Сталина неустанно бороться до тех пор, пока не стану свидетелем полного уничтожения этих спрутов. В Гватемале я созрею окончательно и отточу до совершенства все те качества, которые необходимы подлинному революционеру».

В этой стране он впервые в жизни присоединился к политическому движению, выбрав гватемальскую левую революцию. Президентом Гватемалы был Хакобо Арбенс, прогрессивный военный, проводивший смелые политические и экономические преобразования.

И здесь же, при содействии Ильды Гадеа, Эрнесто Гевара познакомился с четырьмя кубинскими эмигрантами, бежавшими в Гватемалу после неудачного нападения на армейские казармы Монкада под руководством молодого кубинского адвоката Фиделя Кастро Руса.

Именно новые друзья-кубинцы дали Геваре знаменитое прозвище (которым он очень гордился всю жизнь) за его типично аргентинское пристрастие к словечку индейцев-гуарани «че», что означает «эй, друг».

Сама жизнь исподволь подводила будущего команданте Кубинской Революции к, пожалуй, главному делу его жизни, сводя с людьми, причастными к событиям на Кубе, одновременно заставляя укореняться его политические убеждения и постепенно подвигая к судьбоносной встрече с Раулем, а затем и с Фиделем Кастро, которой суждено было произойти через считанные месяцы в Мехико… Внешняя жизнь будто выстраивалась в соответствии с внутренним, заданным раз и навсегда им самим вектором…

Однако вернемся в Гватемалу. Напряжение, связанное с ожиданием военного вторжения США, нарастало, и все больше людей покидало страну. Всем было ясно, что этот гигантский «спрут капитализма» не допустит преобразований, ведущих к выходу Гватемалы из-под его влияния. Католическая церковь под нажимом ЦРУ обнародовала обращение к пастве, в котором заявила о проникновении в страну коммунизма и призвала граждан к борьбе с ним.

Прошло три дня после того, как Эрнесто Че Гевара отметил свой двадцать шестой день рождения, когда авиация США по приказу президента Эйзенхауэра начала бомбить территорию Гватемалы.

3 июля к власти пришел ставленник США Кастильо Армас; президент Арбенс ушел в отставку. «Ледяной душ окатил народ Гватемалы», – заметил несколько дней спустя в своем дневнике Эрнесто.

Новый режим почти сразу же повел полномасштабную «охоту на ведьм». Всякий, кто хоть как-то был связан с режимом Арбенса или подозревался в коммунистических взглядах, мог быть арестован, и эта участь теперь угрожала Геваре.

Еще в последние дни июня он, надеясь попасть на фронт, вступил в вооруженные дружины, организованные «Коммунистической молодежью». Теперь же, пользуясь личным знакомством с послом Аргентины, он выполнял поручения людей, укрывшихся в посольстве, собирал оружие, помогал найти убежище тем, кто попал в тяжелое положение.

Через несколько дней, когда угроза ареста станет суровой реальностью, Эрнесто сам вынужден будет обратиться в аргентинское посольство с просьбой о политическом убежище.

Вот что он пишет своей тете Беатрис в эти дни, делая упор на своем окончательном решении отправиться куда бы то ни было, чтобы превратиться там в истинного революционера:

«Как бы там ни было, я непременно буду ждать возможности отправиться в ближайшее место, где назревает конфликт, а в том, что что-то назревает, нет никаких сомнений, поскольку янки не могут пройти мимо, чтобы где-нибудь не защитить демократию».

Реплика про американцев в наши дни актуальна как никогда, а ведь написана она в Гватемале в далеком 1954 году!

Эрнесто покидает Гватемалу и на поезде едет в Мексику. По дороге он знакомится с человеком по кличке Эль Патохо (косолапый), которому на многие годы суждено будет стать другом и соратником Че Гевары. Близкое знакомство завязывается немедленно, поскольку оба, будучи по убеждениям коммунистами, «говорили на одном языке».

В то время Мехико был удивительно космополитичным и политически толерантным городом. Он стал пристанищем не только для тысяч иммигрантов, бежавших туда от фашистской угрозы в 30-х и 40-х годах и давших толчок мексиканскому культурному возрождению. Это был город интеллектуалов, от писателей и артистов до выдающихся художников, таких как Диего Ривера, Ороско, Сикейрос. Но самое главное – благодаря тому, что границы Мексики были открыты для представителей левого движения (там жил Хакобо Арбенс после гватемальских событий, учился Сандино), Мехико стал меккой для революционеров всего мира.

В Мехико Эрнесто продолжал осмыслять свой гватемальский опыт. Он был убежден, что американская интервенция в Гватемале была лишь началом глобальной конфронтации между США и коммунизмом.

На первых порах, чтобы заработать немного денег, ему пришлось побывать фотографом в городском парке, ночным сторожем, фотокорреспондентом в новостном агентстве, врачом во взрослой и детской больницах…

Сюда же, в Мехико, из всех уголков континента постепенно стали пребывать кубинцы. Они организовали неофициальную штаб-квартиру в доме Марии Антонии Гонсалес, кубинки, вышедшей замуж за мексиканца. Большой радостью было для Эрнесто вновь встретиться со старыми знакомыми по Гватемале, которые поговаривали о том, что, возможно, Фидель Кастро будет отпущен из тюрьмы и тоже прибудет в Мексику…

В конце 1954 года Эрнесто Че Гевара писал матери из Мехико: «То, как гринго… обращаются с Америкой, вызывало во мне все нарастающее негодование, но в то же время я изучал теорию, объясняющую причины их поведения, и я увидел научность этой теории… То, что я увидел в Гватемале, только прибавило веса моим прежним выводам… Я оставил путь рацио и обрел нечто родственное религиозной вере». Теперь он открыто заявлял о своем идеологическом кредо. Он окончательно стал убежденным коммунистом.

После блестящего доклада на медицинской конференции, посвященной аллергическим заболеваниям, и последующей за этим публикации в соответствующем журнале, Эрнесто поступает в интернатуру, получает в больнице скромное жалованье и возможность заняться новыми исследованиями по аллергологии.

Часть 3
Встреча с Фиделем

7 июля 1955 года состоялось событие, во многом определившее дальнейший ход революционной истории ХХ века. В Мехико в доме Марии-Антонии встретились два будущих великих революционера – Эрнесто Че Гевара и Фидель Кастро Рус, освобожденный из тюрьмы на Кубе и прибывший в Мексику. Их общение продлилось всю ночь, а под утро Эрнесто был принят в состав экспедиционного корпуса, ставившего своей целью свержение проамериканского режима Фульхенсио Батисты, в качестве врача и в звании лейтенанта.

«…он совершит революцию, и я всегда с готовностью буду во всем содействовать такому человеку, как он», – так Эрнесто Че Гевара выразил свое отношение к Фиделю Кастро спустя некоторое время.

Однако с самого начала он поставил и одно условие: после победы кубинской революции государственные дела не должны стать помехой в его стремлении направиться в какую-либо из стран Латинской Америки, скорей всего, в Аргентину, чтобы продолжить там свою борьбу во имя победы революции на всем континенте.

С самого начала он хотел, чтобы между ними не было никаких недосказанностей и считал нужным предупредить своего нового соратника о том, чему он собирается посвятить свою жизнь после их общего триумфа, в котором, судя по всему, не сомневался уже тогда.

В любом случае, каждый из этих выдающихся людей обрел в другом что-то вроде до тех пор недостающего звена своей жизни и судьбы. И, надо думать, силы и возможности каждого из них таким образом не удвоились, а возросли в десятки раз.

«К моменту нашей встречи он в своих мыслях уже был марксистом и более передовым революционером, чем я», – позже скажет об этом судьбоносном моменте Фидель.

В письме к матери Эрнесто написал: «Как я хочу попасть в Гавану! Кубинские пейзажи и статьи Ленина – вот о чём я постоянно думаю». Свои письма Че Гевара подписывал: «Сталин II».

По воспоминаниям Альберто Грандо, настоящее обращение в марксизм у Эрнесто произошло, когда «он открыл Сталина, фигура которого увлекла его по-настоящему». Сборник его статей по экономическим вопросам изобилует цитатами из сочинений Сталина, посвящённых социалистическому строительству и индустриализации. Для Че Сталин был образцом и теоретической, и практической деятельности» (портал «Проза. ру», Нинель Светличная, проект «Гениальные Матери Планеты»).

Планируя начало вторжения на Кубу на 1956 год, Фидель договорился с генералом авиации Альберто Байо, который согласился обучать будущих ополченцев искусству ведения партизанской войны.

Конечно же, среди «учеников» был и Эрнесто Че Гевара, к тому времени уже ставший мужем Ильды Гадеа и отцом их дочери Ильдиты.

Ильда была старше Эрнесто, «…уроженка Перу, из семьи со средним достатком, окончила экономический факультет университета в Лиме, со студенческих лет принимала активное участие в апристском движении, в Гватемале сотрудничала с местными коммунистами» (Юрий Гавриков «Че Гевара. Последний романтик революции»). Будучи уже на момент их знакомства человеком с глубоко укоренившимися левыми взглядами, она, безусловно, оказала немалое влияние на мировоззрение будущего команданте.

«В Гватемале он познакомился со своей первой женой – Ильдой Гадеа, политэмигранткой из Перу, членом левобуржуазной партии АПРА. Ильда оказала большое влияние на идейную эволюцию Че. И до Гватемалы Че был знаком с социалистической литературой (у него дома были книги Маркса, Бакунина, Кропоткина, Горького, Джека Лондона), Че был блестящим знатоком и толкователем Сартра. Но Ильда Гадеа быстро эволюционировала от апризма к марксизму. Подобную эволюцию претерпел под ее влиянием и Че» (Александр Тарасов «44 года войны ЦРУ против Че Гевары»).

Кроме того, Ильда, помимо политики и экономики, прекрасно разбиралась в музыке и литературе (читала, среди прочего, произведения Толстого, Достоевского и Горького), а любовь к поэзии у молодых людей была общей страстью…

«Доктор Эрнесто Гевара поразил меня с первых же бесед своим умом, серьёзностью, своими взглядами и знанием марксизма… Выходец из буржуазной семьи, он, имея на руках диплом врача, мог легко сделать карьеру у себя на родине. Между тем он стремился работать в самых отсталых районах, даже бесплатно, чтобы лечить простых людей…» (Ильда Гадеа).

…Однако все устремления Эрнесто были теперь связаны с Кубой. Кроме поддержания отличной физической формы, он стал заниматься политикой и экономикой, штудировал труды Адама Смита, Кейнса и других; все глубже он постигал марксизм, углубленно изучая работы Маркса, Энгельса и Ленина; читал Мао Цзэдуна и советские книги, которые брал в библиотеке Института советско-мексиканских культурных связей.

Кроме того, он попросил советского дипломата Николая Сергеевича Леонова найти для него книги «Повесть о настоящем человеке», «Чапаев» и «Как закалялась сталь». И именно обнаруженная мексиканской полицией при обыске визитная карточка Леонова и советские книги чуть позже послужили причиной ареста Че, формальным поводом к которому стало нарушение иммиграционного режима (по его условиям, политэмигрант не имел права заниматься политической деятельностью).

…Постепенно Эрнесто был единодушно признан бойцами «способным на лидерство и руководящую роль», а Байо, позже назвавший его «лучшим партизаном из всех», назначил Гевару «командующим личным составом».

Из мексиканской тюрьмы, куда Че попал вместе с Фиделем и другими товарищами, он писал родным: «Мое будущее неотделимо от будущего кубинской революции. Я либо одержу победу вместе с ней, либо погибну…»

После освобождения из тюрьмы, которым они были обязаны президенту Мексики с 1934 по 1940 гг., политику левого толка Ласаро Карденасу, будущие партизаны вынуждены были уйти в подполье. Благодарность за помощь в обретении свободы и крепнущая дружба между двумя лидерами отразились в «Гимне Фиделю», написанном в то время Че Геварой.

Несмотря на сложности жизни на нелегальном положении, Че не упускает возможности навестить жену и дочь. Впрочем, он уже не видит своей судьбы вне революции: полугодовалого ребенка он частенько ласково называет «мой маленький Мао».

Часть 4
Партизанская война на Кубе

Тем временем Фидель покупает небольшую, сильно потрепанную и мало пригодную для серьезного морского путешествия яхту «Гранма», на борт которой 25 ноября 1956 года взошли восемьдесят два человека, намеревавшиеся изменить расстановку сил на политической карте мира.

Дождь, ветер и шторм, вызвавшие приступы морской болезни почти у всех членов экспедиции, а также недостаточная осведомленность будущих партизан в искусстве ориентирования на море и управления судном, сделали свое дело: морское путешествие продлилось на два дня дольше запланированного срока, судно отклонилось от верного курса, а высадка состоялась на труднодоступном участке берега, покрытом болотистой топью и практически непроходимыми мангровыми зарослями.

Как только повстанцы преодолели мангровые болота и оказались на суше, немедленно последовал удар вражеской авиации, в результате которого из восьмидесяти двух человек в живых осталось четырнадцать (некоторые биографы приводят цифры 17 или 22) измотанных голодных бойцов.

Тогда же произошел эпизод, имевший необычайно символическое значение. В суматохе боя Эрнесто, по касательной раненному вражеской пулей, пришлось делать выбор: схватить рюкзак с походной аптечкой или ящик с патронами. Он выбрал второе: по призванию он был воином, пренебрегающим собственной безопасностью и чуждым страха за свою жизнь.

Получив позже возможность отправить весточку родным, он со свойственным ему чувством юмора пишет: «…со мной все отлично. …старайтесь верить, что Бог – аргентинец. … С Новым годом! У Т.Т. все прекрасно». (Имя «Тэтэ» было домашним детским прозвищем Эрнесто Че Гевары).

Поддерживаемые местными крестьянами и получив пополнение оружием, повстанцы стали пробираться в сторону горного массива Сьерра-Маэстра, на восток острова.

Через несколько лет в одном из интервью Че вспоминал, что Фиделю, принимая во внимание монументальность его фигуры, было нелегко карабкаться по горам. Он преодолевал их только благодаря своей железной силе воли. «Ну, а как же вы с вашей астмой?» – спросил журналист. «У меня тоже есть немного воли», – ответил Эрнесто.

…По мере развития конфликта партизан с армией Батисты крестьяне уже не просто оказывали содействие повстанцам, а вступали в их ряды, порой рискуя жизнью. Говоря языком военных, местная беднота стала настоящим тылом повстанческого движения, без которого не в состоянии победить ни одна партизанская война.

Вступая в стычки с правительственными войсками, страдая от дождя, жары, влажности и докучливых насекомых, живя в состоянии почти постоянного голода, повстанческий отряд, день ото дня увеличиваясь за счет вступающего в него местного населения, продвигался вперед.

Рауль Кастро и Эрнесто Че Гевара.

Всю жизнь Че вел изнурительную борьбу со своей хронической болезнью, и годы партизанской войны на Кубе также не стали исключением. «Лично для меня это были самые мучительные дни войны», – писал Эрнесто Гевара о том времени, когда астма наступала с новой силой, а товарищи, пытавшиеся кто чем мог помочь ему, восхищались, видя, какая будущему команданте требовалась сила воли, чтобы выдерживать затяжные переходы повстанческой армии.

Вполне возможно, что как раз эта потребность во взаимопомощи, взаимовыручке и братское единение, складывающееся под воздействием тяжелых условий военного быта и постоянной опасности, более чем все остальные факторы, и породили в Эрнесто глубокую привязанность к партизанскому образу жизни.

Сама судьба испытывала его волю и силу духа на прочность: свою вторую родину ему было суждено найти во влажной субтропической стране с самым высоким в Западном полушарии процентом больных астмой…

Однако хитроумный командир придумал новое «лекарство» от этого заболевания, заодно помогающее ему отгонять надоедливых москитов: с этого времени его любимым спутником (кроме приспособлений для употребления чая матэ) становится неизменная сигара…

Камило Сьенфуэгос и Эрнесто Че Гевара

Все более активно повстанцы налаживали связи с местным населением. Че, вновь превращаясь в «революционного врача», лечил крестьян и даже пленных батистовцев. «Че оказывал помощь противнику как врач, – рассказывал позже Фидель, – Вы даже представить себе не можете, каким чутким он был человеком».

«Мы всем своим существом ощутили, насколько нужны решительные перемены в жизни простого народа. Необходимость аграрной реформы выступила отчетливо…» – писал он.

Поворотным пунктом в становлении повстанческой армии была победа в Эль-Уверо. «Для нас эта победа стала свидетельством зрелости. …моральный дух нашей армии стал стремительно возрастать…» – писал уже после войны Че.

5 июля 1957 года Фидель назначает Эрнесто Че Гевару команданте. Этот ранг, эквивалентный майору, был высшим званием в повстанческой армии. Принимая такое решение, он руководствуется соображениями о феноменальной эрудиции Че, собственным восхищением его неистребимой жаждой чтения и глубокими знаниями в области марксизма-ленинизма. «Его философские принципы и познание коммунистических идей в значительной мере опережали мои собственные», – признается Фидель.

«В каждом из нас есть доля тщеславия, – писал потом Че. – И я в тот день почувствовал себя счастливейшим человеком на земле». С этого момента для всех, кроме самых близких друзей, он превратился в команданте Че Гевару.

Среди подчиненных Че быстро прославился как суровый командир, требующий неукоснительного соблюдения дисциплины. «Все относятся к Че с великим почтением, – писал о нем один из партизан в своем дневнике, – Он жесткий, сухой и временами язвительный… Когда Че отдает приказ, то сразу видно, какое уважение он внушает людям. Все подчиняются ему мгновенно».

Однако та суровость, с которой он обращался со своими подчиненными, не распространялась на крестьян и даже на пленных солдат противника. Так, узнав, что военные мстят мирному населению за каждую атаку повстанцев, убивая крестьян и сжигая их дома, он принял решение эвакуировать местных жителей перед своими акциями, чтобы избавить их от зверств военных. А при абсолютной безжалостности к предателям, шпионам и трусам, Че Гевара относился с уважением к врагам, проявившим в бою бесстрашие и отвагу.

Тем временем Фидель назначил командиром передового взвода Че Камило Сьенфуэгоса. Выбор оказался удачным, поскольку бесшабашность Камило несколько уравновешивала суровость Че. Они оба испытывали друг к другу уважение и товарищескую приязнь, и вскоре Че сошелся с Камило так близко, как ни с кем другим.

А если мы заглянем на несколько лет вперед, то увидим на столе в кабинете Эрнесто Че Гевары в Гаване рядом с бронзовым бюстом Симона Боливара и барельефом Ленина портрет Камило Сьенфуэгоса…

Но вернемся в октябрь 1957 года. В это время Че Гевара решил начать создание инфраструктуры для обеспечения потребностей партизан. С помощью строительства дамбы на реке Омбрито они стали налаживать выработку гидроэлектроэнергии; в декабре вышел первый номер партизанской газеты «Кубано либре»; были организованы госпиталь, ферма, шорная и сапожная мастерские; повстанцы стали изготавливать мины и гранаты, получившие название «спутник» в честь советских космических аппаратов… И, главное, начала свою работу радиостанция «Радио Ребельде».

Эрнесто Че Гевара и Алейда Марч

А, кроме того, не забудем, что практически с первого дня своего нахождения в повстанческой армии и до последнего дня жизни Эрнесто Че Гевара в свободное от военной работы время учил бойцов читать и писать, а с теми, кто уже усвоил азы грамматики, занимался французским языком и другими предметами…

Между тем линия фронта расширялась, а над территорией Сьерра-Маэстры уже был установлен практически полный контроль со стороны партизан.

Постепенно Че стал не только главным поверенным во всех делах Фиделя, но и фактически главой штаба. Когда Че не было рядом, Фидель в письмах и записках обсуждал с ним военные и политические планы и финансовые дела.

При одном из наступлений противника, когда положение повстанцев стало весьма суровым, Эрнесто Че Гевара написал в своем дневнике следующий примечательный текст: «Я почувствовал кое-что, чего не ведал раньше: стремление выжить. В следующий раз надо это подправить».

Мало кто в подобной ситуации отнесся бы к себе столь же критично, но Эрнесто Гевара, преобразившись в Че, бросал вызов даже инстинкту самосохранения…

Примечательно также и то, что особенно требователен и строг он был к тем своим подчиненным, в ком видел задатки «истинного революционера».

Че был не такой, как все, и его бойцы это знали. К себе он относился требовательнее, чем к другим. А поскольку Гевара жил наравне со всеми, отказываясь от положенных ему по статусу особых удобств и сражаясь так же, как все, с одинаковой степенью риска, то заслужил огромное уважение и преданность.

Однако обратной стороной его характера было желание тепла и покоя, что проявлялось в его нежности к домашним животным, любви к лошадям и собакам…

Один из его подчиненных, Энрике Асеведо, однажды записал:

«В Че есть нечто, интригующее меня. Уже несколько дней он держит при себе зверушку – белую мышь, которая путешествует в его рюкзаке. Когда мы отдыхаем, он берет ее и сажает себе на плечо. Она… забирается наверх, на его берет, и играет там. Когда я смотрю на него, то удивляюсь до глубины души. Я считаю его таким жестким парнем, и вдруг он поражает меня столь человеческими проявлениями. Это заставляет меня думать, что несгибаемый командир – только его видимость. Я хотел бы когда-нибудь узнать его немного лучше».

А однажды, когда измотанный Че подвешивал в лесу между деревьями свой гамак, чтобы поспать, ему пришлось прервать приготовления к отдыху и возвратиться к медицинской практике – лечить гнойную рану ноги. «Итак, – писал доктор Хулио Мартинес Паэс, – смотрите, как грозный майор Гевара старательно возится со щепкой и ниточкой, накладывая лубок птице». Оскарито Фернандес Мелл вспоминал: «Че был человеком одновременно суровым и невероятно сентиментальным».

Ближе к концу партизанской войны, когда скорая победа повстанцев становилась все более очевидной, Эрнесто Гевара занялся подбором помощников и советников в свой «мозговой центр», который станет нужен ему в послевоенных баталиях: для строительства коммунизма на Кубе необходима была революция в политической и экономической сферах.

И тогда же случилась еще одна важная встреча. Алейда Марч была молодой кубинской революционеркой, развозила оружие и бомбы, пряча их под длинными, по моде 50-х годов, юбками. «Алейда ничего не боялась, – вспоминала ее близкая подруга Мария Долорес Россел. – Она была всецело предана делу, очень серьезна, романов не заводила, на вечеринки не ходила».

…Взорвав мост и железнодорожное полотно к востоку от города Санта-Клара, повстанцы рассекли страну надвое. Че Геваре предстояло взять этот город, остававшийся последним плацдармом на пути партизан к Гаване.

28 декабря 1958 года войска Че подошли к Санта-Кларе. На одного партизана приходилось не менее десяти солдат правительственных войск. Добавьте к этому танки и авиацию, начавшую бомбардировки города.

«Через несколько часов мы установили в Центральном Университете Санта-Клары свой первый командный пункт. Потом он будет перенесен ближе в город. Тем утром я была ошеломлена, когда Че вручил мне винтовку М-1, сказав, что я ее заработала. Это было моим первым серьезным достижением в качестве бойца. Я очень хорошо знала, какими строгими были критерии Че относительно того, кто может получить оружие, а кто нет. Я испытывала невероятную гордость и удовлетворение» (Алейда Марч «Моя жизнь с Че Геварой»).

Команданте приказал возводить в городе баррикады из всего, что попадалось под руку. Никогда прежде этого не делалось, и это был настоящий успех…

Одну из основных опасностей представлял для наступающих бронепоезд с солдатами правительственных войск и военной техникой. По приказу Че Гевары ночью к железнодорожным путям подогнали бульдозер, с помощью которого были разобраны рельсы, и когда позже бронепоезд попытался прорвать оцепление, первые вагоны сошли с рельсов. Коктейли Молотова, которыми партизаны забросали состав, довершили дело. Невыносимая жара, созданная таким образом внутри вагонов, заставила военных сдаться.

«Вечером 29 декабря мы с Че вышли прогуляться вдоль шоссе. Он подвергал все тщательному анализу, так что ни одна деталь не могла от него ускользнуть, а я все записывала, как и подобает хорошему ассистенту. Он сказал мне, что нам нужно установить «Катерпиллер», бульдозер, для того чтобы разобрать рельсы, чтобы бронепоезд диктатора, прибытия которого мы ожидали, сошел с рельсов. У Че был глубокий, гортанный голос, и, поскольку уже была поздняя ночь, он говорил шепотом. Я не расслышала, что он сказал. Я понятия не имела, что такое «Катерпиллер», – он сказал это слово на английском, и я записала то, что услышала на испанском: «catres, palas y pilas» (кровати, лопаты и батарейки). Я поняла, что сделала ошибку, и, почувствовав мое замешательство, он попросил взглянуть на мои записи. «Так говоришь, ты учительница?» – произнес он, шутя. В ужасном смущении я ответила, защищаясь: «А что ты ожидал? Я не знаю, что такое ”Катерпиллер”!» Я не могла скрыть смущение, поэтому молчала. И с тех пор, когда возникала какая-нибудь похожая ситуация, он саркастически напоминал мне об этом. И спустя годы, когда я рассказала об этом случае нашим детям, они с удовольствием дразнили меня, напевая: «Кровати, лопаты и батарейки».

Несмотря на мое невежество, «Катерпиллер» чудесным образом появился утром, управляемый гражданским лицом, которому было поручено разобрать пути. Когда он приступил к заданию, в него выстрелили. Другой пожилой мужчина, случайный прохожий, был ранен в живот и доставлен в ближайшую больницу. С помощью подзорной трубы мы пытались определить, откуда стреляли. Были замечены черные фигуры, двигающиеся по крыше «Гранд-Отеля» (сейчас это отель «Санта-Клара Либре»), расположенный напротив парка Видаль. С этой выгодной позиции у снайперов весь город был как на ладони. Че немедленно побежал разыскать бойца из «Отряда самоубийц», приказав ему разобрать железнодорожные пути.

Вот таким образом днем 30 декабря знаменитый бронепоезд сошел с рельсов и попал в наши руки» (Алейда Марч «Моя жизнь с Че Геварой»).

«Я сфотографирую тебя для истории», – так сказал команданте Че Гевара своей будущей жене Алейде Марч. Многие его биографы склоняются к мысли, что именно тогда, в разгар боя за Санта-Клару, он понял, что любит ее. Во всяком случае, по свидетельству Алейды, когда они, смертельно усталые, ехали из Санта-Клары в Гавану, Че впервые признался ей в любви. Это случилось на следующий день после победы Революции, 2 января 1959 года.

А вот как по прошествии многих лет жена команданте рассказывает о развитии их взаимного чуства в своей книге «Моя жизнь с Че Геварой»:

«Я сидела на улице с дорожной сумкой на коленях, когда Че подъехал на джипе и пригласил меня «прострелить несколько обойм». Я прыгнула без раздумий. И это случилось: в некотором смысле, я осталась в этом джипе навсегда…

Не было времени также подумать, какое личное значение несло внезапное приглашение Че. Я оказалась вовлеченной в ситуацию, из которой, я была убеждена, выйду победителем. Случались трудные и запоминающиеся моменты, и были времена едва переносимой боли, но мой настрой всегда оставался бодрым, и я была уверена в завтрашнем дне. Несмотря ни на что, в то время я была блаженно счастлива.

Шли дни, и постепенно мой трепет перед «репутацией» Че проходил, а огромное чувство восхищения и уважения к нему росло. Он был очень умным и обладал удивительным даром вести за собой людей. От него исходило ощущение безопасности и уверенности. Благодаря этому солдаты, идущие за ним в бой, всегда чувствовали поддержку, даже в самых сложных обстоятельствах. Он без колебаний противостоял сильному противнику, потому что был невероятно храбр. Партизаны всегда могли положиться на него как на лидера с исключительным пониманием тактики и стратегии.

…Когда мы вернулись на командный пункт, я заметила, что его левая рука в гипсе. Выяснилось, что он сломал ее во время битвы по захвату казарм, пытаясь перепрыгнуть через забор. Я отдала ему свой черный шарф, чтобы он мог использовать его в качестве повязки. Спустя годы этот кусок шерстяной ткани стал значить для нас очень много. В одном из самых милых писем он вспоминает этот шарф. Находясь в Конго, Че написал для меня короткий рассказ под названием «Камень». Там в свойственной ему тонкой ироничной манере он описал шарф, «который она дала мне на случай, если я поврежу себе руку…». Но это было потом, а пока нам столько еще предстояло пережить вместе».

Принуждая к сдаче последний оставшийся в городе оплот правительственных войск, Че был верен себе, как всегда, стараясь избегать лишних потерь – как среди своих солдат, так и среди солдат противника.

Город был охвачен ликованием – Санта-Клара окончательно перешла в руки партизан. К тому времени команданте Че Гевара уже стал живой легендой. О его необыкновенной популярности говорит следующий шутливый диалог, произошедший тогда между ним и его другом и соратником Камило Сьенфуэгосом. «Теперь я знаю, чем займусь после нашей победы», – сказал Камило. «Чем же?» «Я посажу тебя в клетку и провезу по всей стране. За то, чтобы увидеть тебя, люди будут платить деньги. Я сколочу целое состояние!»

На следующее утро, получив соответствующий приказ, Че в сопровождении Алейды выехал во главе своего войска в Гавану – ему предстояло занять крепость Ла-Кабанья, возвышающуюся над городом со стороны порта.

Часть 5
Революциионная работа

…Его товарищи ликовали, но Че уже думал о той борьбе, которая ему предстояла в дальнейшем. Война была закончена, но революция только начиналась. Прибыв в Гавану, Эрнесто Че Гевара стал начальником гарнизона Ла-Кабаньи. Команданте открыл в крепости «Военно-культурную академию», где преподавались общеобразовательные дисциплины и проводились курсы по кубинской экономике и текущим политическим событиям; основал и помогал выпускать две революционные газеты; а в конце января возглавил Отдел по обучению революционных вооруженных сил и участвовал в создании нового аппарата госбезопасности и разведки.

В Гавану были приглашены родители Эрнесто.

Вот как описывал их встречу, состоявшуюся 9 января 1959 года, через восемь дней после официального объявления победы революции, его отец Эрнесто Гевара Линч: «Как я понимаю, ему хотели сделать сюрприз, и сын узнал о нашем приезде лишь за несколько минут до того. Моя жена бросилась к нему в объятия и не могла сдержать слез… Вскоре и я обнял сына. Прошло шесть лет с тех пор, как я в последний раз видел Эрнесто».

«Теперь я воин, работающий над укреплением правительства, – сказал отцу Че. – Что будет со мной дальше? Я даже не знаю, в какой стране сложу голову». Гевара Линч был озадачен и лишь намного позже понял значение последней реплики сына. «Прибыв в Гавану, Эрнесто уже знал, какова его судьба».

Одним из главных событий «революционного января» стала речь Че, где он назвал одной из главных задач проведение аграрной реформы и изменение системы владения землей и, главное, раскрыл свое представление о континентальной революции и призвал к вооруженной борьбе по всему полушарию.

Выступление Че, таким образом, стало не чем иным, как громким призывом к будущим латиноамериканским революционерам и скрытым объявлением войны интересам Соединенных Штатов, которые позже он назовет «главным врагом человечества».

С одобрения Фиделя Эрнесто Че Гевара встречался с революционерами из разных стран Латинской Америки, участвовал в создании тайного агентства внутри службы госбезопасности; эта подпольная организация должна была заниматься помощью зарубежным партизанским и революционным движениям, подготовкой и обучением партизан.

В феврале, в соответствии со специально созданным положением в новой кубинской конституции, Че официально был признан кубинцем по рождению, что стало вторым прецедентом подобного рода за всю историю Кубы. Этот статус наделял его всеми теми правами, которыми пользовались коренные кубинцы.

Свадьба Эрнесто Че Гевары и Алейды Марч (слева – Рауль Кастро и его жена Вильма Эспин)

В его личной жизни тоже происходят значительные изменения. «Со свойственной ему прямотой Эрнесто заявил мне, – пишет его первая жена Ильда Гадеа, – что у него есть другая женщина…Я до сих пор не могу без волнения вспоминать, как, поняв, насколько сильно я страдаю, он сказал: «Уж лучше б я погиб в бою». Она попыталась объяснить мужу, что искренне счастлива, что он остался жив. «Растроганный, он ответил: «Если так, то все в порядке… мы друзья и товарищи?» «Да», – сказала я».

Оформив развод и женившись на Алейде, он часто встречался с Ильдой, поскольку стремился как можно больше общаться с Ильдитой, которой к тому моменту исполнилось три года. Девочку привозили в Ла-Кабанью, где отца и дочь часто видели гуляющими по крепости, держась за руки…

Это кажется неправдоподобным, но в своей частной, скрытой от посторонних глаз жизни Эрнесто Че Гевара был столь же честен и прям, как и в своей жизни общественной. Хотя и пуританином он, разумеется, не был.

Команданте думал и рассуждал отнюдь не только о политике, экономике и социальном строе. Ему, например, принадлежит такое проницательное высказывание, касающееся отношений мужчины и женщины:

«Никто не постановил, что мужчина всю свою жизнь должен жить только с одной женщиной. Да и большинство мужчин все равно нарушало бы это ограничение – прячась или в открытую.

В общепринятых и навязываемых правилах есть большая доля социального ханжества: истина в том, что если бы жизнь каждого была известна всем, еще нужно бы посмотреть, кто сможет бросить камень».

При этом он довольно жестко наказывал мужчин, которые пытались, пользуясь своим служебным положением, неподобающим образом обращаться с подчиненными им женщинами.

Об аскетизме команданте ходили легенды. Он говорил: «…К лишениям, вызванным трудными условиями партизанской войны, добавляется отказ от всяких излишеств, что достигается строгим самоконтролем. Этим же предотвращается любой соблазн, несмотря ни на какие обстоятельства. Партизан должен быть аскетом».

Эрнесто Че Гевара строго следил за тем, чтобы его жизнь и даже его семейный быт ничем не отличались от жизни и быта простых кубинцев. Он отказался от дополнительного продовольственного пайка, который полагался ему по статусу, и получал лишь зарплату команданте (позже точно так же он откажется и от зарплаты главы Национального банка и министра промышленности)… А когда его жене Алейде прислали в подарок итальянские туфли, Че велел вернуть их, потому что другие кубинки не могут позволить себе носить такое.

Он был абсолютно предан своему идеалу и верил в то, что другие смогут его разделить. Можно сказать, что Эрнесто Гевара шел впереди времени – мыслями он уже жил при коммунизме.

…Между тем Че вплотную занялся подготовкой аграрной реформы, воплотить в жизнь которую должен будет «Национальный институт аграрной реформы» (НИАР). По большому счету с этого-то и начнется истинная кубинская революция, которую Эрнесто с самого начала определял как социалистическую.

Он оказывал на других почти мистическое воздействие и собрал вокруг себя тесную группу учеников, которые, подобно Орландо Боррего, были последователями именно Че, а не какого-либо политического движения.

В то же время для американцев революционер со столь ясной идеологией, столь близкий к Фиделю и вызывающий невероятную преданность со стороны своих солдат и почти религиозное почитание со стороны простых людей, безусловно, был опаснейшим врагом. И в США это прекрасно понимали уже в начале 1959 года.

В Москве тоже с интересом следили за развитием событий в Гаване. Советский Союз одним из первых признал новый режим на Кубе, а дипломату и сотруднику разведки Александру Алексееву было поручено связаться с Че Геварой.

События развивались стремительно – революция будто ускорила все процессы – и через шесть месяцев после победы команданте уже отправился в страны Азии, Африки и Европы с целью укрепления дипломатических и торговых связей.

Он писал матери из Индии: «Сбывается моя давняя мечта увидеть мир, да только мне от этого мало радости. Я должен все время разговаривать о политике и экономике, устраивать приемы, на которых мне только смокинга недостает, и при этом лишать себя самых чистых удовольствий: пойти и помечтать в тени пирамиды или над саркофагом Тутанхамона… А, может быть, я просто скучаю по Алейде. Прими это письмо как есть, оно написано ненастной ночью под небом Индии вдали от моей родины и любимых людей».

Несмотря на настоятельные рекомендации Фиделя взять с собой молодую жену, он отправился в это путешествие один, хотя со дня их свадьбы с Алейдой прошло на тот момент всего 10 дней… Таким образом он хотел продемонстрировать революционным лидерам, что личную жизнь следует подчинять высшим целям.

Во время той же поездки команданте сказал своим спутникам слова, значение которых стало понятно намного позже: «В Южной Америке, конкретно в Боливии, есть одно нагорье… Там мы могли бы разместить партизанские войска и оттуда распространить революцию по всей Южной Америке», за освобождение любой из стран которой он готов был, не задумываясь, «отдать свою жизнь».

Верный своей давней традиции ломать стереотипы и нарушать протокол, Че категорически отказался возлагать цветы на могилу неизвестного солдата в Токио: «Это была империалистическая война, убившая миллионы азиатов… А вот куда я отправлюсь – так это в Хиросиму, где американцы убили сто тысяч японцев».

После возвращения из своей трехмесячной командировки Че Гевара возглавил Департамент индустриализации НИАР, сохранив за собой воинское звание и полномочия.

Тогда же состоялась его встреча с советским дипломатом и разведчиком Александром Алексеевым, которая была назначена в два часа ночи в кабинете Че в понедельник 13 октября. Они проговорили почти до рассвета, и ближе к концу встречи Че сказал Алексееву: «Наша революция по-настоящему прогрессивна… она создана руками народа… Но нам не под силу удержать ее без помощи глобального революционного движения и прежде всего социалистического блока и Советского Союза».

После этой встречи и последовавшей затем аудиенции Алексеева у Фиделя Кастро началось сближение Кубы с Советским Союзом.

…Со дня победы революции не прошло и года, когда команданте возглавил Национальный банк Кубы… По поводу этого назначения существует одна легенда.

На совещании Фидель, говоря о банке, сказал, что ему нужен экономист. Че послышалось слово «коммунист», и он поднял руку, после чего оказался назначенным на пост Председателя этой важнейшей финансовой структуры.

Рабочий график Че вошел в легенду. «В 6.30 утра – не в начале, а в конце моего рабочего дня – я нашел несколько минут, чтобы пожелать вам всего, что можно пожелать… Мы не люди, а работающие машины, сражающиеся со временем…» – писал он родителям. Здесь же он говорит о «финансовом деле», «талант к которому, видимо, дан мне от Бога. … Мы творим историю высшей американской пробы; за нами будущее, и мы это знаем, мы работаем с радостью, хотя и позабыли все личные привязанности…»

Через год после победы повстанцев Фидель при поддержке Че издал декрет о национализации всех сахарных плантаций и скотоводческих хозяйств, а затем отобрал нефтеперерабатывающие заводы у американских компаний «Тексако» и «Эссо», а также у британской «Шелл».

А Че тем временем начал кампанию по ликвидации неграмотности и одновременно решил заполнить пробелы в своем образовании в области экономики и математики.

На новой Кубе деньги больше не рассматривались как нечто священное, став досадным наследием эры капиталистического предпринимательства – эпохи, которой в скором времени надлежало исчезнуть без следа. И новые кубинские банкноты он подписывал простым и ясным автографом: «Че».

13 февраля 1960 года было обнародовано торговое соглашение между СССР и Кубой, включавшее встречные обязательства стран по закупке сахара и нефти соответственно. Фидель и Че ликовали, называя этот договор шагом к экономической независимости Кубы.

А в начале марта в порту Гаваны взорвалось французское судно, груженное бельгийским оружием. Погибло около ста человек, и Фидель обвинил в диверсии США. Кстати, как раз на митинге, посвященном этому трагическому событию, молодой кубинский фотограф Альерто Корда сделал знаменитую фотографию Че Гевары, облетевшую позже весь мир.

Фидель начал опасаться прямой интервенции Соединенных Штатов, и вскоре, в соответствии с его просьбой, на Кубу стало тайно прибывать вооружение из СССР в сопровождении советских инструкторов.

Симона де Бовуар, Жан-Поль Сартр, Эрнесто Че Гевара

Облик Гаваны также стремительно менялся. Город перестал быть «публичным домом Америки», на глазах исчезали элитные яхт-клубы, казино, бордели. Гавану стали посещать культурные и торговые делегации, выдающиеся интеллектуалы того времени. Так, встреча с Че произвела на Жана-Поля Сартра неизгладимое впечатление: великий мыслитель назвал его «не только интеллектуалом, но и самым совершенным человеком нашей эпохи».

Альберто Гранадо, Эрнесто Че Гевара, Алейда Марч на рубке сахарного тростника.

Выступая на 1-ом Латиноамериканском молодежном конгрессе, Че вдохновенно произнес: «Слова наши дышат влагой кубинских джунглей. Мы карабкались по Сьерра-Маэстра и видели рассвет, и сердца наши и руки полны семян рассвета, и мы готовы посеять их в этой земле и защищать, пока они не взойдут. … Да будет так: пусть же каждый уголок Америки обретает свободу!»

Тогда же он коснулся и понятия Нового человека, человека коммунистического будущего, которого он стремился создать. Это будет почти идеальный человек, невосприимчивый к меркантильной стороне вещей, работающий на общество по велению души, а не ради личной выгоды, и получающий удовлетворение и радость от результатов своего труда.

«Лучший способ сказать – это показать», – говорил команданте. Поэтому, невзирая на астму, он участвовал в добровольных бесплатных работах, убирая сахарный тростник, спускаясь в шахты, трудясь на стройках…

Следствием социалистического курса, взятого Кубой во внешней и внутренней политике, стало наложенное США эмбарго на торговлю с Островом Свободы. За национализацией Фиделем 166 компаний, принадлежавших американцам, последовал отзыв в Вашингтон посла, который так больше и не вернулся на Кубу.

22 октября 1960 года, через три дня после объявления американского экономического эмбарго, Че выехал из Гаваны в свою первую поездку по странам социалистического блока. 7 ноября он наблюдал с московского Мавзолея за военным парадом в честь годовщины Октября.

Наверно, правильнее всего будет назвать его впечатление от СССР неоднозначным и противоречивым. С одной стороны, Эрнесто Че Гевара считал Советский Союз «родиной социализма» и, безусловно, был благодарен за оказываемые Кубе помощь и поддержку, с другой, будучи мыслителем и интеллектуалом, не мог не замечать отход от многих базовых социалистических принципов, который в те годы проявился в нашей стране уже достаточно очевидно.

Невероятно, но команданте уже тогда предсказал неизбежность «реставрации капитализма» в России…

Рассказывают даже такой курьезный эпизод. В конце своего визита в Москву Эрнесто Че Гевара был приглашен в гости к высокопоставленному советскому дипломату. Сидя за столом, щедро уставленным дорогой посудой и буквально ломившимся от деликатесов, Че стал постукивать по тарелкам, выразительно поглядывая на своих сотрапезников. Затем, подняв бровь, заметил: «Стало быть, пролетариат здесь ест с французского фарфора?..»

В Берлине переводчицей на встречах Че с немецкими чиновниками была молодая красивая женщина, коммунистка по имени Тамара Бунке. Именно ей в будущем суждено участвовать в континентальных революционных проектах команданте Че Гевары, и, в частности, в последнем, трагически закончившемся в Боливии…

Однако, возвращаясь в конец декабря 1960 года, когда команданте вернулся в Гавану, можно сказать, что в целом Че имел все основания быть довольным результатами визита: ему удалось договориться с лидерами социалистических стран по жизненно важным для Кубы экономическим вопросам – продаже сахара и кредитах.

…А через несколько дней, 3 января 1961 года, Эйзенхауэр разорвал дипломатические отношения Соединенных Штатов с Кубой.

Через полтора месяца НИАР стал полноценным министерством, и никогда не устававший учиться Че Гевара уже в должности министра организовывал еженедельные занятия по марксизму для себя и некоторых своих помощников.

На Кубу стали приезжать советские специалисты. И даже в семье Че дочь Алейду теперь ласково называли на русский манер – Алюша, а сам команданте два раза в неделю начал заниматься изучением русского языка под руководством филолога Юрия Певцова.

В обстановке повышенного напряжения – ходили упорные слухи о возможной интервенции США – Че продолжал работу: выступал с речами, писал статьи, лично участвовал в организованных им же субботниках.

Программа команданте, получившая в итоге название «коммунистическое соревнование», основывалась на идее, что, отдавая свой труд на благо общества без мысли о вознаграждении, человек делает важный шаг на пути формирования истинного коммунистического сознания.

…Высадка и последовавший через три дня полный разгром так называемой «освободительной армии кубинских эмигрантов», обученных и вооруженных в Соединенных Штатах, на Плайя-Хирон в апреле 1961 года стал убедительной демонстрацией одобрения и поддержки нового курса Острова Свободы со стороны кубинского народа. Это была ошеломительная победа революции.

Четыре месяца спустя Че передал президенту США Кеннеди сообщение: «Спасибо за Плайя-Хирон. До вторжения революционный режим был шаток. Теперь он крепок как никогда».

В начале осени 1961 года Че вновь побывал в СССР. Целью его визита были переговоры с Н.С. Хрущевым о переброске на Кубу советских ракет для защиты Острова Свободы от возможной интервенции США.

К 1962 году благодаря Че Куба превратилась в подлинный центр планирования партизанских операций. В условиях неослабевающей враждебности со стороны США и изоляции Острова Свободы мечта Че о «континентальной революции» получала особый стратегический смысл – речь уже шла не только о революции как таковой, но и о том, что потенциальные социалистические страны смогут протянуть руку молодой новой Кубе. В это время команданте начал набор и военную подготовку добровольцев из стран Латинской Америки.

…Алейда не хотела, чтобы он уезжал, но знала, что не в силах его остановить. Он был революционером, когда они познакомились и ни на секунду не переставал быть им в дальнейшем. С самого начала Че ясно давал понять жене, что придет день, когда он оставит ее, чтобы начать воплощать свою мечту о континентальной революции.

Че во время визита в СССР

Маленький кабинет Че, где он часами читал, писал, думал, был забит книгами. Он никогда не отдыхал, и у него практически не было времени, чтобы побыть с женой и детьми. В редкие свободные воскресные вечера он садился в гостиной на пол и играл с детьми и собакой – немецкой овчаркой по кличке Муралья, которая любила сопровождать хозяина до работы. Кстати, «муралья» означает в переводе «великая стена».

Этот пес чувствовал себя как дома и в министерстве, возглавляемом суровым команданте Че Геварой, – он научился подниматься на лифте на девятый этаж, а затем скрестись в кабинет своего хозяина, пока тот не открывал. Муралья стал талисманом министерства, он посещал заседания коллегии и с хозяйским видом расхаживал повсюду.

Но и местные бродячие собаки отдавали должное второму человеку в государстве – он кормил и заботился о них, а они слушались его и ходили по пятам, словно еще одна группа телохранителей.

Эрнесто Че Гевара и Алейда Марч с детьми: Алейда Гевара Марч (р. 24 ноября 1960) – врач-педиатр и политический активист; Камило Гевара Марч (20 мая 1962 – 29 августа 2022) – юрист, учился в Советском Союзе, адвокат, сотрудник министерства рыбной промышленности Кубы, директор Центра исследований Че Гевары в Гаване; Селия Гевара Марч (р. 14 июня 1963) – врач-ветеринар, взяла аргентинское гражданство, ссылаясь на аргентинское происхождение отца; Эрнесто Гевара Марч (р. 24 февраля 1965) – адвокат, закончил юридический факультет в Советском Союзе в 1987 году, после обучения в Академии в СССР стал офицером контрразведки, служил также в Командовании специальных операций МВД (MININT), провел два года в Анголе; также является координатором компании, занимающейся мототуризмом; живет в Гаване

Единственным излишеством в его спартанской и сверх меры перегруженной работой жизни были шахматы. «…Я позвал жену и сказал ей, что собираюсь повидаться со своей второй любовью, и она ответила: “Я знаю, ты идешь играть в шахматы”».

Разгром партизанского отряда, руководимого другом и соратником Че Хорхе Рикардо Масетти, на родине Эрнесто Гевары в Аргентине стал для команданте последним аргументом в решении о том, что он снова должен подать личный пример, если хочет, чтобы его идеи воплотились в жизнь.

Успех революционного движения на всем южноамериканском континенте был невозможен без присутствия признанного лидера, а кто еще мог взять на себя эту роль, как не он сам?..

Летом 1964 года Че твердо решил оставить Кубу и вернуться на поля революционных сражений. Команданте видел, что кубинская революция не только победила, но и смогла себя отстоять. «Другие страны требуют моего скромного присутствия», – так напишет он чуть позже в прощальном письме Фиделю.

Кроме того, Че по-прежнему был убежден в том, что в более далекой перспективе и поддержание кубинского суверенитета будет зависеть от успеха революционного движения в Латинской Америке. Сообщество революционных государств континента должно будет возглавить движение всего развивающегося мира в сторону новой, социалистической эры.

Эрнесто Че Гевара нашел особый вид счастья в атмосфере братства, присущей партизанской жизни, когда люди оказываются связаны единой целью и готовностью пожертвовать собой во имя конечной общей победы.

И еще. Как говорила его мать Селия де ла Серна, ее сын с детских лет «старался доказать, что может сделать все, чего не мог сделать, и таким путем он до невероятной степени закалил свою волю». При этом его действия были «продиктованы огромным стремлением к цельности и чистоте».

А вот что отметил один из встречавшихся с ним в 1964 году журналистов: «Че не был кабинетным человеком: совершенно очевидно было, что он призван творить революцию – если он и был администратором, то вопреки себе. Гевара походил на льва, попавшего в клетку…ему нужна была сьерра».

Но попробуем поставить себя на его место. Кто из нас был бы готов, не раздумывая, отказаться от славы, власти, почета и вернуться к суровой и полной лишений партизанской жизни ради воплощения своей мечты о построении достойного и справедливого мира?..

Однако ситуация складывалась таким образом, что движение сопротивления в Африке и особенно конфликт в Конго все больше привлекали внимание Че и заставляли размышлять над тем, чтобы на время забыть о своих планах континентальной революции во имя помощи африканским повстанцам. Кроме того, созданный таким образом антиимпериалистический альянс придал бы латиноамериканской революции новый импульс. Осенью 1964 года Че получил от Фиделя разрешение отправиться в Африку.

Однако до этого Эрнесто Че Геваре предстояло еще раз побывать в Советском Союзе (ноябрь 1964 года), где он вместе с Юрием Гагариным основал Общество советско-кубинской дружбы и где к этому моменту на посту генерального секретаря Н.С. Хрущева сменил Л.И. Брежнев.

Затем он в качестве официального представителя революционной Кубы 11 декабря 1964 года выступил на Генеральной Ассамблее ООН в Нью-Йорке с речью, в которой обличил преступления американского империализма и поддержал «освободительные войны» в Латинской Америке, Азии и Африке.

«Жестокость империализма – жестокость, которая не знает пределов и не признаёт национальных границ, – сказал Че. – Зверства США равнозначны зверствам гитлеровских армий, равнозначны зверствам бельгийских парашютистов или французского империализма в Алжире. Поскольку суть империализма заключается в превращении человека в животное. Кровожадное животное! …Следует со всей ясностью установить, что правительство Соединенных Штатов не является защитником свободы, а скорее увековечивает эксплуатацию и угнетение многих народов мира и многих из своих собственных граждан».

Комментируя взрыв снаряда, с помощью которого кубинские контрас пытались убить Че, когда он находился в зале заседаний ООН, команданте заметил: «Что же, это придало моему выступлению особое звучание».

Че побывал в ряде стран Африки и Европы, а также в Китае.

25 февраля в Алжире он произнес свою знаменитую речь, в которой призвал социалистические сверхдержавы бескорыстно поддержать освободительные движения в странах третьего мира, в частности, «безвозмездно и в любых количествах» делиться оружием «с теми народами, которые попросят об этом, сообразно своим нуждам и возможности доставки оружия».

Это было его последнее выступление на публике. «Его последняя пуля», как иногда именуют эту речь в разговорах между собой кубинцы…

Итак, несмотря на собственные сомнения в надежности конголезских лидеров и на недостаток информации о реальном положении дел в Конго, Эрнесто Че Гевара теперь должен был лично явить пример «пролетарского интернационализма». Кроме того, разгоревшаяся в Конго война обещала стать бесценным опытом для его бойцов, а также надежно законспирировать тех из них, кому предстояло затем отправиться вместе с команданте в Южную Америку.

Часть 6
Конго

На рассвете 1 апреля 1965 года из дома в Гаване, где Че Гевара прожил несколько лет, вышел гладко выбритый мужчина в очках. Звали его Рамон Бенитес. Даже близкие друзья и собственные дети не смогли узнать в этом солидном господине команданте Эрнесто Че Гевару.

«Я оставил позади почти одиннадцать лет работы бок о бок с Фиделем во имя кубинской революции, счастливый дом – насколько можно назвать домом место, где живет революционер, преданный своему делу, – и выводок ребятишек, которые почти не видели отцовской любви. Начинается новый цикл», – писал он позже, осмысляя свой конголезский опыт.

Как уже было сказано, в целях конспирации команданте Че Гевара практически до неузнаваемости изменил свою внешность.

Следует подчеркнуть, что Че не просто оставлял Кубу – он сжигал за собой все мосты. Он принял окончательное и бесповоротное решение – и, как и было всегда, – ничто в мире уже не могло заставить его действовать иначе.

Он оставил прощальные письма – своим родителям, детям и, конечно же, Фиделю. В этом послании команданте Че Гевара подводил итоги их совместной борьбы и работы, с нежностью вспоминал их первую встречу, благодарил Фиделя и народ Кубы, «который принял его как сына», и одновременно отказывался от всех занимаемых им на Острове Свободы официальных должностей и снимал с руководства Кубы ответственность за свои дальнейшие действия.

Всем остальным, в том числе Ильде, он сказал, что «едет за город рубить сахарный тростник». Он обещал навестить ее, «когда вернется с добровольческих работ». Но ни Ильда, ни Ильдита так больше никогда его и не увидели…

С первых дней в Конго Че понял, что повстанцы плохо организованы и не имеют толкового руководства. Отсутствие в их рядах дисциплины, неумение обращаться с оружием и широкое распространение самых диких суеверий довершали нерадостную картину. «Довольно весело он (представитель конголезского командования) объяснил мне, что для них самолеты не являются чем-то серьезным, поскольку у них есть дава – зелье, делающее их неуязвимыми для пуль».

Ища применение своим силам в ожидании приказа о наступлении, Че принял участие в работе повстанческого госпиталя, а спустя некоторое время и сам слег с тяжелой лихорадкой, сопровождавшейся бредом.

В середине мая пришло трагическое известие из Буэнос-Айреса: в возрасте 58 лет его мать Селия де ла Серна скончалась от рака. «Она так и не прочитала мое прощальное письмо, которое я оставил в Гаване для них с отцом», – с горечью констатировал Че Гевара.

Конголезское командование долгое время не давало санкции на какие-либо серьезные действия, а когда они все же начались, последовал полный провал: конголезцы не проявляли стремления вступать в сражение, считая, что кубинцы все сделают за них. В то же время правительственные войска начали продвижение вглубь повстанческой территории.

К концу лета Че окончательно укрепился в мысли, что если не произойдет чего-то такого, что резко повысит боеготовность повстанцев, то они обречены, и откровенно сказал об этом своим кубинцам.

Фидель продолжал отправку в Африку добровольцев, между тем как Че пытался организовать обучение местных повстанцев, а затем, убедившись в их полной безнадежности, – рекрутировать бойцов из числа местных крестьян, чтобы создать из них отдельную боевую колонну под своим личным командованием.

Однако положение всего конголезского народно-освободительного движения стремительно ухудшалось, и вскоре стало ясно, что уже никакие усилия не могут его исправить. Кроме того, в начале ноября власти Танзании приняли решение прекратить помощь повстанцам. «Это был смертельный удар по агонизирующей революции», – писал Эрнесто Че Гевара.

В это время он получил письмо Фиделя, в котором старый товарищ по оружию давал ему полную свободу действий и предлагал любую возможную помощь, которую Че сочтет необходимой. Также Фидель пытался успокоить Че, предлагая вернуться на Кубу или переместиться в другое место. «Мы поддержим любое решение, какое ты примешь. Не дай уничтожить себя», – заканчивалось послание Фиделя.

После провала операции в Конго Че пришлось провести несколько месяцев в квартире в здании кубинского посольства в Дар-эс-Саламе.

В начале января 1966 года туда удалось переправить Алейду, и в течение следующих полутора месяцев супруги жили, никуда не выходя, в крошечной квартирке, состоящей из комнаты, «в которой мы спали, ели и занимались, и ванной, где Че проявил несколько фотографий, которые он сделал своей профессиональной камерой».

Хотя над ними довлел нерешенный вопрос, что же Че будет делать дальше, для Эрнесто и Алейды это были счастливые дни. Она вспоминала их с особой нежностью: «Мы впервые были только вдвоем». Это уединение походило на медовый месяц, которого у них никогда не было…

Часть 7
Прощание

Чуть позже с помощью Фиделя Че начал готовить почву для нового «предприятия ради общего дела». Для создания партизанской базы на этот раз была выбрана Боливия. Вероятно, не последнюю роль сыграло географическое расположение этой страны: на севере и северо-востоке она граничит с Бразилией, на юго-востоке – с Парагваем, на юге – с Аргентиной, на юго-западе и западе – с Чили и Перу.

Там, в Боливии, уже прочно обосновался его секретный агент – Тамара Бунке, окончившая курс подготовки в специальной школе и взявшая себе псевдоним «Таня» в память о подпольном имени Зои Космодемьянской.

К августу 1966 года были отобраны участники будущей операции – Че сам стал тренировать их в секретном лагере в кубинской провинции Пинар-дель-Рио и заниматься с ними французским и языком кечуа.

Незадолго до отъезда команданте на Кубе вышел семитомник под названием «Че и кубинская революция». В это собрание вошли все его работы, речи, статьи и подборка писем.

Над подготовкой семитомника к печати трудился близкий друг Че Орландо Боррего, который позже стал свидетелем последнего перевоплощения Эрнесто Че Гевары в «другого человека». Когда Фидель представил его, облачившегося в официальный костюм и шляпу, группе кубинских министров как своего иностранного друга, «человека в костюме» никто не узнал.

Кстати, с Орландо Боррего связан и такой примечательный случай.

Незадолго до отъезда группы в Боливию в учебно-тренировочном лагере устроили банкет, и Боррего привез в качестве угощения свое любимое клубничное мороженое. Когда же он пошел за второй порцией, Че громко сказал ему: «Эй, Боррего! Ты в Боливию не едешь, зачем тебе добавка? Дай полакомиться тем, кто едет!» И хотя команданте, поняв, что больно ранил друга, тут же попросил у него прощения за свои неосторожные слова, Боррего позже говорил: «Это самая большая обида, которую за всю жизнь нанес мне Че».

А вот как Фидель рассказывал о своем прощании с соратником и другом.

Они коротко обнялись – без лишних нежностей, по-мужски, как подобает двум старым товарищам по оружию. Затем отстранились, не отнимая рук, и долго и пристально смотрели друг на друга.

По рассказам присутствовавших на этом последнем вечере, после отъезда Че лагерь погрузился в печальное молчание. Фидель не уехал, но сел в одиночестве. Он опустил голову и долго не менял позы. Многие подумали, уж не плачет ли он, но подойти никто не решился.

Часть 8
Боливия

В ноябре 1966 года Эрнесто Че Гевара прибыл в Боливию. В его войске было 24 человека, лишь девять из которых являлись боливийцами.

В Ла-Пасе, откуда на следующий день он отправился в Ньянкауасу, Че остановился в отеле «Копакабана» в номере 504 (гостиница, кстати, существует и работает до сих пор). Этот фото-автопортрет он сделал в тот день.

В Ньянкауасу, местечке на юге Боливии, граничащем с Аргентиной, Парагваем и Бразилией, они построили лагерь и базу в лесу. У партизан имелись печь для приготовления хлеба, пещеры для хранения документов, боеприпасов и провизии и, главное, радиопередатчик для связи с Гаваной.

Че видел впереди потрясающую, почти фантастическую перспективу: объединившиеся под воздействием революционной войны в Латинской Америке СССР и Китай помогут уничтожить американский империализм раз и навсегда и, таким образом, установить социалистический строй на большей части планеты…

Однако с самого начала все пошло не так… Лидер боливийских коммунистов Марио Монхе, до этого обещавший повстанцам поддержку, предал их, лишив тем самым опоры в лице коммунистической партии, на которую они, конечно, рассчитывали. Мало того, он пригрозил исключением тем боливийцам, которые останутся в партизанском отряде, и, к чести этих отважных людей, надо сказать, что они остались верны своему интернациональному долгу.

Вскоре после этого, отправившись в тренировочный поход, партизаны заблудились в глухих боливийских лесах. Два человека утонули; остальным пришлось подвергнуться страшным испытаниям голодом, жаждой и ливнями. А за время их отсутствия военные, заподозрившие неладное, взяли лагерь под наблюдение.

Через несколько дней после возвращения Че базу обстреляли с самолета, а невдалеке от места дислокации повстанцев были замечены солдаты. Таким образом, стало окончательно ясно, что партизаны обнаружены. Довершала картину возникшая неисправность радиопередатчика: они получали сообщения, но сами передать теперь ничего не могли.

«Таня» была раскрыта и присоединилась к партизанам; сам команданте вынужден был принять участие в навязанных ему боевых действиях, постоянно перемещаясь вместе со своим отрядом, чтобы избежать обнаружения их правительственными войсками.

В эти же дни США направляют в Боливию военных консультантов, якобы без всякой связи с борьбой против партизан, а в рамках долгосрочной программы военной помощи этой стране.

Чтобы двигаться вперед быстрее, Че решил разделить отряд на две части, поручив командование арьергардом Хуану Акунья Нуньесу («Хоакину»), в отряде которого остались двое больных – «Алехандро» и «Таня».

Забегая вперед, скажем, что им уже никогда не суждено будет встретиться. Отряд «Хоакина» погибнет, в результате предательства нарвавшись на засаду при форсировании реки Рио-Гранде. Эрнесто Че Гевара переживет «Таню», которую многие биографы считают его ангелом-хранителем, ровно на сорок дней…

Захват в плен Режи Дебре и Сиро Бустоса, которые должны были передать Фиделю информацию о положении партизан, лишил их последней надежды на помощь извне. Кроме того, когда к ним применили жесткие методы допроса, Дебре рассказал, что партизанский командир по имени Рамон – на самом деле Эрнесто Че Гевара, а Бустос, будучи художником, даже нарисовал портреты повстанцев.

После получения этой информации в Боливию срочно прибыло американское спецподразделение «зеленых беретов», чтобы сформировать «рейнджерский батальон» для борьбы с партизанами. Но основной целью США, как всегда, пренебрегавших национальным суверенитетом других стран и их государственными границами, была поимка Эрнесто Че Гевары.

«Американцы опасались, – вспоминал позже один из агентов США, – что Че захватит Боливию. Опираясь на кубинцев, боливийцы легко могли распространить революцию в такие значимые страны, как Бразилия и Аргентина».

Ему удалось не на шутку напугать Соединенные Штаты. Теперь все знали, что Че на поле сражения делает именно то, о чем не раз говорил и писал: пытается разжечь новую и, как он надеялся, последнюю решающую войну против империализма.

К концу августа Че и многие его товарищи были разбиты болезнями и усталостью. «Из первых шести моих соратников двое мертвы, один пропал без вести, двое ранены, а я нахожусь во власти астмы», – писал он через девять месяцев после начала операции.

На Кубе со все более нарастающей тревогой следили за новостями из Боливии. Вторая группа партизан готовилась к отправке, но, пока связь с Че отсутствовала, делать это было бессмысленно…

Усталость и голод все больше ослабляли партизан. В то же время контакт с местными жителями так и не был установлен. Че требовалось лекарство от астмы, но найти его не удавалось, а тайные склады в Ньянкауасу, где имелся и запас необходимых медикаментов, к тому времени оказались в руках военных.

«Боливийский дневник» Эрнесто Че Гевары

Надежды почти не оставалось. В те дни он написал стихотворение, в котором ясно читается понимание того, что время истекает: «Этот стих (против ветра и течения идя) подпись мою донесет…» Кроме того, это последнее послание любимой Алейде не может не поражать как своей нежностью, так и глубокой преданностью избранному пути.

…Взятый в плен безоружный Эрнесто Че Гевара был расстрелян 9 октября 1967 года…

Жизнь каждого человека конечна, но далеко не каждому дано оставить такой пламенный след в истории и, тем более, осветить дорогу в будущее многим поколениям, живущим на нашей планете уже после него…

Он был первым и стал символом и путеводной звездой. Но вслед за ним поднялись тысячи героев во всех уголках Земли, мужчин и женщин, готовых без колебания пожертвовать всем – от обывательского личного удобства до самой жизни – ради воплощения идеалов, за которые он боролся…

Че – это не просто великий человек и выдающаяся историческая личность. Че – это смысл и определение пути, знамя и дорога к правде и справедливости.

Площадь Революции, Гавана

Каким-то удивительным образом Эрнесто Че Гевара сумел сохранить свое влияние на сердца людей – влияние, которому, кажется, нет преград во времени и пространстве. Он победил саму смерть и стал бессмертным, навеки оставшись молодым, отважным и непокоренным…

Ирина Яцынина

Литература:

произведения, статьи, выступления, письма Эрнесто Че Гевары;

Рехинальдо Устарис Арсе «Че Гевара»;

Джон Ли Андерсон «Важна только революция»;

Хуан Мартин Гевара «Мой брат – Че»;

Николай Платошкин «Че Гевара»;

Пако Игнасио Тайбо II «Че Гевара»;

И.Лаврецкий «Эрнесто Че Гевара»;

И.Р.Григулевич «Эрнесто Че Гевара и революционный процесс в Латинской Америке»;

Александр Тарасов «44 года войны ЦРУ против Че Гевары»;

Юрий Гавриков «Че Гевара. Последний романтик революции»;

Х.-Э. Гросс, К.-П. Вольф «Че: Мои мечты не знают границ»;

Николай Надеждин «Эрнесто Че Гевара. Время Че»;

Жан Кормье «Че Гевара»;

Jesse Russell, Ronald Cohn «Че Гевара, Эрнесто»;

Валерий Алексеев «Скромный кондотьер. Феномен Че Гевары»;

А.Кубатиев «Че Гевара»;

Абель Поссе «Пражские тетради»;

Алейда Марч «Моя жизнь с Че Геварой».

Стихотворения Эрнесто Че Гевары

Песнь Фиделю

(стихотворный перевод Е. Долматовского)

Пойдем
Встречать зарю на острове твоем,
Похожем на зеленого каймана…
Рванемся в бой неведомым путем.

Пойдем
И, все преграды прошибая лбом,
Увенчанным повстанческой звездою,
Победу вырвем или смерть найдем.
Когда раздуешь тлеющие угли
Костра,
И вздрогнут, пробудившись, джунгли,
Когда ты берег огласишь пальбой,
И мы – с тобой!

Когда пообещаешь ты народу
Аграрную реформу и свободу
И гуахиро увлечешь борьбой,
И мы – с тобой!

Когда свершится – поздно или рано —
Сверженье ненавистного тирана,
Навяжешь ты врагу последний бой,
И мы – с тобой!

Опасен недобитый хищник будет,
Но за тобой пойдут простые люди,
Горды солдатской честною судьбой.
И мы – с тобой!

Мы победим во что бы то ни стало,
Гавана слышит клич твой боевой.
Дай мне винтовку
И укрытье в скалах —
И больше ничего.

А если нас постигнет неудача,
Мы встретим поражение, не плача,
Платком кубинским бережно накроем
Останки воевавших как герои
За честь Америки – она светлей всего:
И больше ничего…

(1956)

Canto a Fidel

Vámonos,
ardiente profeta de la aurora,
por recónditos senderos inalámbricos
a libertar el verde caimán que tanto amas.

Vámonos,
derrotando afrentas con la frente
plena de martianas estrellas insurrectas,
juremos lograr el triunfo o encontrar la muerte.
Cuando suene el primer disparo y se despierte
en virginal asombro la manigua entera,
allí, a tu lado, serenos combatientes,
nos tendrás.

Cuando tu voz derrame hacia los cuatro vientos
reforma agraria, justicia, pan, libertad,
allí, a tu lado, aguardando la postrer batalla,
nos tendrás.
El día que la fi era se lama el fl anco herido
donde el dardo nacionalizador le dé,
allí, a tu lado, con el corazón altivo,
nos tendrás.

No pienses que puedan menguar nuestra entereza
las decoradas pulgas armadas de regalos;
pedimos un fusil, sus balas y una peña.
Nada más.

Y si en nuestro camino se interpone el hierro,
pedimos un sudario de cubanas lágrimas
para que se cubran los guerrilleros huesos
en el tránsito a la historia americana.
Nada más.

И вот…

(перевод А.Д. Полумордвиновой)

(Полумордвинова А.Д. – автор статьи «ПРОГРЕССИВНАЯ ПЕЧАТЬ ЧИЛИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА», «Вопросы истории», 1975—02–28)

«Я метис», – кричит художник, пишущий в ярких тонах,
«Я метис», – кричат мне затравленные звери,
«Я метис», – вопиют бродячие поэты,
«Я метис», – сообщает человек, находящий меня
От ежедневной боли на каждом углу,
И до каменной тайны мёртвого народа,
Ласкающего девственность золотого дерева:
«Этот метис – смешной ребёнок моей души».

Я тоже метис в другом смысле:
В борьбе, где соединяются и противостоят друг другу
Две силы, которые захватывают мой разум,
Силы, которые придают моему естеству
80
Странный вкус плодов, упакованных в ящики
Прежде, чем созреют на дереве.
Я возвращаюсь на границу Латинской Америки,
Чтобы насладиться прошлым, которое объединяет
этот континент.
Это воспоминание скользит с неизгладимой мягкостью,
Как далёкий звон колокола.

Y aquí

«Soy mestizo», grita un pintor de paleta encendida,

«soy mestizo», me gritan los animales perseguidos,

«soy mestizo», claman los poetas peregrinos,

«soy mestizo», resume el hombre que me encuentra

en el diario dolor de cada esquina,

y hasta el enigma pétreo de la raza muerta

acariciando una virgen de madera dorada:

«es mestizo este grotesco hijo de mis entrañas».

Yo también soy mestizo en otro aspecto:

en la lucha en que se unen y repelen

las dos fuerzas que disputan mi intelecto,

las fuerzas que me llaman sintiendo de mis vísceras

el sabor extraño de fruto encajonado

antes de lograr su madurez el árbol.

Me vuelvo en el límite de la América hispana

a saborear un pasado que engloba el continente.

El recuerdo se desliza con suavidad indeleble

como el lejano tañir de una campana.

Я знаю

(Перевод Алисы Игнатовой и Анастасии Воиновой)

Я знаю! Я знаю!
Если я уйду отсюда, меня поглотит река.
Такова моя судьба: «сегодня я умру».
Но нет, сила воли способна на всё.
Я согласен, существуют препятствия.
Я не хочу уходить.
Если я должен умереть, это произойдет здесь, в пещере.
Пули – что могут мне сделать пули,
Если моя судьба – утонуть, но я
Преодолею свою судьбу. Судьба
Может сравняться с силой воли.
Умереть, но изрешечённым пулями,
Разорванным в клочья штыками,
Но не утонуть, нет, нет…
Борьба, погибнуть в борьбе, —
Это то, что я помню лучше, чем своё имя.

(1947)

¡Lo sé! ¡Lo sé!

¡Lo sé! ¡Lo sé!
Si me voy de aquí me traga el río.
Es mi destino: «hoy voy a morir».
Pero no, la fuerza de voluntad todo lo puede.
Están los obstáculos, lo admito.
No quiero salir.
Si tengo que morir, será en esta cueva.
Las balas, qué me pueden hacer las balas
si mi destino es morir ahogado, pero voy
a superar mi destino. El destino se puede
alcanzar con la fuerza de voluntad.
Morir sí, pero acribillado por
las balas, destrozado por las bayonetas,
si, no, no, ahogado no…
un recuerdo más perdurable que mi nombre
es luchar, morir luchando

К боливийским шахтёрам

(перевод Алисы Игнатовой и Анастасии Воиновой)

Однажды, 9 апреля,
Раздался невыразимый грохот.
Сто тысяч громов разразились,
И песня их глубока.
Это приходят шахтёры,
Это шахтёры из народа,
Люди, которые слепнут,
Когда выходят на солнце,
Те, кто владеет громом,
Любят его сильный звук.

Что с того, что их косит картечь,
Взрывается
Динамит,
И их тела разлетаются
Частицами ужаса,
Когда долетают пули
До линии обороны?

Подумаешь!
Это грохот, и он раздаётся
С невыразимым шумом.
Сто тысяч громов разразились,
И песня их глубока.

Из грохочущего жерла
Мужество рвётся наружу.
Это шахтёры из стали,
Это народ и его печали.

Выходят они из пещеры,
Вырубленной в горе.
Они – стая кротов,
Которые идут умирать,
Не боясь картечи.
«Умереть» – это слово —
Ориентир их жизни;
Умереть разорванным в клочья,

Умереть от силикоза,
Умереть от истощения,
Умереть в долгой агонии
В разрушенной шахте.

«Пешком по тропе нисходящей…»

(перевод Али)

Пешком по тропе нисходящей,
Усталый от пути вне истории,
Затерянный в древе дорог, —
Уйду так далеко, что и память умрет,
Разбитая в щебень дорожный.
Уйду тем же странником,
С улыбкой на лице
И с болью в сердце.

Глядит индеец, глупо улыбаясь,
От голода и коки полупьян.
Изглоданный заботами и страхом,
Скрывающий в душе своей тоску,
Тоску о том, что минуло навеки,
Чего, быть может, не было совсем:
Но возвращенье прошлого желанно.

Волшебным выпад был моей мулеты,
Но цель скользнула мимо – и умчалась,
В касательную обратив меня.
И я стою, сконфуженный тореро.
Не оглянуться, чтоб тебя не видеть,
И молча ждать, когда холодным жестом
Меня к себе удача позовет.

И посеянное на крови
Моей смерти неблизкой,
Переменчивые корни свои
Запустившее под камень времен,
Одиночество!
Ты песчаный цветок на живых оградах,
Одиночество затянувшейся моей остановки на Земле.

Старая Мария

Старая Мария, ты умрёшь.
Я хочу серьёзно с тобой поговорить:

Твоя жизнь была молитвой, полной страданий,
не было ни любимого мужа, ни здоровья, ни денег,
только жажда сочувствия;
я хочу поговорить о твоей надежде,
о трёх разных надеждах,
неосознанных надеждах твоей дочери.

Возьми мою руку, она кажется детской,
в свои красивые руки цвета жёлтого мыла.
Разотри свои грубые мозоли на безгрешных пальцах
в нежном смущении моей руки – руки врача.

Послушай, пролетарская старушка:
верь в то, что придёт человек,
верь в будущее, которого ты никогда не увидишь.

Не молись немилосердному Богу,
который всю жизнь обманывал твои надежды,
не проси пощады у смерти,
которая обнимает тебя темнотой;
небеса глухи, и на тебя наползает тень,
революция горячо отомстит за тебя,
клянусь тебе в этом всем, во что я верю.
Умри спокойно, старый боец.

Ты умрёшь, старая Мария.
Тридцать выкроек савана
проводят взглядом
тот единственный, в котором ты уйдёшь.

Ты умрёшь, старая Мария.
Немеют стены больничной палаты,
когда смерть сочетается с астмой
и их любовь зарождается в твоём горле.

Три эти незыблемые ценности
(единственный свет, озаряющий твою ночь),
эти три внука, окутанные бедностью,
будут тосковать о старых узловатых пальцах,
всегда ласковых с ними.
Вот и всё, старая Мария.

Твоя жизнь была молитвой напрасных страданий,
ни любимого мужа, ни здоровья, ни радости,
только жажда сочувствия,
печальна была твоя жизнь, старая Мария.

Когда сознание вечного покоя
омрачает твои печальные очи,
когда твои руки, постоянно державшие швабру,
принимают последние невинные ласки,
ты думаешь о них и плачешь,
бедная старая Мария.

Не надо, не делай этого!
Не молись безразличному Богу,
который всю жизнь обманывал твои надежды,
не проси пощады у смерти,
вся твоя жизнь прошла в бедности
и закончилась смертью от астмы.

Но хочу сообщить тебе
тихо и мужественно – о надеждах,
революционно и мужественно – о мести,
хочу поклясться в этом
всем, во что я верю.

Возьми мою мужскую руку, которая похожа на руку ребёнка,
в свои красивые руки цвета жёлтого мыла.
Разотри свои грубые мозоли на безгрешных пальцах
в нежном смущении моих рук – рук врача.

Покойся с миром, старая Мария,
покойся с миром, старый боец,
все твои внуки будут жить при новой заре,
Я КЛЯНУСЬ.

Vieja María

Vieja Maria, vas a morir.
quiero hablarte en serio:

Tu vida fue un rosario completo de agonías,
no hubo hombre amado, ni salud, ni dinero,
apenas el hambre para ser compartida;
quiero hablar de tu esperanza,
de las tres distintas esperanzas
que tu hija fabricó sin saber cómo.

Toma esta mano que parece de niño
en las tuyas pulidas por el jabón amarillo.
Restriega tus callos duros y los nudillos puros
en la suave vergüenza de mi mano de médico.

Escucha, abuela proletaria:
cree en el hombre que llega,
cree en el futuro que nunca verás.

Ni reces al dios inclemente
que toda una vida mintió tu esperanza;
ni pidas clemencia a la muerte
para ver crecer a tus caricias pardas;
los cielos son sordos y en ti manda el oscuro,
sobre todo tendrás una roja venganza
lo juro por la exacta dimensión de mis ideales.
Muere en paz, vieja luchadora.

Vas a morir, vieja Maria;
treinta proyectos de mortaja
dirán adiós con la mirada,
el día de estos que te vayas.

Vas a morir, vieja Maria,
quedarán mudas las paredes de la sala
cuando la muerte se conjugue con el asma
y copulen su amor en tu garganta.

Esas tres caricias construídas de bronce
(la única luz que alivia tu noche)
esos tres nietos vestidos de hambre,
añorarán los nudos de los dedos viejos
donde siempre encontraban alguna sonrisa.
Eso era todo, vieja Maria.

Tu vida fue un rosario de fl acas agonías
no hubo hombre amado, salud, alegría,
apenas el hambre para ser compartida,
tu vida fue triste, vieja Maria.

Cuando el anuncio de descanso eterno
enturbia el dolor de tus pupilas,
cuando tus manos de perpetua fregona
absorban la ultima ingenua caricia,
piensas en ellos… y lloras,
pobre vieja Maria.
¡No, no lo hagas!

No ores al dios indolente
que toda una vida mintió tu esperanza
ni pidas clemencia a la muerte,
tu vida fue horriblemente vestida de hambre,
acaba vestida de asma.

Pero quiero anunciarte
en voz baja y viril de las esperanzas,
la más roja y viril de las venganzas
quiero jurarlo por la exacta
dimensión de mis ideales.

Toma esta mano de hombre que parece de niño
entra las tuyas pulidas por el jabón amarillo
restriega los callos duros y los nudillos puros
en la suave vergüenza de mis manos de médico.

Descansa en paz, vieja Maria,
descansa en paz, vieja luchadora,
tus nietos todos vivirán la aurora,
LO JURO.

Паленке

(перевод А.Д. Полумордвиновой)

Что-то живое хранят твои камни.
Ты – как сестра изумрудным рассветам.
И вот молчание времён первозданных
Вызов бросает могилам и склепам…
Есть ведь в тебе что-то очень живое!
Но я не знаю, что это такое.
Сельва могучим объятьем схватила,
Камни своими корнями обвила,
Храмы, украсив, в престол превратила,
И ты теперь никогда не умрёшь!
Силы ль какие хранят на века?
Яркой, живой и трепещуще юной!
Где божество, что вдыхает пока
Жизнь в эти камни истории бурной?
Будет ли в тропиках солнце сиять?
Но почему его нет в Чичен-Ице?
Лес ли объятьями будет сжимать?
Иль чаровать будут пением птицы?
Но Киригуа уснул глубоко.
Будет ли звук родниковый услышан,
Бьющий средь скал в тех горах глубоко?
Майя исчезли – историей дышим!

Palenque

Algo queda vivo en la piedra
hermana de las verdes alboradas
tu silencio de manes
escandaliza las tumbas reales.
Te hiere el corazón la piqueta indiferente
de un sabio de gafas aburridas
y te golpea el rostro la procaz ofensa
del estúpido «¡Oh!» de un gringo turista.

Pero tienes algo vivo.
Yo no sé qué es,
la selva te ofrenda un abrazo de troncos
y aún la misericordia araña de sus raíces.
Un zoológico enorme muestra en alfi ler
donde prenderá tus templos para el trono,
y tú no mueres todavía.

¿Qué fuerza te mantiene,
más allá de los siglos,
viva y palpitante como en la juventud?
¿Qué dios sopla, al fi nal de la jornada
el hálito vital en tus estelas?
¿Será el sol jocundo de los trópicos?
¿Por qué no lo hace en Chichén-Itzá?
¿Será el abrazo jovial de la fl oresta
o el canto melodioso de los pájaros?
¿Y por qué duerme mas hondo a Quirigua?
¿Será el tañir del manantial sonoro
golpeando entre los riscos de la sierra?
Los incas han muerto, sin embargo.

Ernesto Guevara

Gadea Н. Che Guevara: Anos decisivos. Mexico, 1972. Р. 226.

Паленке

(перевод Алисы Игнатовой и Анастасии Воиновой)

Что-то живое осталось в камне,
похожем на зелёные рассветы.
Твоё просторечное молчание
нарушает тишину королевских могил.
Твоё сердце ранит равнодушная кирка
учёного в скучных очках,
и в лицо тебе хлещет наглое оскорбление,
глупое «О-о!» туриста-гринго.
Но есть в тебе что-то живое.

Я не знаю, что это,
лес обнимает тебя стволами,
и даже милосердный паук – своими жвалами.
Чудовищный зверь показывает булавку,
на которую он нанижет твои храмы до самого трона,
а ты еще будешь жива.

Какая сила сохраняет тебя
вдали от веков
живой и трепещущей, как в юности?
Какой бог вдыхает в конце дня
живительный воздух в твои каменные плиты?
Будет ли солнце освещать тропики?
Почему оно не освещает Чичен-Ицу?
Обнимет ли радостно лес,
И будут ли мелодично петь птицы?
И почему глубоким сном объята Киригва?
Будет ли слышен звук родника,
бьющегося среди скал?
Тем не менее, майя мертвы.

Песня, посвящённая Нилу

Велико твоё прошлое,
непокорное море о двух берегах.
Гармония твоих беспокойных крокодилов
является примером для архитектора, строящего из камня.
Молитвы человека создают его будущее,
в зависимости от того, чему научила жизнь.
Твоя илистая кровь заполняет земли,
покрытые белыми трилистниками;
действие твоей весёлой энергии
провело Африку сквозь тысячелетия
от времён, когда она поклонялась быкам.
Но поскольку ты уснул,
только сорок веков спустя крик гнева
сотряс твоё храброе сердце.

Если сегодня я пою о прошлом мёртвого камня
и призываю воспоминания о Фивах,
это значит, что в твоём прошлом проявляется настоящее,
это значит, что оно живёт в Асуанской плотине
на отвоёванном Суэцком канале.

Я воспеваю новый крик твоего звучного горла,
когда раздаётся глубокий звук торжественных шагов,
выполняя своё предназначение в пыли пустыни.

Я воспеваю сдержанную руку,
которая соединяется в рукопожатии
с дикой верой последнего кочевника.
Песня идёт к сыновьям, защищающим твою землю
Твёрдыми стволами винтовок народа.
Может ли кто-нибудь утверждать, не краснея,
превосходство силы над человеческой верой?

Я восхищаюсь тобой до глубины твоей души
со всей её справедливостью питающей артерии,
я люблю тебя, потому что приближаю свою зарю к твоей заре
и в мою плоть вгрызается свирепая пасть колонизатора
(слабеющие бдительные челюсти Израиля)
и грохочет в моих висках совершенный звук,
эхо бомб, падающих на твоего брата,
прямолинейного и спокойного искусственного брата,
не покоряя твоё небо бесстрастной белизны.

Моя родина прожила немало пустых времён,
и я сегодня приобщаю свой пистолет к малым подвигам,
твоя история побуждает мои стремления,
нас будит шпора борьбы
языком самой благородной ярости.

Если твоя энергия не поднимется на берега Ла Платы
и будет бесплодной твоя попытка отогнать тяжёлый сон,
я направлю свои очи, наполненные твоим семенем,
чтобы охватить взглядом разрушенную землю.
В конце концов,
может ли кто-нибудь утверждать, не краснея,
превосходство оружия над человеческой верой?

«От молодой нации травянистых корней…»

От молодой нации травянистых корней
(Корней, отвергающих ярость Америки).
Плыву я к вам, мои северные братья,
Усталый от криков отчаяния и веры…
Путь долог был, братья, тяжёлым был груз,
Моё тайное «я» потерпело крушенье.
И всё же, не веря в спасительный слух,
Плыву я к вам, братья, против прибоя…
Я тот же, я – брошенный в море пловец,
Но в трубных звуках нового края
Я слышу ту песнь, которую начал Маркс,
Которую продолжил Ленин и подхватили народы…

Ненависть как фактор в борьбе

(Перевод: Cyrano De Вergerac)

Ненависть как фактор в борьбе,
Брутальная ненависть к врагу,
Что не даёт покоя тебе
За гранями твоего «не могу»!

И вот уж ты сам, будто твой автомат,
Косишь ненавистью за взводом взвод.
Ненависть – страшное оружие солдат,
Которыми стал восставший народ.

(переведено 17 ноября 2010 г.)

«Тетради с гор» (примерно 1957 год)

«Я лист, сорванный ветром, и смотрю на прошлое,
как на пустую скорлупу…»
«Штурвал, ведущий меня, – это лист,
выстреленный в будущее. Я потерял дорогу назад.
Мой голос преследует меня, как невоспитанный пес,
и отказывается оставить меня.
Я делаю ему дружественный знак,
приглашая следовать за мной,
и на искривленном расстоянии кажется,
мы распрощались окончательно».

Из письма-поздравления родителям, которое Че планировал передать через Тамару Бунке (Таню) из Боливии (1966 год):

«Сквозь пыль из-под копыт Росинанта, с копьем, нацеленным на преследующих меня великанов, я спешу передать вам это почти телепатическое послание, поздравить с Новым годом и крепко вас обнять… Свои пожелания я доверил мимолетной звезде, повстречавшейся мне на пути по воле Волшебного короля…»

Тёмный автопортрет

Я один в непреклонной ночи,
Пропитанный неизменным сладковатым запахом билетов.
Европа зовёт меня голосом, подобным выдержанному вину,
Дуновением бледной плоти, сокровищ искусства.
Лицом я чувствую мягкое прикосновение песни
о Марксе и Энгельсе.
Камень надгробный абстрактного сада,
Своей архаической архитектурой
Ты бьёшь по кубу людской морали.
Фигуры жуткие стих твой багрянят кровью
И окропляют отсветы панегирических фасадов,
И тёмное имя твоё зловещие тени пятнают,
Тебя одевая в общий наряд со всеми.

(1948)

Посвящение старшей дочери Ильдите:

Несешь ты в себе крепкие жилы, и даны они Аргентиной,
Анды тебе подарили стать и осанку, достойные самых прекрасных.
Чудная смуглая кожа твоя – знак наследия предков в Перу,
В танце закружишься – с истинной грацией Мексики.

«Моей единственной во всем мире…»

Моей единственной во всем мире:
Я тайно взял эту романтическую строчку
из стихов Хикмета, чтобы ты имела
самое точное представление о моих чувствах.
Как бы там ни было,
В глубочайших лабиринтах молчаливой брони
Полюса моей души сходятся и отталкиваются:
Ты и ВСЕ,
Все требуют от меня полной самоотдачи,
96
Так что моя одинокая тень тает на пути.
Но, не смеясь над правилами возвышенной любви,
Я прячу тебя в свою походную сумку
(Я ношу тебя в своей сумке с ненасытностью, как хлеб насущный).
Я ухожу, чтобы воздвигнуть источники крови
и строительного раствора,
И в пустоте моего отсутствия я оставляю
Этот поцелуй без точного адреса.
Но забронированное место не гарантировано
В триумфальном марше победы,
И путь, по которому я иду в своих путешествиях,
Покрыт мраком зловещих теней.
Если моя судьба – сумрачное почетное место в основаниях,
Просто положи его в туманное хранилище твоей памяти,
Чтобы вспоминать ночами слез и мечтаний…
Прощай, единственная моя,
Не дрожи перед голодными волками,
Ни в холодных степях одиночества;
Я пронесу тебя в своем сердце,
До самого конца пути мы будем вместе.

(Гавана, октябрь 1966)

Стихотворение-завещание, посвященное Алейде:

Этот стих (против ветра и течения идя)
подпись мою донесет.
Тебе я даю шесть звучных слогов,
Взгляд, в котором (как у раненой птицы)
нежность всегда сквозит,

Тревогу долгого плаванья по водам стылым,
Темную комнату, освещаемую только стихами моими,
Старый наперсток для скучных твоих ночей,
Наших сыновей фотографию.

А пулю прекрасную в пистолете, который всегда со мной,
И память нетленную (затаенную в глубине) о детях,
Которых когда-то с тобой мы зачали,
И то, что от жизни моей еще мне осталось,

Все это я (убежденно и счастливо) Революции отдаю,
Ибо ничто из того, что нас единит, силою большей не обладает.

Стихотворения, поэмы, литературно-художественные композиции о Че Геваре

I. Произведения советских поэтов

Евгений Долматовский

Руки Гевары
Поэма

Евге́ний Аро́нович Долмато́вский (22 апреля [5 мая] 1915, Москва – 10 сентября 1994, Москва) – русский советский поэт, автор слов многих известных песен, военный корреспондент

Казалось – жизнь уже совсем погасла,
Но в хари, наклоненные над ним,
Проклокотали ненависть и астма:
«Отчизна или смерть!
Мы победим!»
…Дышать не трудно и ступать не больно,
Растерзанный дневник лежит в углу…
В деревне боливийской,
В классе школьном,
На холодящем земляном полу
Застыл он в позе скрюченной, неловкой,
С откинутой в бессмертье головой.
А руки?
Руки скручены веревкой —
Страшится даже мертвого конвой!
Ведь это сам Эрнесто Че Гевара!
Ужели это он?
Не может быть!
В наемной своре вспыхивает свара —
Да как им удалось его убить?
Два года ускользал он от погони,
Капканам и ловушкам вопреки.
Поверит ли начальник в Пентагоне,
Что черви, как он звал их, червяки
Орла схватили?
Получить награду
Не так-то просто – не заплатят зря!
Документировать убийство надо,
Представить скальп, точнее говоря.
Сегодня на Майн-Рида не надейся…
Шел разговор меж взрослыми людьми,
Что местные утратили индейцы
Искусство снятья скальпов, черт возьми,
Жаль, что секретной фермы нет в долине,
Где век бы свой беспечно доживал
Беглец, который в сумрачном Берлине
Когда-то русских пленных свежевал.
Отличный был бы скальп!
Ведь кудри эти
По тысячам плакатов знает мир:
Красавец со звездою на берете,
Повстанческого войска командир.
Он мастерам заплечных дел попался,
И предложил один из палачей
Взять отпечатки этих тонких пальцев,
Тем подтвердив, что уничтожен Че.
Хотя убитые и неподсудны,
Но следствие бы мистер учинил,
Да только вот у рейнджеров в подсумках
Нет дактилоскопических чернил,
Которые бы пальцы испятнали…
По правилам палаческих наук,
Проверенным недавно во Вьетнаме,
Геваре отрубили кисти рук,
Потом заспиртовали деловито.
Был прислан за руками вертолет,
Сопровождая их в Ла-Пас, как свита,
Забил кабину оголтелый сброд.
Завершена двухлетняя охота…
Но разве им понять, зачем герой
Взял на себя прикрытие отхода
Всей группы, там, в Игере, под горой?!
Все кажется его убийцам странным,
И руки мертвые в плену стеклянном,
Пожалуй, угрожающе чисты.
Зачем исчез однажды из Гаваны,
Сложив с себя высокие посты?
Зачем индейцам, нищим и неверным,
Он сердце, нервы, все отдать готов?
Зачем? Зачем? Зачем?
Да разве черви
Когда-нибудь могли понять орлов!
Трубит весь мир, что нет его на свете,
Однако рейнджеры взвели курки:
Им все мерещится, что руки эти
Еще сумеют сжать им кадыки.
Ты помнишь —
«Призрак бродит по Европе» —
Из Манифеста вещие слова?
Он вырос, он историю торопит,
Он властно предъявил свои права.
В двадцатом веке «Призрак коммунизма»
По Азии, по Африке идет,
И по Америке шагает призрак,
Что будет трудно, зная наперед.
Сегодня этот образ не расплывчат,
В разведках – перечень его примет,
Листовками товарищей он кличет,
Комбинезон он носит и берет.
След башмаков впечатывая грубо
В песок пустыни или мох болот,
Он начал с малой партизанской группой
Большой освободительный поход.
Романтики!
Мечтатели!
Поэты!
Отчаянные, добрые сердца.
Их молодые жизни, как кометы,
Пылать готовы, лишь бы не мерцать.
Им кажется, что будет повторяться
Кубинская победа каждый раз.
Вперед!
На штурм!
В подпольном писке раций
Им только этот слышится приказ.
Кубинцы, перуанцы, боливийцы
Идут, не зная отдыха и сна.
Креольские насупленные лица,
И вдруг – балтийских глаз голубизна!
Да, с ними по дороге испытаний,
Сквозь душный зной и сквозь холодный дождь
Под псевдонимом партизанки Тани
Идет немецких коммунистов дочь,
Идет навстречу участи жестокой,
Подняв над светлой головой ружье,
И Рио-Гранде мутному потоку
Стать суждено Петрищевом ее.
Я чувствую условность параллелей,
Но время их проводит тут и там.
Отряд Гевары так далек от цели,
И враг за ним шагает по пятам,
А я на сердце ощущаю жженье,
Так, словно сам в Боливии умру,
Так, словно в сорок первом, в окруженье
Бреду в бреду к товарищам, к Днепру,
Босой, оборванный, в помятой каске,
Шагаю к киевскому рубежу,
Но клятву повторяю по-испански,
Как будто из Мадрида ухожу.
Несчастье бесит, набухают раны…
Теперь на рубежах иной земли
Попали в окруженье партизаны,
А Че Гевару в плен поволокли.
Запомни, современник:
Это было
В недавнем шестьдесят седьмом году.
Его в сплетенье солнечное били,
А он «Мы победим!» шептал в бреду.
Его расстреливали душной ночью,
Всех коммунистов яростно кляня.
Старательно в него стреляли, точно,
Как если бы в тебя или в меня.
Потом рубили руки
И галдели
Затем, чтобы не слышать хруст костей
Те руки, что оружием владели
И по головкам гладили детей,
Те руки, что могли махать мачете,
Рубя тростник,
Рубя тростник,
Рубя тростник до судорог в плече.
Те руки, что на банковском билете
Поставили скупую подпись:
«Че»,
Те руки, что легко стихи писали
И у костров светились на огне,
Те руки, что в Москве, в Колонном зале
Однажды пожимать пришлось и мне.
Короткое рукопожатье правой
Руки Гевары, жгущейся огнем,
Еще, наверно, не дает мне права
Как о знакомом вспоминать о нем.
Я только современник.
Разве мало?
А может, и предшественник.
Хоть нам
Кичиться первородством не пристало,
Гевара говорил об этом сам,
О том, что мы, в окопах Сталинграда,
В десантах
И штурмуя города,
Предсказывали штурм казарм Монкада
Фиделю Кастро, юноше тогда.
Карпаты наши были Сьеррой тоже,
Встречалось в сводках – «партизаны Че»,
И так же враг грозился уничтожить
Смоленских молодых бородачей.
Не потому ль на митинге в Колонном,
Как латами, гремя комбинезоном,
Как будто только что сошедший с гор,
Смотрел на Рокоссовского влюбленно
Тот странствующий рыцарь и майор?!
Я свято берегу воспоминанье,
Что бородач был бледный, молодой,
Что била током, пальцы мне сминая,
Сухая и горячая ладонь.
У нашего врага определенно
Приемы пропаганды не новы —
Где мир вставал, проклятьем заклейменный,
Там раздавался вопль: «Рука Москвы!»
Рука Москвы – в безмолвье забастовок,
Рука Москвы – в подъятых кулаках,
Рука Москвы – в порхании листовок,
Рука Москвы – в навалах баррикад.
Но мы-то, москвичи, побольше знаем:
Стремленья века виноваты в том,
Что где-то ало запылало знамя
И объявился человек с ружьем.
Вдруг – яхта «Гранма»,
Высадка на берег,
И полк от горстки храбрых побежал.
В Карибском море, между двух Америк,
Тогда вонзилась Куба, как кинжал.
Но разве рукоять того кинжала
(Мачете звался он, а не булат!)
Далекая рука Москвы держала,
А не Фидель, солдат и адвокат?
С ним было десять молодых кубинцев,
И был Гевара, аргентинский врач,
И самодельным порохом клубился
Плацдарм удач и первых неудач.
А вы – «рука Москвы!»
Да это ж просто
Газетный выверт, устарелый трюк,
На то, чтоб в мире все собрать геройство,
Самой Москве – и то не хватит рук.
Она свои уставы и науку
Навязывать не станет никому,
Но тем, кто борется, протянет руку
И всем поделится, что есть в дому.
Америки Латинской путь кровавый —
Как все пути свободы на земле,
Отрубленные кулаки Гевары
Грозят врагу…
В небьющемся стекле
Спирт проработал все морщинки кожи,
И ногти затянуло синевой.
Улику эту надо б уничтожить,
Ведь отвечать придется головой!
Но, как ни странно, за семью замками
Убийца доказательства хранит
Своей вины…
Настанет день,
И камень,
Стекло, железо – все заговорит.
Есть черные победы: в сердцевине
Таится поражения червяк.
В районе Юро, в сумрачной ложбине
Такой победой насладился враг.
Есть поражения, внутри которых
Казалось бы, уже на самом дне
Мучительно зажат победы порох —
Он должен вспыхнуть в завтрашнем огне.
Вдруг вспомнив, что в Боливии случилось,
Знамена расшумятся на ветру,
Селитрою воспламенится Чили,
Землетрясеньем полыхнет Перу.
Гремучей ртутью зреет Аргентина
В предчувствии решающих времен,
Боготворя, страшась и славя сына,
Что всей Америкой усыновлен.
Я рос в Москве.
Как пионер, мечтал я,
Чтоб все событья этих лет и дней,
Все Революции и все восстанья
История бы связывала с ней.
Наивные мечтанья и усилья!
У тех, кто борется, Москва в чести,
Но есть у Мексики свой Панчо Вилья,
Но есть у Кубы свой Хосе Марти.
Опять от пульса времени зависим
Земного шара шарик кровяной,
Не дописав стихов и не отправив писем,
Я должен улетать порой ночной,
Случилось все так быстро, так нежданно —
Ни сном, ни духом не гадал вчера,
Что сахарные головы Гаваны
Увижу завтра в семь часов утра.
И вот уже крыло роднится с тучей
И небосвод, как твердь, прильнул к плечу.
Не зря считается, что я везучий, —
На Кубу легендарную лечу.
Отъезд поспешный мне напомнил пору,
Когда мы исчезали, не простясь,
И тишина, звенящая, как шпора,
С беспечным миром обрывала связь.
Родные много позже узнавали
О каменистом горном перевале,
Где мы рубили свастики паучьи,
До мировой войны вступив в бои.
Вот подрастешь – и, может быть, получишь
Прощальные послания мои.
Три континента сердцем я обшарил:
Нил, Волга, Эльба, Красная река…
И только западного полушарья
Не удалось мне повидать пока.
Когда-то я мечтал на Метрострое,
В тридцать четвертом, кажется, году,
Что с бригадой комсомольцев,
Комсомольцев-добровольцев,
Тоннелем землю по оси пророю,
До самой до Америки дойду.
Какая это долгая работа!
Мы начали – продолжат сыновья.
В мерцающем тоннеле самолета
В ночную смену заступаю я.
Вселенная! Созвездьям дай меняться
И горизонт зарею оторочь.
Длиннейшая – часов на восемнадцать —
У нас запрограммирована ночь.
Катают вагонетку между кресел
Две девушки в спецовках неземных,
Все замечательно…
А ты не весел…
О чем задумался?
Зачем притих?
Не поздно ли судьбу свою протиснул
Я через узкую земную ось?
К таинственной Америке Латинской
Так долго землю проходить пришлось!
Корю себя, что не сумел я раньше,
Пять лет назад, проделать этот путь,
До ночи той, когда на диком ранчо
Фашист всадил в Гевару десять пуль.
Теперь мы знаем, кто его убийцы, —
Прощенные особо жестоки —
Да это же изменники-кубинцы,
Обмененные на грузовики.
Давно известно, что у Революций
Велик великодушия запас,
Но вражьи слезы в пули отольются
И засмеются, убивая нас.
Я рассуждаю, кажется, как мальчик,
О жизни Дон-Кихота наших дней,
Как будто мог бы я переиначить
Судьбу Гевары, став поближе к ней,
Как будто мог я подсказать, где надо
Пройти побезопасней между скал.
В далекий путь седлая Россинанта,
Советников гидальго не искал.
Был Че упрям, отчаян и неистов,
Всемирною семьею коммунистов
Для подвига взращенное дитя.
Он шел сквозь ночь дорогой каменистой,
Горящим сердцем высоко светя.
А промахи, ошибки? Поздновато
Сегодня подправлять его шаги.
Он навсегда остался нашим братом,
И жаждут нас убить одни враги.
Ночь кончилась…
Похож на дым сигары
Рассвет в Гаванском аэропорту.
Мы снова встретились: портрет Гевары
В берете и с сигарою во рту.
Товарищи кубинские поэты,
Как быстро мы сдружились и сошлись!
За сутки пролетев три части света,
Я спутал вашу даль и нашу близь,
И в полдень, полный влажности и зноя,
Мы на Ведадо разговор вели
С московской откровенностью ночною,
Поскольку в ночь вплывал мой край земли.
Как мы сердца друг другу открывали
По вечерам, когда в Москве рассвет,
Танцуя на июльском карнавале
Под звон гитар и росплески ракет.
Но всюду – на плантациях, на пляже,
В зеленых двориках пустынных вилл —
Один какой-то общий нерв на страже
Как бы под током постоянным был.
В пяти минутах самолета – Штаты,
А значит, зоркий глаз необходим.
Фидель с Геварой вышли на плакаты:
«Отчизна или смерть! Мы победим!»
Тревога нас объединяла тоже
В час откровенных споров и бесед,
Хоть ваша Революция моложе —
На целый век – на сорок с лишним лет.
У Революций
Общие тревоги,
Но разное звучание имен,
У Революций
Разные пороги,
Но общий ветер в парусах знамен,
У Революций
Общие надежды,
Но сроки и пароли не одни,
У Революций
Разные одежды,
Но песни по звучанию одни.
Притихли барабаны и гитары,
Распался серпантина легкий плен,
Когда взялся читать стихи Гевары
Неугомонный Николас Гильен.
Я понял, что души не успокою,
Пока на русский не переведу
Стихов, написанных его рукою
До Кубы – в пятьдесят шестом году.
Еще мечтая о великом деле,
Готовя яхту «Гранма» – весь их флот,
Стихи назвал Гевара «Песнь Фиделю».
Послушайте их точный перевод:
«Пойдем
Встречать зарю на острове твоем,
Похожем на зеленого каймана…
Рванемся в бой неведомым путем.
Пойдем
И, все преграды прошибая лбом,
Увенчанным повстанческой звездою,
Победу вырвем или смерть найдем.
Когда раздуешь тлеющие угли
Костра
И вздрогнут, пробудившись, джунгли,
Когда ты берег огласишь пальбой,
И мы – с тобой!
Когда пообещаешь ты народу
Аграрную реформу и свободу
И гуахиро увлечешь борьбой,
И мы – с тобой!
Когда свершится – поздно или рано
Сверженье ненавистного тирана,
Навяжешь ты врагу последний бой,
И мы – с тобой!
Опасен недобитый хищник будет,
Но за тобой пойдут простые люди,
Горды солдатской честною судьбой.
И мы – с тобой!
Мы победим во что бы то ни стало,
Гавана слышит клич твой боевой.
Дай мне винтовку
И укрытье в скалах,
И больше ничего.
А если нас постигнет неудача,
Мы встретим поражение не плача,
Платком кубинским бережно накроем
Останки воевавших как герои
За честь Америки – она светлей всего:
И больше ничего…»
Я пережил нелегкие минуты,
Переводился трудно этот стих,
Запястья разболелись так, как будто
Армейским тесаком кромсали их.
Не знаю, это стих обыкновенный,
Прекрасный, слабый иль еще какой,
Но строки – словно вздувшиеся вены,
И созданы они его рукой,
Его рукой,
Отрубленной в Игере,
В ложбине Юро,
В шестьдесят седьмом,
Рукой, приговоренной к высшей мере,
И воровато спрятанной потом.
Не знает мир, куда и как исчезли
Отрубленные руки храбреца.
А если их еще найдут?
А если
Легенде о Геваре нет конца?
Чудес и яви близкое соседство
Отличье века, нашей жизни суть.
Легенда есть, что вырванное сердце,
Как факел, людям осветило путь.
Продолжим нить легенды этой старой
Фактическою справкою о том,
Как возвратились руки Че Гевары
На остров Кубу,
В свой походный дом.
Еще и года не прошло с момента
Разгрома партизан,
Убийства Че —
В Боливии, из сейфов президента
Дневник бойца таинственно исчез,
Исчез – и оказался вдруг в Гаване
И, перелистан всеми на миру,
Печальными и чистыми словами
Затрепетал, как знамя на ветру.
И после заточенья и разлуки
Путями, не известными пока,
Вернулись
Заспиртованные руки
Вослед за возвращеньем дневника.
Те руки, что могли махать мачете,
Рубя тростник,
Рубя тростник,
Рубя тростник до судорог в плече.
Те руки, что на банковском билете
Поставили скупую подпись:
«Че».
Я в нарушение сюжетных правил
Не расскажу подробно, кто и как
Реликвию в Гавану переправил.
То был наш новый друг
И старый враг.
Он был причастен – верьте иль не верьте
К охоте на Гевару.
А потом
Прочувствовал величье этой смерти
И стал ее курьером и рабом.
На тропах наших виражи крутые,
Порою – только из беды в беду.
В колоннах мира – не одни святые,
И это следует иметь в виду.
Но мы идем.
И нас все больше в мире.
Мы жаждем, чтоб во всех краях земли
Все сгорбленные плечи распрямили,
И все слепые зоркость обрели.
Себя всегда судить готовы строго,
Мы остаемся добрыми к другим,
Мы верим, что священная тревога,
Владея нами, передастся им.
Вся наша жизнь – подобие залога:
«Отчизна или смерть! Мы победим!»
Ну вот и вся легенда о Геваре
И о его отрубленных руках.
Мы о живом о нем погоревали,
А он уже как памятник в веках.
Но расстановка сил не изменилась —
Есть жизнь и смерть,
Война и мир,
Они и мы,
Звезда-земля дымится, как дымилась
В противоборстве пламени и тьмы.
Враг держит нас, как прежде, на прицеле,
На ближних и на дальних рубежах,
А все же руки смерти не сумели
Бессильных рук Гевары удержать,
Но кто поверит, что в них силы нету?
Его характер мягок был и крут.
Из крепких рук героя эстафету
Сегодняшние рыцари берут.
Когда ты в их глазах заметишь слезы,
Отшутятся – сражений горек дым.
Над южным континентом слышен лозунг:
«Отчизна или смерть! Мы победим!»

Юлия Друнина

Памяти Эрнесто Че Гевары

Юлия Владимировна Друнина (10 мая 1924, Москва – 21 ноября 1991, Советский Писатель, Московская область) – советская поэтесса. Лауреат Государственной премии РСФСР им. М. Горького (1975). Член Союза писателей СССР. Секретарь Союза писателей СССР и Союза писателей РСФСР. Народный депутат СССР. Участница Великой Отечественной войны.

Эта необыкновенно талантливая, мужественная и самоотверженная женщина прожила яркую жизнь. Пройдя страшную войну и получив два тяжелых ранения, став затем известным и признанным поэтом, она не смогла пережить крушение своей страны. Попрание идеалов чести, справедливости и равенства стало ее личной и непреодолимой трагедией. Незадолго до самоубийства она написала: «Как летит под откос Россия, не могу, не хочу смотреть»

В далекой Боливии где-то,
В гористом безвестном краю
Министра с душою поэта
Убили в неравном бою.
Молчат партизанские пушки,
Клубятся туманы – не дым.
В скалистой угрюмой ловушке
Лежит он с отрядом своим.
Лениво ползут по ущелью
Холодные пальцы луны…
Он знал – умирать не в постели
Министры совсем не должны.
Но все свои прерогативы
Кому-то другому отдал,
И верю, что умер счастливый,
Той смертью, которой желал.
Гудит над вершинами ветер,
Сверкает нетающий снег…
Такое случилось на свете
В наш трезвый, рассудочный век.
Такое, такое, такое,
Что вот уже несколько дней
Не знают ни сна ни покоя
Мальчишки державы моей.
В далекой Боливии где-то,
В каком-то безвестном краю
Министра с душою поэта
Убили в неравном бою.

1968

Евгений Евтушенко

«Фуку!»
(Фрагмент поэмы)

Евгений Александрович Евтушенко (18 июля 1932, Зима, Восточно-Сибирский край – 1 апреля 2017, Талса, штат Оклахома, США) – советский и российский поэт, прозаик, публицист.

Был номинирован на Нобелевскую премию по литературе (1963; по данным СМИ в 2010 году)

– Почему я стал революционером? – повторил команданте Че мой вопрос и исподлобья взглянул на меня, как бы проверяя – спрашиваю я из любопытства, или для меня это действительно необходимо.

Я невольно отвёл взгляд – мне стало вдруг страшно. Не за себя – за него. Он был из тех «с обречёнными глазами», как писал Блок.

Команданте круто повернулся на тяжёлых подкованных солдатских ботинках, на которых, казалось, еще сохранилась пыль Сьерры-Маэстры, и подошёл к окну. Большая траурная бабочка, как будто вздрагивающий клочок гаванской ночи, села на звёздочку, поблёскивающую на берете, заложенном под погон рубашки цвета «верде оливо».

– Я хотел стать медиком, но потом убедился, что одной медициной человечество не спасёшь… – медленно сказал команданте, не оборачиваясь.

Потом резко обернулся, и я снова отвёл взгляд от его глаз, от которых исходил пронизывающий холод – уже не отсюда. Тёмные обводины недосыпания вокруг глаз команданте казались выжженными.

– Вы катаетесь на велосипеде? – спросил команданте.

Я поднял взгляд, ожидая увидеть улыбку, но его бледное лицо не улыбалось.

– Иногда стать революционером может помочь велосипед, – сказал команданте, опускаясь на стул и осторожно беря чашечку кофе узкими пальцами пианиста. – Подростком я задумал объехать мир на велосипеде. Однажды я забрался вместе с велосипедом в огромный грузовой самолёт, летевший в Майами. Он вёз лошадей на скачки. Я спрятал велосипед в сене и спрятался сам. Когда мы прилетели, то хозяева лошадей пришли в ярость. Они смертельно боялись, что моё присутствие отразится на нервной системе лошадей. Меня заперли в самолёте, решив мне отомстить. Самолёт раскалился от жары. Я задыхался. От жары и голода у меня начался бред… Хотите еще чашечку кофе?.. Я жевал сено, и меня рвало. Хозяева лошадей вернулись через сутки пьяные и, кажется, проигравшие. Один из них запустил в меня полупустой бутылкой кока-колы. Бутылка разбилась. В одном из осколков осталось немного жидкости. Я выпил её и порезал себе губы. Во время обратного полёта хозяева лошадей хлестали виски и дразнили меня сандвичами. К счастью, они дали лошадям воду, и я пил из брезентового ведра вместе с лошадьми…

Разговор происходил в 1962 году, когда окаймлённое бородкой трагическое лицо команданте еще не штамповали на майках, с империалистической гибкостью учитывая антиимпериалистические вкусы левой молодёжи. Команданте был рядом, пил кофе, говорил, постукивая пальцами по книге о партизанской войне в Китае, наверно, не случайно находившейся на его столе. Но еще до Боливии он был живой легендой, а на живой легенде всегда есть отблеск смерти. Он сам её искал. Согласно одной из легенд команданте неожиданно для всех вылетел вместе с горсткой соратников во Вьетнам и предложил Хо Ши Мину сражаться на его стороне, но Хо Ши Мин вежливо отказался. Команданте продолжал искать смерть, продираясь, облепленный москитами, сквозь боливийскую сельву, и его предали те самые голодные, во имя которых он сражался, потому что по его пятам вместо обещанной им свободы шли каратели, убивая каждого, кто давал ему кров. И смерть вошла в деревенскую школу Ла Игеры, где он сидел за учительским столом, усталый и больной, и ошалевшим от предвкушаемых наград армейским голосом гаркнула: «Встать!», а он только выругался, но и не подумал подняться. Говорят, что, когда в него всаживали пулю за пулей, он даже улыбался, ибо этого, может быть, и хотел. И его руки с пальцами пианиста отрубили от его мёртвого тела и повезли на самолете в Ла-Пас для дактилоскопического опознания, а тело, разрубив на куски, раскидали по сельве, чтобы у него не было могилы, на которую приходили бы люди. Но если он улыбался, умирая, то, может быть, потому что думал: лишь своей смертью люди могут добиться того, чего не могут добиться своей жизнью. Христианства, может быть, не существовало бы, если бы Христос умер, получая персональную пенсию.

А сейчас, держа в своей, еще не отрубленной руке чашечку кофе и беспощадно глядя на меня еще не выколотыми глазами, команданте сказал:

– Голод – вот что делает людей революционерами. Или свой, или чужой. Но когда его чувствуют, как свой…

Странной, уродливой розой из камня
ты распустился на нефти,
Каракас,
а под отелями
и бардаками
спят конкистадоры в ржавых кирасах.
Стянет девчонка чулочек ажурный,
ну а какой-нибудь призрак дежурный
шпагой нескромной,
с дрожью в скелете
дырку
просверливает
в паркете.
Внуки наставили нефтевышки,
мчат в лимузинах,
но ждёт их расплата —
это пропарывает
покрышки
шпага Колумба,
торча из асфальта.
Люди танцуют
одной ногою,
не зная —
куда им ступить другою.
Не наступите,
ввалившись в бары,
на руки отрубленные Че Гевары!
В коктейлях
соломинками
не пораньте
выколотые глаза команданте!

Тёмною ночью
в трущобах Каракаса
тень Че Гевары
по склонам карабкается.
Но озарит ли всю мглу на планете
слабая звёздочка на берете?

В ящичных домиках сикось-накось
здесь не центральный —
анальный Каракас.
Вниз посылает он с гор экскременты
на конкистадорские монументы,
и низвергаются
мщеньем природы
«агуас неграс» —
чёрные воды,
и на зазнавшийся центр
наползают
чёрная ненависть,
чёрная зависть.
Всё, что зовёт себя центром надменно,
будет наказано —
и непременно!

Между лачугами,
между халупами
чёрное чавканье,
чёрное хлюпанье.
Это справляют микробовый нерест
чёрные воды —
«агуас неграс».
В этой сплошной,
пузырящейся плазме
мы,
команданте,
с тобою увязли.
Это прижизненно,
это посмертно —
мьерда,
засасывающая мьерда.
Как опереться о жадную жижу,
шепчущую всем живым:
«Ненавижу!»?
Как,
из дерьма вырываясь рывками,
драться
отрубленными руками?
Здесь и любовь не считают за счастье.
На преступленье похоже зачатье.
В жиже колышется нечто живое.
В губы друг другу
въедаются двое.
Стал для голодных
единственной пищей
их поцелуй,
озверелый и нищий,
а под ногами
сплошная трясина
так и попискивает крысино…

О, как страшны колыбельные песни
в стенах из ящиков с надписью «Пепси»,
там, где крадётся за крысою крыса
в горло младенцу голодному взгрызться,
и пиночетовские их усики
так и трепещут:
«Вкусненько…
вкусненько…»
Страшной рекой,
заливающей крыши,
крысы ползут,
команданте,
крысы.
И перекусывают,
как лампочки,
чьи-то надежды,
привстав на лапочки…
Жирные крысы,
как отполированные.

Голод – всегда результат обворовывания.
Брюхо набили
крысы-ракеты
хлебом голодных детишек планеты.
Крысы-подлодки,
зубами клацающие, —
школ и больниц непостроенных кладбища.
Чья-то крысиная дипломатия
грудь с молоком
прогрызает у матери.
В стольких —
не совести угрызения,
а угрызенье других —
окрысение!
Всё бы оружье земного шара,
даже и твой автомат,
Че Гевара,
я поменял бы,
честное слово,
просто на дудочку Крысолова!

Что по земле меня гонит и гонит?
Голод.
Чужой и мой собственный голод.
А по пятам,
чтоб не смылся,
не скрылся, —
крысы,
из трюма Колумбова крысы.
Жру в ресторане под чьи-то смешки,
а с голодухи подводит кишки.
Всюду
среди бездуховного гогота —
холодно,
голодно.
Видя всемирный крысизм пожирающий,
видя утопленные утопии,
я себя чувствую,
как умирающий
с голоду где-нибудь в Эфиопии.
Карандашом химическим сломанным
номер пишу на ладони недетской.
Я —
с четырёхмиллиардным номером
в очереди за надеждой.
Где этой очереди начало?
Там, где она кулаками стучала
в двери зиминского магазина,
а спекулянты шустрили крысино.
Очередь,
став затянувшейся драмой
марш человечества —
медленный самый.
Очередь эта
у Амазонки
тянется
вроде сибирской позёмки.
Очередь эта змеится сквозь Даллас,
хвост этой очереди —
в Ливане.
Люди отчаянно изголодались
по некрысиности,
неубиванью!
Изголодались
до невероятия
по некастратии,
небюрократии!
Как ненавидят свою голодуху
изголодавшиеся
по духу!
В очередь эту встают все народы
хоть за полынной горбушкой свободы.
И, послюнив карандашик с заминкой,
вздрогнув,
я ставлю номер зиминский
на протянувшуюся из Данте
руку отрубленную команданте…

1985

Ключ команданте

Наши кони идут к деревушке,
где ты был убит,
команданте.
Как в политике, пропасть —
и слишком налево,
и слишком направо.
Отпустите поводья, мучачос,
коням руководство отдайте,
может, вывезут к месту, —
иначе мы сгинем напрасно.
Скал угрюмые скулы.
В них есть партизанское что-то.
Ветер, словно ваятель,
с тоскою и болью их высек.
Облака тяжелы, неподвижны
над вами, леса и болота,
как усталые мысли
нахмуренных гор боливийских.
Вверх и вверх мы стремимся,
как будто уходим от чьей-то погони.
Лучше – к призракам в горы,
чем сжиться с болотною тиной.
Мне диктуют ритм этих строчек
поклацивающие подковы,
спотыкающиеся о камни
на смертельной тропе серпантинной.
Но плохие поводья – нервы.
Я не то что особенно трушу,
но бессмертия трупный запах
ощущаю нервами всеми.
Вспоминать о тебе, команданте, —
перевертывает всю душу,
и внутри тишина такая,
что похоже – землетрясенье.
Команданте, тобой торгуют,
набивая цену повыше,
но твое дорогое имя
продают задешево слишком.
Не чужими, своими глазами, команданте,
я видел в Париже твой портрет, твой берет со звездою,
на модерных «горячих штанишках».
Борода твоя, команданте,
на брелоках, на брошках, на блюдцах.
Ты был пламенем чистым при жизни.
В дым тебя превращают, и только.
Но ты пал, команданте,
во имя справедливости, революции – не затем,
чтобы стать рекламой
для коммерции «левого» толка.
Ты пристрелен был в этой школе.
Конь мой замер:
«Где ключ от школы?»
Нелюдимо молчат крестьяне.
В их глазах виноватая тайна.
Дверь на ржавом замке висячем.
В окна глянешь – темно и голо, и стена бела,
словно парус корабля,
где нет капитана.
Дремлет колокол сельский старинный.
Тянет пьяница пиво из банки.
У дверей навоз лошадиный,
как посмертные хризантемы.
Повторяю: «Где ключ от школы?
Ключ! Понятно?!» – кричу по-испански.
«Мы не знаем, сеньор, не знаем…»
Не пробьешь крестьян, словно стены.
Где же все-таки ключ от школы,
от души твоей, команданте?
Что ж, пора нам обратно, мучачос.
Облака беременны громом.
Этот ключ – он в руках у тайны,
и попробуйте-ка достаньте!
Только подлинный ключ – не отмычку!
Ведь ничто не решается взломом.
Понимаю я вас, мучачос —
столько в ваших сердцах наболело.
Так и рвутся к винтовке руки,
так и просятся – за пулемет.
Если тянут вас вправо, мучачос,
вы – налево, всегда налево,
не левее главной дороги,
ибо пропасть иначе вас ждет.
Твои руки, Че, отрубили,
там, на площади Валье-Гранде,
чтобы снять отпечатки пальцев.
(Может, в спешке «пришили» другого.)
Но мятежные руки мучачос —
это руки твои, команданте,
и никто отрубить их не сможет,
а отрубят – вырастут снова.
Доверяйтесь коням, мучачос,
а не просто порывам юным.
У коней крестьянская мудрость —
ничего, что она пожилая.
В небе кружит над вами коршун,
поводя своим хищным клювом,
свои когти пока поджимая,
но нацелено жертв поджидая.

1971 (из сборника «Интимная лирика», 1973)

Роберт Рождественский

Че

Роберт Иванович Рождественский (20 июня 1932, Косиха, Западно-Сибирский край – 19 августа 1994, Москва) – советский и российский поэт, поэт-песенник, переводчик

Мотор перегретый
натужно гудел.
Хозяйка, встречая,
кивала…
И в каждой квартире
с портрета
глядел
спокойный
Эрнесто Гевара…
Желанья,
исполнитесь!
Время,
вернись!
Увидеться нам
не мешало б…
Вы
очень похожи,
товарищ министр,
на наших
больших
комиссаров.
Им совесть
велела.
Их горе
зажгло.
Они голодали
и стыли.
Но шли
с Революцией
так же светло,
как реки
идут
на пустыню.
127
Была Революция
личной,
живой,
кровавой
и все же —
целебной.
Они
называли ее
мировой!
Что значило —
великолепной…
Товарищ Гевара,
песчаник намок
под грузным
расстрелянным
телом…
– Я сделал,
что мог.
Если б
каждый,
что мог,
однажды решился
и сделал…
– Но жизнь
не меняется!
Снова заря
восходит,
как будто впервые.
А что, если
вправду
погибли вы
зря?
– Пускай
разберутся
живые…
– Но вам
понесут
славословий
венки,
посмертно
пристроятся рядом.
И подвигом
клясться начнут
леваки!..
– Вы верьте
делам,
а не клятвам…
– А что передать
огорченным бойцам,
суровым и честным,
как Анды?
– Скажите:
по улицам
и по сердцам
проходят сейчас
баррикады…
А что, если вдруг
автомат на плече
станет
монетой разменной?..
Нахмурился Че.
Улыбнулся Че.
Наивный Че.
Бессмертный.

(из сборника «Посвящение», 1967–1970)

Ярослав Смеляков

Майор

Прошёл неясный разговор
как по стеклу радара,
что где-то там погиб майор
Эрнесто Че Гевара.

Шёл этот слух издалека,
мерцая красным светом,
как будто Марс сквозь облака
над кровлями планеты.

И на газетные листы
с отчётливою силой,
как кровь сквозь новые бинты,
депеша проступила.

Он был ответственным лицом
отчизны небогатой,
министр с апостольским лицом
и бородой пирата.

Ни в чём ему покоя нет,
невесел этот опыт.
Он запер – к чёрту! – кабинет
и сам ушёл в окопы.

Спускаясь с партизанских гор,
дыша полночным жаром,
в чужой стране погиб майор
Эрнесто Че Гевара.

Любовь была, и смерть была
недолгой и взаимной,
как клёкот горного орла
весной в ущелье дымном.

Так на полях иной страны
сражались без упрёка
рязанских пажитей сыны
в Испании далёкой.

Друзья мои! Не всё равно ль —
признаюсь перед вами, —
где я свою сыграю роль
в глобальной грозной драме!

Куда важней задача та,
чтоб мне сыграть предвзято
не палача и не шута,
а красного солдата.

(1967)

Варлам Шаламов

Из записных книжек Шаламова:

«Как ни хорош роман «Сто лет одиночества», он просто ничто, ничто по сравнению с биографией Че Гевары, по сравнению с его последним письмом…».

«Единственность Гевары в том, что он взял автомат, надо было – машину! И еще в том, что он не мог примириться…

С патронами лужайку жизни перебежал… Взял не медикамент, он взял патрон…»

Ирина Сиротинская вспоминала:

«Часами рассказывал он мне о Че Геваре так, что и сейчас я ощущаю сырость сельвы и вижу человека, фанатично продирающегося через нее».

Че Гевара

Короткие дороги
И длинные мосты.
Их было слишком много
Для пленника мечты.

Дорожки, переходы
Подземных галерей,
Где даже и свобода
Сырой земли сырей.

Я видел в самом деле
Посланца звездных мест,
По радио и теле
Следил его приезд.

С ним рядом шел Гагарин,
Солдат земли,
Узбек, грузин, татарин
С ним рядом шли.

Бескровной белой кожи
И черной бороды
Нездешний свет, похожий
На свет звезды…

Он был совсем не странен,
Товарищ Че.
Совсем не марсианин —
В другом ключе.

Он мировую славу
Сумел преодолеть,
По собственному праву
Ушел на смерть.

Пример единства дела
И высших слов
Он был душой и телом
Явить готов.<…>

1972

Валерий Шамшурин

Монологи о Че Геваре

И я воскликнул:
«Дайте мне ярмо – встав на него,
я выше подниму звезду, что озаряет, убивая…»
Хосе Марти, «Ярмо и звезда»

1

Зачем?
Словно в ночь от костра отлетевшая искра. Зачем?
Из Гаваны – оставив дела и заботы министра.

Ни робкие ласки Чичины,
Ни дружеский голос Миаля¹,
Ни хвойное эхо Кордовы —
Тебя не вернули они.
С развалин седых Мачу-Пикчу²
Услышал ты песню печали
И вышел в дорогу сурово. Предвидя кровавые дни.

В Латинской Америке – грозы,
И гром голосов разъяренных,
И песни протеста, и пули —
В свободу, в мечты и любовь.
В Латинской Америке – слезы,
И кровь на упавших знаменах,
И в грохоте, в стонах и гуле —
Твой голос нам слышится вновь.
«И замысел тайный,
И ветер скитаний
Тебе – Революция!
И ярость решений,
И боль поражений
Тебе – Революция!
Из леса, с горы ли
Раскаты герильи
Тебе – революция!»

Ты помнишь. Че, легенду о звезде.
О той, что озаряет, убивая?..
Ты помнишь!
Вон она горит, живая,
Над зарослями в гулкой темноте.

Она горит над Кубой и Перу,
Над Эквадором и над Аргентиной,
Над боливийской сумрачной долиной,
Где у костра присел ты поутру.

Уходит ночь в пампасы и леса.
Струится с веток мексиканских сосен
И оседает на крутом откосе
Тумана голубая полоса.

Бормочут в травах ветры, чуть дыша.
В них души мертвых говорят как будто.
Ты чувствуешь, как падают минуты
Неслышно, невозвратно, не спеша.

Лицо твое белее полотна,
Глаза блестят непримиримо страстно.
Но что-то давит грудь…
Да будь она
Навеки распроклята, эта астма!

Твой вечный спутник и коварный враг;
Она тебя не раз уж подводила…
И, сдерживая кашель через силу,
Кусаешь ты обстрелянный кулак.

А в памяти крутого ветра вой,
Консервы, поделенные до грамма,
И волнами захлестнутая «Гранма»,
И рыжий берег, и рисковый бой.

Зачем?
Свое имя сменив на Рамона,
а после Фернандо.

Зачем?
На себя принимая огонь
пентагоновской банды.

Зачем?
После Сьерра-Маэстры, победы,
признанья и славы.

Зачем?
Сквозь пампасы, пустыни, колючие травы.
Зачем?
Сквозь болота, кормя ошалевших москитов.
Зачем?
Задыхаясь от астмы, сквозь зубы
ругаясь сердито.

Зачем?
Только с горсткой друзей, самых близких
и преданных самых.

Зачем?
Против сотен и сотен ведущих
облаву гусанос³.

Зачем?..
А с рекой многоводной старается слиться ручей
зачем?!

А, сгорая звездою, мигать в полумраке свече
зачем?!

А росе серебриться, на солнечном плавясь луче,
зачем?!

А свободе служить, ощущая дыханье знамен
на плече, зачем?!

А сложить эту жизнь, как поэму о яростном Че,
зачем?!

В живых осталась горстка храбрецов.
Едва ль они продержатся неделю.
Но твердым было слово у Фиделя:
«Мы все же победим в конце концов!»

И победили…
Но покоя нет.
Еще полмира под пятою гринго.
Еще хранит недальняя тропинка
Твой политый свинцом горячим след.

Ты в западне. И больно от утрат.
Ты знаешь: Куба здесь не повторится.
Из этих мест не выйти и не скрыться,
И обречен на гибель твой отряд.

Но ты в себя поверил навсегда.
Ты и один готов сегодня к бою.
Взгляни, Эрнесто: это над тобою
Горит твоя прощальная звезда.

4

«Я уже могу читать», – на черном белым.
«Я уже могу читать», – надпись мелом.

В школьном классе на полу Че Гевара.
Он не стонет – стонет тело от ударов.

Стонут связанные руки за спиною.
Стонет сердце, плачет сердце, сердце ноет.

Взгляд Гевары креолка встречает:
– Я учительница здесь, – отвечает. —

Но сегодня на урок не выйдут дети.
Я воды вам принесла, вот попейте.

Он, захлебываясь, пьет через силу,
Про себя шепча: «Ильдита, Камило…».⁴

За стеною солдатня, раций визги.
Хоть словцо бы малышам, хоть записку…

«Я уже могу читать», – строчка мелом
Через всю почти доску, неумело.

Да, Хосе Марти, Гильена, Неруду
В час любой могу читать я повсюду.

Только б снова скрыться в чащах зеленых.
Только б снова сжать винтовку в ладонях.

А учительнице кажется: пламя
Он таит в себе, сверкая глазами.

Ни движения, ни слова, ни стона.
Но глаза его кричат разъяренно.

И в душе ее и боль, и тревога.
И всего-то два шага до порога.

И горчат на языке фразы эти:
«Я воды вам принесла, вот попейте…»

Что сказать еще? В укор? В оправданье?
Нет, ей не было такого заданья.

И уходит, не вымолвив слова.
Так уходят от несчастья чужого.

«Я уже могу читать», – на черном белым
Чьим-то почерком мальчишеским смелым.

«Я уже могу читать», – мел крошился…
Неужели ты смертельно ошибся?

Сам себе ты закапывал яму.
– Нет и нет, – ты повторяешь упрямо.
– Нет, – ты шепчешь. – Я действовал верно.
Я умру, но революция бессмертна.

5

С обложки модного журнала
Тусклы, без страсти и огня
Глаза убитого Гевары
Недвижно смотрят на меня.

Он мертв! —
Ему не повториться!
Не петь, не мыслить, не любить?..
Ах, как хотят его убийцы
Уже убитого убить!

Любуйтесь, мол, как снято чисто.
Как исказил лицо свинец
Вот он – конец авантюриста.
Вот – революции конец.

Наука, мол, для всех для прочих,
Кто бунт поднимет против нас.
И вижу я фашистский почерк
В «рекламе» этой напоказ.

Все так же, все по той же моде.
Не изменилось ничего:
Чтоб казнь была при всем народе
Для устрашения его.

Чтоб мертвецов не хоронили,
Чтоб, выполняя свой урок,
На виселицах трупы гнили,
Раскачиваясь у дорог…

И снова гром ударил круто.
Ты слышишь, Че, трубит беда.
И вновь зажглась твоя, барбудо,
В берет вонзенная звезда.

Разверзлась Чили, словно рана.
И, как мачете, боль остра.
Смотри: над сердцем Корвалана
Кровавый отблеск топора.

Но голос твой взывает медно,
И обжигают мир слова:
«Ты, революция, бессмертна
И потому – всегда права!»

Павел (Из народа)

«Время прощаться пришло нежданно…»

Время прощаться пришло нежданно,
Хоть я его торопил и ждал.
Но в моё сердце вошла Гавана —
Морем обточенный белый кинжал.

Солнце, палящее над океаном,
Каменных зданий дивный узор.
Прощай, Гавана, прощай, Гавана,
Adios, Habana, mi amor…

И по другим городам и странам
Будет носить меня, может быть,
Но никогда уже «hasta manana»
Мне не услышать. И мне не забыть.

Воздух, пропитанный запахом пряным,
Город, смотрящийся в синий простор,
Прощай, Гавана, прощай, Гавана,
Adios, Habana, mi amor…

Всё будет в жизни, больше ли, меньше,
Только тебя уж не будет в ней:
Город красивых детей и женщин,
Солнечных дней, карнавальных огней.

Мне тосковать о тебе постоянно,
Видеть во сне тебя вновь и вновь
Adios, Habana, Adios, Habana,
Прощай, Гавана, моя любовь.

Воздух, пропитанный запахом пряным,
Город, смотрящийся в синий простор,
Прощай, Гавана, прощай, Гавана,
Adios, Habana, mi amor…

II. Произведения зарубежных поэтов

Марио Бенедетти (Mario Benedetti)

Взбешены и разгневаны
(перевод Т. Писаревой)

В путь, несмотря на осуждение.
Эрнесто Че Гевара

Марио Бенедетти (исп. Mario Benedetti, полное имя Марио Орландо Гамлет Харди Бренно Бенедетти Фаруджиа; 14 сентября 1920, Пасо-де-лос-Торос, Такуарембо – 17 мая 2009, Монтевидео) – уругвайский журналист, поэт и писатель, драматург, литературовед. Совместно с членами движения национального освобождения «Тупамарос» основал «Движение 26 марта», ставшее частью левой коалиции «Широкого фронта»

Как же мы
взбешены
и разгневаны
конечно со временем
это пройдет
притупится ужас
мы с этим справимся
ярость очистит нас

ты умер
ты выжил
ты пал
ты вознесся
ты выпал дождем
просиял как звезда

где бы ты ни был
если ты есть
если ты с нами
дыши полной грудью, дыши спокойно
наконец-то ты можешь нормально
наполнить легкие воздухом

где бы ты ни был
если ты есть
если ты с нами
и если нет Бога

то будут другие
бесспорно найдутся другие
кто будет достоин принять
тебя командир

Монтевидео, октябрь 1967 года

В горе и радости

Мы идем, не боясь оскорблений
Эрнесто «Че» Гевара

Итак, мы здесь
Охвачены горем
И яростью.
Даже если твоя смерть
Один предсказуемый абсурд

Я чувствую себя виноватым, глядя вокруг:
Эти картины
Мои кресла
Мои коврики
Беру бутылку из холодильника
Набрав две (или три) буквы вашего имени
На моей пишущей машинке из твердого металла
(Её лента никогда не
Была и не будет
Такой бледной)

Кажется неправильным чувствовать холод,
Ведь мы ютимся у очага, как обычно
Проголодались – поели
Если это что-то простое (как смерть),
Включи граммофон и слушай молча
Будто слушает это квартет Моцарта

Я чувствую себя виноватым, имея весь этот комфорт
Я тоже виноват в своей астме
Как я представляю, как ты падаешь, команданте
Застрелен
Ты больше, чем жизнь
Яркий
Чистый

Ты наша изрешеченная пулями совесть.
Они говорят, что подожгли тебя
Какое пламя
Могло бы испортить
Хорошие новости
Эта острая нежность,
Что ты носил с собой,
С твоим кашлем,
И грязь на твоих ботинках

Они говорят, что превратили тебя в пепел,
Со всеми твоими идеалами,
Всего,
Кроме одного пальца

Но этого достаточно, чтобы указать путь,
Осудить Смерть и её огненных злых великанов,
Снова нажать на курок

Итак, мы здесь,
Полные горя
И ярости.
Конечно со временем это тяжелое горе
Уступит дорогу,
Оставив только нашу ярость,
Заостренную,
Очищенную,
Ты теперь мертв
Жив сейчас
Ты пал
Ты сейчас облако
Ты сейчас дождь
Ты ныне звезда

Где бы ты ни был
Если ты где-то
Ты только что пришёл
Найди минутку, наконец,
Дышать легко,
Наполнить твои легкие небом,
Где бы ты ни был,
Если ты где-то,
И куда бы ты ни пошёл,
Очень жаль, что нет Бога.

Но будут и другие
Наверняка найдутся другие
Достойные приветствовать вас
Команданте

1967

Фолькер Браун

После убийства иллюзий
(После расправы над иллюзиями)

FOLLOWING THE MASSACRE OF THE ILLUSIONS

Guevara under the march route with severed
Hands, „no more burrowing for him”,
When ideas are buried
Th e bones emerge
A state funeral FOR FEAR OF RESURRECTION
Th e head marked with blood and wounds a design concept
FOR ONCE FOLLOW UP YOUR PHRASES
TO THE POINT WHERE THEY BECOME FLESH AND BLOOD
Valeri Chodemtchuk, interred
In the sarcophagus of the reactor to abide
However long the earth can take us
And what we will call freedom

Гевара на марше с отрубленными
Руками: «Для него больше не нужно рыть могилу»
Когда идеи похоронены
Появляются кости
Государственные похороны ИЗ-ЗА СТРАХА ВОСКРЕШЕНИЯ
Голова, покрытая кровью и ранами, концепция дизайна
В КОИ-ТО ВЕКИ СЛЕДИТЕ ЗА СВОИМИ ФРАЗАМИ
ДО ТАКОЙ СТЕПЕНИ, ЧТО ОНИ СТАНУТ ПЛОТЬЮ И КРОВЬЮ
Валерий Ходемчук, погребенный
В саркофаге реактора, чтобы пребывать там вечно
Сколько бы земля нас ни забрала
И то, что мы будем называть свободой

Примечание Фолькера Брауна: «СЛЕДУЙТЕ СВОИМ ХОРОШИМ ФРАЗАМ» – сказано помощником Мерсье своим сокамерникам в акте III «Дантона» Бюхнера. Дантон отвечает: «Сегодня они делают все в человеческой плоти. Они будут использовать и мое тело».

1990

Сесар Вальехо

Самый черный день

(Это стихотворение не могло быть посвящением Эрнесто Че Геваре, поскольку на момент смерти поэта будущему революционеру не исполнилось еще и десяти лет. Однако контекст произведения, а также то, что оно было использовано в мемориальном спектакле театра «Содружество актеров Таганки» «ЧЕ ГЕВАРА. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ. ДО ПОБЕДЫ ВСЕГДА» (14.06.2018), как кажется, дают право составителям сборника разместить его здесь. Кроме того – и это главное – по свидетельству Алейды Марч, Сесар Вальехо был одним из любимых поэтов Че).

Один сказал: – Мой самый черный день на Марне был,
когда меня навылет в грудь пулей ранило.
Другой сказал: – Мой самый черный день в Иокогаме встретил я;
     волною всех смыло с берега землетрясенье; я спасся чудом.
Еще один сказал: – Мой самый черный день бывает,
                            если я днем засыпаю.
Другой сказал: – Мой самый черный день – то день,
                       когда я был совсем один.
Другой сказал: – Мой самый черный день был день,
                когда попал в тюрьму я в Перу.
Другой сказал: – Мой самый черный день – то день,
                          когда я понял вдруг отца.
А тот, кто дольше всех молчал, сказал:
– Мой самый черный день еще не минул.

Николас Гильен

Командир Че Гевара

(перевод Елены Киянки)

Николас Кристобаль Гильен Батиста (исп. Nicolás Cristóbal Guillén Batista; 1902–1989) – кубинский поэт, лауреат Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (1954), Международной премии имени Христо Ботева (1976). Гильен встречался с Лоркой, речью о нем он открыл первый съезд Союза писателей Кубы. Он дружил с Габриелем Гарсия Маркесом, Жоржи Амаду, венесуэльским писателем Мигелем Отеро Сильва. Именно Гильен предложил молодому журналисту Маркесу встретиться с лидером повстанцев Фиделем Кастро. В то время коммунисты еще не поддерживали Фиделя.

Николас Гильен при жизни удостоился на Кубе титула «национальный поэт». Ранее так именовался только Хосе Марти

Не потому, что ты пал,
Твой свет в миру воссиял,
Ведь правды огненный конь
Выше, чем пьедестал.
Между ветром и тучами гор
Не померкнет вовек твой взор.
Не из-за взорванной тишины,
Не потому, что тебя сожгли,
А потому что от нас в лесах
Скрыли тебя под ковром земли,
Мы скажем, что нет ни преград, ни мук,
Мешающих встрече с тобою, друг,
Наш командир, Че Гевара.
Северная Америка нагло ржет
Всеми зубами во весь свой рот,
В долларах плещется, как в молоке
И маской хохочущей предстает.
Но, хоть из металла тело твое,
Оно поднимается в высь легко
И партизан, словно слепней рой,
Жаля, торопит в последний бой.
Имя же стало раной солдат
И, как звезда, освещает ад.
В оргию ночи пала она,
И грянула полная тишина.
По скромности ты молчишь о себе,
Но мы говорим, друг, всегда и везде —
Наш командир – Че Гевара.

Ты всюду: в индейской реальности снов,
Во вспененных толпах мятежных рабов,
В бензине, в селитре, в пампасах из кож,
В соли и сахаре тростников,
В мягких бананах, в какао-бобах
И в кофе, заваренном на слезах.
Живая скульптура из кожи и плоти,
О благе других в постоянной заботе,
Как злобно тебя разрушали враги!..
О, как ненавидели люто они
Нашего друга и командира Че Гевару!

Лицо просветленное с бородой
Вся Куба чтит, словно лик святой.
Твой голос знает и млад и стар —
Он без приказов повелевал.
Приказ соратника – светлый зов,
И воля друга царит без слов.
Нежный товарищ – суровый вождь
Взнуздает ветер, прогонит дождь.
Он – каждый день – солдат и министр,
Простой с людьми, но сложный, как жизнь.
Светлый человек: чист, как дитя…
Друг, Родина гордо зовет тебя —
Наш командир – Че Гевара.

Выцвела старая рваная форма,
Но в ней ты понесся в сражение снова.
В сельву низин – с горных высот…
Винтовка и слово – идеи оплот.
И ты обнаженные души их
Сердцем до самых глубин постиг.
Бинту обжигающему желанна
Неторопливая роза раны.
Привет, Гевара, – лучший пример
Для тех, кто покуда остался цел.
И мы отправляемся за тобой
В надежде, что ты поведешь нас в бой.
И лишь для того хотим умереть,
Чтобы жить так же, как ты встретил смерть,
Чтобы пройти по земле свой круг
Так, как прошел его ты, наш друг
И командир, Че Гевара.

Че – команданте

(перевод Олега Островского)

Пал ты в бою,
но свет твой не меркнет.
Огненный конь вздымает
к заоблачным контурам Сьерры
пламенный лик партизана.
Молчанье твое не безмолвно.
Как бы тебя ни сжигали,
ни зарывали в землю,
ни прятали в безымянных могилах,
лесных чащобах, —
ты все равно будешь с нами,
Че Коменданте,
амиго.
Америка скалит зубы,
но вдруг ее перекосило
в долларовой постели.
Улыбка застыла в маске
панического испуга.
Это твое исполинское имя,
простреленное навылет,
встает над бескрайней геррильей,
и жалит кинжальным светом
ночной небосвод Америки,
и сыплет жгучие искры
в гущу неистовых оргий.
Ты знал, что так будет, Гевара,
но скромность тебе помешала
раньше сказать об этом,
Че Команданте,
амиго.
Ты всюду: в индейце,
отлитом из меди и сна. В негре,
вплетенном в пенные гроздья толпы,
пропахшей селитрой и нефтью,
а безысходной банановой доле,
в бескрайней кожаной пампе,
в сахаре, в соли и в кофе.
Смерть не сумела разрушить
памятник во плоти,
Че Команданте,
амиго.
Куба знает тебя на память:
смуглую кожу лица,
оливкового отлива,
смоль негустой бороды,
твердый дружеский голос,
что, не требуя, повелевает.
Мы видим тебя ежедневно
то министром, то снова солдатом,
простым и по-своему сложным.
Мы видим тебя ежедневно
чистым, как чист ребенок
или святой человек,
Че Команданте,
амиго.
Вот ты идешь в потертом походном костюме,
как в сельве, как раньше —
в Сьерре. Грудь нараспашку,
навстречу винтовке и слову,
жгучим ветрам и розе.
Тебе не дано передышки.
Привет, Че Гевара!
Америка сердцем с тобой.
Знай, мы скоро отправимся в путь,
чтобы так умереть, как ты умер,
чтобы жить, как ты среди нас,
Че Команданте,
амиго.

Че Гевара

Как будто Сан-Мартин обнял Марти.
Как будто брат впервые встретил брата.
Как будто аргентинская Ла-Плата
с Гаваной повстречалась на пути —
вот так душа Гевары обняла Фиделя.
Вспышкой сделалось объятье:
ведь тем светлей друзей рукопожатье,
чем тягостней вокруг слепая мгла.
И нету смерти. Что такое смерть,
раз не смогли свинец и сталь посметь
и посягнуть на память о герое?
Фидель и Че. Вдвоем, но как один.
Хосе Марти, и рядом – Сан-Мартин.
Единый подвиг, но героев – двое.

Воскресное чтение. Памяти Эрнесто Че Гевары

(перевод Павла Грушко)

Читаю лежа,
тихим воскресеньем,
на ложе моем спокойном,
на подушке мягкой,
под чистым покрывалом,
прикасаясь к камню, грязи, крови,
блохам, жажде,
моче и астме:
индейцы хмурые не понимают,
солдаты не понимают,
сеньоры теоретики не понимают,
рабочие, крестьяне не понимают…
Ты кончил чтенье,
твои глаза застыли
(в каком из захолустий ветра?).
А книга горит в руках,
я положил ее, открытую,
горячую, как угли,
себе на грудь.
И ощущаю,
как последние слова
всплывают из черноты бездонного провала:
Инти, Паблито, Эль Чино, Анисето.
Кольцо облавы
и радио армейское,
вещающее ложь.
И месяц тоненький,
в том месте,
где лига до Игераса
и две до Пукарэ.
А вслед за этим тишина.
И все страницы вышли.
И все это становится нешуточным.
Все вскоре кончится.
Все кончится.
И запылает. Погасло.
Разгорится вновь.

Гитара в боль-мажоре

(перевод Олега Островского)

I

Ах ты, горе-вояка,
боливийский солдат,
неспроста тебе мистер
Джонсон дал автомат,
Джонсон дал автомат,
ах ты, горе-вояка,
мистер дал автомат.

II

И Баррьентос немедля,
боливийский солдат,
приказал тебе, чтобы
был расстрелян твой брат,
был расстрелян твой брат,
ах ты, горе-вояка,
ведь расстрелян твой брат.

III

В мертвом сердце Гевары,
боливийский солдат,
Аргентины и Кубы
смолк священный набат,
смолк священный набат,
ах ты, горе-вояка,
смолк священный набат.

IV

Че Гевара был другом,
боливийский солдат,
угнетенных народов —
вот в чем он виноват,
вот в чем он виноват,
ах ты, горе-вояка,
в этом он виноват.

V

Слышишь, стонет гитара,
боливийский солдат,
но ее мы настроим
не на траурный лад,
не на траурный лад,
ах ты, горе-вояка,
не на траурный лад.

VI

Нынче время не плакать,
боливийский солдат,
а решать, где ты встретишь
грозный час баррикад,
грозный час баррикад,
помни, горе-вояка,
грозный час баррикад.

VII

Твою верную службу,
боливийский солдат,
за гроши покупает
президент-казнокрад,
президент-казнокрад,
ах ты, горе-вояка,
президент-казнокрад.

VIII

Слишком долго ты дремлешь,
боливийский солдат,
мир проснулся с зарею —
то рассвет, не закат,
то рассвет, не закат,
ах ты, горе-вояка,
то рассвет, не закат.

IX

Выбирай же дорогу,
боливийский солдат,
будет трудно, и все же
ты не бойся преград,
ты не бойся преград,
ах ты, горе-вояка,
ты не бойся преград.

X

И тогда ты узнаешь,
боливийский солдат,
что за братоубийство
не бывает наград,
не бывает наград,
ах ты, горе-вояка,
не бывает наград.

Аллен Гинзберг

Элегия Че Гевары

(перевод Т. Писаревой)

Ирвин Аллен Гинзберг (англ. Irwin Allen Ginsberg; 3 июня 1926, Ньюарк, Нью-Джерси – 5 апреля 1997, Нью-Йорк) – американский прозаик, журналист и поэт еврейского происхождения, основатель битничества и ключевой представитель бит-поколения наряду с Д. Керуаком и У. Берроузом. Автор знаменитой поэмы «Вопль» (англ. Howl, 1956). Принимал участие в работе над романом Уильяма С. Берроуза «Джанки».

Оказал значительное влияние на контркультуру 1960-х годов.

Во время визита в СССР Гинзберг пытался делать поэтические эксперименты вместе с Андреем Вознесенским; литературные стили этих двух поэтов в определенной степени похожи – оба они в своих произведениях отдавали дань довольно необычной для того времени поэтической игре со звучанием слов и смыслами. (Вспомним хотя бы знаменитое «Чайка – плавки бога» Вознесенского – из поэтического цикла, где автор пытался совместить поэзию с живописью)

Со страницы Юропиан Трибьюн⁵ смотрит юноша с открытыми глазами, со светящимся от улыбки нежным безбородым лицом лежа на спине и глядя вверх

Спокойно как будто невидимая женщина ласкает губами его тело

Вмещающее труп безмятежного юнца, проницательного аргентинского врача, вспыльчивого кубинского майора с трубкой во рту, скрупулезно ведущего дневник несмотря на одолевающих его амазонских москитов

Спи на холме, унылый Гаванский Трон пал

Твоя шея сексуальнее, чем поникшие морщинистые шеи Джонсона Де Голля, Косыгина или изуродованная пулей шея Джона Кеннеди

Более умные глаза смотрят со страницы газетного некролога, чем работающие в режиме реального времени камеры Конгресса, передающие сигналы на экраны телевизоров, прямо на очки Макнамары, Даллеса в прошлой жизни…

Женщины в шляпах-котелках, сидящие на грязных окраинах на высоте

11 000 футов в небесах

с головной болью в Ла-Пасе

продающие фиолетовый картофель, выращенный на крышах хижин в гористом Пуно

восхитились бы твоим порывом и поцеловали бы твой лик нового Христа

Они бы выставили белые клыки военных масок с красными глазами-луковицами для устрашения солдат-призраков, простреливших тебе легкие

Невероятно! Юноша избежал смерти под ножом хирурга или в пасти крокодила

Чтобы ужаснуться масштабам военных складов Алькоа⁶, бесконечно заседать с бандитами в Советах Директоров Юнайтед Фрут⁷

Столкнуться с мутными доверенными лицами Чикагского Университета

Победил юристов-призраков

Усы Ачесона из фирмы Джон Фостер Даллес Салливан и Кромвель⁸,

жесткую шляпу Трумэна

Чтобы сойти с ума и прятаться в джунглях на муле и наводить винтовку на солдат ОАГ⁹ из-за эгоцентричных любезностей Раска, железной руки решительных представителей Пентагона и тупых интеллектуалов широкого спектра от журналистов Тайм¹⁰ до агентов ЦРУ

Один мальчишка против всего фондового рынка, заслуживший овации Уолл-стрит

с тех пор, как Норрис написал «Яму»¹¹,

в ужасе от халявных долларов, сыплющихся с Балкона Зевак,

разбросанных смеющимися младшими братьями,

Против введения налогов против опутывания всего мира телеграфной

сетью против инфракрасных датчиков помешанных на деньгах ученых,

которых поддерживают капиталисты, исповедующие телепатию,

против миллионов студентов колледжа, смотрящих канал Вичита Фэмили Дэн ТВ¹².

Сияющее лицо сведено с ума выстрелом из винтовки, в одиночку восстав против СМИ.

Венеция, ноябрь 1967 года

Элегия Че Гевары

Европейское племя. Лицо на фото.
Глаза открыты, молодой женственный безбородый ребенок,
Сияющий мальчик.
Лежит на спине, улыбается и смотрит на небо.
Спокойно, словно дамские губы целовали невидимые части тела. Стареющий Безмятежный ангельский труп,
Проницательный аргентинский доктор, раздражительный кубинский майор с трубкой и преданно ведущий реестр комаров Амазонии учёный.
Сон на холме, унылый гаванский диктатор отрёкся.
Твоя шея прекрасней стареющих шей
Джонсона, Де Голля, Косыгина
Или пробитая пулей шея Джона Кеннеди.
Глаза умнее заглянули в газеты до смерти
О чем беспокоятся живые комарики в подлом Конгрессе,
Передающие глупость и желчь на экран телевизора.
Тень, стеклянноглазый Макнамара, Даллес в старой жизни…
Женщины в котелках сидят на грязной окраине на высоте 11 000 футов на небесах
С головной болью в ЛаПасе
Они продавали черный картофель, принесенный из хижин с земляными
крышами в горном Пуно.

Я обожал бы тебя и поцеловал бы твой Лик, новый Христос.

Они поднимут белые клыки на красной боевой маске,
Чтобы напугать солдат-призраков, которые пронзили ваши легкие.
Невероятный!
Один мальчик отвернулся, видя, как ты лечишь глаз его друга в пампасах.
На складах ALCOA собралось множество убийц-членов совета директоров United Fruit.
Попечители Чикагского университета по производству смога.
Призраки-адвокаты вернулись к мёртвому Джону Фостеру Даллесу.
Юридическая фирма «Салливан и Кромвель», Усы Ачесона, костлявая шляпа Трумэна.
Сойти с ума и спрятаться в джунглях на муле с винтовкой в руках, защищаясь от мерзких любезностей, металлического звона оружия
Аж до стен Пентагона
И тупых интеллектуалов их разных помоек,
От «Таймс» до ЦРУ.
Один мальчик против фондового рынка, и вся Уолл-стрит вскрикнула
с тех пор, как Норны написали «Яму»,
Боясь, что с «Балкона наблюдателя» сыпятся халявные доллары, разбрасываемые смеющимися младшими братьями.
Против Оловянной компании, против Wire Sices, против инфракрасных
датчиков сигнализаций,
Против помешанных на деньгах учёных капитализма,
Против миллионов студентов, которые смотрят Wichita Family Den TV.
Одно сияющее лицо, сведенное с ума винтовкой.
Противостоит электрическим сетям и антеннам лжи.

1967

Рене Депестре

Танец мечей и ужаса

Вот Гекторов сын, убили его,
С высокой стены данайцы его
Жестокие сбросили вниз.

Еврипид, «Троянки»

Мужская партия:

Посмотрите, как беспокойна
Зеленоватая пена на зубах псов из Америки!
Посмотрите, как весело виляют
Их хвосты.
Когда вы слышите новости из Вальегранде,
Посмотрите, как они от радости карабкаются
Вверх по гнусным деревьям смерти!
Посмотрите на их глаза —
Краснее, чем их когти и зубы!

Женская партия:

Они так далеки от мужчин Америки,
Что они и сами забыли, кто они есть:
Волки, шакалы, акулы,
Стервятники и прочие грязные твари
С неба и земли!

Мужская партия:

Посмотрите на рыжеватую шкуру этих диких зверей
Они соревнуются друг с другом,
чтобы первыми прибыть в Пентагон,
Принося новости свежие и кровавые
Сквозь сонмы своих сов и ворон.

Женская партия:

Они соревнуются друг с другом, чтобы первыми прийти
на Уолл-стрит
Со своей долей внутренностей и пепла!

Мужская партия:

С их долей костей и нервов
С их долей мышц и крови!

Женская партия:

До новостей все они были
За дверями, под кроватями
Дрожа от лжи и трусости!

Мужская партия:

Каждую ночь они продолжали слышать
На грохот шагов по полу своих домов:
«Я воин шагов Че Гевары».
И они воззвали к своим женам:
«Осторожно, закройте двери и окна
Это он прибывает,
Это зажигательный шаг Че,
Тот же шаг, что и пылающий шаг Фиделя,
Это шаг
Земли Сьерра-Маэстра!
Тот же шаг, с каким приближался Камило
К воротам Санта-Клары!
Говорю тебе, черт возьми, это его шаг!
ЦРУ записало это и передало в эфир
Нашим 18 генеральным штабам!
Та же оливково-зеленая ступень Сьерры
Тот же шаг пламени джунглей
Тот же шаг льва-партизана
Тот же шаг дерева, которое вдруг захотело ходить
И сжигать миллионы богачей!»

Женская партия:

Да ладно, дорогой
Спи спокойно, это лишь плохой сон,
Что окутывает твою потную душу собаки!

Мужская партия:

Заткнись! Говорю я тебе
С горы, с горы я мятежный шаг его слышу!
Остерегайся! Он уж за дверью,
Он ходит по крыше,
И лезет он на балкон.
И ударами лапы
Разносит он дом!
Давай залезем теперь под кровать
И будем молиться!

Женская партия:

А потом под восемнадцатью тысячами кроватей Америки
Восемнадцать тысяч генералов,
Восемнадцать тысяч мелких военных истерий,
Восемнадцать тысяч звезд лицом вниз,
Восемнадцать тысяч скользких руин,
Восемнадцать тысяч крыс, попавших в ловушку —
Синеют от страха!
Восемнадцать тысяч мечей
Стучали желтыми от страха зубами!

Мужская партия:

Восемнадцать тысяч маленьких украшенных кроликов паслись
на фантастической дикой траве страха!
Восемнадцать тысяч мелких грызунов
Грызут судорожные лютики великого страха века!

Женская партия:

Теперь их восемнадцать тысяч мечей:
Я нашла свирепые зубы тигров.
Восемнадцать тысяч мечей окружают израненный лес!
Восемнадцать тысяч мечей готовы рассечь живую плоть!
Восемнадцать тысяч танцующих мечей!
Восемнадцать тысяч мечей, которые прыгают,
чтобы атаковать это единственное раненое тело.
Восемнадцать тысяч лживых «героев»,
За это одинокое сердце, которое все еще бьется —
Крылатое пламя в дыхании людей!

Хор:

А посмотрите теперь, как они друг в друга кидают,
Окровавленные цветы!
Как они катаются по земле в крови нашего Че!
Как они пожирают листья кактусов
В поисках добычи вокруг семи ран Че!

1968

1.Чичина – любимая девушка Че Гевары; Миаль – Альберто Гранадо (8 августа 1922 – 5 марта 2011) – аргентинский и кубинский врач, писатель и ученый. Он был другом и компаньоном Че Гевары в их путешествии через всю Латинскую Америку.

2.Мачу-Пикчу – развалины древнего города свободолюбивых инков.

3.Гусанос – червяки; как правило, слово употребляется как уничижительное наименование эмигрантов, пытавшихся высадиться в Заливе Свиней с целью организации контрреволюционного мятежа (1961 год).

4.Дети Гевары.

5.Американская газета European Tribune.

6.Alcoa – американская металлургическая компания, производящая алюминий, деятельность которой признана нарушающей антимонопольное законодательсво США.

7.Американская корпорация United Fruit, инициировавшая в свое время переворот в Гватемале, когда действия законно избранного правительства Хакобо Арбенса вступили в противоречие с ее интересами.

8.John Foster Dulles’ Sullivan and Cromwell – в этом неологизме две составляющих: Джон Фостер Даллес – брат первого директора ЦРУ Алена Даллеса; госсекретарь в президентство Эйзенхауэра; один из архитекторов политики «Холодной войны». Здесь: отсылка к американской внешней политике.
Название старейшей транснациональной юридической фирмы со штаб-квартиирой в Нью-Йорке, существующей с конца 19-го века и одной из самых прибыльных в мире, – «Салливан и Кромвель». Здесь: намек на образ жизни определенных слоев американского общества.

9.«Организация американских государств» – проамериканская международная организация, созданная в 1948 году.

10.Американский журнал Time.

11.«Яма» – роман американского писателя Френка Норриса о биржевых спекуляциях пшеницей, вышедший в 1903 году.

12.Wichita Family Den TV.

Bepul matn qismi tugad.