Kitobni o'qish: «Велики Великие. Юбилейные хроники в новом прочтении»
Рецензенты:
С.А. Шилина – доктор социологических наук, кандидат филологических наук, профессор, профессор кафедры социологии и социальной работы ФГБОУ ВО «Брянский государственный университет имени академика И.Г. Петровского»;
Г.А. Пискарёв – писатель, журналист, публицист, академик Академии российской литературы, лауреат премии Союза журналистов СССР.
КИСЕЛЁВУ Александру Георгиевичу – советскому и российскому писателю, ученому и педагогу, публицисту и журналисту, этнографу и краеведу, политологу и философу исполнилось 65 лет (род. 16 мая 1956 г. в хуторе Лопатино Мордовии). Доктор социологических наук, профессор, академик Академии литературы МСПС, академии РАЕ, академик МПА. Автор более 300 научных, учебно-методических и литературно-публицистических трудов. Лауреат федеральных конкурсов контрольно-надзорных органов, а также литературных и журналистских федеральных конкурсов патриотической журналистики. Международный эксперт, общественно-политический деятель. И это лишь часть большого перечня признания его заслуг.
Родившись в сельской местности, А.Г. Киселёв не мог стать иным человеком и жить лишь созерцая. Сельская труженица-мать зародила в сыне любовь к людям, жизни, земле. Это она вселила в него понимание того, что крестьянское дело, нелегкое и непростое, не только изнурительный труд, но и огромное мастерство. И это она, среди глуши лесной и озер не знавшая сна и покоя, разбудила в нем чувство прекрасного, способность понять и оценить красоту окружающего мира.
В своем творчестве (науке и литературе) А.Г. Киселёв, и как социолог, и как писатель пытается осмыслить и систематизировать накопленные впечатления о родном селе, крестьянском образе жизни, о философии тружеников земли. И эти попытки на этом поприще – попытки проверки гармонии алгеброй. Искренность души, доброжелательность, доверчивость, образный психологизм и воображение – поэтическая организация его внутреннего мира – позволили Александру Георгиевичу стать писателем и ученым особого порядка. Избранная им социология управления – наука, близкая к сокровенным чаяниям человека. И не случайно, наряду с монографиями и учебниками, писатель и профессор издает очерки, эссе и публицистику: «Пылающие горы», «Песня не знает границ», «В семье новой, вольной», «Тропинка к сердцу», «Сберечь свои корни», «Я с миром общаюсь по-русски» и др.
«Два чувства дивно близки нам.
В них обретаем сердцу пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам»…
Эти пронзительные строки А.С. Пушкина определили «по воле Бога самого» самосостоянье и самосознанье Александра Киселёва, определили место его в современной литературе, место художника, достойно отражающего в своих творениях величие внутреннего мира труженика Земли, убежденность в том, что забвенье истоков и собственных корней может стать решающей силой в чреде «спусковых механизмов», уничтожающих ту или иную цивилизацию. Ибо, как веще говорил академик Д.С. Лихачев: «Без культуры нет и цивилизации!»
Геннадий Пискарёв,
писатель, Лауреат премии Союза журналистов СССР, академик Академии российской литературы Союза писателей России
Предисловие
Когда прикасаешься душой к великому, тому, что составляет гордость и честь моей Родины, возникает трепетное ощущение сопричастности судьбе народа, чьи сыны прославляли Россию и на бранном поле, и на поэтическом, а также создавали мощь и могущество Отечества в качестве политических деятелей.
Рецензируемая мной книга А.Г. Киселёва – именно такая сопричастность судьбе. Казалось бы, так много сказано и о М.Ю. Лермонтове, и об А.С. Пушкине, и о героях Бородина, и о самодержцах российских, и о политических деятелях послереволюционного и постперестроечного времени. Но на самом деле есть ещё такое, о чем нужно (и можно) говорить и говорить. Говорить, чтобы знать правду и не забыть ее. Когда есть личное понимание судьбы великого человека, судьбы всей страны, возникает чеканная и в то же время окрашенная эмоциональными сопереживаниями публицистика, в которой слышится заинтересованный, страстный голос автора, передающего выстраданные, не раз продуманные и взвешенные мысли о людях, чьи имена навеки остались в истории России.
Александр Георгиевич Киселёв – писатель с распространенной и простой русской фамилией каких много – обладает своим, только ему свойственным стилем увлекательного рассказчика, благодаря которому у читателя возникает желание читать книгу, доверие ко всему, что написано в его книге. Очень важно, что публицист осознает свою ответственность перед настоящими и будущими поколениями и поэтому так бережно и чутко относится к выбору материала, к анализу исторических фактов, к их интерпретации.
Обратимся к первой части книги. В ней собраны очерки об А.С. Пушкине, М.Ю. Лермонтове, Н.А. Некрасове, В.В. Маяковском, С.А. Есенине. Писатель пытается в дни юбилеев великих поэтов выразить свои мысли (в новом сегодняшнем прочтении) об известных гениях, чтобы сквозь слепящую мглу еще чего-то неизведанного всмотреться в Свет далёких звезд: он идет миллионы километров до нас и светит нам, даже если звезд уже не существует. И имена поэтов, о которых пишет в своей книге А.Г. Киселёв (литературный псевдоним А. Александров), святы для каждого, говорящего и думающего по-русски. Они наши звёзды. Свет их поэзии ещё многие и многие века будет изливаться на нас, формируя нашу духовность и особую ментальность. И это ясно и отчетливо видится в книге А.Г. Киселёва, с особой проникновенностью пишущего о великих наших поэтах. «Велики великие» – это не просто игра слов в названии книги. Великий патриотизм. Великая Россия. Величие! – Иного не дано. Вот что определяло суть их вечных гениальных творений, кажущихся нерукотворными.
В очерках, представляющих собой то зарисовку, то эссе, то спич, нет голословных утверждений, есть высказывания, подтверждаемые главным – фактами. Лингвистический анализ позволяет делать открытия, которые из обычных биографий великих людей не всегда извлекаемы. А.Г. Киселёв тонким скальпелем литературоведа и лингвиста вскрывает суть замыслов художника слова, помогая читателю яснее и отчетливее понять произведения того или иного поэта, а также мировоззрение (что не менее важно в личности поэта, чем его творчество).
Поэты, о которых пишет автор, признаны и почитаемы, но все же, как мне представляется, необходимо снова и снова обращаться к их именам, чтобы за глянцем возвеличивания не затерялся человек, понятный и близкий своим читателям. Эту важную задачу и выполняют очерки А.Г. Киселёва, который своим особым, я бы сказала, «крестьянским» взглядом сельского труженика, почитателя российской деревни, ее быта и традиций зорко всматривается в привычные хрестоматийные строки и извлекает сведения, о которых не было ещё сказано никем до автора рецензируемой книги.
Ценность книги в истинном патриортизме писателя, его гражданственности. А подлинный патриотизм и есть уважение к прошлому ради будущего. А еще это – понимание того, что личность без укоренения в родной земле не бывает состоятельной: мы интересны миру как ростки, отпочковавшиеся от могучего корня, пронизавшего за тысячелетия всю почву Отечества. Поэтому нельзя не согласиться с мнением краеведа, кандидата культурологии Мордовского государственного университета им. Н.П. Огарева С.Б. Бахмустова, к сожалению ныне почившего, об очерках автора данной книги: «Главное достоинство деревенской темы Александра Киселёва заключается в том подспудном утверждении, что водораздел эпох не через фундаментальные политические катаклизмы проходит, а через души людей, обычных рядовых вершителей и жертв истории».
Александр Георгиевич Киселёв – уроженец небольшого хутора Лопатино Лямбирского района Мордовской АССР. Его отец Киселёв Георгий Яковлевич – механизатор колхоза «Рассвет» был родом из соседнего русского села Репьевка, а мать Екатерина Гордеевна – сельская учительница.
Александр Георгиевич закончил начальную местную школу, а затем и среднюю общеобразовательную в соседнем совхозе «Коммунар», куда приходилось ходить ежедневно за восемь километров. Сызмала он вбирал в себя богатую культуру украинцев и русских, мордвы и татар, что и отразилось на его интернационально-патриотических чувствах. Не могла не повлиять на его творческое мировоззрение и красота родного края, редкий диалект с юмором хуторян и говор братских национальностей – русских, мордвы и татар. Полиэтнические и межконфессиональные коммуникации сформировали в нем творческую личность.
Будучи школьником, А. Киселёв во время летних каникул с соседскими ребятами работал и на току, и на заготовке веточного корма, и на полевых работах, и на ферме… Столько радости было, когда ему доверяли возить на бортовой машине зерно в поставку на в столичный элеватор или запрягать и управлять лошадью, снаряженной в телегу или сани!
Такая атмосфера стала благодатной средой для творческих исканий. В 6-ом классе сочинение А. Киселёва из цикла «О Родине, о дружбе, о себе…» вошло в число победителей районного конкурса РОНО на лучшее сочинение. Текст сочинения был опубликован в Лямбирской райгазете «Призыв». И после этого Александр Киселёв становится внештатным корреспондентом газеты, рассказывая на ее страницах о людях села, их труде, ветеранах-фронтовиках, непростых людских судьбах. Собственно отсчет его трудовой деятельности в журналистике следует считать именно с того времени. Сегодня – он ветеран отечественной журналистики – 50 лет!
Увлекаясь журналистикой, А. Киселёв в старших классах пробовал публиковаться и в республиканской, и в центральной прессе, что послужило истоком трудовой деятельности, которую начал сразу же по окончании 10-летки в 1973 г. в качестве литсотрудника и фотокорреспондента райгазеты «Призыв».
Получив необходимую журналистско-издательскую и типографскую практику, по направлению редакции газеты с комсомольской путевкой Обкома ВЛКСМ поступил на филологический факультет Мордовского государственного университета им. Н.П. Огарева. Здесь же помимо основной учебы занимался на вечернем отделении факультета общественных профессий по специальности «Искусствоведение (История изобразительного искусства)». Обучался также на военной кафедре университета. По линии общества «Знание» читал лекции по истории изобразительного искусства. Участвовал в республиканском народном вокально-хореографическом ансамбле «Литова» в качестве тенора. Был даже в числе Лауреатов Всесоюзного фестиваля самодеятельного народного творчества трудящихся (1978 г.).
В период учебы в университете, активно самосовершенствуясь, А. Киселёв сотрудничал со знаменитой тогда литературной студией «Пегас» в Клубе «Строитель» г. Саранска у поэтов-супругов Валентины Юдиной и Александра Терентьева. Писал не только в республиканские газеты «Советская Мордовия», «Молодой ленинец», «Эрзянь правда», «Мокшень правда», «Сятко», «Пионерэнь вайгелень», но и в центральные – «Сельская жизнь», «Пионерская правда», «Комсомольская правда», «Литературная газета», журналы «Крестьянка», «Мурзилка» и др. Выходят в свет первые книги: «Сердце материнское. Очерки и зарисовки», «Тропинка к сердцу» (повесть), «В семье вольной, новой» и другие.
Новый поворот в творческой судьбе пришел к А.Г. Киселёву неожиданно. На третьем курсе обучения он проходил практику на Мордовском радио и телевидении. Работал на выполнении заказов разных редакций: музыкальной, литературно-драматической, военно-патриотической, общественно-политической. Здесь быстро научился готовить сценарии радио- и телепередач. Мало того, ему доверяли самому выходить в прямой эфир. И теперь уже мечты Лямбирского редактора газеты Н.Я. Попова на «заполучение» в район готового перспективного специалиста рухнули.
В 1978 г. по распределению университета, получив квалификацию журналиста, филолога, преподавателя русского языка и литературы, по запросу Государственного комитета по телевидению и радиовещанию Мордовской АССР А. Киселёв поступает на работу, уже будучи активным селькорром и начинающим писателем. За 8 лет работы с кинокамерой объездил почти всю республику, встречался со многими известными людьми из Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Ташкента, Риги, Таллина, Алма-Аты и других во время подготовки передач, посвященных 50-летию СССР. Неизменным успехом пользовались его передачи, получавшие высокие оценки радиослушателей и телезрителей, например, авторские циклы радиопередач поисковой военно-патриотической тематики: «Их слава вечно жива», «Дорогами мужества», и другие; литературно-музыкальные композиции: «Любимые мелодии», «Молодость», «Начало», «Гори, огонь творчества», «Родники народные» и другие; авторские циклы телевизионных передач: «Память», «Хлеб – всему голова», «Литература и жизнь», «Между Волгой и Уралом», «По письмам радиослушателей» и другие.
В 1974 году А.Г. Киселёв был принят в Союз журналистов СССР.
В 1985 году в связи с утверждением Президиумом Мордовского областного Совета профсоюзов А.Г. Киселёв переведен на должность заведующего организационным отделом областного Совета профсоюзов. Здесь А.Г. Киселёв также назначался ответственным секретарем коллегии и избирался председателем профсоюзного комитета.
В 1987-88 гг. А.Г. Киселёв исполнял интернациональный долг в Республике Афганистан. Но и здесь он был востребован как журналист. По приказу Военного Совета 40 Армии с горячих точек Кабула А. Киселёв совместно с известным обозревателем М. Лещинским готовил материалы для Центрального телевидения СССР. Непосредственно участвовал в проведении телерепортажа о выводе войск из Афганистана. Награжден медалями «Воину-интернационалисту», «От благодарного Афганского народа», «70 лет Вооруженным Силам СССР».
По возвращении на родину А.Г. Киселёв был приглашен на работу начальником Спецотдела Министероства строительства Мордовской ССР, где являясь помощником депутата Верховного Совета СССР – министра П.Н. Грака, – награжден Орденом Трудового Красного Знамени.
В результате происходившей конверсии в то время, после преобразования министерства в мелкие учреждения, Киселёв А.Г. был приглашен в Аппарат Президента Мордовской ССР в качестве советника. По направлению Руководителя Аппарата Президента РФ С.А. Филатова проходил в Москве специальные курсы подготовки.
В начале перестроечных 90-х А.Г. Киселёв был в числе пионеров информатизации республики. Принимал активное участие в разработ- * ке концепции информатизации Мордовии: совместно с ЦПС ФАПСИ подготовил пакет важнейших документов по созданию информационно-аналитического Центра госаппарата, разработал модель базы данных формирования кадрового резерва, проводил ряд социологических исследований, участвовал в социологическом мониторинге настроений и взглядов жителей республики.
По итогам социологических исследований и информатизации на стыке социологии и информатики, не забывая о литературной работе, А.Г. Киселёв выпустил первые две научные книги: «Региональный банк кадровой информации» (1991 г.), «Пути разрешения противоречий в государственном региональном управлении (социологический анализ)» (1993 г.). Так А.Г Киселёв перешел не только к государственной службе, но и к научной деятельности.
В 1991–1993 гг. по направлению госаппарата республики Мордовия очно-заочно закончил кафедру информатизации структур госслуж-бы РАГС при Президенте РФ, получив второе высшее образование системного аналитика-советника государственной службы, а затем здесь же закончил очную аспирантуру с присуждением ученой степени кандидата социологических наук. В этот период много печатался в известных научных изданиях: «Президент. Парламент. Правительство», «Служба кадров», «Власть», «Государственная служба», «Муниципальный мир», «Регионология» «Общество и экономика», «Менеджмент в России и за рубежом», «Финансовый контроль», «Президентский контроль» и др.
В 1997 г. А.Г. Киселёв был награжден медалью «В память 850-летия Москвы».
Имея солидный багаж публикаций, А.Г. Киселёв в 1991 году вступил в Союз писателей России. В Московской городской организации Союза писателей России вел большую общественную работу в творческом объединении критиков и литературоведов.
В 2000 г. по направлению Российской академии государственной службы при Президенте Российской Федерации А.Г. Киселёв был приглашен на работу в должности советника – заместителя редактора журнала «Президентский контроль» в Москву в Администрацию Президента РФ с зачислением в кадровый резерв федерального Аппарата.
Одновременно вел научную и учебно-педагогическую работу По совместительству являлся зав. кафедрой теории коммуникации и журналистики в Московском ИЭиК. Защитил диссертацию доктора социологических наук. Позже было присуждено ученое звание доцента, а затем и профессора.
На данный момент А.Г. Киселёв принимает активное участие в научно-практических форумах, имеет более 300 научных публикаций (монографии, учебники, учебно-методические пособия, сборники, статьи, рецензии). Среди наиболее популярных: «Информационная политика в России» (2004 г.), «Управленческая информация в системе государственного управления» (2005), «Подготовка к созданию PR-текстов в общественных, государственных и коммерческих учреждениях» (2006), «Теория практика массовой информации: телевидение, радио, Интернет» (2009), «Теория и практика массовой информации: общество-СМИ-власть» (2010), «Управленческий дискурс как социальная коммуникативная технология» (в соавторстве с проф., д.с.н. С.А. Шилиной) (2017), «Информация и коммуникация в государственном управлении» (в соавторстве с проф., д.с.н. И.И. Киричёк) (2020) и мн. др. Являлся членом Диссертационного совета кафедры социологии РУДН, а также членом Учебно-методического совета по связям с общественностью УМО МГИМО(У) МИД Российской Федерации. Является академиком Международной педагогической академии. За ряд научных изданий удостоен серебряной (2004 г.), а затем и золотой медалей Я.А. Коменского (2009 г.). Академик Российской академии естествознания (РАЕ). Награждён медалью Питирима Сорокина РАН.
А.Г. Киселёв состоит в редакционных советах ряда литературных изданий, имеет множество опубликованных литературных работ. Среди них: «Я с миром общаюсь по-русски. Сборник поэзии и прозы», (2002), «Сберечь свои корни» (2004), «Без крестьянина и земля – мачеха» (2005), «Песня не знает границ. Литературно-музыкальный сборник» (2006), «Пылающие горы» (2014) и др.
За большой вклад в развитие отечественной литературы Международным сообществом писательских союзов и Московским городским отделом Союза писателей России награжден Дипломом «Золотое перо Руси», Лауреат литературных премий им. М.Ю. Лермонтова, им. А.П. Чехова, им. И.А. Бунина а также рядом юбилейных ведомственных медалей.
Поскольку его мать Екатерина Грдеевна является потомственной казачкой-украинкой, несмотря на чрезвычайную занятость, А.Г. Киселёв уделяет большое внимание проблемам украинского землячества в Мордовии. В 2003 году А.Г. Киселёв выполнил сокровенную мечту своих земляков из хутора Лопатино. Вместе с группой односельчан А.М. Флегановой, Л.И. Пресняковой, А.П. Машковой и В.В. Макаровой совершил поездку на Украину в то самое село, откуда с 1914 года началась история нынешнего хутора Лопатино. Тем самым был проложен мост между земляками из бывшего села Собич Клишковской волости Кролевецкого уезда Черниговской губернии (ныне с. Собич Шосткинского района Сумской области Республики Украина) и хутором «Батрак» Саловской волости Саранского уезда Пензенской губернии (ныне хутор Лопатино Лямбирского района Республики Мордовия). В Собиче встречали на высшем уровне и обещали приехать в Мордовию с ответным визитом. Так и получилось. В августе 2004 года с дружественным визитом по случаю 90-летия хутора Лопатино прибыла украинская делегация из с. Собич в составе Главы Шосткинского района Н.П. Кравченко, главного редактора горрайонной газеты «Полесье» Б.С. Вейсберга, поэтессы Т.П. Вербицкой, писателя-краеведа В.В. Терлецкого, зав. отделом культуры администрации Л.А. Борисенко, руководителя художественной самодеятельности С. Собич, композитора, краеведа, поэта, писателя Н.С. Жирного и участниц народного хора Л.С. Стаховой и Т.Н. Лисицы. Состоялся торжественный прием Главой Лямбирской районной администрации К.А. Аль-мяшевым и большой праздник в самом хуторе, о чем остались не только впечатления, но и фотографии и видеофильмы Мордовского телевидения.
«Песня не знает границ!» – утверждает А.Г. Киселёв, поэтому украинские песни любят и поют повсюду, несмотря на нынешние после 2014 года события на Украине. К сегодняшней нетерпимой политике и политикам украинским нынешним автор не имеет никакого отношения и не затрагивают эти темы в своих произведениях. Чиновники – это одна сторона, неповинный народ же – другая.
Но на этом история не заканчивается. А.Г. Киселёв 20 лет работал над колоссальным трудом с рабочим названием «Очарование Атлантиды. Повседневность Поволжских крестьян-переселенцев в процессе аграрных реформ в эпохи от Александра II до Владимира Путина». Сегодня уникальная работа завершена и готовится к печати. Переработана масса архивных документов Мордовского, Пензенского, Черниговского, Кролевецкого, Сумского и Санкт-Петербургского архивов. Найдено более 1500 уникальных раритетных фотографий. Сохранилась схема Абутковской пустоши (территория нынешнего хутора Лопатино) с единичными барскими поселениями 1913 г. Найдены метрики малоросцев-первопроходцев на новой земле, церковные свидетельства первых рождений и смертей, подготовлены мини-энциклопедия «Хутор Лопатино в лицах», сохранен и воссоздан уникальный словарь живого «оазисного» диалекта «Говор (суржик) хуторян», уточнены данные мартиролога всех хуторян, погибших в годы Великой Отечественной войны, записана масса интервью с редкими людьми. Кульминационной частью, точкой бифуркации является судьба хуторян, их непростая трудовая жизнь, взаимоотношения, сохранение культурного наследия, традиций малоросского народа на мордовской земле. Это не просто местечковая новелла, а яркий образец беззаветного служения этих людей Мордовии, России в далеко не простых социально-политических условиях. Ведь прожить 100 лет вдали от родины и сохранить свою культуру – это настоящий подвиг. 100-летие хутора Лопатино в 2014 г. стало настоящим праздником для многих потомков переселенцев из Собича.
Пока не издана задуманная А.Г. Киселёвым книга, но отрывки из неё в виде отдельных исторических очерков помещены во второй части рецензируемого издания, а также апробированы в иных журнальных публикациях.
Следует отметить особенности подачи исторического материала автором в настоящей книге «ВЕЛИКИ ВЕЛИКИЕ»:
• стремление к объективности, что проявилось в рассмотрении А.Г. Киселёвым различных, порой диаметрально противоположных точек зрения на одно и то же исторической событие, на одного и того же политического деятеля;
• соблюдение баланса критики и беспристрастности;
• высказывание собственного мнения в спорных моментах, о которых существует множество противоречивых суждений;
• историческая дотошность, стремление к хрестоматийности повествования, не позволяющие А.Г. Киселёву оставить без внимания даже мелочь, которая оказывается в конце концов именно тем ключом, что становится разгадкой исторической тайны;
• умение логически выстраивать материал, что позволяет увидеть причины и следствия многих исторических событий, кажущихся на поверхностный взгляд случайными и хаотичными;
• все очерки пронизывает горячее патриотическое чувство автора, душой болеющего за свою Родину, что проявляется в выборе героев его публикаций – тех, кто стремился сделать Россию процветающей, свободной и счастливой.
Отмечу также, что А.Г. Киселёв обладает удивительной писательской способностью: видеть положительные черты даже в тех явлениях, которые другими трактуются как абсолютно отрицательные (я имею в виду, к примеру, блистательный анализ А.Г. Киселёва исторических эпох перестройки и Ельцинского времени).
С моей точки зрения, эти две части очерков будут интересны и востребованы читателями разных поколений: и теми, на чьих глазах происходили многие описываемые события, и теми, кто родился сейчас.
Книга А.Г. Киселёва, несомненно, актуальна по своей тематике и поднимаемым в ней проблемам. Новое прочтение прежде всего новейшей истории особенно полезно для подрастающего поколения, формирования в его сознании объективного взгляда на происходившие события и происходящие реалии.
Считала бы незавершенным свое слово о творчестве Александра Киселёва, не приведя в завершение стихи известного поэта, публициста, собкора газеты «Комсомольская правда» Виктора Андреева, посвященные 65-летию со дня рождения юбиляра:
ВОСХОЖДЕНИЕ
Ученому, педагогу, писателю, государственному мужу Александру Киселёву посвящается
Саранск оставив для науки,
Простившись с милою сестрой,
Ты, словно Юрий Долгорукий,
Вознесся над Москвой-рекой.
Тут в лабиринтах академий
Блуждая, зубы отточил.
В социологии ты гений,
Как Бог Меркушкина мочил.
Ну, что же друг, нам лет не много,
Иль много, это как взглянуть:
Петляет в сумерках дорога,
Сменив недавно светлый путь.
Так продолжай же восхожденье,
В твое, мы веруем, без слов,
Великое предназначенье,
Наш Александр Киселёв!
С.А. Шилина,
кандидат филологических наук, доктор социологических наук, профессор
Часть I
Гении литературы
К 215-летию со дня рождения А.С. Пушкина
А.С. Пушкин (1799–1837)
М.Ю. Лермонтов (1814–1841)
Н.А. Некрасов (1821–1878)
В.В. Маяковский (1893–1930)
С.А. Есенин (1895–1925)
Наш талисман, надежда и символ
«…Пушкин развивается и движется вместе с жизнью.
Он существует в настоящем, а принадлежит будущему».1
(Николай I)
Кто из нас, сегодня живущих на многострадальной русской земле, не использовал порою, если требовалось урезонить, скажем, какого-либо охламона или призвать к исполнению долга зарвавшегося человека и т. д. и т. п., – такой вот веселый и разудалый аргумент: «А кто за тебя будет это делать? Пушкин?..
Пушкин… «Наше все», «русский человек в его развитии», с его «всемирной отзывчивостью». Пушкин… «Чрезвычайное явление русского духа», творец, обозначивший свою гениальную способность «перевоплощаться в гении чужих наций». Это лишь толика из характеристик, данных «солнцу русской поэзии» великими мыслителями и художниками. В нашем случае А. Григорьевым, Н. Гоголем, Ф. Достоевским.
Добавлю: пытаясь осмыслить деяния Александра Сергеевича, высказывался о нем, наверное, на российской земле «…всяк сущий в ней язык»3. В большинстве своем – по-разному. И, как не парадоксально, каждого по-своему можно признать правым.
А что вы хотите? Если Пушкин – солнце, то греет всех. Как солнце Нового Завета, которому Отец небесный «повелевает восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Евангелие от Матфея).
О величайшем поэте сказано, кажется все, что можно сказать. Пушкиниана только у нас превышает даже Лениниану, к сожалению, ныне сброшенную с корабля современности. Но ведь и Пушкина пытались сбросить… Так что же, мы, убогие и сирые, можем добавить к поведанному и осмысленному миллионами и миллионами. Вряд ли что. Разве – зафиксировать хотя бы одну точечку в «пушкинском чуде», взять одно горчичное семечко, из которого непременно вырастет могучее древо. Например, его «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам»4. И, как следствие, любовь к деревне – приюту «трудов и вдохновенья». Заметьте, приюту в первую очередь «трудов», а уж «вдохновенья» потом. Не говорите, что у поэта такой порядок обозначился случайно. Для рифмы, мол, нужно было. У Пушкина ничего случайного нет. Он и сам не верил в случай, считая его «мощнейшим, мгновенным орудием Провиденья».
Нам, выросшим, сформировавшимся в подлинном смысле на земле, в деревне, где образом жизни был труд, а результатом – насущный хлеб и песня – праздник труда и души, – все это понятно и близко. Кстати, именно на сельском материале в повести, с каким, думаете названием? – «Барышня-крестьянка», ответил Александр Сергеевич на сжигающий сознание нынешних верховных правителей и общественных деятелей вопрос: каким путем идти России? Западным или закоренелым, дедовско-русским?
Между прочим, «неистовый Виссарион» – Белинский, чей взгляд на Пушкина усилено внушался советским гражданам, «Повести Белкина», куда входит «Барышня-крестьянка», считал недостойными пера гения. Мы, конечно, в целом очень ценим Виссариона Григорьевича как литературного критика, (пушкинского «Евгения Онегина» энциклопедией русской жизни называл), но как демократа, да еще революционного?… Апассионариям такого порядка знаем, только бы российское хаять, да Америку догонять, «не запрягая долго». Где уж тут до пушкинского: «Служенье муз не терпит суеты»5.
Додогонялись… И теперь вот, нет, чтобы переливать золото на звезды героев для крестьян-кормильцев, как советовал патриарх колхозный Макар Посмитный, стали драгметаллы и другие природные ресурсы, чем щедро и справедливо одарил нас Господь Бог, отдавать иноземцам за прогнивший харч и тряпки. Как туземцы, меняем на стеклянные бусы червонное золото.
Мы с Западом всей душой. Но с Западом порядочным, не разлагающимся. Мы его спокойно воспринимали и ранее, но в высшей точке его развития. И с человеческим лицом. Так воспринял, кстати, в «Барышне-крестьянке» (заголовок-то какой! И благородство отражает и величие простоты) русский барин, «славянофил» Григорий Иванович Муромский бедного, но предприимчивого и богатеющего «западника» Ивана Петровича Берестова.
В аккуратном, душевном использовании «ключа синтеза» в деле западном и российском видел дальнейший путь развития страны и разрешения проблем между «западниками» и «славянофилами» наш гений и пророк Пушкин. Пушкин – апологет реформ прорубившего «окно в Европу» Петра Великого, при котором вошла Россия туда (виват!), «как спущенный корабль, при стуке топора и громе пушек»6. Учиться у Запада (и не только) вязанью спицами (техническим новинкам) надо. Вот образ мыслей (веры в Бога, народ свой) терять не следует.
Без Бога – не до порога. А Бог, по воле которого свершается ход российской истории, предопределил, как записано в «Повести временных лет», духовное предназначенье России в мировом сообществе.
Исповедующие протестантские принципы стяжательства, практицизма и эгоцентризма в очередной раз посмеются, разумеется, над «мечтателями», над витающими в небесах искателями божественной справедливости. Пусть. Им же хуже. И тоскливее. Божеской благодати, радости, ликованья души не видеть, не чувствовать и не слышать им. А «мечта сильнее разума» (Зигмунд Фрэйд). И чудо творит Бог – не Сатана. Сказки? Но почему наши сказки так злят тех, кто их отвергает? Что: чёрт ладана боится. Белинский, надо заметить, анализируя творчество народного кумира, их тоже перечеркнул.
И такой вопрос. Почему великие русские (Федор Тютчев, к слову), покидали чистый и полный удобств Запад и возвращались в многообещающую в будущем грязь милой Родины? Ответ в вопросе и стихах Пушкина, «угораздившего с умом и талантом родиться в России»7:
Мы знаем свои болячки, свои грехи, беды, изъяны. Каемся. Порой даже готовы «оплевать свое отечество с головы до пят»9, но не хотим, чтобы это делали другие.
Века злого норов
В трудах мы одолеем. Вот итог.
О малодушных скажем, как Суворов:
«Бог с ними.» – О себе же: «С нами – Бог!»
(Г. Пискарев «Молитва»)
Небольшой свой экспромт об Александре Сергеевиче (по сравнению с многотомными трудами о нем этот несколькостраничный очерк и впрямь всего лишь экспромт) можно бы назвать: «Пушкин – чудо». Что он чудо, в принципе знают все. Но в каком именно смысле? Такой вопрос задал, разбирая то, о чем мы говорили выше – пушкинские сказки, литературовед и философ А. Казни. Ответ интереснейший. Он считает, что сущее (бытие) чудесно – от начала до конца. Иначе его просто не было бы. Ведь Бог создал человека по-своему образу и подобию. И вот посредине этого изначального чудесного бытия появляется как бы сгусток света, имя которому Пушкин. Одно чудо порождает другое. Они отражаются друг в друге.
Тут-то все и начинается! Пышными красками расцветает природа, исчезают мрачные тени. Озаренная светозарным лучом во всей простоте, величавой – не мелкой, раскрывается правда жизни. Она радует и дает нам уроки, заветы. Дает устами Пушкина – пророка, божьего избранника и посланника. Прошедшая через огненный очистительный фильтр пушкинского сердца она сияет и вразумляет нас, грешных, пробуждая чувства добрые, а мысли мудрые.
«Умнейший человек в России» (свидетельство царя Николая I), Пушкин дал нам, потомкам своим (во многом неблагодарным), великое множество наставлений и наказов. И главный средь них, пожалуй, – этот: хранить и беречь веру и язык. Вслед – совершенствовать просвещение. Через него – технику и гражданственность. Будет так – воспрянет Россия. Такая, какою завещал нам любить ее верный сын и патриот: – великая, раскинутая
…От Перми до Тавриды,
От финских скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая…11
И уж тогда точно утихнут и «легкоязычные витии», которых Пушкин называл «бедственным набатом» «черни», коей, опять же по словам гения нашего, изначально ненавистна мирская власть. И прикусят языки всевозможные «мутители палат» и клеветники – враги России, «чернь». И в этом контексте последнее: вовсе не бородатые извозчики да крестьяне лапотные, а блистательные вельможи, господа, что жадно столпились у трона.
Ну, а те, что начнут вновь бесноваться, полагая, что «росс – больной, расслабленный колосс»12 и что «северная слава – пустая притча»13, наверняка очувствуются быстро, если попробуют на деле удостовериться в своих же бреднях. Потому как
Кстати, о нашей «северной славе», славе предков, которые, как суворовские солдаты, гордились не только победами, но и лишениями на марше. О ней и нам следует помнить крепко. А уж пятой-то колонне, всяким там агентам влияния – зарубить на носу.
Первым признаком дикости называл неуважение к предкам и истокам своим Пушкин. Без беззаветной любви к ним, считал он, все превращается в «алтарь без божества». «Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим»15, – гневался Александр Сергеевич. Вразумлять неразумных призвано просвещенье, что в молитвенных текстах связано напрямую со светом. А это равнозначно очищению от греха. То-то «смело сеял просвещенье самодержавною рукой» царь Петр. «Он Богом был твоим, Россия». И не дураками, знать, оказались большевики, создавая по дворянской модели систему образования. Не по болонской, егэшно-тестовой – нет.
Конечно, они с Петром – тоталитаристы, диктаторы. Только вот иной раз думается: почему во всем мире так чтут военачальников, с одобрения народа ставят памятники им. А ведь они диктаторы. Кровавые. Не потому ли уж, что полководцы в первую очередь великие организаторы. Не враги своего народа, но и не угодники толпы, не расхристанные демагоги – пустомели, если говорить по-русски.
Пушкин, за коим «грех алчный» гнался по пятам, не раз оказывавшийся в объятиях страстей, ценил-таки крепкую волю правителя. И земного, и, тем более, небесного, способного и «меч» принести в сей грешный, развращенный мир, и огонь возжечь.
«Время изменяет человека как в физическом, так и духовном отношениях», – писал Александр Сергеевич в статье «Александр Радищев». – Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют»16.
Мучающийся в течение жизни и духовно и физически, поэт – не глупец, отрекся в зрелом возрасте от юношеских вывихов. И даже от «Гаврилиады», не такой уж и кощунственной поэмы, по мнению авторитетного критика, историка литературы Ю. Айхенвальда («поэзия в своем горниле очистила здесь и освятила все, что могло бы ранить верующее сердце»17. – Ю.Л.).
Пушкин осудил и стихийную, анархическую свободу, которая в любую минуту может сорваться в «пугачевщину», в бунт «бессмысленный и беспощадный». К счастью, в утешение нам, стоящим на краю, он предрекал, что «пугачевщина» не только прекращается, но и сама себя осуждает. «Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство», – так говорит подстриженный под кружок чернобородый Емельян в пушкинской «Истории пугачевского бунта». Правда, говорит это лишь перед казнью.
О, правители! Держите ухо остро. И послушайте Пушкина. Когда формируете хотя бы свое окружение, подбираете советников:
Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу.
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу18.
Пушкин – учитель. Пушкин – свет. Пушкин – талисман, надежда и символ. Известно, что земная жизнь его завершилась по-христиански: покаянием, всепрощением. «Полное, глубокое, удовольствованное знание»19 прочел Василий Жуковский на лице уходящего в мир иной беспокойного в жизни гения.
Кончина Пушкина, простившего перед тем даже Дантеса, в сознании соотечественников навсегда запечатлена как национальная трагедия.
Пушкин умер. Но, согласно Нового Завета, у Бога-то все мы живы.
Это же Пушкин говорит, тряся гордой головой и прожигая глаголом людские сердца.
Сильна ли Русь? Война и мор,
И бунт и внешних бурь напор
Ее, беснуясь, потрясали —
Смотрите ж: все стоит она?21
Мы верим своему лучезарному, а не мрачному пророку. Верим: «исчезнет краткий наш позор», будет в славе, доброй и заслуженной, Родина наша.
«Россия! Встань и возвышайся!»22 – это же клич опять Александра Сергеевича.
– Но кто возвысит Отечество? Пушкин?
– Вы, люди добрые. Вы, в плоть и кровь которых, даже судя по этому простонародному слогану, вошел Александр Сергеевич Пушкин прочно, судьбоносно.
6 июня 2014 г.
«Неведомый избранник»23
К 200-летию со дня рождения М.Ю. Лермонтова
Промысел Божий
Зачем я жил, для какой цели родился.
(М. Лермонтов)
«Неведомый избранник» – так назвал себя в одном из стихотворений сам Михаил Юрьевич Лермонтов24 – один из загадочных поэтов золотого века русской литературы. Хотя его необыкновенное творчество, мистическая судьба разобраны исследователями и критиками, кажется, по крупицам, и все же… «Океан поэзии» (характеристика данная поэту В.Г. Белинским) хранит еще, похоже, немалые тайны. – Океан! На одну из них указывал опять же сам Михаил Юрьевич, говоря: «Я – или Бог, – или никто!»
И здесь мне хочется немного отвлечься. Но в пределах заданной темы. Есть в романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» такой эпизод: разговор двух защитников Сталинграда. Приведу отрывок:
«Гурьев стал рассуждать о том, почему так плохо пишут газетные писатели о войне.
– Отсиживаются, сукины дети, ничего сами не видят, сидят за Волгой, в глубоком тылу, и пишут. Кто его лучше угостит, про того он и пишет. Вот Лев Толстой написал «Войну и мир». Сто лет люди читают и еще сто лет читать будут. А почему? Сам участвовал, сам воевал, вот он и знает про кого надо писать.
– Позвольте, товарищ генерал, – сказал Крымов, – Толстой в Отечественной войне не участвовал.
– То есть как это «не участвовал? – спросил генерал.
– Да очень просто, не участвовал, – проговорил Крымов. – Толстой ведь не родился, когда шла война с Наполеоном.
– Не родился? – переспросил Гурьев. – Как это так, не родился? Кто же за него написал, если он не родился? А?»…
Можно улыбнуться наивности и даже невежественности генерала Гурьева, а можно и удивиться, задуматься.
Михаил Юрьевич Лермонтов свое «Бородино» – этот гимн богатырям России, сынам Отечества, написал, тоже, не будучи участником Бородинского сражения: он родился два года спустя после этого эпохального события.
И как же он, неучастник, создал произведение, вошедшее в школьные хрестоматии, которое Лев Толстой считал горчичным зерном, из коего выросло исполинское древо – «Война и мир»?
Вопрос? – Еще какой. Тут одной гениальностью творца не объяснить совершенного. Гений – искра Божья. Искра. А тут пламя. А что, если оставить предположение и взять факт. И опять творение Михаила Юрьевича, его стихотворение «Ангел», написанное чуть ли не в детском возрасте. Не всем этот дар дается, хотя в Святом писании сказано: детям принадлежит царство божие. Ангел, явившись к нему, оставил поэту особенное нечеловеческое зрение. Итак:
По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел.
Он пел о блаженстве безгрешных духов.
Под куполом райских садов,
О Боге великом он пел и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятия нес
Для мира печали и слез.
Для спасения грешного «мира печали и слез» более двух тысяч лет назад послал на землю Всевышний Сына своего Иисуса Христа. Послал проповедовать новый нравственный закон – закон не мести, а любви. Так, возможно, и Лермонтов – посланник небес? Или, как говорят сейчас, ИДО – неопознанный духовный объект? Если так, то все понятно. Дух Божий витает, где хочет. Ему несложно заглянуть за горизонт, хоть спереди, хоть сзади.
И что примечательно, современник, лично знавший Лермонтова, «неистовый Виссарион» (Белинский – А.К.), толкуя о жгущем сердца людей слове поэта, написал это слово (правда, произошло сие в частном письме) с заглавной буквы25. Так, как оно пишется в Евангелии от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово это было у Бога, и Слово это было Бог»26.
Еще одно наблюдение. В святом писании постоянно встречается число четыре. «На четвертый день пророк Иона был выпущен из чрева кита…»27, куда попал за противление Богу. Лазарь был воскрешен Христом на четвертый день после смерти. Христос в притче предписывает ухаживать за бесплодной смоковницей три года и только на четвертый, если она не принесет плода, срубить ее.
И, вообще, не мною отмечено, что в свете библейской мистической истории всему человечеству предоставлен четырехкратный выбор духовного пути. Несколько раз Господь предупреждал нас об этом. Он поселил первых людей в Раю. Они согрешили. В поте лица добывать свой хлеб отправил Господь их на землю. Люди грешили – за это всемирный потоп. Но и Ноев ковчег. Пришел с благочестивыми заветами Авраам – люди грешили. Явился с Новым заветом Сын Божий – Иисус Христос. Люди продолжают грешить. Что же будет дальше? – Страшный суд.
Тогда я понял: млечный путь
Не для людей был сотворен!…
Мы канем все, наш след сотрется
Таков наш рок. Таков закон.
(Отрывок)
И это уже Слова Лермонтова. И это им будут написаны величайшие пророческие произведения, такие как: «Герой нашего времени» и «Мцыри». В «Герое…» – вершинном своем творении, Лермонтов осуществил мучительное вживание в душу человека, страдающего смертельной болезнью – неверием.
С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.
(«Пророк»)
Пропитанный горькими противоречивыми чувствами, выраженными в собственном, приведенном выше стихотворении «Пророк», пишет Лермонтов историю Печорина. Четыре раза, как человечество в Библии, оказывается разуверившийся во всем человек в ситуации выбора жизненного пути. Столько же раз искушал он Бога, провоцировал его. Четырежды ему прощалась гордыня. Но получил в конце все-таки то, что искал, отказавшись от благого Божественного промысла. Он, «…возвращаясь из Персии, умер». Воздалось по вере его. Точнее неверию.
Четырежды становится на краю гибели и Мцыри28. Но он, в отличие от Григория Печорина, не стал искать искушения, а слился в со-работничестве со Всевышним. Жив.
И что же из всего этого следует? А не то ли, что запредельно гениальные творения Лермонтова есть ничто иное, как воплощение воли Господа нашего напомнить устами своего избранника еще раз людям: их путь во Христе!
Оклеветанный молвой
Михаил Лермонтов – «поэт сверхчеловечества… поистине космического масштаба» (по выражению Д. Мережковского29) в земной жизни, как сильнейшая вибрация, рождал вокруг себя вихри. И не только святого толка. Словно щепотка соли на рану, раздражал он греховное общество. Страдал, исцеляя душу невыносимой болью. Как человек, пока не требовал его к священной жертве Апполон, в метанья суетного света он был погружен с головою. Что позволило многим, демократического покроя, исследователям, представлять его как глашатая революционно-настроенного поколения, которому, по словам А.И. Герцена, «совершеннолетие пробил колокол, возвестивший России о казни Пестеля и коронации Николая I»30.
В 1837 году, считается, произошел духовный переворот Лермонтова. Тогда свет увидел и услышал его произведение. «Смерть поэта» (Пушкина – А. К.).
Реквием по гению России, с которым Михаила Юрьевича в жизни судьба так и не свела, хотя народная молва тесно их сблизила, «призывом к революции» называли это стихотворение. Об этом пишет, кстати, известный советский писатель, один из лучших исследователей творчества Лермонтова, обладающий редким даром рассказчика, Ираклий Андронников31. Между прочим, как оказалось, – не дальний родственник Михаила Юрьевича.
Не спорю, духовный переворот в развитии поэт пережил именно в ту пору. Стихотворение «Смерть поэта» начинается желчным обвинением миру и даже… Богу. Чем тебе не революционер! Но… Многие почему-то не хотят видеть, что Михаил Юрьевич бросает обвинения даже и самому Пушкину, несмотря на то, он его просто боготворил. Но боготворчество переходит, задумайтесь над этим, в смирение перед Промыслом. А Пушкинский образ перевоплощается в идеального христианина, что, подобно Богу – Сыну, смиренно несет свой крест в этом мире «печали и слез», ставшим таковыми не по вине Творца32.
И прежний сняв венок – они венок терновый,
Увитый лаврами, надели на него…
(«Смерть поэта»)
А чего стоят строки, написанные чуть позже и присовокупленные к главному произведению:
Здесь Лермонтов не просто христианин. Он раб Отца небесного, свободный от мирского бремени.
Вскоре появляются стихи, прямым образом связанные с художественным богослужением поэта. Это и «Ветка Палестины», и «Дума», и «Поэт», и самое светлое, самое тонкое его творение – «Выхожу один я на дорогу». Разумеется, это не весь список.
Земная жизнь нанесла ощутимый урон стоянию на камне христовой веры, вообще-то, обоим поэтическим гениям России. Пушкину даже больше. Но провиденью было угодно вернуть их в божественное лоно. Говорят, они ушли из жизни преждевременно. Но ведь так же «преждевременно» ушел из жизни земной и сам Христос. Они ушли, вернее, их взял обратно Господь, как только выполнили они свою миссию. Лермонтов стрелялся на дуэли и до Мартынова. Кстати, на той же самой Черной речке, что и Александр Сергеевич. Богу угодно было, чтобы тогда он остался жив. Он погибнет на Кавказе, мгновенно, не мучаясь, не разрядив своего пистолета.
У Пушкина случай другой. Он хотел убить Дантеса. Стрелял в него. Но поэту было даровано свыше право духовного примирения с врагом. «Требую, – сказал Александр Сергеевич перед кончиною П.А. Вяземскому, – не мстить за мою смерть. Прощаю ему (Дантесу – А.К.) и хочу умереть христианином»34.
Воистину: люби врагов своих личных, гнушайся врагов Отечества, презирай врагов Божиих. И тогда, как пишет известный публицист, мой товарищ, академик Академии российский литературы Геннадий Пискарев35:
Меркнет ада кромешное рвенье
И ликующий взгляд Сатаны.
Ваша гибель – не смерть —
Просветленье Для народа заблудшей страны…
Очищается болью Россия,
Слыша ангельский зов сыновей.
И объятья свои Мессия
Через них простирает над ней.
Внутри Кавказа
…Одной из больших загадок долгое время для меня являлась, прямо-таки, непомерная любовь к Лермонтову кавказцев, в частности, чеченцев. Мне даже было трудно представить то, что услышал я однажды из уст современного чеченского публициста Саида Лорсанукаева: «Мои предки, простые неграмотные пастухи, проживающие в селе Гехи, узнав об убийстве поэта, объявили по всей округе траур». А Гехи, между прочим, стоят на реке Валерик, той самой, на которой 11 июля 1840 года произошло небывалое сражение между чеченскими и русскими отрядами, в котором принимал непосредственное участие и поручик Тенгинского полка Лермонтов. Понятно, не на стороне Шамиля. Потом Лермонтов опишет эту схватку и будут там такие слова: «И два часа в струях потока, как звери, молча, с грудью грудь, сшибались, глухо падая на землю…Хотел воды я зачерпнуть, но мутная вода была тепла, была красна!» («Валерик»).
Так как же так: чеченцы, у которых (о чем писал сам же Михаил Юрьевич), «ненависть безмерна, как любовь», что «верна там дружба, но вернее мщенье», почитают, по сути дела, бойца «царского спецназа», словно своего национального гения. Конечно, тут можно принять во внимание, что Лермонтову принадлежит авторство названия Чечни гордым и красивым именем «Ичкерия», что он, по определению П. Антокольского, был внутри Кавказа, а не взглянул на него, как Пушкин также восхищенный горной страной с высоты: «Кавказ подо мною…» Но этого, думаю, мало, чтобы боготворить того, кто вступил на твою землю с оружием.
О! «Боготворить». – Может, в этом понятии скрыт ключ от тайны? Руководствуясь, вероятно, подобной догадкой знакомый нам уже публицист Геннадий Пискарев, написавший «Кавказскую драму»36 по мотивам произведений отечественной классики, показывая битву на Валерике, ее участников, помещает Лермонтова не в гущу сражения, а в поднебесную высь, откуда тот, подобно божественному существу, наблюдает за бойней честолюбцев и гордецов. А фоном звучат слова:
Настанет год. России чёрный год,
Когда царей корона упадет.
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь.
(«Предсказание»)
Это стихи, пророческие стихи Лермонтова, дворянина, аристократа, родившегося в стольном граде России – Москве. Патриота. Великого патриота, любящего свою Отчизну, но «странною любовью»:
Люблю дымок спаленной жнивы,
В степи ночующий обоз…
…Смотреть до полночи готов
На пляску с топаньем и свистом
Под говор пьяных мужичков.
(«Родина»)
Чувствуете дыхание народной души во всем этом. И, можно сказать, голос народа. А глас народа, как известно, глас Божий. Душа народа – душа Бога. Ее он вдохнул в прародителей всего рода людского – Адама и Евы. Через все мирские невзгоды, испытания, беды она рвется к свободе и свету, к Господу, удивляя запутавшееся в «суете сует» человечество своими проявлениями через божьих посланников. И вот уже читаем мы пушкинское «Подражание Корану». Корану, который научит Александра Сергеевича, безобразника в жизни, смирению перед Богом. А в том же Коране – мусульманском катехизисе, находим возвышенные слова о христианском Боге – Иисусе Христе и его земной матери – Деве Марии. Замечу, это единственное женское имя, прославленное Магометом.
А Лермонтов? Конечно же, он полюбил Кавказ, его обитателей всей душою. И не тогда, когда был сослан туда «немытой» чиновничьей российской властью37, – в детстве. Три раза возила его бабушка в Горячеводск, на Терек, в имение своей сестры. Свободолюбивые нравы, обычаи и горцев, и русских, и казаков врезались в душу. И со временем вызрел в поэтической натуре величественный образ Кавказа – «сурового царя земли». Вот за что любили и любят поэта кавказцы. При жизни подарили они ему черкесскую бурку, (вы можете увидеть ее на автопортрете Лермонтова, – он ведь прекрасно рисовал, кстати, как и танцевал и музицировал). А первый живописный портрет своего по духу человека написал художник – чеченец.
Несмотря на родные Тарханы, Кавказ, по мнению В. Белинского38, практически, был колыбелью лермонтовской поэзии, как и многих других известных поэтов. Живописнейший край, величественные горы, самобытные традиции народов не могли не повлиять на лирическую душу поэта. Именно здесь Лермонтовым созданы лучшие его творения. Сияющие вершины гор тянутся к небу, куда тянутся и души наши. Нет, не кладбище родина русских поэтов, как утверждал философ-экуменист Владимир Соловьев39, а – небесная высь, за которую зацепились якорем кресты православных церквей и золотым рогом полумесяца мусульманские мечети. Люди – братья. Это не банально. Лермонтов подтвердил это, заложив, вместе с Пушкиным, Львом Толстым, пожалуй, основы дружбы горцев Кавказа и русских, определив новый вектор взаимоотношений между народами.
Творчество Лермонтова – классика. А классика есть музыка сфер, а не попсовая конвульсия. Она бессмертна, востребована при любых обстоятельствах, что точно сформулировала Анна Ахматова:
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней царственное слово.
(«Когда-то называли…»)
…Краснодонка Уля Громова, брошенная фашистами в штольню шахты, перед смертью по памяти читала, мучительно умирающим от побоев, своим товарищам по борьбе лермонтовского «Демона»…
15 октября 2014 г.
Пушкин и лермонтов: сверхкомплектные» жители света40
Современник Пушкина П.Л. Яковлев в своем рукописном журнале записал замечательные слова, сказанные Пушкиным: «Поэты – сверхкомплектные жители света»41. В николаевской России в короткий срок (на протяжении четырех лет) были без особых хлопот и неприятных осложнений один за другим ликвидированы два «сверхкомплектных» поэта: сначала Пушкин, а затем Лермонтов.
Что Пушкин пал жертвой планомерно подготовленных и проведенных действий, которые не могли не окончиться его убийством, – давно установленный и непререкаемый факт истории русской литературы и русского общества. Что царь и вся придворная аристократическая челядь, затравившая Пушкина, избавились в пасмурный февральский день 1837 г. от беспокойного и, возможно, в будущем опасного противника и что к выстрелу Дантеса в петербургском большом свете отнеслись с большим удовлетворением – это также давно перестало быть тайной.
Иначе обстояло дело с кончиной Лермонтова. Здесь следы, ведущие от желаний и настроений к действиям, от умысла к осуществлению, были гораздо менее заметны; меньше сохранилось свидетельских показаний, нет прямых документов злодейского замысла вроде анонимных писем.
Знали, как не терпит Лермонтова Николай I, передавали о злобном распоряжении царя не представлять Лермонтова к наградам, ходили слухи, что царская дочь Мария Николаевна ненавидит поэта и даже заказывает придворным блюдолизам, вроде графа Сологуба, писать на него пасквили. Были уверены, что двор радовался смерти Лермонтова, и упорно приписывали великому князю Михаилу восклицание при получении известия о смерти сосланного поэта: «Собаке – собачья смерть». Но все-таки радоваться результатам преступления – еще не значит совершить преступление. Чтобы доказать преднамеренный характер убийства Лермонтова, требовалась более конкретная аргументация.
Второй лермонтовский том «Литературного наследства»42 содержит обширные новые материалы, которые помогают решить загадку смерти Лермонтова. Самая постановка рокового вопроса приобретает новую, своеобразную окраску. Оказывается, что все необходимое для скорейшей ликвидации Лермонтова, как «сверхкомплектного жителя» на белом свете, сделало не только русское царское, но и французское королевское правительство, причем оба действовали через прямых и законнейших своих представителей: шефа жандармов Бенкендорфа и чрезвычайного и полномочного посла Франции барона де Баранта.
Статья Эммы Герштейн, написанная совместно с упоминаемым уже нами И. Андрониковым, «Дуэль Лермонтова с Барантом»43 полна захватывающего интереса. Статья дает богатую документацию, хотя, конечно, далеко не полную. Но и того, что мы теперь узнали, достаточно для некоторых выводов.
Лермонтов ссорится с сыном французского посла молодым Барантом, и между ними происходит дуэль, причем Лермонтов стреляет в воздух, а Баранту, несмотря на все старания, не удается попасть в противника и убить его. Уже сидя на гауптвахте, Лермонтов дает такую характеристику всей этой иностранной «золотой» молодежи, которой так весело жилось в николаевском Петербурге: «Я ненавижу этих искателей приключений, эти Дантесы и де Баранты заносчивые сукины дети»44. Лермонтов неспроста сопоставил эти имена…
Посол де Барант хорошо знал имя Лермонтова еще до того, как его сын Эрнест так неудачно промахнулся, стреляя в нашего поэта. Нашлись добрые люди из той же самой придворно-аристократической среды, организовавшей убийство Пушкина, которые довели до сведения посла, что Лермонтов в своих стихах «На смерть поэта» ругает будто бы французов и Францию, и посол уже осведомлялся через первого секретаря французского посольства: правда ли, что Лермонтов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина?».
Уже современникам была ясна прямая связь между этим недовольством, возникшим во французском посольстве по поводу стихов на смерть Пушкина, и вторичной ссылкой Лермонтова. Но дело то еще сложнее. В городе пошли слухи и о дуэли, и о том, что Лермонтов ничуть не стесняется в своих отзывах о молодом ранте. В разговоре с Белинским во время своего заключения Лермонтов характеризовал Баранта, как «салонного Хлестакова».
Но не дремали «свободы, гения и славы палачи», «жадною толпой» стоявшие у трона. Вмешалась снова, и на этот раз столь же оперативно, маститая салонная интриганка, жена канцлера Российской империи графиня Нессельроде, у которой еще не совсем высохла на руках кровь Пушкина: «Со вчерашнего дня я в тревоге за Баранта, которого люблю; у сына его месяц назад была дуэль с гусарским офицером… Государь сказал моему мужу, что офицера будут судить»45.
Вскоре молодой Барант выехал в Париж. Тем не менее, его семья испытывала тревогу: ведь Лермонтов, узнав, что его противник уезжает, пообещал ему, что как только сможет, «продолжит дуэль за границей». Да и посол Барант хотел вернуть сына в Петербург. А для этого уж тем более следовало убрать Лермонтова подальше, например, на самую опасную крайнюю линию самого угрожаемого из флангов кавказской армии, другими словами, на последнюю станцию перед путешествием туда, откуда не возвращаются…
Энергично хлопотали и супруги Баранты, и их надежный друг графиня Нессельроде, и канцлер граф Нессельроде, и Бенкендорф, который не дал никакого движения письму Лермонтова, где опрощалась подлейшая клевета «салонного Хлестакова» Эрнеста де Баранта. Посол де Барант ликовал по поводу ссылки (без выслуги!) Лермонтова в Тенгинский полк. Посол знал, что это значит, но лицемерно писал об этом «блестящем» результате своих хлопот и усилий: «Эрнест может возвратиться. Лермонтов вчера должен был уехать… Я хотел бы большей снисходительности, – Кавказ меня огорчает, но с таким человеком нельзя было бы полагаться ни на что»46. Это лицемерие человека, знающего, что Лермонтова именно по его, де Баранта, просьбам, жалобам, проискам отправляют почти на верную смерть, и «жалеющего» о тяжком наказании, производит особенно омерзительное впечатление.
С самого начала дела было совершенно ясно, что Николай не мог не воспользоваться удобным случаем для того, чтобы поставить Лермонтова в наиболее опасные условия. Опираясь на полное содействие Бенкендорфа, военного суда и военного министра Чернышева, на горячее сочувствие супругов Нессельроде, сердечную благодарность супругов Барантов, Николай быстро исправил досадный промах плохого стрелка Эрнеста де Баранта. То ли дело был меткий Дантес! Недаром царь с таким удовольствием встретился и катался с Дантесом верхом по улицам Берлина в 1850 г.
Николаевская Россия, убившая Пушкина, расправилась с его прямым наследником. Подробности этого злодеяния становятся все более очевидными благодаря усилиям русских ученых, деятельно восстанавливающих многочисленные «белые пятна», которыми еще недавно пестрела биография Лермонтова.
К работе Э. Герштейн47 примыкает статья И. Боричевского «Пушкин и Лермонтов в борьбе с придворной аристократией»48. Привлекая множество новых материалов (в частности, неопубликованный дневник А.И. Тургенева), автор раскрывает картину напряженной политической борьбы, жертвами которой явились Пушкин и Лермонтов. В центре исследования И. Боричевского – «Моя родословная» Пушкина и лермонтовские стихи, написанные на смерть поэта. Сопоставляя и тщательно анализируя обе вещи, автор приходит к интереснейшим выводам. Он устанавливает, что в строках «Моей родословной» —
И не был беглым он солдатом
Австрийских пудреных дружин
Пушкин имел в виду канцлера графа Нессельроде, ловкого авантюриста, когда-то служившего в австрийской армии, а затем пригретого в николаевском Петербурге. Из салона Нессельроде тянулись нити гнусных интриг, которыми был опутал Пушкин. Здесь ненавидели поэта, и об этом знал Лермонтов. Именно новую придворную знать и ее виднейшего представителя графа Нессельроде он имел в виду, когда смело обличал «надменных потомков» «известной подлостью прославленных отцов». Это они пятою рабскою попирали «обломки… обиженных родов». О них же говорил и Пушкин, когда противопоставлял новой знати – «родов дряхлеющих обломок».
Таким образом, Лермонтов сознательно опирался в своих стихах на «Мою родословную», как бы продолжая ее замысел, усиливая ее мотивы.
Знаменательно, что, характеризуя Дантеса, Лермонтов прибег к такому сравнению: «…подобно сотне беглецов». Снова перед нами возникает образ «беглого солдата» из «Моей родословной». Конечно, Лермонтов сравнивает убийцу Пушкина с чужеземцами, подобными Нессельроде, которые являлись в Россию «на ловлю счастья и чинов», а в душе презирали свое новое отечество, случайно, что именно Нессельроде усердно оказывал покровительство французскому легитимисту Дантесу, а позднее он же всячески поддерживал Баранта. И не вина этого последнего, что Мартынову удалось покончить с поэтом. Мы ничуть не преувеличим, если скажем, что мимо этих лермонтовских материалов, опубликованных в «Литературном наследстве», не пройдет ни один вдумчивый читатель. Они обогащают новыми данными в науку о Лермонтове, помогают опровергнуть многие неверные представления и лживые легенды о великом поэте, созданные старым либерально-буржуазным литературоведением. Таковы, например, легенды о мнимом одиночестве Лермонтова, о его трагической замкнутости. Только теперь мы по-настоящему узнаем тех людей, с которыми общался поэт в разные периоды своей жизни: это была среда передовой русской интеллигенции 30-х годов.
Благодаря работе Н. Бродского выясняется подлинный облик Святослава Раевского, ближайшего друга Лермонтова, поплатившегося свободой за активное распространение стихов на смерть Пушкина (он был сослан в Олонецкую губернию). До сих пор оставалось неизвестным, что Раевский был литератором и выступал в печати. Он интересовался учением Фурье и разделял идеи утопического социализма; именно этим объясняются строки письма, в котором Лермонтов называет своего друга «экономо-политическим и мечтателем».
Столь же интересны и значительны новые данные, собранные исследователями о докторе Майере (изображенном в «Герое нашего времени» под именем доктора Вернера), об А.И. Тургеневе, А.А. Столыпине, художнике Г. Гагарине и других лицах, составлявших общественно-политическую среду, в которой вращался Лермонтов49.
Непонятны только и совершенно неправильны настойчивые попытки В. Мануйлова «реабилитировать» журналиста А. Краевского и подвергнуть сомнению его известную политическую репутацию беспринципного дельца, эксплуатировавшего Белинского, а позднее ставшего на позиции, откровенно враждебные по отношению к передовой журналистике 60-х годов, руководимой Чернышевским и Добролюбовым.
Мы далеко не исчерпали всех материалов лермонтовского сборника. Однако следует признать, что исследуемый материал может стать еще одним источником для изучения жизни и творчества одного из величайших русских национальных поэтов.
Читатель закрывает книгу, и долго еще стоит перед его глазами прекрасный образ Лермонтова, могучая поэзия которого, по словам Герцена, заставила «вздрогнуть» многих и многих в России. Гневом и презрением наполняется сердце читателя к палачам «свободы, гения и славы» и их иностранным друзьям и прихлебателям, погубившим двух великих русских поэтов.
«Не верь, чтоб вовсе пали люди»
К 195-летию со дня рождения Н.А. Некрасова
Д.С. Мережковский как-то сказал, что мы очень любим справлять юбилеи и ждем для них годовщин. Но бывают годины вещие не в памяти чисел, а в памяти сердца. Кажется, именно такая годовщина наступает для Н.А. Некрасова, совсем недавно всеми «демократическими силами» отодвигаемого все дальше и дальше на периферию из культурного поля зрения соотечественников. Оно, конечно, понятно, почему это делается. Художник слова, беспримерно связанный со своим народом, с величайшей страстью выразивший думы и чаянья его, в советское время чуть ли не единственный из писателей и поэтов находившийся вне критики, великий Гражданин и Патриот Николай Алексеевич Некрасов никак не мог стать сподручным для разрушителей, нынешних гонителей и грабителей собственной страны. В раже своем припомнили они самому любимому общественному заступнику даже то, что народ-то, дескать, далеко не всегда одобрял заступничество это, не всегда соглашался относительно того, например, что крестьянин наш «до смерти работает», «до полусмерти пьет».
И ведь верно, было такое. Отец Иаков Нифонтов из Костромского села Мисково убедительно и авторитетно полемизировал с Некрасовым на этот счет, открыто в печати говоря: «…Думаем, мужик наш не от того «до полусмерти, пьет», что «до смерти работает». Кто работает и не пьет, у того и хозяйство исправно, и деньги ведутся»50. А далее представитель села начинает вообще упрекать поэта в том, что тот, толкуя о печальной участи крестьянства, чрезмерных трудах, постоянных недостатках хлеба и прочего; частные случаи обобщает на всю Россию. Интересно, не правда ли?
Стало быть, «дорогие народнички» расшатали устои, спровоцировали Русь за топор взяться. И – наломали дров»51. Так ли?
Но одномерен ли, и последователен сам Некрасов? До конца ли понят нами? В советскую эпоху с ним все было ясно: верил в живую душу родного народа, который «широкую, ясную грудью дорогу проложит себе». Призывал идти и гибнуть безупречно за убежденье: «…Дело прочно, когда под ним струится кровь» («Поэт и гражданин»). Но тогда каким образом вяжется с народным негодованием вот это его скорбно-ироническое заявление?:
В столицах шум, гремят витии.
Кипит словесная война.
А там, во глубине России —
Там вековая тишина52.
(«В столицах шум, гремят витии»)
Кстати вышеупомянутый священник Иаков тоже уверяет: безбедно и благоверно живут крестьяне в Костромской глубинке.
А может, и впрямь правы нынешние либералы-«демократы», помалкивая о Некрасове и ставя на пьедесталы иных кумиров, способствоваших, скажем, не революциям разным, а напротив. Ведь вот и народ говорит: «Не буди лихо, пока оно тихо». А Некрасов будил его.
За что и поплатился. Вернее, его племянник владелец усадьбы Некрасовых в Ярославской Карабихе. После революции он был изгнан из нее. Но не берите в голову это. Есть народ и есть толпа. А Некрасов-то взывал к народу, а не к толпе. И любил, жалел не ее, а «сеятеля и хранителя», за что таковым и был почитаем. Конечно же, прекрасно знал он темные стороны русской души, знал, сколь велика власть тьмы в мужицкой среде. Поэтому и призывал всеми своими силами очистить болото, рассеять тьму, стараясь не «лихо» будить, а изгонять его. Изгонять добром, просвещением, сея «разумное, доброе, вечное», «свой гений подчиняя чувству всеобнимающей любви» («Поэт и гражданин»). Он мечтал о том времени, когда тот же мужик не книжную макулатуру (как ныне) – «Белинского и Гоголя с базара понесет». И знал он вот это: «Средь мира дольного, для сердца вольного» есть две дороги:
Одна просторная,
Дорога – торная
Страстей раба.
По ней громадная,
К соблазну жадная
Идет толпа.
За блага бренные
Там души пленные
Полны греха.
Вторая дорога:
Дорога тесная,
Дорога честная.
Вот по ней, если любвеобилен и силен душой, и иди.
Иди к униженным,
Иди к обиженным —
Там нужен ты.
(«Кому на Руси жить хорошо»)
Но если хорошенько поразмыслить, то эти некрасовские проповеди – не что иное, как проповеди Христовы. Как-то даже странно: сподвижник Белинского, Добролюбова, Чернышевского и…
– Странно? Да нет, если вспомнить, что Некрасов говорил о том же Чернышевском:
Разумеется, когда эти строки писались, о Николае Гавриловиче Чернышевском говорилось нечто другое. «Его еще покамест не распяли, но час придет, он будет на Кресте» («Пророк»). Как и Некрасов.
Удивительный поворот в некрасовской теме? – Не удивительный, а, к сожалению, мало кого из исследователей привлекающий. Беда многих, вышедших из «шинели» кондового материализма, заключается в том, что для них «только то и действительно, что для тела чувствительно». Вот мы немного выше затрагивали понятия «народ» и «толпа». По-моему глубокому убеждению «толпа» есть нечто для «тела чувствительное». «Народ» – что-то сакрально-духовное. К теме «Некрасов и народ» – имеет это прямое отношение.
В детстве меня поражало то, что, принявшись петь «Коробочку» (в распространенном песенном варианте в нее входят 7–8 четверостиший), наши полуграмотные мужики исполняли ее, не прерываясь, не повторяясь, более полутора часов. Да и сам я, не будучи вундеркиндом, знал, например, назубок еще до школы «Генерала Топтыгина».
Я не жил и не родился в местах, исхоженных Некрасовым, но в местечковой любви жителей моего хутора Лопатино, что в Мордовии, к Николаю Алексеевичу не заподозришь. Но, право, они его знали и любили не меньше, чем костромские крестьяне. В хуторе также распевал народ знаменитые «Коробейники». Причем, уверяю, это вовсе не было плодом советской пропаганды Некрасова. Это все от души.
Работая в былое время в газете «Призыв» по молодости приходилось мне слышать не очень лестные отклики о себе, например, и думаете от кого? От земляков, из хутора Лопатино, где начальную школу закончил, где жил все 17 лет, учился в средней школе и летом подрабатывал, как и многие ребятишки в колхозе «Рассвет». Но это говорили так вроде по-свойски, по простоте душевной. Вот вам «народ» и «толпа». В своих краях впитал я великорусский говор, яркий, мудрый, своеобразный, богатый великими смыслами, необыкновенными оттенками чувств и человеческой красоты. Это от народа. Остальное от толпы. Однако будь бы жива моя деревня как в былые времена, я положил бы к ее ногам все, что скопил-приобрел и что делал, уверен теперь, лишь бы только добиться признания ее и одобрения. Ее – и никого больше.
Выходит: то, что мы называем народом – это душа, она внутри, а толпа – тело, оно извне. И по Некрасову так. Более того, он знает, что злое, негативное чаще всего кроется тоже внутри человека, хотя внешне многие стараются скрыть это. Для них «слыть», то есть казаться, важнее, чем «быть» на самом деле. Умением «и в подлости иметь оттенок благородства» во все времена, а в наши дни особенно, отличались и отличаются «благородные люди». В первую очередь либералы, наличие двойного гражданства совести у которых – родовая черта. Вот на них-то «порядочных людей», что хуже воров и разбойников (наша постсоветская действительность ярко это демонстрирует) и направил свое огненное оружие совести – гневный стих – Николай Алексеевич Некрасов. На них, а не на грубого мужика, в грехе погрязшего, на перепутье стоящего: «в монастырь пойти, или в разбойники?» И какие характеры, какие герои проявляются здесь в творчестве Некрасова: это и Влас с покаянным надрывом, чья великая сила души «в дело божье ушла», и подвижник-бунтарь, одновременно молитвенник Савелий, и Матрена, молящаяся в заснеженном поле, и разбойник Кудеяр (по народному преданию он основал Оптину Пустынь).
Но, объективности ради, тут я хотел бы обратить внимание на одну пикантную сторону личной жизни самого Некрасова, его почти чичиковскую способность обходиться с людьми. «Наживет себе капиталец»! – это Белинский говорил – не кто-то. Умолчу о резких характеристиках, данных Николаю Алексеевичу Тургеневым, Грановским, что был прямо-таки поражен непонятными противоречиями между мелким торгашом и глубоко чувствующим поэтом. Лев Толстой… Тоже…
Ну, Лев Николаевич, возможно, обиделся на эпиграмму, написанную Некрасовым на «Анну Каренину»:
Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,
Что женщине не следует гулять —
Не с камер-юнкером, не с флигель-адъютантом,
Когда она жена и мать.
(Автору «Анны Карениной»)
Шучу, конечно. Вспомним другие слова Толстого: «В нем (Некрасове – авт.) не было лицемерия». Сам Лев Николаевич, как известно, совершил в конце своей жизни «уход» от сытости, графства и лицемерия. Некрасов «уходил» всю жизнь через безжалостные муки совести, покаянье:
Не придумать им казни мучительней
Той, которую в сердце ношу.
(«Рыцарь на час»)
Эти духовные муки переросли в физические. Есть известный портрет Ивана Крамского, изображающий умирающего поэта. Удивительно: глаза страдальческие, но добрые. «Умирающий Некрасов и со многими другими заводил свои затрудненные, оправдательно-покаянные разговоры, – вспоминает Николай Михайловский. – …было… последнее желание раскрыть тайну…жизни. Но умирающий… не мог ни другим рассказать, ни себе уяснить…смесь добра и зла… Я не видел более тяжкой работы совести…»54
Не есть ли это наилучший портрет всего нашего народа – святого и грешного? Народа, с которым так крепко был слит своим золотым сердцем Николай Алексеевич. С которым в божьем храме шептал невольно: «Милуй народ и друзей его, Боже!» («Молебен»). И замечал при этом то, что видели далеко не все. Быть может, с моей стороны это слишком смело, но скажу: для Некрасова божий храм – это вовсе не прибежище «раздавленных жизнью», а что-то такое, где особо проявляется гражданское чувство человека.
«Редко я в нем (народе – авт.) настроение строже и сокрушенней видал!» («Молебен»), – восклицает поэт, глядя на жарко молящихся в церкви людей, собранных вместе «суровым», «строгим», «властным» гулом колокола.
… «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»…
Вот! Какой же созидательной активностью должен обладать гражданин. Как нужно действовать ему, чтобы «свободной, гордой и счастливой увидеть родину свою», говорить не станем. Об этом писано-переписано. Да и наделано немало.
«Наделано» столько, что вновь, как говорится в стихах: «над Волгой кружится беда». И «кони все скачут и скачут». И «избы горят и горят» (Н. Коржавин).
Да. Горят избы. Зарастают бурьяном и дуролесьем пажити. Сиротеет земля. Земля божья – говорит русский народ. А это значит общая, свободная. Вот бы нам сейчас вернуть Некрасова-то, прекрасно понимавшего толк во всех реформах и преобразованиях, идущих, спущенных сверху. «Сверху» – не от Бога, а от власти: «Ум человеческий гибок и тонок», – писал поэт и горько вздыхал, зная, что, – вместо цепей крепостных, люди придумали много иных («Свобода»).
Придумали! И еще какие. И стало вот (наблюдаем ныне):
Грош у новейших господ
Выше стыда и закона;
Нынче тоскует лишь тот,
Кто не украл миллиона.
Верно…
Горе! Горе! Хищник смелый
Ворвался в толпу!
Где же Руси неумелой
Выдержать борьбу.
Повторяется, увы, история:
Плутократ, как караульный,
Станет на часах.
И пойдет грабеж огульный.
И случится крррах!
(«Современники»)
Но, коль история повторяется, то и Некрасов вернется, средь «жестоких страстей разнузданных» оживут голоса «честных», «доблестно павших». И заступится наконец-то за них, чего так жаждал Николай Алексеевич, страна родная. Защитит от тех, кто «камень в сердце русское бросает».
Хотел, очень хотел этого страдалец Некрасов, взывая: «Заступись, страна моя родная! Дай отпор!…» («Приговор»). И тут же сокрушенно констатировал: «Но Родина молчит…».
Эх: «Чему бы жизнь нас не учила, но сердце верит в чудеса» – это Тютчев, правда, сказал. Но поэт, открытый именно Некрасовым. Понимаю, верить в чудеса лишь – наивно. Тогда уж точно: рай земной так и останется на фарфоровых чашках. Но есть, есть подвижки. Кое-кто из «караульных» уже сидит в остроге. И вообще «не верь, чтоб вовсе пали люди; не умер Бог в сердцах людей» («Поэт и гражданин»). Это Некрасов заявляет, не я. В соработничестве со Всевышним непременно одолеем мы века злого норов. Соединив мечту с действием.
Взгляни: в осколки твердый камень
Убогий труженик дробит.
А из-под молота летит
И брызжет сам собою пламень!
(«Поэт и гражданин»)
…Потрясающе! Целенаправляюще! Не правда ли…
Этим некрасовским мощным аккордом в честь великого труженика – истинного, а не витийствующего гражданина Отечества, пожалуй, можно и завершить небольшой очерк в память о великом русском поэте, патриоте, гражданине.
10 декабря 2016 г.
«Как живой с живыми говоря»
К 120-летию со дня рождения В.В. Маяковского
«Атакующий» – известный отзыв И.В. Сталина о В.В. Маяковском, – он был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи. Эти слова послужили для некоторых «матерых» исследователей нынешнего общества, раздираемого противоречиями, как социальными, так и идеологическими, основанием считать: Маяковский советским вождем был внедрен в литературу и сознание граждан насильно, как картофель при Екатерине. (Кстати, картофель-то очень здорово прижился у нас и стал основой национальных блюд, – авт.)
А между тем Сталин прав, как никто. Маяковский – поэт. «Этим и интересен» – гордо заявлял сам Владимир Владимирович. И нет в литературе, искусстве других измерений ценности того или иного художника, кроме всепокоряющей гениальности или просто – таланта. И воображения.
Маяковский – поэт советской эпохи, «фигура исполинского масштаба, – говорил о нем другой гений того же непростого времени С.А. Есенин. – Его не сбросишь с корабля современности… Всему может придать блеск». А как вам такое заявление противника: «Ляжет (В.В., – авт.) в литературе бревном, и многие об него споткнутся и ноги себе переломают»55.
А ведь верно, многие пытались по «лесенке Маяковского» забраться «в выси, – падали, ломали ноги». То, что делал Владимир Владимирович, неподражаемо, талантливо и, главное, искренно! «А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?» («А вы могли бы»).
Советской эпохе можно лишь позавидовать, что она имела такого певца. А может, и эпоха была такой завидной, что могла породить такого исполина…
Стиль, созданный поэтом, его импульсивная манера подачи, его харизма, даже сам его голос побуждают нас вновь обращаться к творчеству Маяковского. И не по прошлым идеологическим соображениям, а именно по его художественному поэтическому языку стихи Маяковского стали так популярны в то время и актуальны сегодня. Сильный критик, пиармен «окон РОСТа» – труднейшего периода становления молодого государства с совершенно новыми задачами, активист и пропагандист, своими откровенными, порою и хлесткими стихами он формировал общественное мнение, неся его в массы доступными для понимания формами.
Владимир Маяковский, твердо веривший в справедливость и светлое будущее, волей эпохи вошел в историю советской литературы, как поэт-трибун, художественно отразивший в своем творчестве богатырский подъем пролетарского энтузиазма масс. Вот его клятва, вот его гимн: «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю атакующий класс». Воспевая достижения и завоевания этого класса, он и сам был атакующим. Поэт – новатор, он воплотил небывалые пласты жизненного содержания в новой художественной форме. Его новаторство глубоко содержательно. По обостренному чувству новизны Маяковский стал первым пролетарским поэтом советской России. Вот почему все заботы и победы, боли и радости страны советов и трудящихся масс стали для него личными, кровными. Он открыто обрушивался на всё противное обществу («О дряни», «Взяточники», «Прозаседавшиеся»). Он фактически был совестью общества. Был с теми, «кто вышел строить и месть». А уж никак не с любящими «баб и блюда». «Я лучше в баре буду подавать ананасную воду» – гневно писал он.
Творчество Маяковского – это не только история, но и факт современности. Как понять Маяковского сегодня? Актуален ли он для нашего современника? Этот мотив время от времени возникал в критических статьях разных лет. Впрочем, подобные мысли не чужды были и самому Маяковскому:
Я хочу быть понят моей страной,
А не буду понят —
что ж!
По родной стране
пройду стороной,
Как проходит
косой дождь.
(«Я хочу быть понят моей страной»)
Подлинное значение, истинную ценность творческого подвига поэта отлично осознавали наиболее талантливые и честные его современники, уже тогда чувствовавшие, что «оборачиваться на Маяковского нам, а может быть и нашим внукам, придется не назад, а вперед». Понимали Маяковского и массы. Об этом говорили письма: «Скажу вам, что на молочной ферме читают хлопцы ваши стихи в «Комсомольской правде». Грузчики читают ваше «Солнце…». Это у них вместо «Дубинушки»». Маяковский часто писал о преодолении времени, о «громаде лет», которую «трудом» прорвет его стих, о будущем, куда поэт войдет по праву, «как живой с живыми говоря». Имеем ли мы право сегодня, спустя более 120-ти лет со дня его рождения, назвать поэта нашим современником? Отвечу – да, если считать, что поэт обогнал свое время, не беря во внимание пролетарскую идеологию, а если внимательно вчитываться в его пронзительные строки, то он мыслил категориями уже нашей эпохи. Маяковский обогнал советскую поэзию в смысле её формально-технического совершенства. Да он и не уходил никогда от реальной жизни. Ибо его стихия – стихия жизни. Свой талант Маяковский отдавал прежде всего современности, а уже параллельно с этим – «небу», «векам», «Вселенной». И именно поэтому в автобиографии «Я сам» записано: «Несмотря на поэтическое улюлюканье, считаю «Нигде кроме как в Моссельпроме» поэзией самой высокой квалификации». Иными словами, даже к таким социальным заказам, как создание «хозяйственной агитки-рекламы», поэт подходил не как ремесленник-строкогон, а как художник. «Всему придавал блеск» – по Есенину.
Своеобразием своего творчества ценен Маяковский и сегодня, ценен будет и завтра. Нам дорог его художественный подвиг во имя идей того времени, во имя будущего. В наше стремительное, бурное время, когда не только десятилетия, но даже несколько лет или буквально год изменяют многое в жизни, особенно важно иметь такие идейные привязанности, которые делают человека цельным, постоянным в своей любви и ненависти. Маяковский каждой своей строкой отзывался на мелкие и крупные события дня и вместе с тем жил такими чувствами, которые определяли его родство с эпохой, со временем, с трудовым человечеством. И прежде всего с Октябрем, что заставляет нас восхищаться его преданности и патриотизму. Словами удивительной силы говорил он о верности его знамени:
Делами,
кровью,
строкою вот этою,
Нигде
не бывшею в найме, —
Я славлю
взвитое красной ракетою
Октябрьское,
руганное
и пропетое,
Пробитое пулями знамя!
(«Письмо А.М. Горькому»)
Человек, его судьба, его счастье всегда стоят в центре произведений Маяковского. Связав свое творчество с великой революцией, он стал одним из её крупнейших художников. Прекрасное, величавое в поэзии Маяковского в том, что его поэзия всегда зовущая, увлекающая вперед, всегда ставящая перед людьми высокие цели. И поэт не в дымке, не расплывчато видит «завтра», он говорит, что к нему надо «рваться», «чтоб ветром относило только путаницу волос». И чтоб не «кланялось событью слово – лакей», а «помогало людям строить «дома-коммуны».
«Время вперед! Вперед время!» – это его неумолкающий призыв. Читая произведения Маяковского сегодня, ощущаешь их насущную потребность, невозможность того, чтобы его поэзия не существовала. Ведь сегодня так мало мы говорим о родине, об истинном патриотизме. И не напрасными оказываются заявления, с которыми Маяковский, по обыкновению, приступает к делу: «Этот день воспевать никого не наймем», «Я должен писать на эту тему», «Я писать обязан по мандату долга»… Чувством ответственности перед товарищами, перед всеми людьми проникнуты в поэзии Маяковского эти слова нелегкие – «должен» и «обязан». В них – ни тени казёнщины.
И, конечно, поэзия Маяковского прекрасна неуступной присягой на верность «земле молодости», на верность смелости мысли («твори, выдумывай, пробуй!»), величава широтой сердца, которое живет подлинными ценностями и не променяет их ни на какие «рубли». Этой верностью поэт начал и ею же присягал в последние дни своей жизни: «Надеюсь, верую: вовеки не придет ко мне позорное благоразумие».
Луначарский писал: «Маяковский – это жизнь…». Заветные мысли поэта – о «размахе шагов саженьих», о «долге стиха»; мысли обо всем, что «нельзя никогда забыть». И, конечно, об Отечестве Октября. Делясь мыслями самыми сокровенными, выстраданными за годы испытаний, поэт говорит свободно и действительно величаво:
Светить всегда,
светить везде,
До дней последних донца,
Светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!
(«Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским…»)
Маяковский близок нам своей горячей любовью к Родине. Он обрушивается на все плохое, что еще не изжито людьми. Но он умеет с величайшей радостью увидеть все хорошее в них. Он светлыми глазами смотрит на окружающие его реалии, из него хлещет неслыханный патриотизм и гордость за сою державу («Стихи о советском паспорте»):
Я
достаю
из широких штанин
Дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте:
Я —
гражданин
Советского Союза.
Какая фантазия! Какой полет мысли! И какая задушевность! Всё это особенно чувствуется в его стихах «Я счастлив», «Великий вопрос» и др. Они дышат молодостью и лучатся счастьем.
…Жизнь прекрасна
и удивительна.
Лет до ста расти
нам без старости.
Год от года расти
нашей бодрости.
Славьте
молот и стих,
Землю молодости.
Заслугой Маяковского является и то, что он создал образ вождя мирового пролетариата. Маяковский подчеркивал, обобщал те положительные качества Ленина, в которых выражаются лучшие стороны человеческой натуры. О Ленине ныне много чего говорится, как о разрушителе той самой великой русской культуры. Правда, забывают сказать, что, считая Достоевского, например, «скверным», не кто-то, а он подписал декрет об открытии памятника Федору Михайловичу.
Проблема положительного героя – очень актуальна в наши дни. Этой проблеме много внимания уделяется в материалах писательских форумов и средствах массовой информации, поскольку в наше непростое время новой эпохи мы также ищем нового современного положительного героя. И вековой опыт советской литературы, не поддающийся забвению, устремленный в будущее, равно как и опыт творчества Владимира Маяковского, в частности, во многом служит отправной точкой в этих поисках. Да и сам он вырисовывается, похоже, как прототип героя. «Атакующий» заскорузлую жизнь, не только отражающий время, но и подталкивающий его вперед, он упорно, сквозь «револьверный лай» пробирается к своему законному месту – в центре Москвы, на Триумфальной площади.
Он верит: «уважаемые потомки, роясь… в окаменевшем дерьме», вспомнят о нем, поднявшим «над бандой… пройдох и выжиг» все сто томов, написанных им пламенных творений.
Вспомним. Вспомним даже эмоциональный разговор между двумя великими людьми – В.В. Маяковским и С.А. Есениным:
«В.В.: Бросьте Вы Ваших Орешиных и Клычковых! Что Вы глину на ногах тащите!
С.А.: Я глину, а Вы – чугун и железо. Из глины человек создан, а из чугуна что?
В.В.: А из чугуна – памятники!»56.
Да… Велики Великие!
И быть им, стало быть, с нами вечно.
19 июля 2013 г.
«В его глазах прозрений дивных свет»
К 120-летию со дня рождения С.А. Есенина
Сергей Есенин – «Божья дудка» —
Мессия, посланный судьбой,
Лихой, как сказочный каурка,
По нраву был бунтарь собой.
(Илья Марин57)
Сергей Есенин…
Самое известное поэтическое имя России XX века, да и наступившего нынешнего. «Достойный преемник пушкинской славы, в легендах ставший, как туман», он и его творчество, словно чудо природы, волнуют, будоражат душу любого русского, да и любого другого, хоть краешком прикоснувшегося к есенинскому огню. Между прочим, Сергей Александрович единственный из значительных поэтов, кто безоговорочно признан даже в уголовном мире. А «народом-языкотворцем» о своем, по выражению Владимира Маяковского, «забулдыге подмастерье» сказано, написано, создано мифов и легенд столько, что под грузом всего этого многопудья, право же, можно и задохнуться.
Так найдется ли гигант мысли, кто сможет дать объективную, верную оценку этому столпу, исполину, оказавшемуся в бурном, буйном потоке расплескавшейся русской реки – жизни?
Как-то сам Есенин, говоря о «солнце русской поэзии» Александре Сергеевиче, высказал удивительную вещь: «…чтобы до конца понять Пушкина, надо быть гением». Чтобы понять и оценить достойно Есенина, наверное, нужно тоже быть таковым. Кто из нас может претендовать на это?! Как же быть? Разве что пойти путем, какой подсказывал сам Сергей Александрович в одной из автобиографий, написав, что жизнь его в его стихах. Да и в известном произведении «Мой путь» он говорит: «Стихи мои, спокойно расскажите про жизнь мою». Этому и только этому можно верить. Верить самому Есенину, заявившему в порыве страсти даже такое:
Приемлю все,
Как есть: все принимаю.
Готов идти по выбитым следам,
Отдам всю душу Октябрю и Маю…
Но! Вдумайтесь в заключительную следующую строку:
Но только лиры милой не отдам.
(«Русь советская»)
Вот это есенинская правда. Примем ее и тогда, вероятно, почувствуем русского нашего гения во всех взлетах, трансах и падениях, как почувствовал его в свое время простой деревенский паренек, ныне мой товарищ поэт Геннадий Пискарев:
Я чувствую в себе Есенина…
Не думайте, что по велению
Ума, испорченного книгами,
Когда глазами дико прыгаю
По женщинам, девчонкам и друзьям.
Я пьян, как он. Я пьян. Я пьян.
(Г. Пискарев «Я чувствую в себе Есенина…»)
Вот вам и «черный человек» во всей «красе», где
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
(«Чёрный человек»)
Что, не таков разве Есенин? Не он ли также решал порою:
Чтоб не страдая ни о ком,
Себя сгубить в угаре пьяном.
(«Письмо к женщине»)
Да… Не многим дана была возможность реагировать с пониманием на выбивающиеся из общей колеи поступки поэта Есенина. И особенно власть придержащим, о чем писал и сам бузотер:
Да, конечно: где «им» было подняться до той высоты, которую показал истинно русский человек Сергей Миронович Киров, объяснивший неимоверно точно причину гибели русского гения: «Знать, споткнулся он о подводный камень черствых человеческих душ». А ведь в Баку, когда там секретарствовал Киров, Есенин написал вот эти дерзкие, где-то нахально-вызывающие, но много объясняющие мир поэта, строки:
Я вам не кенар!
Я поэт!
И не чета каким-то там Демьянам.
Пускай бываю иногда я пьяным,
Зато в глазах моих
Презрений дивных свет.
(«Стансы»)
Есенин себе судья. И справедлив лишь его приговор себе. Вспомним на этот счет письмо А.С. Пушкина князю Вяземскому59: «Толпа… в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он мал и мерзок не так, как вы – иначе…». Достойная отповедь есенинским прихлебателям, завистникам, друзьям в кавычках, типа Анатолия Мариенгофа, договорившегося в романе «Без вранья» (якобы без вранья) до того, что Есенин не любил деревню, то есть родину (О, Боже – авт.), что не знал он там, куда себя девать от зеленой тоски. До слез больно и горько слышать и читать такое. Как и видеть то, что происходит ныне на малой родине поэта в селе Константиново, в «стране березового ситца», где нынешние отморозки-нувориши в заповедных местах строят уроды-особняки, с шестиметровыми тюремными заборами, законопачивая солнце и приокские дали от восхищенных глаз, стремясь, видимо, в зародыше загубить тем самым, быть может, нарождающегося нового Есенина.
Вдвойне больно читать суждения о Есенине – олицетворении, не побоюсь этих слов, судьбы России, олицетворении ее видимого умирания и невидимого воскресения – таких, увы, утраченных величин, как Бунин Иван Алексеевич. Лауреат Нобелевской премии, создатель «Суходола», «Деревни», проникший, казалось бы, в самую сердцевину народной души, он напишет по кончине Есенина аж такое: «…Нам все мало. Еще подавай самородков. Вшивых русых кудрей и дикарских рыданий от нежности… нас опять тянет на сиводлай на самогон…»60. Эх, Иван Алексеевич, уж не уподобились ли вы тому самому сыну спокойному и нахальному, о котором сами же и писали с негодованием:
Стыдится матери своей —
Усталой, робкой и печальной,
Средь городских его гостей.
Глядит с улыбкой состраданья
На ту, кто сотни верст брела
И для него, ко дню свиданья,
Последний грошик сберегла.
(И. Бунин «О Родине»)
Великий русский писатель И.А. Бунин вот не воспринял русскую душу во всей ее и корявости, и святости, и широте, во взлетах и падениях, не воспринял новую эпоху России – России многострадальной, мученической, восходящей на Голгофу, как Христос, во имя спасения греховного человечества. Спасибо, что хоть антихриста Гитлера, в отличие от Дмитрия Мережковского, не просмотрел, Василия Теркина и его создателя оценил. Ну и о Есенине все же скупо, в скобках, но заметил как о стихотворце, способном от природы.
Всего лишь «способный»… И это о великом гражданине и патриоте! Есенин – жертва и символ непростого времени. Не эмигрировал в западный рай он, когда его родина оказалась в «огне и дыму» и «корчилась в судорогах», а пел. «Я пел, когда был край мой болен» (Русь советская). А мог бы ведь запросто забыть про «дым отечества», про деревню, «где у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами» – забыть при виде шикарных германских и бельгийских шоссе, по которым потом на огромном комфортабельном корабле – «побольше нашего Большого театра» – уезжал он с миллионершей женой Айседорой Дункан в «золотую Америку». Кстати, за два года пребывания там не написал он ни одного поэтического произведения. А написал путевой очерк под много говорящим заголовком «Железный Миргород». В этом городе нет места поэзии, душе, а, стало быть, и Богу. Америка внутри себя не верит в него, там некогда заниматься этой «чепухой».
Есенин прекрасно понимает: благополучие нынешних «янки» куплено ценою гибели коренного народа: «Гайавату заразили сифилисом, опоили и загнали догнивать частью на болота Флориды, частью в снега Канады». Вот урок для России нынешней, утверждающей свой путь добросердечия и взаимопонимания.
Как же устроить жизнь свою, каким путем идти? Американским? Когда «ценности» насаждаются поныне кривдой и мечом, огнем и напалмом? А то и бомбардировками, включая атомные. Или все же по-русски? Когда даже побежденные «восточными варварами» вороги рукоплескали победителям. Забыли что ли радужные цвета Победы над Европой в сорок пятом? Забыли, как целовали шпоры и копыта коня Александра I цивилизованные французы?
Наш путь – крестный путь состраданья, любви, терпения и стойкости, путь добра и справедливости. Никто, а Есенин в первую очередь, не противопоставляет «вшивую Русь» западной цивилизации. Дело не во «вшивости» и плохих дорогах – кто же за них цепляется? Нужно строить дороги и хлев для свиньи и телка. Но Бога-то терять не надо при этом.
И разве не Есенин в свое время, будучи почти запрещенным некогда, но переписываемым от руки в нашей стране, заявлял: «Я полон дум об индустрийной мощи» (Стансы). Разве не он с кровавой слезой, но, как и его земляки – «брадачи», воспринял советскую Русь:
Теперь в Советской стороне
Я самый яростный попутчик.
(«Письмо к женщине»)
Хочу я быть певцом и гражданином,
Чтоб каждому, как гордость и пример,
Был настоящим, а не сводным сыном
В великих штатах СССР.
(«Стансы»)
И он ли не понимал, кто он есть сам, когда изливал в стихах душу русскую:
Я человек не новый!
Что скрывать?
Остался в прошлом я одной ногою.
Стремясь догнать стальную рать,
Скольжу и падаю другою.
(«Русь уходящая»)
Или в «Сорокоусте»:
Видели ли Вы
Как бежит по степям,
В туманах озерных кроясь,
Железной ноздрею храпя,
На лапах чугунный поезд.
(Какая образность-то, а! – авт.)
А за ним
По большой траве,
Как на празднике отчаянных гонок,
Тонкие ноги закидывая к голове,
Скачет красногривый жеребенок.
Милый, милый, смешной дуралей.
Ну, куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница.
Жеребенок не знает. Но знает и принимает это Есенин. Он принимает новый мир. Но, разумеется, не с оскалом золотого тельца, а с ликом божественным. Пишет: «Мне нравится цивилизация. Но я очень не люблю Америки. Америка – это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если сегодня держат курс на Америку, то я готов тогда предпочесть наше серое небо и наш пейзаж: изба немного вросла в землю, прясло, из прясла торчит огромная жердь, вдалеке машет хвостом на ветру тощая лошаденка. Это не то, что небоскреб… зато это то самое, что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова61…»
И обрушивается со всею силою таланта на российских выродков, без чести, без совести и веры, запихивает их в «страну негодяев», где персонаж с хлесткой фамилией Чекистов (а на деле Лейбман – т. е. Л.Д. Троцкий), откровенно говорит о своих намерениях по отношению к русскому народу:
Странный и смешной вы народ!
Жили весь век свой нищими
И строили храмы божии…
Да я б их давным-давно
Перестроил в места отхожие.
(«Страна негодяев»)
Понятно, с какой яростью, изяществом травили и травят до сих пор стоящие у власти лейбманы не поддавшегося им златокудрого леля, по сути, добровольно положившего свою золотую голову на плаху, как Иисус Христос.
И о богохульстве Есенина. Тоже урок нам, нынешним. Побезобразничал Сергей Александрович, что таить, немало. Однако, как и кумир его Пушкин (ко всему прочему автор небезызвестной скабрезно-богохульной «Гаврилиады»), в конце жизни пожелавший умереть христианином, раскаянно признался:
Стыдно мне, что я в Бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.
(«Забава»)
А за это надо платить. Есенин и заплатил. В полной мере искупил грех свой. И грех этот Церковью, похоже, отпущен. Не случайно ведь не столь давно во время очередной годовщины ухода поэта в мир иной народ наш скорбел о нем вместе со служителями храма Христа Спасителя в Москве под звон его колоколов. Церковь почтила раба Божьего Александра Есенина. В отличие от Швыдковского – министра культуры, отказавшегося печалиться о поэте во всероссийском масштабе, посчитавшего Есенина местечковым, всего лишь рязанского, а уж никак не мирового значения, поэтом. Как тут не вспомнить слова Надежды Вольпин62, брошенные в глаза христопродавцу Мариенгофу: «Его до конца не понять ни вам, Анатолий Борисович, ни мне. Он намного нас сложнее. Вот вы для меня весь как на ладони, да и я для вас, наверное, тоже… Мы с вами против него как бы только двухмерны. А Сергей… – Она задумалась. – Думаете, он старше вас на два года, а меня на четыре с лишком? Да нет, он старше нас на много веков!… Его вскормила Русь, и древняя, и новая. Мы с вами – россияне, а он – русский»63. Вот так-то!
Шум вокруг великого сына России – бунтаря, уникального человека XX века – не умолкает уже более сотни лет. И не смолкнет, пока жива Россия, всемирно отзывчивая, способная принести себя в жертву ради блага других. Россия, утверждающаяся не мечом, а любовью, широкая («сузить бы» – Ф.М. Достоевский), бушующая, как река в разливе. Но ход истории России – Божьей слезы – веще запечатлен в «Повести временных лет» и свершается по воле Божьей. Русь способна к самоочищению, чего, конечно, никогда не понимали и не поймут наши рационалисты-партнеры («должны заковывать в бетон» – Есенин). С их ли аршином мерить Россию, в которую «можно только верить» (Ф.И. Тютчев). И нам, гражданам Российской Державы, не перед кем каяться, только перед собой.
Смиряться? Да, надо. Но перед природой, красотой и Богом. Перед прочим же – сознавать свое достоинство. А Русский мир неизбежно возвратится к Отцу, как заповедано в Святом писании в притче о блудном сыне. Не легок путь. Но его прошли уже лучшие сыны Отечества: генералы и солдаты, великие труженики заводов и пашен, наши святые, гении-пророки: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Есенин, Рубцов… Имя им легион. Их стихи помогают глубже проникнуть в есенинскую суть и принять даже то Сергеево помраченное состояние, при котором «и шея тянется к петле». А в этой жизни «умереть не ново». Но всякий раз он «уходил из Англетера64, захлопнув за собою двери в наш новый мир». Уходил, и благодаря своей поэзии тоже. Ведь это он, «Божья дудка», оголенный нерв поэзии, воспевший всем существом поэта шестую часть земли с названьем кратким, провозгласил пронзительно:
Радуясь, свирепствуя и мучась,
Хорошо живется на Руси!
(«Спит ковыль…»)
Человек, выплеснувший из недр души своей такие речения, может ли быть забытым? Может ли быть временным явлением, как заявляют некоторые «умники», есенинский феномен?
Оппоненты талдычат: Есенин читаем и почитаем, пока Русь больна. Вылечится – и не станет нужды в печальном плакальщике Есенине. Ой-ли! Вспомним, как обозначил Сергей Александрович время смуты и перемен и время, за ним идущее:
Напылили кругом, накопытили
И умчались под дьявольский свист.
А теперь во лесной обители
Даже слышно, как падает лист.
(«Несказанное синее, нежное…»)
Его ли тонкой, хрупкой, отражающей музыку небесных сфер душе не возрадоваться, не воспользоваться тишиной, наступившей «во лесной обители» – своей стране, не приветствовать «жизни денницу», когда «дымком отдает росяница на яблонях белых в саду» (Анна Снегина) и когда так «прекрасна земля и на ней человек»65.
Ему ли, Есенину, было не знать слов своего учителя Пушкина: «Служенье муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво»66. Поэтому наш ответ: Есенин вечен, пока Бог с Сатаной борется, а поле битвы – сердца человеческие (по Достоевскому). И даже тогда есенинская поэзия будет востребована, когда, согласно откровению Иоанна Богослова, «после Апокалипсиса откроется новое небо и ничего уже не будет проклятого». Так что вечны строки, написанные кровью:
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди…
(«До свиданья, друг мой, до свиданья…»)
Но до «второго пришествия» (на то, видно есть воля Господня) будет Есенин за нас «рубцевать себя по нежной коже, кровью чувств ласкать чужие души». И пытаться обвенчать-таки на земле «розу белую с черной жабой» (Быть поэтом).
…Величайший лирик, чье поэтическое слово как бы и не слово вовсе, а божественная музыка, «Божья дудка» (повторим слова А.М. Горького), он будет с нами со всеми всегда – «оплеванный и избитый», интеллигентный и «зипунный», красивый и умный, наивный и дурной. Уж, извините, «Дух Божий витает, где хочет» (Евангелие).
И еще один урок надо усвоить нам от Есенина, который необходим всегда:
В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым…
(«Чёрный человек»)
Да, «это высшее в мире искусство». Но разве низшему учит Есенин? Разве не учил Пушкин уметь обуздывать гордыню и норов? Разве не к тому призывает род людской в «Нагорной проповеди» сам Иисус Христос?
3 октября 2015 г.
Часть II
Лидеры государства
К 200-летию Отечественной войны 1812 года
Александр I (1777–1825)
Александр II (1777–1825)
Николай II (1868–1918)
А.Ф. Керенский (1881–1970)
В.И. Ленин (1870–1924)
И. В. Сталин (1878–1953)
Н.С. Хрущёв (1894–1971)
Л.И. Брежнев (1906–1982)
Ю.В. Андропов (1914–1984)
К. У. Черненко (1911–1985)
М.С. Горбачёв (род. 1931)
Б.Н. Ельцин (1931–2007)
В.В. Путин (род. 1952)
Судьба Европы решалась в Бородино
«С историей надлежит обращаться добросовестно, почтительно и с любовью»
(Князь П.Я. Вяземский)
…Бородино! «Скорей обманет глас пророчий, скорей небес погаснут очи, чем в памяти сынов полночи изгладится оно» – так писал Михаил Юрьевич Лермонтов в «Поле Бородина» о битве, ставшей кульминацией Отечественной войны 1812 года. И еще:
«Что Чесма, Рымник и Полтава?
Я, вспомню, леденею весь,
Там души волновала слава,
Отчаяние было здесь».
(М. Лермонтов «Поле Бородина»)
Не правда ли как-то не очень вяжется это отчаяние с восхищением – суровым взглядом на величайшее событие того времени и не только отраженное поэтом в следующем позднем собственном стихотворении «Бородино».
Не ради оригинальниченья, хочется мне вспомнить сейчас и о сне, вещем сне графини Тучковой, увиденном ею за год до вторжения Наполеона в Россию. Маргарите Михайловне, супруге генерала Александра Тучкова, приснилась карта в темной раме, по всему изображению которой была написана странная фраза: «Твоя судьба решится в Бородино»67. На каждой букве выступали капли алой крови, стекающие струйкой вниз. «Бородино? Что это за название? В какой стране оно находится?» – «Наверное, где-то в Италии. Там внутренние беспорядки» – успокаивал Александр любимую жену, поведавшую ему о тревожном видении. Он даже раскрыл военные карты – ни на нашей, ни на сопредельной стороне Бородино не значилось.
Но оно существовало в реальности, под первопрестольной, и ждало своего судьбоносного часа. Судьбоносного не только для фамилии Тучковых, давшей отчизне четырех братьев-генералов, двое из которых: Николай и Александр пали смертью храбрых на Бородинском поле, но и для всей России.
Вдова пыталась найти на поле брани тело покойного супруга. Не смогла. От прямого пушечного попадания его останки разметало в разные стороны. В те печальные дни, полные отчаяния, она принимает решение воздвигнуть на месте боя часовню, а потом и храм Спаса Нерукотворного, в котором соорудила приют для вдов погибших воинов и членов их семей.
Факт примечательнейший. По сути дела символизирующий то, что одним из основных уроков, вынесенных русским обществом из войны 1812 года, – это движение, эволюция сознания его в сторону единения. «Гроза 12-года» объединила народ, преодолев сословное разобщение, пробудила в людях лучшие душевные качества. Судьба России, народа ее населяющего, и впрямь, как в вещем сне графини Тучковой стала решаться в Бородино. Гвардейское, столичное офицерство, некоторые представители которого толком не знали русского языка, дневали и ночевали вместе со своими солдатами. От взаимопонимания между ними зависела не только победа, но и жизнь.
«Двенадцатый, потрясший всю Россию из конца в конец, пробудил ее спящие силы и открыл в ней новые, даже неизвестные источники сил… возбудил народное сознание и национальную гордость» – писал В.Г. Белинский68. Скрытая теплота патриотизма пронзила души всех русских людей, и родились у Пушкина вот эти строки:
«Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались.
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас…»
(А. Пушкин «Была пора»)
А ведь Александр Сергеевич аристократ по происхождению, названный впоследствии «солнцем русской поэзии», первые свои стихи написал на французском языке. Да и Лев Николаевич Толстой, создавший всемирно известный роман «Война и мир», – этот величественный гимн русскому духу, первые страницы эпопеи пишет тоже на французском. И это вовсе не случайно. Наш отечественный Шекспир, творчество которого не было удостоено Нобелевской премии, (мотивировка поразительная: «слишком русский»), Л.Н. Толстой в великом творении гениально показывает процесс преображения сознания у высшего российского слоя общества – от полного его равнодушия и первоначального непонимания даже масштабов наполеоновского нашествия до сострадания к простым людям, сближения с ними, до ощущения исключительно русского народного чувства презрения ко всему условному, искусственному, ко всему тому, что считается большинством людей высшим благом мира. «Чудесный, бесподобный народ» – говорит Кутузов, узнав, что перед боем солдаты одевают чистые рубахи и отказываются пить водку: «не такой день». А радостная дружественная, семейная атмосфера, царящая на батарее Раевского – того самого генерала, который, посылая на смерть «усачей-гренадеров», поставит впереди солдатских шеренг барабанщиками своих несовершеннолетних сынов!
В крови, в лишениях невероятных, в пороховом дыму, на поле «страдания и славы» произрастало могучее древо единого русского духа, стряхивающего с себя и сжигающего в очистительном огне липкую плесень гадкого преклонения и раболепия перед кем бы то ни было. «Чтобы победить Наполеона, надо было изжить его вначале в себе». Этот постулат, произнесенный современным историком Феликсом Разумовским в одном из циклов телевизионных передач «Кто мы», как нельзя лучше характеризует пробуждение национального русского самосознания у дворянства. А мне еще думается: не в заграничном походе набрались вольного духа (там он только укрепился) будущие демократы. И здесь в едином строю с защитниками Отечества, основу которых, понятно, составляла «черная сошка», прониклись они состраданием к простому люду, русским людям, которые были признаны спасительной силой государства. На что указывает, в частности, и изданный по окончании войны с Францией Манифест Императора Александра I с изъявлением благодарности русскому народу. Право же, как он перекликается с тостом И.В. Сталина, поднятым 24 мая 1945 года на приеме в честь командующих войсками Красной Армии, за ясный ум, стойкий характер и терпение русского народа. Эти качества невозможно выковать силами или жертвами лишь одного поколения. Так что, не пора ли закончить нам убивать преемственность между «детьми и отцами», рвать самоубийственно «золотую нить», связывающую нас воедино. Мы вошли в Европу. Затем и в Париж единым сплоченным народом, и вышли освободителями, а не жандармами, как вскоре начнут представлять нас злопыхатели. Да, было мнение, стоило ли, мол, России, после освобождения собственных территорий, вступать в чужие пределы? – Стоило! Не произойди этого, что говорила бы сейчас о той войне России с Наполеоном «благодарная», «свободолюбивая Европа»? Не сомневайтесь, – она бы и не вспомнила ее.
Так будем же помнить мы и осознаем, наконец: патриотизм все-таки не последнее прибежище для негодяев, как пытаются доказать некоторые очень продвинутые защитники прав человека и мировых ценностей. Даже когда касаются исторических деяний, судьбоносных для собственного народа.
История, как известно, составляет единственно прочный фундамент политики государства. Поэтому-то столь важен так называемый нравственный императив при оценке событий той же двухсотлетней давности отечественной войны. Кстати, некоторыми глубоко либеральными толкователями их ставится под сомнения сам характер ее. «Ведь Австрия и Пруссия тоже воевали, – говорят они, – с Наполеоном, однако там никому не приходит в голову назвать свои войны Отечественными!» Во как! Но ведь австрийцам и пруссакам не может прийти в голову также и желание рассказать о подвигах своих партизан, таких, как Денис Давыдов, своих старостих Василис: их просто не было. И почему-то не писал Бонапарт правителям этих стран посланий с требованием или просьбой «утишить остервенение народа», «опустить дубину» всеобщего гнева. И кто из монархов, кроме русского царя Александра I мог заявить покорившему Европу «триумфатору», что он, скорее «победит меня, но никогда не сможет завоевать Россию».
Порою, размышляя в этом направлении, мне хочется высказать, быть может, крамольные мысли, а именно, нужно ли тратить время на поиски доказательств, например, того, кто же поджег Москву – русские (граф Растопчин) или французы (Наполеон)? Чтобы развенчать ореол «благородных» завоевателей цивилизованного Запада, убедиться в том, что на самом деле это гунны и вандалы новейшего времени, достаточно и неоспоримых фактов Российской столицы, осквернения могил православных царей, насилия над женщинами, убийства невинных граждан, уничтожение Екатерининского дворца, попытки взорвать Кремль и т. д. и т. п. Не просвещенные деятели науки, не высокие умы аристократического сословия, а народ, русский народ дал тогда молниеносную оценку сущности наполеоновских варварств, превратив «милых друзей» («шер ани») в шарамыжников, а шевалье (конников-витязей) в «шваль», то есть в дрянной народец. Вот уж воистину прав Ф.М. Достоевский: «Живой язык явится у нас, когда мы совсем соединимся с народом». К тому же зачем отнимать у себя славу пожертвования столицею, в то время как и неприятель ее похищает? Писал же, пораженный величием духа соотечественников, начальник главного штаба кутузовской армии генерал А.П. Ермолов: «Ни один народ из всех не знал подобного примера…». А далее (уму непостижимо!), кто еще мог бы сказать такое о своем коварнейшем и жесточайшем противнике, кроме русского человека, свято верившего в Божественный промысел: «…судьба сберегла его (Наполеона – авт.) для славы России».
Но это вовсе не следует понимать как признание русским генералом, народом нашим величия Наполеона, прославление французской доблести, что как раз и стремятся сделать некоторые «хранители» нашей истории ныне. Удивительно, но факт: при прямо-таки жадно-возрастающей потребности народа в самоуважении и достоинстве, которые мы имеем все основания черпать в своих победах и свершениях, они чуть ли не полностью помещают Отечественную войну 1812 года в контекст наполеоновских войн, скатываясь на позиции французской историографии. Яркий пример этого устроенная, «за спиной» Российской государственной Думы, в новом манеже выставка «Здесь на полях Бородина с Россией билась Европа». В подготовленном по ее материалам каталоге рассказ о бородинском сражении завершается (чем бы вы думали?) 18 бюллетенем «великой армии». В котором заявляется, ни много – ни мало, о победе французского оружия в «московской битве», причем о победе полной и безоговорочной. Делается это без каких-либо комментариев и пояснений. Хотя было бы достаточно поместить рядом несколько строк из донесения М.И. Кутузова Александру I о сражении на Бородино и все стало бы на свои места. «Сей день, – писал Михаил Илларионович, – пребудет вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов…»69. По вернейшим известиям, к нам дошедшим, и по показанию пленных, «неприятель потерял убитыми и ранеными 42 генералов, множество штаб- и обер-офицеров и за 40 тысяч рядовых; с нашей стороны потери состоят до 25 тысяч человек, в числе коих 13 генералов убитых и раненых»70.
Понятно, выставочные устроители руководствовались благими соображениями объективности и пресловутой политкорректности, дипломатичности, но известно же: благими намерениями мостится дорога в ад. В итоге бородинская битва подается не как «вечный памятник мужества» наших воинов, а как «битва гигантов», то есть не в русской, а во французской редакции.
История – системообразующая дисциплина, это внутренняя сила государства. И когда мы видим, что Бородинское поле в дни праздников кишит, в буквальном смысле народом, не является ли это подтверждением того, сколь необходимо во все времена соответствие государства уровню национального самосознания. Ныне, похоже, простые граждане России демонстрируют свою озабоченность за судьбу Родины в большей степени, чем некоторые их представители, которые в трудную минуту готовы сбежать за границу в ожидающие их там дворцы – «на круги своя». Ведь для них Россия не родина, а средство для обогащения.
Нам ни к чему утаивать собственные огрехи, упущения, ошибки и просчеты. Но и заискивать перед кем-либо, преследуя сиеминутные интересы, великому народу не пристало. Нас-то, не стесняясь, называли и тогда, как упоминалось уже «жандармом Европы», а совсем недавно – «империей зла», крепко закрывая глаза при этом на тот факт, что в великой 600-тысячной французской армии, вступившей с захватническими целями на Русскую Землю, французов-то было лишь 220 тысяч. Остальную часть войска составляли поляки, испанцы, итальянцы и т. д. Здесь была представлена вся Европа за исключением только Англии и Швеции. Есть над чем поразмыслить. Как и над тем, что русский царь Александр I, чтобы предотвратить иноземного нашествия, задолго до его начала устанавливал личные контакты с Наполеоном и несколько раз обращался к нему с предложением мира. На что получал отрицательные ответы с непозволительной грубостью.
Хотелось бы высказать определенный взгляд на трагическую судьбу и высокое предназначение выдающегося полководца М.Р. Барклая-де-Толли, шотландца по национальности, состоящего на службе у русского царя. Тактику его, уклоняющегося от решительных сражений, тактику заманивания противника вглубь страны, взял за основу и сменивший полководца на посту главнокомандующего М.И. Кутузов. И это было правильно. Сами, того не желая, французы вынуждены были оставлять свои гарнизоны почти что в каждом занятом населенном пункте, коммуникации их удлинялись, снабжение ухудшалось, армия таяла на глазах. Кстати Михаил Илларионович осуществил и барклаеву идею оставления Москвы, с потерей которой потерянной Россию не считал. А главное – он сохранил армию совершившую неожиданный для неприятеля маневр в сторону Тарутино, где пополнил ее новобранцами и народным ополчением. А далее был Малоярославец, бегство завоевателей еще до наступления морозов по старой Смоленской дороге. В общем, это известные факты. Как и то, что Березину форсировало из 600-тысячной наполеновской армии только 20 тысяч уцелевших бойцов. Не принижая полководческого гения Кутузова, нельзя однако, не повториться: он во многом использовал мудрость Барклая, не находившего однако понимания даже у князя П.И. Багратиона. То-то написал о «несчастливом вожде» А.С. Пушкин не какие-либо, а такие вот пронзительные строки:
Суров был жребий твой:
Все в жертву ты принес стране чужой.
И, в имени твоем звук чуждый невзлюби,
Своими криками преследую тебя,
Народ, таинственно слагаемый тобою,
Ругался над твоей священной сединою.
(А. Пушкин «Полководец»)
Задумаемся над словами «в имени твоем звук чуждый невзлюбя». Не они ли откликнутся эхом спустя годы в речении флигель-адьютанта царя Александра III, миротворца и патриота, оплеванного нынешними российскими культегерами, – графа С.Д. Шереметева: «Править Россиею можно только будучи русским, или показывая, что хочешь им быть»71. Наши великие предки, как показывает броский, хотя, возможно, и не совсем удобный пример с отставкой шотландца Барклая и назначение царем на высокий пост главнокомандующего русского героя, понимали внутреннюю потребность в соотечественниках – под началом русских. Да, это, собственно характерно для любого народа. Разве не видно, как во всем мире, не только в той же Европе, происходит национализация сознания, идет отказ от ложно понимаемой толерантности.
Мы идем в Европу. Идем не с войной – с миром. Мы не против поучиться у нее хорошему. Но, как говорил, кажется Ключевский, «перенимать у иностранцев опыт вязания спицами можно и должно, образ мыслей менять лишь не стоит».
Не закрываемся мы и от Запада. Если этот Запад идет к нам с намерениями добрыми. В противном случае можно напомнить некоторым «друзьям» и то, что сказал генерал Балашов Наполеону, когда, тот, идя походом на Россию, спросил: какою дорогою ему идти лучше – на Москву или Петербург?
– «Много государь путей, – ответил иронично военный министр, – можно даже выбрать путь и на Полтаву»72.
Понял ли самоуверенный корсиканец тонкий намек на поражение шведов при Петре Первом? – Трудно сказать. Скорее всего, – понял, но не придал значения. Как не придавал значения предостережениям не делать рискованного шага в Россию, высказываемых послом Франции Коленкуром. «Я бил русских два раза, побью и в третий» – отмахивался от опасений Арман-Огюста император. И тут надо особо отметить, что мы действительно дважды крупно проиграли Бонапарту – под Аустерлицем в 1805 году и под Фридляндом – в 1807-м. Что и побуждает меня к конечной мысли своего очерка.
Я не стал в нем пересказывать хронологию событий, рисовать картины баталий, сцен закулисных действий – об этом говорено-переговорено. А вот о том, что Россия станет уважаемой и признаваемой только лишь, будучи единой и мощной, говориться, кажется, маловато.
…Величие! Иного России не дано.
Вот он главный, пожалуй, урок отчаянной битвы, где решалась не только наша судьба, но и судьба всей Европы.
22 июня 2012 г.
Вторая русская оттепель73
К 200-летию со дня рождения Александра II
Провозглашение Александра II императором и само его царствование ассоциируется прежде всего с освобождением крестьян от крепостного права, свершившимся через шесть лет. Однако насколько легко прошел акт воцарения Александра II, настолько трудными были сопутствовавшие ему внутри- и внешнеполитические обстоятельства.
«Прежняя система отжила свой век» – таков общий приговор одного из идеологов этой системы – историка М.П. Погодина, произнесенный им через три месяца после смерти Николая I. А в начале 1856 г. Погодин призывает Александра II искать выход из кризиса на новых путях. «Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте русского престола!» – провозглашает он. И Александр II знал это лучше других. Вскоре слово «свобода» уже представлялось магическим ключом к новой жизни.
Столкновение старых традиций и новых требований ставило Россию перед неизбежностью радикальных решений. В силу особенностей государственного устройства и особенностей жизненного уклада России движением вперед было возможно лишь при содействии монарха. Александр II мог выбирать только между вариантами реформирования строя, но не между старой, николаевской, системой и новым порядком. Реформы и составили историческую суть его царствования.
Интерес, проявляемый к александровским реформам, носит сегодня не академический, а скорее практический характер. В наши дни, когда Россия в очередной раз вступила на путь коренных преобразований, люди с особым пристрастием вглядываются не просто в прошлое своей страны, но именно в те его периоды, когда государство оказывалось на переломе и приходилось выбирать пути дальнейшего развития страны. Нам интересна эпоха Александра II тем, что при нем впервые реализовывались такие понятия, как «оттепель» и «гласность».
В сегодняшнем заинтересованном взгляде на события второй половины XIX в. есть свои положительные и отрицательные стороны. Он, безусловно, нужен и полезен, поскольку, как давно известно, мудрость нации и ее руководителей заключается, прежде всего, в умении извлекать полезное из исторического прошлого. С этой точки зрения обращение к деятельности Александра II и его правительства имеет немалую практическую ценность.
Ведь любые реформы в самодержавном государстве немыслимы без активного участия в них императора. Теоретически это участие могло принимать троякую форму: а) объективные обстоятельства экономического или политического порядка увлекают страну на путь реформ, но монарх противится им, опираясь на те права, которыми он наделен; б) император отчетливо видит целесообразность или своевременность реформ и становится во главе их, побуждая к активной реформаторской деятельности свое правительство; в) в данный момент реформы возможны, но вовсе не жизненно необходимы, и самодержец выжидает, не форсируя событий, но и не сопротивляясь им. Так вот, до сих пор нет достаточной ясности, какую из указанных позиций занимал Александр II и что влияло на ее формирование и изменение.
Нет полной ясности и в вопросе о причинах поведения императора во время событий, определявших жизнь как страны, так и его самого к началу реформ, отношение к общественному, в частности революционному движению, период февраля – марта 1881 г. и т. и. Чаще всего говорят об объективных обстоятельствах, диктовавших монарху то или иное поведение. Был ли Александр II государственным деятелем в полном смысле этого слова или он являлся то героем, то жертвой обстоятельств? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо проследить жизненный путь монарха, разобраться в его симпатиях и антипатиях, осмыслить его главные деяния.
Помимо этой, главной, проблемы есть еще ряд не менее важных вопросов, которые существенно влияли как на ситуацию в России, так и на позицию Александра II. Само появление, пусть и недостаточно развитого, общественного движения ставило перед властью абсолютно новую и весьма сложную задачу. Она состояла в построении отношений с представителями различных политических групп и течений, учет их настроений во внешней и внутренней политики. Не менее важной является проблема взаимоотношений самодержца и высшей бюрократии. Дело не только в том, что чиновничья элита, в силу различных обстоятельств, стала для императора главным и, практически, единственным инструментом проведения реформ. Дело еще и в том, что в годы царствования Александра II произошли очень важные изменения в отношениях Зимнего дворца и высшего чиновничества; в это время происходила, окончательная бюрократизация всех сторон государственной жизни, что имело огромное значение как для России вообще, так и для Александра II в частности. Но самодержец мог обратиться к народу и обществу через голову высшей администрации. Еще одно. Власть, постепенно переходившая от монархов к государственному аппарату, не могла равномерно распределяться по министерствам и ведомствам. Следует заметить, что большая часть высшей власти досталась Министерству внутренних дел, включавшему помимо огромного центрального аппарата (главные управления, департаменты, отделы, комитеты и советы) большую и разветвленную группу местных органов и административных учреждений, цензуры, жандармерии, политического розыска, правительственного и дворянского надзора за крестьянами, управления ими и т. д. Кроме того, министерство осуществляло надзор за сословными органами (дворянскими, крестьянскими, купеческими) и органами местного административно-хозяйственного управления. Наконец, последнее предварительное замечание: исторический портрет любого государственного деятеля, а тем более самодержавного монарха – всегда портрет его эпохи, если же эта эпоха является переломной, менявшей привычное русло жизни страны, то портреты самодержца и времени зачастую сливаются. Кроме того, политический курс императора, проведение этого курса в жизнь зависели не только от взглядов и решительности Александра II, но и от людей, окружавших его, занимавших ключевые посты в российском правительстве образца 1860–1870 гг.
Александр II вступил на престол вполне сложившимся человеком, знакомым с государственной деятельностью, будучи главой большого семейства, достаточно умудренным жизнью. Внешний облик его в это время запечатлел американский дипломат, секретарь посла в 1854–1855 гг. А. Уайт: «Он был, как все Романовы, красив и держался с большим достоинством, но у него было гораздо меньше величественности и полностью отсутствовала неуместная суровость отца. Приятную внешность Александра II отмечали все писавшие о нем. Однако многие при этом критиковали его холодные и сдержанные манеры». Из множества характеристик Александра II особенной глубиной и проницательностью отличаются впечатления, принадлежащие фрейлине императрицы Марии Александровны А.Ф. Тютчевой, дочери известного поэта, которая в течение нескольких лет в ежедневном близком общении наблюдала императорскую (а до того – великокняжескую) семью. В январе 1856 г. Тютчева делает несколько записей, поразительных по меткости и предвидению. «11 января: Император – лучший из людей. Он был бы прекрасным государем в хорошо организованной стране и в мирное время, где приходилось бы только охранять. Но ему недостает темперамента преобразователя». Император был более чем доступен. Об этом свидетельствует следующий факт из его жизни. Император, прогуливаясь по фешенебельному курорту Карлсбад, познакомился с немцем – местным жителем. Александр был в штатском и гулял один. «Чем Вы занимаетесь и как вообще вам живется?» – спросил немца царь.
– «Я имею сапожную мастерскую и положение мое хорошее», – ответил немец и вежливо спросил в свою очередь: «А Вы кто такой и чем занимаетесь?» – «Я русский император», – ответил Александр. – «Да, и ваше положение тоже хорошее», – флегматично заметил немец.
Первые меры императора Александра II утверждали политику Николая I. Он заявил, что будет «настойчиво придерживаться» политических принципов отца и дяди – «это принципы Священного союза». А после падения Севастополя сам отправился в Николаев, лично наблюдал за возведением укреплений, ездил осматривать крепость Очаков, укрепления в Одессе, посетил главную квартиру Крымской армии в Бахчисарае, но эти усилия уже были напрасны. Россия не могла продолжать войну. На международной арене страна оказалась изолированной, внутренние силы ее были подорваны, недовольство охватило все слои общества. Обладая здравым и трезвым умом, определенной гибкостью, совсем не склонный к фанатизму, Александр II под давлением обстоятельств при участии компетентных сановников начал эмпирически, не имея никакой общей программы, принимать новые решения, не укладывавшиеся в старую систему и даже прямо противоположные ей. То есть Александр II встал на путь освободительных реформ не в силу своих убеждений, а как военный человек на троне, осознавший «уроки» Крымской войны, как император и самодержец, для которого превыше всего были престиж и величие державы. И заключение Парижского мира и Манифест о нем 19 марта 1856 г., ознаменовавшие конец бесславной Крымской войны, свидетельствовали о важных сдвигах во внешней и внутренней политике Александра II.
Объявляя об условиях заключенного мира, Александр II в конце Манифеста обозначил внутриполитические задачи, стоящие перед Россией: «…да утверждается и совершенствуется ее внутреннее благоустройство; правда и милость да царствуют в судах ее; да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности, и каждый под сенью законов, для всех равно справедливых, всем равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодами трудов невинных». Этого осторожного намека на предстоящие реформы хватило, чтобы насторожилось и взволновалось дворянство. Зная о его настроениях, Александр II в речи перед предводителями дворянства в Москве 30 марта 1856 г. сказал: «Слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния. Это несправедливо… Вы можете это сказать всем направо и налево. Я говорил то же самое предводителям, бывшим у меня в Петербурге.
Но не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого, мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем снизу».
Симптоматична и важна в этих первых заявках Александра II на реформы связь грядущих преобразований в России с внешнеполитической обстановкой, с общим направлением развития века (невозможность изолироваться от него), связь, которая многое объясняет в формировании нового внутриполитического курса российского самодержца, нареченного еще при жизни освободителем. Контуры этого курса постепенно вырисовывались. 3 декабря 1855 г. был закрыт Высший цензурный комитет. Александр II отказался от своей прежней позиции насаждения «цензурного террора» и согласился с председателем Комитета М.А. Корфом, который доказывал в своей докладной записке, что деятельность его «приводит иногда до цели противоположной, распространяется рукописная литература, гораздо более опасная, ибо она читается с жадностью и против нее бессильны все полицейские меры. Запрет, наложенный Николаем I на печатное слово, был сметен – так велика была потребность общества выговориться. То, что Александр и его правительство закрыли Комитет, было лишь адекватной реакцией на его фактическую бездейственность. Чутко уловив ситуацию, А.И. Герцен основал Вольную типографию в Лондоне (1853 г.). Гласность стала первым проявлением оттепели, наступившей вскоре после воцарения Александра II.
В ряду первых мер, выразивших новое направление политики Александра II, было уничтожение стеснений, введенных в университетах после 1848 г., упразднение Витебского и Харьковского генерал-губернаторств (семь губерний), разрешение свободной выдачи заграничных паспортов, создание акционерных обществ и компаний, содействие российским подданным в упрочении торговых связей с иностранными государствами и заимствовании сделанных в последнее время в Европе «усовершенствований в науке» и др. И, что особенно важно, к коронации в августе 1856 года помимо обычных наград, раздач чинов и званий была объявлена амнистия политическим заключенным – оставшимся в живых декабристам, петрашевцам и участникам польского восстания 1830–1831 гг.; 9 тысяч человек освобождались от полицейского надзора. Отец начинал царствовать с казни и ссылки декабристов, сын – с помилования узников отца. Контраст был очевиден для современников. И он был в пользу сына в глазах России и Европы.
26 августа 1856 г. в Успенском соборе Московского Кремля свершился обряд коронования на царство. Здесь, в первопрестольной столице, куда съехались наиболее знатные представители дворянства и высшие чины администрации (включая местную) со всех концов России, осторожно нащупывались возможные пути решения поставленных самой жизнью проблем. В первую очередь главной из них – крестьянского вопроса. Не без ведома Александра II министр внутренних дел, незадолго до того назначенный С.С. Ланской (в молодости причастный к движению декабристов), вел переговоры с предводителями дворянства ряда губерний на предмет возбуждения в высшем сословии инициативы в деле освобождения крестьян – подачи адресов на имя царя. Александр II, часто поступавший как самовластный самодержец, в этом «деликатном» и одновременно «страшном» (как говорили в «верхах») вопросе хотел во что бы то ни стало добиться не только поддержки дворянства, но и его почина. Однако дворянство не спешило с эмансипацией. И только один виленский генерал-губернатор В. Назимов, личный друг Александра II из его военного окружения, откликнулся на предложение центральной власти и обещал склонить дворянство своих губерний к выступлению с нужной правительству инициативой. Он сдержит слово, и через год именно с этих северо-западных губерний (Виленская, Ковенская, Гродненская) начнется подготовка крестьянской реформы.
Консерваторы и либералы 1860-х гг. писали о том, что 5 марта 1861 г. – день объявления свободы крепостных – прошло тихо и незаметно. Они даже предложили исчерпывающую классификацию причин равнодушного отношения страны к важнейшему историческому событию. Она включала в себя следующее: книжный язык документов, полицейские меры, принятые властями, недоверие народа к «верхам», разочарование условиями освобождений. Всенародных торжеств не было, впрочем, не было и полного равнодушия: утром возле манежа государь самолично прочел манифест перед собравшейся здесь толпой. Народ снял при этом шапки, но безмолвствовал, помня о странном запрете полиции проявлять в этот день какие бы то ни было сильные чувства, здесь же народная депутация впервые преподнесла императору хлеб-соль, благодаря за освобожденных им крепостных. На следующий день 20 тысяч фабричных рабочих пришли на Дворцовую площадь, чтобы подать Александру II хлеб-соль. Через несколько дней тысячи крестьян, фабричных и ремесленников вновь отправились к Зимнему и преподнесли императору благодарственный адрес.
В политической жизни страны наступал один из самых ответственных моментов – реформаторам в «верхах» необходимо было понять, что отмена крепостного права, при всей ее исторической значимости, не конец, а только начало, что Зимний дворец вывел помещиков из-под сокрушительного удара, подставил под град критики свой государственный аппарат, то есть самое себя. Успокоенный начавшейся реализацией крестьянской реформы, император счел, что и остальные преобразования можно проводить чисто верхушечным путем, исключив мнения и пожелания реформаторски настроенной части общества. В конечном счете, беда Александра II заключалась не в том, что он не дал стране конституции, а в том, что перепоручил проведение важных политических мероприятий высшей бюрократии.
В результате сложился еще один парадокс: земская, судебная, университетская, цензурная реформа, при всей их необходимости, служили не примирению общества и власти, а отдаляли их друг от друга. Собственно, это и предсказывали Зимнему дворцу некоторые из дворянских комитетов. «Несмотря на все зло крепостного права, – писали Александру II тверичи, – власть помещика, его местное значение, его влияние и на крестьян, и на должностных лиц служили, с одной стороны, огромным пособием в управлении, с другой – ограничением произвола чиновников. Если уничтожить его (крепостное право) только в частном порядке, оставив все прежнее по-старому и это не будет уничтожением крепостного права, а только передача его из рук помещика в руки чиновника и расширение его пределов. Это будет разделение всех сословий в государстве на два враждебных лагеря: на лагерь полноправных чиновников и на лагерь бесправных и безгласных жителей».
Но если говорить о главном направлении политики Александра II в первые годы после отмены крепостного права, то неоспоримым остается факт, что либеральные реформы интенсивно продолжались в 1863 году – отмена телесных наказаний (17 апреля – в день рождения императора), новый университетский устав; в 1864 – земская и судебная реформы; в 1862 – государственный бюджет становится достоянием гласности. В поляризации политических сил, в усилении реакции и революционного экстремизма, в ослаблении либералов царь не увидел, не осознал угрозы делу реформ и ему лично. 4 апреля 1866 г. у ворот Летнего сада грянул выстрел Д. Каракозова – первый предвестник трагического конца, настигшего царя-освободителя через 15 лет. На вершине славы, осуществивший за десять первых лет царствования отмену крепостного права и реформы, которые заложили начала «новой гражданственности» в России, Александр II оказался мишенью для террора, развязанного революционерами.
Окружение царя-освободителя стало меняться. Роль Третьего отделения, несмотря на гласность и развитие процесса европеизации страны, освобожденной от крепостного права, не только не ослабла, но с 1866 г. после покушения Каракозова усилилась. Но и в изменившейся обстановке, характеризовавшейся возвратом к охранительным принципам в правительственной политике, Александр II все же продолжал реформы, хотя и вяло, без прежней напористости и воодушевления. В 1870 году было принято законодательство о городском самоуправлении (спустя шесть лет после земского). Военные реформы растянулись более чем на десятилетие, охватив различные сферы – организацию и управление, создание военных округов, отмену наиболее тяжелых видов телесных наказаний, и завершились в 1874 году, когда, наконец, был сделан решительный шаг к модернизации армии – принят закон о всеобщей воинской повинности. Причем толчком к решению Александра II дать согласие на важнейшую из военных реформ послужило внешнеполитическое событие – Франко-прусская война 1870 г., продемонстрировавшая преимущества современных организации и оснащения армии.
Итак, по своему мировоззрению, характеру, темпераменту Александр II не был реформатором. Он стал им в силу обстоятельств, не обладая способностями и достоинствами крупного государственного деятеля. В главном деле своего царствования – отмене крепостного права и реформах 60-70-х гг. – он, вынужденно оказавшись перед фактом жестокого поражения в войне и всеобщего недовольства в стране, взял за основу либеральную программу, либеральную концепцию крупномасштабного реформирования страны, ее общей перестройки, но, не будучи сам либералом по убеждениям, в конечном счете, подчинил проведенные преобразования интересам сохранения самодержавия, ошибочно отождествляя их с интересами России.
Общественный подъем, вера в возможность высшей власти вывести страну на новые рубежи ее исторического развития, сотрудничество интеллигенции с властью, характерные для первых, предреформенных, лет царствования Александра II, сменились в дальнейшем противостоянием и отчуждением. В судьбе Александра II отразилась судьба управляемой им страны. Но он навсегда вошел в историю Отечества как царь-освободитель и один из самых выдающихся русских правителей.
17 марта 2018 г
Заложник времени: последний российский самодержец74
К 150-летию со дня рождения Николая II
В 2013 году Россия торжественно отмечала 400-летие Дома Романовых. Этому историческому событию на протяжении всего года было посвящено немало мероприятий. Суть служения династии Отечеству в том, что благодаря Романовым Россия постепенно смогла стать одной из ведущих мировых держав. Династия Романовых, безусловно, одна из величайших династий в истории человечества, вполне достойная, внесшая более чем огромный вклад в мировую и российскую историю. Будучи осторожными правителями, Романовы вели российский корабль по пути прогресса не спеша, учитывая историю, традиции, уровень развития народа. В 70-е гг. XIX века Россия вышла на 2-е место в мире по темпам экономического развития и удерживала его до 1910-х гг. Перед Первой мировой войной российская империя вышла уже на первое место в мире по темпам промышленного роста, обогнав США, Великобританию, Германию, Францию. В мире эти успехи называли «русским чудом». По масштабам подвластной ей территории и значимости Российская империя может быть сравнима только с Британской империей.
Однако история не отвела николаевской России необходимых лет спокойствия и мира – ни внешнего, ни внутреннего. При высоких темпах развития российское общество представляло собой к тому времени клубок противоречий – экономических, социальных, политических, тормозивших модернизацию страны. Вступив в Первую мировую войну, старый режим не смог справиться с военным бременем, а главное – обеспечить внутренний мир в стране. Монархия пала. Мирное эволюционное развитие страны в очередной раз – после 1905 г. – сменилось революционными потрясениями, вовлекшими страну в пучину гражданской войны (см. Февральская революция 1917 г., Октябрьская революция 1917 г.). Тому было много причин. Несомненно, одним из важнейших факторов, оказавших громадное влияние на судьбы России, было самодержавие, в последние 300 лет олицетворявшееся представителями царствовавшей романовской династии. В России неограниченное самодержавие играло огромную роль, ибо, как отмечал еще В.О. Ключевский, законом жизни государств, по тем или иным причинам отставших от вырвавшихся вперед стран-лидеров, является то, что «нужда реформ назревает раньше, чем народ созревает для реформ». В этих условиях роль верховной власти, личностные особенности монархов-самодержцев приобретают особую значимость.
Последнюю точку в миссии династии довелось поставить Николаю II. Мог ли подумать сто лет назад наш последний Хозяин Земли русской, что произойдет такой резкий водоворот в истории и безжалостно поглотит все накопленное монархией веками?..
Личность последнего императора Николая II и царской семьи до сих пор, вот уже сколько десятилетий вызывает непрекращающиеся споры. Современное общество предпочитает одно из двух – либо любить, либо ненавидеть. Неоднозначные выводы формируют неокрепшие умы подрастающих поколений и ни к чему хорошему это не приводит. Поколение интернета, не читающие историческую литературу, готовы принять любую более-менее правдивую точку зрения в сети за достоверный источник, который самыми грязными способами безнаказанно продолжает травлю царя и его семьи.
Общение в социальных сетях интернета убеждает, что сегодня в стране все больше тех, кто думает, что много знает. Всюду одни историки. Все всё знают. Безусловно, – сколько людей – столько и мнений. Но есть же историческая правда и ей надо следовать – она в открытом доступе, ее трудно не увидеть. Также как не трудно распознать откровенную промывку мозгов.
Итак, последний император Николай II. Каким он был в действительности? Был ли он плохим или бесполезным императором? В чем его главные заслуги перед Россией и поражения75?
1. Зарубежный биограф Николая II Р. Мэйси однажды заметил, что в Англии, где основное качество монарха состоит в том, чтобы быть «хорошим человеком», что автоматически означает быть «хорошим королем», Николай был бы замечательным монархом. А по русским православным понятиям Николай II был истинным христианином, такой же была и его жена.
Всю жизнь Царя и Царицу волновали три важнейших идеи: идея всеобщего мира, идея торжества православия, идея процветания страны. Переплетаясь с трогательной любовью друг к другу и детям, эти идеи были главным ядром их существования, за которое они и положили свою жизнь.
2. Царю и Царице принадлежит идея всеобщего и полного разоружения. Только один этот исторический почин дает им право на бессмертие. Как пишет историк Ольденбург, мысль об этом зародилась, по-видимому, в марте 1898 года. Весной этого же года министр иностранных дел подготавливает записку, а к лету Обращение ко всем странам мира. В нем, в частности, говорилось:
«По мере того как растут вооружения каждого государства, они менее и менее отвечают предпоставленной правительствами цели. Нарушения экономического строя, вызываемые в значительной степени чрезмерностью вооружений, и постоянная опасность, которая заключается в огромном накоплении боевых средств, обращают вооруженный мир наших дней в подавляющее бремя, которое народы выносят все с большим трудом. Очевидным, поэтому, представляется, что если бы такое положение продолжилось, оно роковым образом привело бы к тому именно бедствию, которого стремятся избегнуть и перед ужасами которого заранее содрогается мысль человека. Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства, предупредить угрожающие всему миру несчастия – таков высший долг для всех государств. Преисполненный этим чувством Император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при высочайшем дворе, с предложением о созвании конференции в видах обсуждения этой важной задачи».
3. Эти слова актуально звучат и сегодня, а ведь написаны они были почти сто лет назад! Для организации всеобщей мирной конференции Россией была проведена огромная работа. Однако политическое мышление большинства государственных деятелей стран, участвовавших в мирной конференции, было связано с доктриной неизбежности войн и военного противостояния. Главные предложения Императора Николая II приняты не были, хотя по отдельным вопросам был достигнут определенный прогресс – запрещено использование наиболее варварских методов войны и учрежден постоянный суд для мирного разрешения споров путем посредничества и третейского разбирательства. Последнее учреждение стало прообразом Лиги Наций и Организации Объединенных Наций.
4. Идея торжества православия выражалась у царской четы в подвижнической деятельности развития церкви. Царь лично занимался внутренними делами церкви, способствовал канонизации святых, строительству новых церквей и улучшению жизненных условий священнослужителей, многие из которых, особенно сельские батюшки, жили очень бедно. За время царствования Николая II было построено столько же церквей, как и за весь предшествующий век. Активно велась миссионерская работа в Сибири, Средней Азии. Идея возвращения православному миру Константинополя и величайшей святыни храма Святой Софии носила чисто христианский характер восстановления справедливости. Не завоевание, а обретение, не захват, а возвращение.
5. Время царствования Николая II является периодом самых высоких в истории России и СССР темпов экономического роста.
За 1880–1910 годы темпы роста продукции российской промышленности превышали 9 процентов в год. По темпам роста промышленной продукции и по темпам роста производительности труда Россия вышла на первое место в мире, опередив стремительно развивающиеся Соединенные Штаты.
По производству главнейших сельскохозяйственных культур Россия вышла на первое место в мире, выращивая больше половины мирового производства ржи, больше четверти пшеницы и овса, около двух пятых ячменя, около четверти картофеля.
Россия стала главным экспортером сельскохозяйственной продукции, первой «житницей Европы», на которую приходилось две пятых всего мирового экспорта крестьянской продукции.
Быстрое развитие уровня промышленного и сельскохозяйственного производства вкупе с положительным торговым балансом позволило России в течение царствования Николая II иметь устойчивую золотую конвертируемую валюту, о которой сегодня мы можем только мечтать, глядя на золотые николаевские десятирублевки.
6. Экономическая политика правительства Николая II строилась на началах создания режима наибольшего благоприятствования всем здоровым хозяйственным силам путем льготного налогообложения и кредитования, содействия организации всероссийских промышленных ярмарок, всемерного развития средств сообщения и связи.
Император Николай II придавал большое значение развитию железных дорог. Еще в юности он участвовал в закладке (а позднее активно содействовал строительству) знаменитой Великой сибирской дороги, большая часть которой строилась в его царствование.
7. Подъем промышленного производства в царствование Николая II в значительной степени связан и с разработкой нового фабричного законодательства, одним из активных создателей которого являлся сам Император как главный законодатель страны. Целью нового фабричного законодательства было, с одной стороны, упорядочить отношения между предпринимателями и рабочими, с другой – улучшить положение трудящегося люда, живущего промышленным заработком.
Закон 2 июня 1897 года впервые вводил нормирование рабочего дня. По этому закону для рабочих, занятых днем, рабочее время не должно было превышать одиннадцати с половиной часов в сутки, а в субботу и предпраздничные дни – 10 часов. «Для рабочих, занятых, хотя бы отчасти, в ночное время, рабочее время не должно превышать десяти часов в сутки». Чуть позднее в промышленности России законодательно устанавливается десятичасовой рабочий день. Для той эпохи это был революционный шаг. Для сравнения скажем, что в Германии вопрос об этом только поднимался.
Другой закон, принятый при прямом участии Императора Николая II, о вознаграждении рабочих, пострадавших от несчастных случаев (1903 г.). По этому закону «владельцы предприятий обязаны вознаграждать рабочих, без различия их пола и возраста, за утрату более чем на три дня, трудоспособности от телесного повреждения, причиненного им работами по производству предприятия или происшедшей вследствие таковых работ76». «Если последствием несчастного случая, при тех же условиях, была смерть рабочего, то вознаграждением пользуются члены его семейства».
И, наконец, законом 23 июня 1912 года в России было введено обязательное страхование рабочих от болезней и от несчастных случаев. Следующим шагом предполагалось введение закона о страховании по инвалидности и старости. Но последовавшие социальные катаклизмы отсрочили его на два десятка лет.
8. Можно приводить много примеров активного содействия Царя в развитии русской культуры, искусства, науки, реформы армии и флота.
Так, одним из первых актов Императора Николая II было распоряжение о выделении значительных сумм денег для оказания помощи нуждающимся ученым, писателям и публицистам, а также их вдовам и сиротам (1895 г.). Заведование этим делом Император поручил специальной комиссии Академии наук. В 1896 году вводится новый устав о привилегиях на изобретения, «видоизменивших прежние условия эксплуатации изобретений к выгоде самих изобретателей и развития промышленной техники».
9. Но парадокс: чем больше делал Царь на благо Отечества, тем сильнее раздавались голоса его противников. Ведется организованная клеветническая кампания, призванная дискредитировать его. Темные разрушительные силы не гнушаются ничем, в ход идут самые подлые, самые грязные, самые нелепые обвинения – от шпионажа в пользу немцев до полного морального разложения.
Все большая часть образованного общества России отторгается от российских традиций и идеалов и принимает сторону этих разрушительных сил. Царь Николай II и эта разрушительная часть образованного общества живут как бы в разных мирах. Император – в Духовном мире коренной России, его противники – в мире ее отрицания.
Подчеркивая суть трагедии русского Императора, следует констатировать, что именно в его царствование созрели плоды ядовитого дерева отрицания русской культуры, корни которого тянутся в глубину отечественной истории. Но не его вина, а его беда, что созревание ядовитых плодов, именуемых ныне «революцией», произошло в его царствование. Строго говоря, это была не революция, ибо основным содержанием событий, последовавших после 1917 года, стала не социальная борьба (хотя она, конечно, была), а борьба людей, лишенных русского национального сознания против национальной России. В этой борьбе русский Царь должен был погибнуть первым.
Царь стремится сохранить и умножить национальную русскую культуру, разрушительные элементы призывают ее уничтожить. Царь организует оборону страны от смертельного врага, разрушительные элементы призывают к поражению России в этой войне.
10. Интересна очень глубокая оценка событий, происходивших накануне гибели русского Императора, данная Уинстоном Черчиллем в его книге «Мировой кризис 1916–1918».
«В управлении государствами, когда творятся великие события, вождь нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за успехи. Дело не в том, кто проделывал работу, кто начертывал план борьбы; порицание или хвала за исход довлеют тому, на ком авторитет верховной ответственности. Почему отказывать Николаю II в этом суровом испытании?… Бремя последних решений лежало на Нем. На вершине, где события превосходят разумение человека, где все неисповедимо, давать ответы приходилось Ему. Стрелкою компаса был Он. Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти или устоять? Вот – поля сражений Николая II. Почему не воздать Ему за это честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасший Париж в 1914 году; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в кампанию 1917 года непобедимой, более сильной, чем когда-либо; разве во всем этом не было Его доли?
Несмотря на ошибки большие и страшные, – тот строй, который в Нем воплощался, которым Он руководил, которому Своими личными свойствами Он придавал жизненную искру – к этому моменту выиграл войну для России».
11. Николай II не был хорошим политиком в нынешнем смысле этого слова, то есть он не был политиканом и политическим честолюбцем, как, например, Горбачев и Ельцин, готовым идти на любые комбинации и сделки с совестью ради удержания власти. Император был человеком совести и души (в этом многократно убеждаешься, читая его переписку и дневники), те моральные установки, которыми он руководствовался в своей деятельности, делали его беззащитным перед темными интригами, которые плелись в его окружении. Многие из его окружения преследовали собственные интересы, надеялись получить определенные выгоды, торговались с противниками Царя о цене предательства.
Вокруг Царя все сильнее и сильнее сжимался круг предательства и измены, который превратился в своего рода капкан ко 2 марта 1917 года. Давайте прочитаем некоторые записи в дневнике Императора, чтобы понять те чувства, которые владели им накануне отречения.
12. С подписанием отречения ставилась точка в трагедии жизни Императора Николая II и начался отсчет времени в трагедии его смерти.
Почему Государь принял это роковое решение? Он, обманутый и преданный своим окружением, принял его в надежде (об этом он позднее рассказывал П. Жильяру), что те, кто пожелал его удаления, окажутся способными привести войну к благополучному окончанию и спасти Россию. Он побоялся, чтобы его сопротивление не послужило поводом к гражданской войне в присутствии неприятеля, и не пожелал, чтобы кровь хотя бы одного русского была пролита за него.
Он приносил себя в жертву ради России. Но силы, которые настаивали на уходе Царя, не хотели ни победы, ни спасения России, им нужен был хаос и гибель страны. Они были готовы их сеять за иностранное золото77.
Поэтому жертва Царя оказалась для России напрасной и, более того, гибельной, ибо само государство стало жертвой измены. С падением Царя кончился период возвышения России и начался процесс ее разрушения, не прекращавшийся до прихода к власти Владимира Путина.
13. Ведущая роль в осознании необходимости демократии и правового государства в период от Александра II до Николая II, по выражению В.О. Ключевского, принадлежала «полиции умов», ставшей к тому же и главной государственной заботой. Если августейший «дедушка» Александр II, несмотря на активизацию интенсификации подобных идей, допустил даже дважды покушение на себя, то его не менее известный внук Николай II, анализируя деятельность прадеда и отца, используя александровскую политику полицейского государства, попытался сформировать эпоху правового государства, минуя демократию. Но уже было слишком поздно по объективным причинам. Интенсивное развитие индустриальной эпохи в пределах государства, рост городов и, как результат – изменяющееся мировоззрение – вот цели Николая II. Воплощение в жизнь этих целей привело к повышающейся социальной активности, политизации социальной активности, политизации общества и, соответственно, к конфликтам, присущим полицейского государству, унаследованному от Александра III, с характерными отношениями между властью и средствами массовой коммуникации, когда они пытаются отстаивать позиции «четвертой власти». В результате уже нельзя было остановить большое число либеральных изданий марксистского, народнического и консервативного толка. Они то и будоражили умы самых широких слоев населения империи. Государственная информационная политика в это время варьировалась «от кнута до пряника». С Высочайшим Манифестом 1905 г. с его «незыблемостью свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний, союзов» и открытием Государственной Думы власть позволила СМИ стать равноправным участником социально-политических процессов. Однако на фоне нарастающего недовольства существующими порядками, охватывающего все более широкие слои населения, николаевское правительство оказалось не способным вовремя принять необходимые меры, чтобы полицейское государство стало перерастать в правовое. Медлительностью правительства в ситуации «когда низы не могут, а верхи не хотят» воспользовались большевики. Кстати сказать, большевистское правительство свое отношение к печати решило в считанные месяцы и не в пользу прессы. Ряд декретов свел на нет оппозиционную печать, так позже сформируется период «исключительной мысли партии», который вначале проявлялся как диктатура пролетариата, а потом стал началом «золотого века» – застоя.
14. Император Николай II не задавался предвзятой целью переменить сверху донизу строение государства, он не стремился – применяя выражение «Московского Сборника» – быть «архитектором» во что бы то ни стало, и считал, что менять нужно на бесспорно лучшее. Он продолжил реформы, начатые при его отце, а также приступил к завершению некоторых учреждений, созданных еще при Александре II. Винная монополия с каждым годом распространялась на большее число губерний; Судебные Уставы 1864 г. были введены в Сибири и в Архангельской губернии.
Россия уже давно не имела устойчивой валюты. Размен бумажных денег на золото и серебро был приостановлен еще со времен Крымской кампании. Денежная реформа вошла в жизнь незаметно; она не вызвала, вопреки мрачным предсказаниям критиков, никаких экономических потрясений. Между Россией и Австро-Венгрией в 1897 году было заключено соглашение, на целое десятилетие определившее ход событий на Ближнем Востоке.
15. Но не удалось России миновать и кризис сельского хозяйства. Каковы же его основные причины?
Экономическое положение России на рубеже XIX–XX вв. могло бы считаться, в общем, удовлетворительным, если бы к тому времени не начал проявляться все отчетливее глубокий внутренний недуг, подточивший сельское хозяйство, которым жило свыше четырех пятых населения страны. Промышленность, хотя и переживала кризис после периода бурного роста, продолжала развиваться; доходы государства увеличивались; железнодорожная сеть разрасталась, Сибирская дорога строилась с исключительной быстротой. Но все громче раздавались голоса, указывавшие на угрожающее положение русской деревни.
За границей зачастую были склонны приписывать эти угрожающие явления русским земельным порядкам, причем упорно держалась легенда о том, будто в России вся земля принадлежит помещикам, которые, мол, отбирают у крестьян чуть ли не весь урожай! На самом деле картина была совершенно иная – едва ли не прямо противоположная.
Основная причина сельскохозяйственного кризиса была в условиях крестьянского хозяйства и прежде всего в условиях землепользования. Огромное большинство крестьянских земель принадлежало общинам. Крестьяне владели землей не единолично, а коллективно – земля считалась принадлежащей «миру», который мог не только перераспределить ее между своими членами, но и устанавливать правила и порядок обработки земель.
Но недостатки общины становились все очевиднее с течением времени: община, спасавшая слабых, тормозила деятельность крепких, хозяйственных крестьян; она способствовала уравниванию, но не способствовала повышению общего благосостояния деревни. 90-е гг. XIX века в этом отношении были переломными: сельское хозяйство стало явно «отставать» от общего хозяйственного роста страны; застой местами превращался в упадок. Конкуренция заморского хлеба на европейских рынках нанесла тяжелый удар и без того пошатнувшемуся дворянскому земледелию.
16. Русско-японская война была – после перерыва в несколько десятков лет – первой большой войной с применением современного оружия (по тому времени). Известие о начале войны поразило, всколыхнуло Россию. Почти никто ее не ждал; огромное большинство русских людей имело самое смутное представление о Маньчжурии. Но всюду почувствовали: на Россию напали. В первый период войны это настроение преобладало: на Россию напали, и надо дать отпор врагу. Война стала результатом противоборства России и Японии на Дальнем Востоке. С постройкой Сибирской железной дороги (1891–1903 гг.) и Китайско-Восточной (1896–1898 гг.), прошедшей по территории китайской Маньчжурии, Россия утвердилась в качестве дальневосточной державы. Царское окружение во главе с самим Николаем II строило планы дальнейшей экспансии в Корее и Китае, у которого по договору 1898 г. Россия арендовала Ляодунский полуостров с морской крепостью Порт-Артур. Поддерживаемая Англией и США, недовольными ростом русского влияния в регионе, Япония, противодействуя России, стремилась занять доминирующее положение в Юго-Восточной Азии. К военному конфликту шли обе стороны. Правящие круги России недооценивали военную мощь Японии. Они считали, что война с Японией будет прогулкой на Дальний Восток и предотвратит в стране развитие революции. В действительности же война, чуждая интересам русского народа, обернулась позорным поражением.
17. В такой обстановке внезапно началось в С.-Петербурге рабочее движение невиданной силы. В столичной рабочей среде уже лет десять активно действовали социал-демократические кружки, и число их сторонников было довольно значительно, хотя, конечно, они оставались меньшинством. Осенью 1903 г. основалось общество фабрично-заводских рабочих, во главе которого стоял о. Георгий Гайон, священник церкви при Пересыльной тюрьме.
21 декабря была получена весть о падении Порт-Артура. Тотчас по окончании рождественских праздников – 28 декабря – состоялось заседание 280 представителей «гапонского» общества: решено было начать выступление. Общество сразу взяло на себя руководство забастовкой; его представители, с Гайоном во главе, являлись для переговоров с администрацией; они же организовывали стачечный комитет и фонд помощи бастующим.
9 января было воскресеньем. Рабочее шествие с утра направилось к Зимнему дворцу. Когда шествие во главе с Гайоном подошло к Обводному каналу, путь ему преградила цепь солдат. Толпа, несмотря на предупреждения, двинулась вперёд, подняв плакат «Солдаты, не стреляйте в народ». Дан был холостой залп. Ряды рабочих дрогнули, но руководители с пением двинулись дальше и повлекли за собой толпу. Тогда был дан настоящий залп. Несколько десятков человек было убито или ранено.
Bepul matn qismi tugad.
