Kitobni o'qish: «От абака до ChatGPT: Короткие истории долгого прогресса»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Людмила Смилевска

Главный редактор: Мария Султанова

Руководитель проекта: Екатерина Васильцова

Арт-директор: Татевик Саркисян

Иллюстратор: Анастасия Децына

Корректоры: Евгений Бударин, Алина Духман

Верстка: Олег Щуклин

© А. Иванов, О. Сальманов, 2025

© Оформление. ООО «Альпина ПРО», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие

История технологий – это история точек необратимого развития: моментов, после которых мир начинает работать по новым правилам.

Аль-Хорезми выделил алгебру как отдельную математическую дисциплину, впервые систематизировал решение линейных и квадратных уравнений и закрепил использование десятичной системы. Аль-Хорезми сформировал математический аппарат, без которого построение научной картины мира было невозможно.

Декарт внедряет координатный метод. Он дает способ описывать пространство числами, что приводит к появлению аналитической геометрии, математического анализа и всей классической физики, определившей индустриальную эпоху.

Лейбниц вводит двоичную систему. В дальнейшем именно она станет способом кодирования всей информации для хранения, обработки и передачи компьютером.

Эйнштейн формулирует теорию относительности, расширяя представление о пространстве, времени и энергии. На этой базе возникают современная космология, релятивистская физика и значительная часть технологий XX века – от атомной энергетики до GPS.

Идеи Тьюринга становятся фундаментом информатики и позволяют создавать универсальные вычислительные машины.

Появление стали меняет баланс сил между обществами. Общества, научившиеся работать со сталью, получали военное преимущество, захватывали новые территории, удерживали власть и формировали более крупные и устойчивые государственные образования.

Паровой двигатель перестраивает производство с ручного труда на механический. Это запускает индустриализацию, рост городов, массовое производство.

Радиосвязь меняет коммуникацию, военное дело, торговлю.

Пенициллин резко снижает смертность от бактериальных инфекций. Страны с доступом к антибиотикам получают демографический рост, рабочую силу и экономическую устойчивость.

Открытие структуры ДНК фактически запустило новую биологическую эпоху цивилизации. Понимание того, как кодируется и копируется при делении клеток наследственная информация, привело к появлению молекулярной генетики, биотехнологий и переходу медицины на другой уровень, а значит, оказало влияние на продолжительность и качество жизни многих живых существ.

Интернет радикально изменил экономику: снял географические ограничения, дал доступ к неограниченному числу потребителей и создал возможности масштабировать информацию практически без предела.

Развитие ИИ снова трансформирует экономику, позволяя переизобретать клиентские пути, автоматизировать сложные процессы и существенно повышать эффективность бизнеса.

Эта книга – о таких точках. О том, как отдельные идеи приводили к изменениям мышления, технологий, экономики и самого устройства общества. И о людях, которые первыми задают вопрос: «А что, если?»

Павел Воронин,

генеральный директор МТС Web Services

От авторов

Человек – поразительное существо. Если уж какая идея втемяшилась ему в голову, то он не успокоится, пока ее не реализует. Родные и близкие будут крутить пальцем у виска, друзья отвернутся от «свихнувшегося», знакомые будут указывать на него пальцем, обращаясь к своим детям: «Не делай как он!» А он знай себе будет мастерить в гараже свою мечту. И ведь непременно смастерит, зараза! Не он, так другой такой же энтузиаст.

Эта книга о том, как странные мечтатели шаг за шагом сделали наш мир таким, каким мы его видим сегодня. От абака – счетной доски, которая дошла до наших дней в виде устройства с костяшками на прутьях, называемого счётами, – до искусственного интеллекта, в очередной раз перевернувшего наше представление о возможном.

Даже формат книги – дань современным технологиям. Эту историю технологий мы писали два года на манер постов для телеграм-канала «Нецифровая экономика». Отсюда ее специфический «телеграм-канальный» стиль и ограничение в 4096 знаков. Иногда из-за этого лимита из историй вынужденно выпадали важные нюансы, но мы старались донести до читателя главное – наш мир держится на тех, кто мечтает и пробует. Даже если они, в сущности, не особо приятные люди.

Зато такой формат книги как нельзя больше подходит современному, «рваному», потреблению контента. Вам не нужно выделять время на ее прочтение, не обязательно запоминать, где остановились, – можно открыть ее на любой странице, прочитать на досуге одну, две или три главы и закрыть до следующего раза.

Надеемся, наши истории вдохновят вас мечтать, создавать что-то новое и не останавливаться на достигнутом!

Глобализация цифр

Впервые суккуб – дьявол в образе прекрасной девы – посетил юного монаха Герберта Орийакского в 963 г. Последствием этой греховной связи стала внушенная лукавым неискушенному юноше любовь к наукам. Ибо чем еще, кроме как дьявольскими кознями, можно было объяснить то, с каким рвением этот крестьянский сын постигал книжные знания?

Есть предположение, что тяга к науке в итоге привела этого монаха в самый древний в мире университет – Аль-Карауин, что в марокканском Фесе, – одно из немногих мест в мире, где можно было приобщиться к настоящим знаниям. Среди алюмни – выпускников Аль-Карауина – было полно звездных персонажей: арабские ученые Ибн аль-Араби и Ибн Хальдун, еврей Маймонид. Среди них был даже один римский папа, так как сильно позже наш герой, монах Герберт, стал папой Сильвестром II. Но нам он интересен не этим, а тем, что он (не иначе как по наущению суккуба) первым попробовал ввести в обиход арабские цифры среди европейцев.

В арабских цифрах важно было, конечно, не их начертание, а идея, что одна и та же цифра может иметь разные значения в зависимости от расположения: 7 на первой позиции – это просто семь, на второй – уже семьдесят, на третьей – семьсот. Нам такая позиционная система счисления кажется очевидной, но во времена римских цифр она была революционной.

Хотя цифры и считаются арабскими, они появились около V в. в Индии. Правда, не все: цифры ноль тогда еще не существовало – не было смысла тратить знаки на пустоту, и ее обозначали пробелом. Как и у любого знания, путь цифр был неспешен: до Персии они добрались только в IX в.

В Багдаде, где халиф аль-Мамун создал Дом мудрости, были собраны лучшие ученые, и среди них – аль-Хорезми, автор трактата «Китаб аль-джебр ва-ль-мукабала» («Краткая книга о восполнении и противопоставлении»). От этого названия произошло слово «алгебра». Он-то и ввел в обращение индийские цифры. Его вкладом в придумку стало изобретение знака для нуля. Можно сказать, что после этого цифры «официально» стали арабскими.

В работах ученых Дома мудрости можно увидеть следы споров о том, надо ли менять системы счисления – в конце концов, Дом мудрости был создан как библиотека, которая в первую очередь должна сберечь наследие Античности. Замена того, чем пользовались Евклид или Архимед, могла выглядеть кощунством.

Тем не менее прогресс торжествует – полтора столетия спустя ученые Магриба и Аль-Андалуса, где поглощал знания монах Герберт из Орийака, уже вовсю пользовались десятичной системой. Правда, долгое время арабские цифры и сама система счисления были «тайным знанием» людей науки. В широкие же народные массы доставшееся от индусов знание пришло вовсе не по указам «сверху»: его носителями и распространителями стали арабские купцы, благо рынок, центр любого города, был лучшим местом для выхода знаний в массы.

В самом начале XIII в. Леонардо Пизанский, известный нам как Фибоначчи, узнав об арабских цифрах во время учебы в Алжире, возвращается в Европу и участвует в математических турнирах. Да, в те времена в шоу превращали не только схватки рыцарей: соревнования математиков были модным развлечением (почти как сегодня чемпионаты мира по программированию). Побеждал тот, кто считал быстрее и точнее соперников, и оперировавший позиционной системой счисления (то есть арабскими цифрами) Фибоначчи легко побеждал всех, кто мучился с римскими цифрами, чем обратил на себя внимание императора и его свиты.

Всем было интересно, как он умудряется так запросто побеждать, а Фибоначчи не делал из этого секрета, рассказывая об арабской десятичной системе и тайне числа ноль. Более того, в 1202 г. Фибоначчи выпустил «Книгу абака», ставшую хитом, и все занимающиеся наукой были отныне вовлечены в мир арабских цифр. Эффект их распространения приумножился благодаря давлению «снизу» – популярности среди торговцев.

И все же римские цифры исчезают из массового оборота только после 1440 г., когда распространяется книгопечатание. С тех пор вопросов об их возвращении больше не возникает. А для создания компьютера позиционная система счисления и вовсе стала неоценимым благом.

Самый древний калькулятор, не считая пальцев

Ум ленив, человек рассеян и невнимателен. Поэтому все народы мира задумывались о том, как считать без ошибок, и каждый придумывал для этого свои приспособления. Но в Китае, Индии, Мезоамерике, Греции – словом, буквально везде – идеи совпали, и приняли, с небольшими вариациями, форму, которая получила название «абак» – доска, где счет велся с помощью нескольких рядов камней или других предметов.

Абак то входил в обиход, то исчезал и даже совсем забывался – случались времена, когда арифметика не имела значения в быту.

В «Темные века» европейцам было не до математики, считать было нечего. Торговли почти не существовало (монет тоже) – нечего было продавать. По всей Европе выращивали одно и то же, одевались в одно и то же, пользовались одинаковой посудой и инструментами. Дороги были опасны, сами купцы-чужаки выглядели как желанная добыча, а нет торговли – нет счета.

Это не означало, что математика умерла: например, ученый монах Беда Достопочтенный в VIII в. написал трактат, объясняющий, как считать на пальцах.

Но времена менялись, и вот уже римский папа Сильвестр II, обучавшийся в свое время в университете Аль-Карауин, пробует внедрять арабскую систему счисления, а вместе с ней абак. Они вызывают восхищение среди знающих людей, но в народ не идут.

В 1200 г. Леонардо Пизанский, известный как Фибоначчи, купец, вернувшийся в Европу из странствий по арабским странам, публикует «Книгу абака», где, помимо рецепта быстрого счета, основанного на арабских цифрах с их позиционной системой счисления, описывает одноименное устройство для счета.

Так что пусть революции счета «сверху», через папу римского, не вышло, зато начиная со времен Фибоначчи неуклонно идет революция счета «снизу» – от купцов: через ярмарки и рынки – а их становится все больше и больше – и торговлю, в которую постепенно вовлекаются примерно все жители Европы.

Век спустя Аматино Мануччи первым начинает вести двойную бухгалтерию – приход и расход. Систематическое изложение этого принципа появляется только в 1494 г., когда Лука Пачоли издает свою книгу «Сумма арифметики, геометрии, отношений и пропорций»: она очень быстро распространяется по всему миру, переводится (книгопечатание уже изобретено, и это способствует большим тиражам) и становится настольной книгой купцов.

Уже есть что считать, но беспокоят ошибки при вычислениях, и люди ищут способ упростить счет.

В Венеции первые мастерские по изготовлению абаков появляются в XIV в., и сам счетный прибор совершенствуется до XVII в. – времени, когда арабские цифры вытесняют римские. В ходу как абаки для так называемых абацистов, сторонников римских цифр, так и абаки для алгоритмиков, пользующихся арабскими («партии» воюют друг с другом, изощряясь в аргументах и оскорблениях).

Революционный переворот в массовом сознании в пользу арабских цифр начался с эпохи великих географических открытий и океанской торговли. Вдруг выяснилось, что купцы имеют дело с очень большими числами, требующими прекрасного владения арифметикой. И Европа оказалась готова к этому вызову: абак стал обыкновенным предметом в любой купеческой лавке и на любом торговом корабле.

Особого совершенства абак достиг в России, где стал известен как «счеты». Он попал сюда в XVI в., а развитие и распространение гаджета было связано с необходимостью считать доли копейки.

С 1874 г. мир стали заполнять механические калькуляторы шведа Однера, открывшего свой завод в Петербурге. Однако счеты не исчезли из обихода, и только столетием позже, в 1974 г., когда в СССР смогли наладить выпуск электронных калькуляторов, они стали медленно, но верно сдавать позиции.

Первый программируемый компьютер

Академические карьеры в старину делались не так, как нынче. Вот, например, Муса ибн Шакир, известный в Хорасане разбойник, однажды обнаружил в себе талант астролога. И талант этот настолько бил через край, что ибн Шакир, будучи не в состоянии держать это все в себе, сам явился к правителю Хорасана, который, испытав знания разбойника, признал в нем алима, то есть ученого, и, простив ему былые преступления, приблизил его к себе, назначив придворным астрономом и астрологом.

Правителем был аль-Мамун, сын благословенного халифа Харуна ар-Рашида. Он мечтал стать халифом вместо своего брата – и воплотил мечту, захватив Багдад и отрубив тому голову. А заодно порубив на куски еще чуть ли не половину багдадцев. Но времена были такие, что головы с плеч слетали часто, никого это не удивляло и ничего не меняло, в отличие от снов правителей. А аль-Мамуну однажды во сне явился Аристотель, объяснивший халифу всю пользу наук и даже рассказавший, как организовать обучение и изучение.

Так в Багдаде появился Дом мудрости – уникальное заведение, с которым, собственно, и связано понятие «Золотой век ислама», ибо золотой век – это успехи в науках и изучении природы, и его отсчет ведут с 813 г., когда Аристотель наставил халифа-братоубийцу на верный путь, а завершают 1258 г., когда армия монгольского хана Хулагу уничтожила Дом мудрости вместе с его книгохранилищем.

Аль-Мамун, конечно, ввел в Дом мудрости и своего любимого астролога. Впрочем, бывший разбойник вскоре умер, и халиф взял на себя заботу о трех его сыновьях и их образовании. Все трое стали блестящими учеными, оставившими след в истории. Поскольку все свои работы они подписывали тремя именами, то и остались в памяти как коллективный автор. Их называют Бану Муса – дети Мусы.

Среди множества их достижений в математике, астрономии и инженерном деле особой известностью пользовалась их «Книга хитроумных устройств», которая представляла собой описание ста удивительных механизмов с подробным объяснением того, как они работают. Сразу скажем, что большинство из их придумок будут востребованы лишь спустя тысячелетие. Практического применения в свою эпоху они не нашли – тогда хитроумные устройства ценились вовсе не как средство повышения производительности, а как поразительная диковинка.

Братьям ошибочно приписывают создание водяных часов из латуни, подаренных Харуном ар-Рашидом Карлу Великому (правители активно обменивались посольствами, заключая союзы против единоверцев – Аль-Андалуса и Византии). Часы отбивали бой и были украшены двенадцатью подвижными фигурками, каждая из которых соответствовала какому-то часу. Рассказывают, что Карл Великий никак не мог поверить, что такое чудо могло быть придумано и сделано человеком. Представляете, с каким удовольствием узнал об этом халиф?

Собственно, в такого рода эффектах, прославляющих державу правителя, и видели предназначение ученых. Что же касается упомянутой книги Бану Муса, то больше всего потомков поражал созданный ими «Флейтист». Эта фигурка могла играть несколько мелодий, а механизм устройства «Флейтиста», по мнению современных инженеров, был фактически первым программируемым устройством и старейшим из известных предтечей компьютера. Он приводился в действие с помощью потока воды.

Неизвестно, построили Бану Муса «Флейтиста» в реальности или нет, но их современник описывал чудо: на пруду во дворце халифа на лодке сидел целый механический оркестр из четырех фигурок, игравший мелодию за мелодией.

Судьба ученых в те времена была такой же, как и судьба любого придворного – могли казнить, побить, выгнать за малейшее неудовольствие. Однако Бану Муса всегда были в фаворе у всех правителей, хотя пережили как минимум десять халифов. Их книга уцелела, была переведена на латынь и известна европейцам. Говорят, о ней знал великий Леонардо, и ученые полагают, что куклы-автоматоны XVIII–XIX вв., которые производили фурор в Европе и стали вполне реальными прототипами первого в мире компьютера Бэббиджа, были сделаны с учетом достижений Бану Муса.

Бизнес в эпоху отсутствия авторского права

В 1455 г. в Майнце начался судебный процесс: уважаемый бюргер Иоганн Фуст, в нашем рассказе выступающий как инвестор, подал иск о взыскании 2026 гульденов с нерадивого заемщика, Иоганна Гутенберга.

Ответчик оправдывался несоблюдением условий контракта: Фуст должен был для поддержки проекта – печати Библии – платить 300 гульденов ежегодно, но этого не произошло, поэтому Гутенберг не смог вовремя завершить работу, на которой бы заработал деньги для расплаты.

Ростовщичество запрещено, Фуст объясняет, что не давал деньги в рост, а помогал Гутенбергу в работе, заняв для этого «у христиан и евреев», и обвинял Гутенберга в нецелевом расходовании займа.

Гутенберг и в самом деле «отвлекался» – на индульгенции, напечатав от 10 000 до 20 000. Спрос на них скакнул после захвата турками Константинополя: европейцы посчитали, что «последние времена» настали.

Суд встал на сторону заимодавца – Гутенбергу пришлось выплатить 1200 гульденов, отдать Фусту свою мастерскую со всем оборудованием и все книги.

Для справки о масштабах сумм: большой каменный дом в Майнце стоил тогда 100 гульденов.

Вместе с типографией Фусту достались подмастерья Гутенберга, и во времена, когда авторского права не существовало, это было ценнейшим активом: без них типография была бы просто захламленным зданием.

Некий Шёффер, подмастерье, давший показания против своего учителя, стал компаньоном Фуста. Забегая вперед, скажем, что он оказался талантливым печатником, автором массы новаций.

Раньше Шёффер был скриптором (переписчиком) в Париже, и в деле он разбирался. Он выпустит массу книг, женится на дочке Фуста и унаследует типографию, доживет до преклонных лет и покинет этот мир весьма богатым человеком.

К моменту суда Гутенберг завершал важнейший проект – печать Библии. Задумывался тираж в 180 экземпляров, из которых 30 особо дорогие – на пергаменте. Когда типография перешла в собственность Фуста, дело было почти завершено, оставалось допечатать 3 экземпляра.

Расчет Фуста понятен: если бы Гутенберг довел проект до конца, то Фуст получил бы упомянутые 2026 гульденов – долг в 1600 и проценты по нему.

Раньше Фуст предлагал Гутенбергу стать не заемщиком, а партнером, требовал доли в бизнесе, но получил отказ.

В те годы Библия стоила 60 гульденов. Речь, правда, шла о рукописных книгах (других-то не существовало), но кто же был способен понять разницу во времена, когда на весь христианский мир существовала всего одна типография?

Словом, арифметика Фуста была проста: 180 × 60 = 10 800.

А 10 800 лучше, чем 2026.

Правда, людей, располагавших такими деньгами, были единицы. Фуст сделал поправку на спрос, продавая бумажные экземпляры за 40, а пергаментные – за 75 гульденов, и все равно вышел в большой плюс.

Фуст решил расширить продажи и открыл бизнес в Париже, заручившись надежными контактами у Шёффера – в столицу мира съезжались тогда все платежеспособные.

Некогда король Франции Карл VII, тот самый, коронованный Жанной д'Арк (думали, что он «слегка с приветом»), узнав об изобретении Гутенберга, отправил парижанина в Майнц перенять это искусство, но что-то пошло не так, и Париж к моменту приезда Фуста книгопечатания не знал, а король к тому времени сменился.

В Париже Фуст продал 50 Библий, но скрипторы написали на него донос, обвинив в колдовстве: все его книги были абсолютно идентичны, а заглавные буквы выделены красным (написаны кровью?).

Впрочем, церковь посчитала печать книг делом богоугодным и угодившего в тюрьму Фуста отпустили.

Фуст сильно расширит книжный бизнес в Париже – и умрет в этом городе от чумы.

Гутенберг продолжит печатать книги, но самой большой его заслугой на этом этапе жизни станут его ученики (выращивание подмастерьев – тоже бизнес), которых назовут «дети Гутенберга»: они разнесут технологию по всему миру. Чему, кстати, сильно поможет отсутствие авторского права.

Четыре с половиной столетия автором европейского книгопечатания будут считать Фуста, и только в 1878 г. будет поставлена убедительная точка в споре об авторстве этого изобретения.

Маленький помощник математика

В 1642 г. 19-летний Блез Паскаль решил помочь в расчетах своему отцу, сборщику налогов, и придумал механическое устройство, считавшее точно и быстро. Канцлер Франции даровал ему королевскую привилегию (патент) на выпуск «паскалин» (так их назвали), но выгоды Паскалю это не принесло.

Нельзя сказать, что его машина опередила свое время: математики давно ждали ее.

Самый первый счетный прибор – абак – появился в III тысячелетии до н. э. в Вавилоне. Обыкновенные счеты, самым древним из коих, обнаруженным на территории современной Монголии, около 3000 лет – это развитие идеи абака. Но их польза была довольно ограниченной.

В 1622 г. священник Уильям Отред придумал логарифмическую линейку, с тех пор сильно изменившуюся внешне (первая «линейка» Отреда на самом деле была кругом), но мало – функционально.

Через год после появления устройства Отреда востоковед Тюбингенского университета и друг Иоганна Кеплера Вильгельм Шиккард разработал арифмометр – прибор, который принято считать первым цифровым, а не аналоговым устройством. Впрочем, современники об открытии Шиккарда так и не узнали: только позже будут найдены его письма к Кеплеру с подробным описанием его устройства.

«Паскалины», впрочем, тоже не получили широкого распространения: неразвитость технологий делала их производство слишком сложным. Но зато они на три столетия определили базу и структуру, коей будут пользоваться последующие изобретатели.

В 1673 г. появляется арифмометр Лейбница, плод его знакомства с великим Гюйгенсом: голландский астроном поразил немецкого ученого объемом расчетов, и Лейбниц сильно улучшил «паскалину», «научив» ее всем четырем арифметическим действиям. Это было очень популярное устройство, не обойденное вниманием Петра I, который такие штучки обожал – арифмометр Лейбница стал его настольным прибором.

Но лучший из арифмометров придумал в 1820 г. Тома де Кольмар, чиновник из Франции. Если бы он бедствовал, то мир стал бы пользоваться этим гаджетом раньше. Но тогда де Кольмар был богат, и серийное производство он начнет только в 1840-х гг., когда его капиталы растают и надо будет искать способ заработать на жизнь.

Ежегодно будут продаваться не менее 400 его арифмометров, он снова станет человеком состоятельным, а арифмометр прочно войдет в обиход.

Конечно, изобретательская мысль на этом не успокоилась: интересный механизм предлагает Чебышёв, а американец Болдуин в 1870 г. патентует собственную разработку, которую и называет «арифмометр». Именно тогда это название и закрепилось за всем типом таких устройств.

Наконец, в 1887 г. устройство достигает совершенства благодаря шведу Вильгодту Теофилу Однеру. Он имел уникальный талант придумывать нестандартные решения, благодаря чему его земляк Людвиг Нобель и пригласил его на свой завод в Петербурге. Однажды Однеру поступил заказ на ремонт арифмометра Кольмара, и он не просто отремонтировал его, но и придумал радикальные улучшения. Свой проект он презентует братьям Нобелям, и идея быстро воплощается в металл.

Вскоре Однер открывает свой завод, где производит арифмометры – самые компактные, надежные и «умные» на свете, что подтверждают золотые медали международных выставок. Эти арифмометры становятся самыми популярными в мире: до 1913 г. в одной только России, рынке для Однера скромном, будет продано 22 000 таких машин.

Сам Однер умер в 1905 г.; в 1918 г. завод отнимают у его наследников, а в 1924-м переносят в Москву.

В 1929 г. арифмометр получил наконец настоящее, советское имя – «Феликс», конечно, в честь Дзержинского. Остряки шутили: прибор назвали так потому, что он, как и Дзержинский, был железным.

Этот арифмометр выпускало множество советских заводов аж до 1979 г. Сложно сказать, сколько точно «Феликсов» было произведено; эту цифру оценивают в несколько миллионов штук.

Такие приборы можно было увидеть на столах в различных учреждениях еще даже в 1990-е, пока мир не захватили компьютеры.

Забавные человечки и компьютерная начинка

Говорят, что механические часы изобрел в XI в. монах Герберт из Орийака. Часовые механизмы уже «расползаются» из родной Италии и украшают башни ратушей и монастырей. Они обрастают новыми качествами и совершенными механизмами, становясь гордостью и визитной карточкой городов, демонстрацией их достатка.

Спрос на миниатюризацию подогревают аристократы и богачи, появляются варианты напольных часов, а Петер Хенляйн из Нюрнберга придумывает даже карманные.

Часы повсюду, так что заказчики хвастаются уже не самими часами, а тем, как они украшены, какие мелодии играют. Механики придумывают фигурки и заставляют их двигаться под бой часов. Так что парадные, помпезные часы становятся целым театром в миниатюре.

Механика процветала, мастера занялись автоматонами – самодвижущимися фигурками, которые, вообще-то, были известны с IX в. Но спрос и предложение встретились в веке XVII: для мастеров такие фигурки были рекламой, для заказчика – пиаром.

Поветрие захватило даже Леонардо да Винчи (сохранились, правда, только чертежи). Остался в памяти и Хуанелло Турриано, создавший фигурку монаха, который вертел головой, целовал крест и мог даже «важно прогуливаться» благодаря колесикам на подошвах.

На Русь мода была завезена Лжедмитрием, поставившим у входа в кремлевские палаты «пса-цербера медного с лязгающей челюстью».

А почти через 70 лет, в 1673 г., мастер Петр Высоцкий, вывезенный из захваченного Шклова, сделал для русского царя львов, которые своим рыком, шевелениями лап и головы и жутким видом пугали царедворцев.

На XVIII в. пришелся пик развития автоматонов, а их главной звездой стал Жак де Вокансон. От других мастеров он отличался тем, что начал не с часовой мастерской, а с морга, где изучал строение человека, поразившего его совершенством.

Юности свойственны большие планы: на собрании монахов-минимов, к которым принадлежал ученик часовщика Вокансон, он рассказывает о намерении создать автоматоны, которые прислуживали бы братии при трапезах. За столь сатанинский замысел Вокансона изгнали, но питчинг сработал: у Вокансона появляются тайный спонсор и мастерская, и 10 лет спустя он демонстрирует в Лионе «Пастушка» в натуральную величину. Тот играет 12 мелодий на тамборе и флейте и обтянут кожей – иначе не удается добиться плотного прилегания губ и пальцев к отверстиям инструмента.

Мир восхищен, кардинал Флёри, первый министр короля Франции, делает Вокансона своим помощником, после чего о его автоматонах сведений нет. Говорят, он их уничтожил, сосредоточившись на станках. Его ткацкий станок-автоматон первым использует для программирования перфокарты, но опережает время. Зато в первые годы XIX в. изобретатель Жаккард, увидев его, создаст свой станок, о котором, в свою очередь, узнает англичанин Бэббидж, размышлявший над конструкцией компьютера.

Компьютер Бэббиджа останется лишь на бумаге, но идею перфокарт подхватят позже: так что от автоматона до компьютера – буквально один шаг.

Движущиеся фигурки делал не один Вокансон, но не всем удавалось найти покровителя. Так, Фридриху фон Кнауссу, придумавшему для управления одним из автоматонов клавиатуру для печати (изобретенная столетие спустя печатная машинка будет работать так же), не повезло: его шедевры обошли вниманием солидные господа. А вот швейцарский часовщик Пьер Жаке-Дро, чьи автоматоны являются вершиной этого искусства, достиг успеха.

Самые известные из шедевров Дро – «Музыкант», «Художник» и «Писатель». Копию последнего, самого сложного из них, бренд Montres Jaquet-Droz продает и сейчас. Первый «Писатель» мог писать 40 текстов, 80-сантиметровая фигурка состояла из 6000 миниатюрных деталей и управлялась сменными дисками. Эту идею компьютерщики тоже возьмут на вооружение.

Промышленный XIX в. с его паром и электричеством сильно снизит интерес к автоматонам, но наработкам их авторов найдется применение в новом мире.

Жаккардовы перфокарты

Жозеф Мария Жаккард родился в Лионе в семье весьма состоятельного ткача. После смерти родителей он унаследовал дом, мастерскую с работниками, виноградник и песчаный карьер – словом, по меркам родного Лиона был чуть ли не богачом. Вот только родительское состояние он весьма быстро промотал, пустившись в сомнительные финансовые спекуляции, после чего женился на богатой вдове мастера фехтования.

Впрочем, ее состояние так же быстро и радикально уменьшилось, в чем, понятно, сам Жаккард виноват не был, а были виноваты негодяи-богачи, подавшие на Жаккарда в суд. Словом, когда подоспела Великая французская революция, Жаккард сразу примкнул к восставшим и даже сражался вместе с сыном в рядах Рейнской армии.

В итоге он и сына потерял, и промотанное состояние не вернул. Надо было как-то выживать, чем сын ткача из города ткачей и занялся: принялся совершенствовать ткацкий станок. И вот тут за изобретениями дело не стало: он создает станок с ножной педалью, затем станок для плетения рыбацких сетей и, наконец, станок для плетения узоров, тот самый, который позже принесет ему славу.

Одна беда: его изобретения работают плохо, со сбоями, часто ломаются, и заработать на этом у бедолаги Жаккарда никак не выходит. Но наконец в Париже, в Консерватории искусств и ремесел, Жаккард видит станок Жака де Вокансона, близкий к совершенству и вобравший в себя все преимущества своих предшественников – станков Бушона и Фалькона. Бушон, надо сказать, еще в 1725 г. придумал прообраз перфокарты, через отверстия которой могли проходить нити разного цвета с заданными интервалами, но только Жаккарду в результате огромных усилий удалось связать воедино весь процесс: барабанная подача ткани, попеременные иглы-челноки, крючки для протяжки нити и перфорированная лента.

Случилось это в 1804 г., однако горожане Лиона не встретили Жаккарда цветами и овациями. Более того, он вынужден был даже прятаться от соседей, так как побить его в городе ткачей хотел буквально каждый – лионцы всерьез были уверены в том, что этот неприятный тип задумал лишить их работы. Первый его станок был разрушен любезными земляками, когда о луддитах еще никто не слышал.

Но через год Лион посещает новоявленный император Франции Наполеон Бонапарт с супругой, и среди всяких других достопримечательностей ему рассказывают про станок Жаккарда. Император объявляет патент на изобретение собственностью города, Жаккарду выплачивается пенсион в размере 3000 франков, плюс изобретатель получает право на роялти в размере 50 франков за каждый проданный станок в течение последующих 10 лет. И хотя на деле Жаккард получал это роялти только до свержения Наполеона, за это время станков Жаккарда было продано 11 000 (!!!).

В 1815 г. Бретон решает отравляющую жизнь проблему с изготовлением перфокарт, заменяя их перфолентой, и продажи идут еще более бойко, станки экспортируются в Россию, Англию, США и даже в Южную Америку.

В Англии со временем об этом способе программирования рисунка на ткани узнает Чарльз Бэббидж, как раз занятый созданием компьютера (или, как он говорит сам, «разностной машины»), и перфокарты занимают важное место в его проекте.

В 1884-м тот же принцип применит Герман Холлерит, статистик из Вашингтона, создавший табулирующую машину для перфокарт. Это изобретение окажется просто блестящим – Холлерит будет сдавать его в аренду для проведения переписей населения в других странах, в том числе, например, в России (о планшетах с «Авророй» тогда речи еще не шло). Успех потом подтолкнет Холлерита к желанию масштабировать такие технологии, чем он и займется, став одним из отцов-основателей IBM.

Что же касается Жаккарда, то он проживет долгую по меркам своего века жизнь, будет обласкан наградами и признанием, станет если не богатым, то уж точно состоятельным человеком, академиком и кавалером орденов многих стран, оставит свое имя и в истории ИТ, и в памяти потомков, которые поставят ему памятник в родном Лионе на том самом месте, где некогда горожане уничтожили его первый станок.

Звериный оскал ножной прялки

Где-то около 1530 г. некий каменотес Юргенс из Брауншвейга изобрел ножную прялку, освободившую пряхе обе руки для работы, – и началось! Конечно, поначалу мир менялся не слишком быстро (учитывая временной отрезок от неолита до Юргенса), но перемены имеют свойство ускоряться. Камушек, брошенный каменотесом, в итоге кардинальным образом изменил прядильное и ткацкое дело: в 1779 г. англичанин Кромптон добился совершенства – его мюль-машина заменяла труд 40 человек!

Нельзя сказать, что это изобретение понравилось всем: король, например, одобрил его, наградив Кромптона огромной суммой в 10 000 фунтов, владельцы фабрик тоже быстро оценили новинку, а вот рабочие были просто в панике: их труд заменяла машина, их заработки могли исчезнуть. И они перешли к превентивным мерам – решили уничтожить конкурентов. То есть разломать машины.

История помнит это как «восстание луддитов» – по имени легендарного (скорее всего, реально не существовавшего) вожака – Неда Лудда, который якобы первым сломал пару чулочных станков. «Новость» об этом мифическом деянии всколыхнула массы, пример Лудда оказался заразительным, и в 1811 г. погромы прошли по всем заводам Англии. Королю пришлось в разгар войны с Наполеоном отзывать с фронта войска, чтобы самыми жестокими способами (казнями и каторгой) утихомирить восставших, на что ушло аж два года.

Луддиты были правы, машины повлияли на ситуацию с рабочими местами: их оказалось… так много, что некем было заполнить. Спрос на промышленную продукцию вырос невероятно, фабрик в Англии появилось столько, что рабочих рекрутировали по всей Европе, делая ставку на бедных ирландцев, которым можно было платить меньше. Но дефицит рабочих рук был таков, что платить в итоге пришлось больше всем (и ирландцам тоже). Всего одна цифра: за полвека, прошедших с изобретения Кромптона, потребление хлопка для переработки в Англии выросло в 1800 раз.

Историю луддитов все более или менее помнят из школьных учебников, но она вовсе не была единственной. Любое новшество, которое можно было воспринять как покушение на рабочие места, вызывало смуту, хотя и не всегда заканчивалось разбиванием машин и черепов.

В конце XIX в., например, мир в ужасе ожидал, что электричество оставит без работы миллионы – потому что куда деваться фонарщикам? Или, например, автомобили – а что будет с извозчиками? Да что там говорить, вот появилось кино: и что теперь делать актерам театров?

Но каждый раз вдруг оказывалось, что новшество не уничтожает рабочие места, а, наоборот, создает новые. Вместо сотен тысяч фонарщиков появились миллионы электриков; исчезли извозчики и биндюжники, но появились шоферы, многократно превосходящие числом королей гужевой тяги; появилось кино и заняло уникальную нишу, создав сотни тысяч рабочих мест – и так далее. Так всегда было и так всегда будет.

Современные нам опасения тоже вполне оправданы. Страх перед роботизацией: ведь заводы теперь станут безлюдными и куда деваться рабочим? Страх перед AI: длиннющий перечень «профессий под списание» пополняется чуть ли не каждый день. Страх перед беспилотными средствами передвижения: поезда уже ездят сами, на очереди автомобили, а потом и самолеты – машинисты, водители и пилоты останутся не у дел!

Или кто-то думает, что роботизация, беспилотники и искусственный интеллект никак не повлияют на нашу жизнь? Нет, все прогнозы оправданны!

И… что будет?

Дальше каждый имеет право пофантазировать самостоятельно, авторы не рвутся навязывать читателю свое ви́дение будущего. Но одно можно сказать совершенно точно: человечество обязательно решит, чем занять освобождающиеся рабочие руки и головы. Дай человеку волю, и он точно найдет, куда податься и как заработать. Если его, человека, конечно, не отвлекать всякого рода нацпроектами по «обучению» или «переквалификации» или всевозможными «дорожными картами».

Оптический предок мессенджеров

Клод Шапп придумал оптический телеграф в 17 лет – и вовлек в это дело своих братьев. Но тогда, в 1780-м, рассказать об их изобретении было некому: вельможи их не принимали, денег на реализацию проекта взять было негде.

Но в 1793-м бывшего голодранца, а ныне гражданина Французской Республики, выслушал Конвент. Идея семафорного сообщения изумляет депутатов, и за нее берутся немедленно. В следующем году уже запускают линию оптической связи между Парижем и Лиллем.

Два города на расстоянии 225 км связали 22 башни с семафорами. Сигнал от башни до башни передавался с помощью устройства в виде поперечины с рукоятками. Изменяя их положение, суммарно можно было получить комбинацию из 196 символов. Сообщения передавались по цепочке. В хорошую погоду сигнал можно было разглядеть с помощью подзорной трубы.

Один знак долетал от Парижа до Лилля за две минуты, а вполне содержательное (но очень коротенькое) сообщение можно было передать примерно за 10 минут. Это устройство способствовало успехам армии Наполеона: он всегда был осведомлен о событиях в своих владениях и мог реагировать на них куда оперативнее, чем противник.

Братья Шапп узнали о таком способе коммуникаций из античной истории – правда, назывался этот механизм тогда не «семафор» (это слово придумал Клод Шапп), а «фриктория». Эта система передачи сигнальных огней использовала квадрат Полибия: тот поместил все буквы в поле 5×5, где нашлось место всему греческому алфавиту (24 знака). Две группы факелов на каждой башне могли передавать слова. Например, если в квадрате слева факел показывал 2 (по вертикали), а справа – 5 (по горизонтали), то получалась буква «к».

Идею унаследовали римляне и карфагеняне, она существовала в Византии в виде системы маяков: сигналы шли по береговой линии, и об этом помнили еще в IX в. Но в Средние века жизнь упростилась, даже дороги поддерживать в рабочем состоянии – и то не могли, куда уж там думать о связи.

Возродил семафор Роберт Гук в 1684 г., а еще через 18 лет французский механик Амонтон показал свое устройство при королевском дворе. Однако оба девайса вскоре были забыты, пока идею не возродили братья Шапп, чей успех вызвал волну новых разработок. Среди них особо выделяют семафор Августина Бетанкура: в 1798 г. он построил линию Мадрид – Кадис и создал совершенную систему передачи сигналов.

В России Иван Кулибин делает свой семафор еще в 1794 г., на волне слухов из Франции. Но внедрять начали систему Бетанкура, когда тот в 1808 г. бежал в Россию (его позвали, впрочем, не для этого, а как архитектора). Правда, дальше связи столицы с Царским Селом и Кронштадтом дело не пошло. Пока в 1839 г. Николай I, настрадавшийся во время междуцарствия 1825 г. от долгих переговоров с засевшим в Польше братом Константином, не задумал грандиозный проект – оптическую связь с Варшавой (1200 км). Заметим, что к этому времени Шиллинг уже семь лет как изобрел вполне пригодный электрический телеграф.

Самой густой сетью оптических линий связи была покрыта Швеция, где Абрахам Эделькранц, услышав что-то о работе Шаппов, сделал семафор собственной конструкции. За свои деньги он строит вышки в королевском замке Стокгольма и загородном замке и передает стихотворение, написанное им на 14-й день рождения короля. Король в восторге и велит развивать сеть. Когда в 1808 г. русские захватывают Аландские острова, то оказавшийся в их тылу семафор, на который они не обращают внимания, продолжает работать и сообщать шведам о перемещениях русских войск.

Идея обмена сообщениями оказывается настолько удобной, что линии оптической связи появляются везде: даже далекий остров Тасмания строит свои семафоры.

Эпоха эта, впрочем, длилась недолго: до изобретения электрического телеграфа. Как водится, там, где предыдущая технология была хорошо развита, внедрение идет медленно. Французам ломать работающие семафоры жалко, строить новую систему накладно, власти медлят. В итоге телеграф конструкции Бреге (внука основателя знаменитой часовой компании), изобретенный еще в 1842 г., внедрять там начнут только в 1870-е.

Первые хакеры оптических систем связи

Описанное нами ранее триумфальное шествие оптического телеграфа не могло не заинтересовать предприимчивых дельцов. В 1832 г. два биржевых игрока из Бордо, братья-близнецы Франсуа и Луи Бланы, подали заявку на открытие частной оптико-телеграфной линии. Братья полагали, что проект быстро окупится, так как существующие линии были загружены государственными депешами, что называется, под завязку. Французское государство, впрочем, монополии на быструю связь лишаться не собиралось, так что братьям было решительно отказано.

Близнецы, будучи людьми деятельными, остро нуждались в быстром получении информации (как и любой биржевик). Их интересовали котировки акций в Париже, а вести оттуда поступали с почтовой каретой, которая двигалась до Бордо пять дней. Кроме того, братья были склонны к манипуляциям, если не сказать махинациям: еще в детстве они сбежали из дома с бродячим цирком, устроившись в ассистенты к карточному фокуснику, поразившему их воображение.

В итоге они своего добились, найдя в системе слабое звено: братья Блан подкупили телеграфиста в Туре (это примерно на полпути из Парижа в Бордо), предложив ему 1500 франков в виде стартового бонуса, 150 франков ежемесячно плюс еще 20 за каждое сообщение – неплохой приработок для человека, чей рабочий день стоил 1,5 франка.

Сама схема выглядела так: агент братьев в Париже, получив котировки, отправлял в Тур посылку (возможно, ее доставляла та же почтовая карета, что везла в Бордо данные о биржевых котировках). Содержимое посылки было невинным – перчатки, носки или галстуки (прилагаемая опись сообщала, что получателю посылают образцы товара). Но телеграфисту оно говорило о росте, падении или равновесии акций, а цвет указывал на размеры колебаний.

Далее в дело вступал телеграф. Суть оптического телеграфа в том, чтобы попытаться в мощную подзорную трубу разглядеть сигнал с передающей вышки, отстоящей от принимающей примерно на 20 км. Такой метод предполагает ошибки, а значит, существовал и знак отмены предыдущего сообщения.

Сообщения от отправителя до адресата шли последовательно, так же, как и передавались, со всеми «отменами», так как телеграфист мог передавать сообщения только последовательно, сигнал за сигналом. Иными словами, до Бордо сигнал приходил со всеми теми «вставками», что делал сообщник в Туре – в последовательности его «отмен» и содержался код, указывающий братьям на то, какие события произошли на парижской бирже.

Не стоит объяснять, как биржевой игрок может распорядиться информацией, которая станет доступна остальным только через пару дней (когда почтовая карета доедет, наконец, до Бордо). Братья Блан, получившие за два года 121 сообщение, быстро богатели, но никому и в голову не могло прийти, что дело тут не чисто. И никто не догадался связать воедино их успехи с неожиданным обогащением телеграфиста в Туре и других участников цепочки (всего в схеме было задействовано около полдюжины человек). Пока не случился «черный лебедь»: телеграфист в Туре не на шутку заболел и, решив, что настал его последний час, на смертном одре поделился секретом обогащения со своим сменщиком.

Сменщик оказывается человеком честным и в мошеннических играх участвовать не собирается: он докладывает обо всем начальству. Скандал, суд – а как же, налицо целая преступная группа, причем руководителей этой ОПГ, братьев Блан, хватают первыми – и отпускают. Потому что во Франции как раз время торжества Закона, а в Законе нет наказания за такого рода преступления. Правда, после этого случая оно там появится – сам казус станет основой для внесения поправок.

Собственно, на этом заканчивается история о первых хакерах, проникших в государственную сеть передачи информации. Позже склонность братьев Блан к махинациям приведет их к созданию казино в том виде, в каком мы его знаем. Луи, правда, рано умрет, а Франсуа прославится как человек, придумавший «зеро» и сделавший Монте-Карло игорной столицей мира. А живи они сегодня, их таланты наверняка были бы востребованы в мире криптовалют.

Мы уже могли бы жить при сингулярности

В начале XIX в. мир воспылал вынужденной любовью к математике: слишком уж дорого обходились ошибки в вычислениях, особенно в навигации, строительстве и артиллерии. Франция даже запустила гигантский нацпроект по созданию математических таблиц, в котором было занято несколько тысяч математиков.

Англичанин Чарльз Бэббидж, посетив Францию, понял, что Англия колоссально отстала в области математики, и, вернувшись, создал британское Аналитическое общество. А вот во французских таблицах Бэббидж с огорчением обнаружил множество грубых ошибок: даже лучшие математики мира, как и все люди, подвержены невнимательности, усталости, рассеянности. Качество расчетов можно было поднять, только искоренив человеческий фактор.

Ответ Бэббиджа был как революционен, так и очевиден в век металла, пара и механизмов: надо создать машину, которая не ошибается и не устает. В 1819 г. математик решает, что если использовать метод конечной разницы, то можно ограничить машину операцией сложения, и она получает название «разностной».

Через три года Бэббидж торжественно демонстрирует нагромождение рычагов, шестеренок и блоков – «малую разностную машину», умеющую оперировать 18-разрядными числами с точностью до восьмого знака после запятой. Не делая ошибок и не уставая, намного опережая человека в скорости вычислений.

Газеты трубят о невероятном прорыве, буквально как сейчас о генеративном AI: «Будущее наступило!» Однако машина для серьезных работ не подходит, и Бэббидж задумывает «большую машину», которая позволила бы создавать математические таблицы быстрее, дешевле и качественнее тысяч математиков, – и получает от научных обществ Британии на свой проект 1500 фунтов. Машину он рассчитывает построить за три года, но мешают слабые возможности промышленности: затраты достигают 3500 фунтов, а работа стоит на месте. А в роковой 1827 г. ему и вовсе становится не до проекта: он теряет отца, жену и двух детей.

Пережив личную трагедию, Бэббидж возвращается к идее в 1830 г. Парламент выделяет ему 9000 фунтов. Однако организатор из Бэббиджа плохой: он занимается микроменеджментом, но его решения одно неудачнее другого; меняет инженеров, но каждый следующий оказывается хуже предыдущего, а с уволенными инженерами ведет патентные войны.

Но главное – его постоянно отвлекают новые яркие идеи. Почти каждый такой проект оканчивается изобретением: водолазный колокол, спидометр и тахометр, офтальмоскоп и сейсмограф и многое другое. Бэббидж занимается реформой почты, пишет труд об экономике, закладывает основы геологоразведки и минералогии. Он блестящий астроном. По его статьям учатся металлурги. Его дом становится своего рода салоном для гениев эпохи.

К своей машине Бэббидж возвращается урывками. Теперь это уже аналитическая машина, способная на большее, чем складывать числа. От программируемого ткацкого станка француза Жаккарда он берет принцип управления с помощью перфокарт. Он сокращает число деталей с 24 000 до 8000, а вес уменьшает почти на треть. Он разделяет машину на «склад» (память), «мельницу» (процессор) и устройства ввода/вывода.

Но все это – проект, на реализацию нужно еще 17 500 фунтов. Бэббидж приносит свои чертежи и расчеты в парламент, но депутаты уже потеряли веру в машину. Найдись среди них прозорливый государственный деятель, компьютерный век наступил бы гораздо раньше.

Как и сложись по-иному судьба дочери Байрона Ады Лавлейс. Она не только написала первую программу для машины, но и предложила Бэббиджу профинансировать проект, если она станет его директором. К ее изумлению, Бэббидж согласился, но этому помешала ранняя смерть Ады.

В 1864 г. пожилой Бэббидж ставит в проекте точку, предсказав, что к нему вернутся не раньше чем через полвека. До создания Говардом Эйкеном Mark I остается 80 лет.

Бэббидж умер в 1871-м, а 120 лет спустя Лондонский научный музей построит по его чертежам работающую Большую разностную машину, которая обойдется в $2 млн, что соответствует тем 17 500 фунтов, которые так и не дал Бэббиджу английский парламент.

Дочь поэта, мать программирования

Лондонское светское общество было взбудоражено: смутьян, денди и дуэлянт, поэт лорд Байрон женился, и на ком – на девушке в высшей степени религиозной и добродетельной (не считая странности увлечения математикой). Делались даже ставки на то, как долго продлится этот удивительный брак. Выиграли оптимисты: брак продержался почти целый год. Лорд Байрон успел даже увидеть, пусть и всего однажды, свою новорожденную дочь и дать ей имя Ада – «потому что древнее и короткое».

Мать воспитывала дочь по-своему: занимаясь с ней математикой. И той наука была в радость, ведь ею можно было заниматься не вставая с кровати (с которой в юности крайне болезненная Ада три года вообще не могла подняться).

В 17 лет Ада прибывает в Лондон. Будучи особой знатной, она представлена ко двору, но, что еще важнее (для истории и для нас), она представлена Чарльзу Бэббиджу, человеку необычайных, разнообразных и ярких дарований. Вся Англия мечтает попасть на его приемы, где бывают Фарадей, Диккенс и другие знаменитости. Своим гостям (в том числе и Аде) он с удовольствием показывает прототип машины, которая должна заменить людей в математических расчетах. К изумлению Бэббиджа, юная девушка обнаруживает понимание задачи и настоящий, подкрепленный умными вопросами и замечаниями интерес.

Они подружились и продолжали общаться, каждый занимаясь своими делами: Бэббидж пробивал в парламенте финансирование своей задумки, Ада вышла замуж за лорда Уильяма Кинга, ставшего вскоре графом, а его жена с тех пор – графиней Лавлейс. Графиня рожает троих детей и занимается математикой – без каких-либо целей, просто для души. Школ для дам тогда еще не существует, так что профессора математики занимаются с ней индивидуально, и все в один голос отмечают ее фантастические способности. Будь она мужчиной, они бы даже заговорили о ее таланте – или даже о гениальности, но к таким признаниям в отношении женщины викторианская Англия еще не готова.

Между тем в Англии проект по созданию машины для расчетов буксует, и Бэббидж ездит по миру, рассказывая о своем замысле. Среди слушателей его лекции в Турине в 1842 г. оказывается талантливый военный инженер Луиджи Менабреа (позже он станет премьер-министром Италии). Он пишет статью на французском, где описывает идею Бэббиджа по своим записям его лекции и излагает мысли насчет перспектив самой машины. Бэббидж знает очень многое, но не французский, и Ада берется перевести для него этот текст. Вот только записи Менабреа ей кажутся незавершенными, и она просит разрешения снабдить их комментариями. Бэббидж только за – он уже оценил математический ум Ады.

Работа заняла месяцы, в течение которых Ада общается с Бэббиджем письменно, буквально в режиме мессенджера. Иногда они обмениваются записками по шесть раз в день, так что Бэббидж, один из реформаторов английской почты, может быть доволен расторопностью почтальонов.

В результате перевод статьи Менабреа оказывается снабжен 52 страницами комментариев Ады. Часть комментариев посвящена алгоритму вычисления чисел Бернулли, ставшему по общему признанию первой в истории компьютерной программой.

К тому времени Бэббидж уже использует для своей машины прообраз перфокарты, «срисовав» ее с ткацкого станка Жаккарда, и Ада пишет о возможности делать таким способом записи программ. Более того, она предвидит, что машина сможет писать музыку и картины и «откроет такие пути в науке, которые нам и не снились».

Не желая ждать, пока Бэббидж наконец соберет свою машину, Ада предлагает ему возглавить этот процесс самой, и тот готов уступить ей штурвал. Она развивает бурную деятельность, общается с Джорджем Булем, автором идеи двоичного кода, ее муж готов вложить в дело деньги. Но увы, Ада заболевает чахоткой и в возрасте 36 лет умирает.

Бэббидж так и не стал создателем первого компьютера. А вот Ада Лавлейс вписала в историю свое имя как первый программист во времена, когда еще не было ни компьютеров, ни суфражисток, а до предложения Клары Цеткин праздновать в марте Международный женский день оставалось еще более полувека.

Русский след в истории кибернетики

В 1829 г., когда Семен Николаевич Корсаков, временно оставив службу по болезни, отбыл в свое поместье, научного объяснения природы болезней еще не было. Поэтому он по настоянию родных испробовал на себе гомеопатию. Болезнь как раз на время отпустила его, и он, связав улучшение с волшебными свойствами своих гомеопатических снадобий, решил облагодетельствовать крестьян, открыв прием в поместье.

За год он принял более 4000 человек, и поток больных заставил его думать об ускорении процедур. Для этого Корсаков применил «машину для усиления естественного интеллекта», призванную механизировать диагностику и подбирать лекарство и дозировку. Он назвал это устройство компаратором.

Это была конструкция из двух рамок, каждая из которых соответствовала какому-либо явлению и была заполнена дощечками на проволочках. Дощечки обозначали признаки явлений. На одной рамке они были со штырьками, а на другой – с отверстиями. Чтобы сравнить два явления по нескольким признакам, нужно было задать эти признаки в рамках, передвигая дощечки влево или вправо, а затем совместить их. Можно было задавать параметры, «загружая» их с помощью перфокарт: участник войны с Наполеоном, Корсаков видел их в Париже, изучая принцип работы станков Жаккарда.

Применение своим разработкам Корсаков, служивший по статистическому ведомству, видел весьма широким и считал, что изобретение представляет общественно значимую ценность. Потому от патента он отказывается, зато в 1832 г. издает на французском брошюру «Начертание нового способа исследования при помощи машин, сравнивающих идеи», где на 28 страницах излагает принцип действия компаратора.

В том же году он представляет свою машину Академии наук – и получает отрицательный отзыв. Чаще всего вспоминают ироничную фразу из отзыва ученых: «Г-н Корсаков потратил слишком много разума на то, чтобы научить других обходиться без разума». Остроумное описание нынешних AI-инженеров. Но не приняли его работу не из-за этого:

«Члены Комиссии замечают, что этот метод… может быть приложен лишь к некоторым наукам, да и то для каждой из них потребовалось бы составить отдельную таблицу; последняя в большинстве своем имела бы огромные размеры и потребовала бы затрат… не соответствующих пользе, которую… можно было бы получить от этого прибора».

Слишком big data для анализа. Комиссия полагала: нужно будет затратить много сил, чтобы «загнать» массу информации в перфокарты. Неприлично много по сравнению с ожидаемым результатом. Несколько лет спустя англичанин Чарльз Бэббидж столкнется с теми же проблемами в своем отечестве.

Неизвестно, узнал ли Корсаков о разностной машине Бэббиджа, пусть и задуманной на иных принципах, чем его компаратор. Мы также не знаем, пробовал ли Корсаков вернуться к своему изобретению позже. Карьера его была удачной, он дослужился до действительного статского советника (генеральский чин), был на короткой ноге с членами императорской фамилии, его сын стал генерал-губернатором Сибири (город Корсаков на Сахалине назван в его честь). Да и вообще род Корсаковых был богат, славен и влиятелен, но Семен Николаевич этими преференциями так и не воспользовался.

Нет ни единого намека на то, что в России или за рубежом когда-то вспоминали об изобретении Корсакова. Холлерит, статистик из Америки и один из основателей IBM, построит свой табулятор в 1888 г., ничего не зная о Корсакове и заново придумывая все то, что Семен Николаевич реализовал на полвека раньше.

Кибернетика Корсакова и его машины исчезнут из памяти более чем на полтора века. Хотя историки нашли прошение и отношение комиссии по делу Корсакова еще в 1961 г., эти документы умудрились потерять. В 2009 г. оригинальную брошюру Корсакова обнаружили в библиотеке итальянского студенческого городка.

Так что можно смело гордиться «русским следом» в создании самого первого компьютера в истории человечества. Вот только, как это часто случается в отечественной истории, след этот оказался следом на воде, не оставив после себя в развитии кибернетики и компьютерной механики решительно ничего.

Машина бэббиджа, шведский вариант

Типография, доставшаяся от отца, неплохо кормила шведа Георга Шутца, вот только контента постоянно не хватало: все время нужно было находить для печати что-то новое. Так Шутц увлекся переводами с английского, которым овладел очень хорошо, – например, перевел Шекспира и Вальтера Скотта на шведский.

Но вскоре он обнаружил, помимо художественной литературы, и другую золотую жилу – переводы научных статей. Тиражи их были небольшими, а платили за подписку на них очень даже неплохо.

В один прекрасный (по-настоящему!) день в 1837 г. Георгу в руки попала статья доктора Дионисия Ларднера из Эдинбурга «Вычислительная машина Бэббиджа», где был описан механизм устройства, позволявшего выполнять очень сложные математические расчеты.

В те годы сложные и рутинные вычисления производили с помощью напечатанных в форме справочников математических таблиц. Но чтобы создать эти таблицы, тысячи людей рассчитывали их вручную. Таблицы отлично раскупались моряками, строителями и военными, и Шутца, как издателя, захватила идея создания такой машины: таблицы стоили дорого, цифры не требовали перевода, и такие справочники имели не стесненный государственными и языковыми границами сбыт.

Правда, Шутц ничего не понимал в механике и математике. Отсутствие базовых специальных знаний, возможно, остановило бы современного человека, но не человека первой половины XIX в. «Не знаю – узнаю, выучу, не беда», – наверное, решил Шутц (вполне в духе своего времени).

И таки выучил, несмотря на очень солидный по меркам его века возраст – 42 года. Его родная Швеция, кстати, была лидером в Европе по средней продолжительности жизни – 47 лет. Так что в далекое будущее он вглядывался с оптимизмом.

К созданию машины Шутц подключил сына Эдварда, которого идея отца увлекла настолько, что ради работы над ней он даже бросил учебу в Королевском технологическом институте.

Шутц посчитал делом чести сообщить о своей работе Бэббиджу и получил в лице изобретателя горячего сторонника своего дела – Бэббидж с азартом вникал в детали, давал отличные советы, рекламировал работу Шутцев как только мог и где это только было возможно.

Дело оказалось очень затратным – уже через восемь лет Шутцы потратили все сбережения и лишились кормилицы-типографии. Безденежье заставило прекратить работу, и по совету Бэббиджа, который попал в такую же ситуацию и для которого такие попытки окончились ничем, они обратились в шведский парламент. В отличие от прогрессивного парламента Англии, шведский счел дело важным и перспективным и выделил 280 фунтов (Бэббидж просил у парламента Англии 17 000), а через год выделил еще столько же уже без запроса от Шутцев: шведские парламентарии говорили о «необыкновенном энтузиазме и самоотверженности изобретателей, заслуживающих всяческой поддержки и поощрения».

Работа заняла у Шутцев 17 лет. Машина оказалась сильно проще, чем задумывал Бэббидж. Англичанин хотел, чтобы та работала с числами длиной в 31 знак и многочленами 7-го порядка, шведы же ограничились 15 знаками и 4 порядками. Но все равно машина произвела фурор – сначала в Королевской академии Стокгольма, а через год, в 1855 г., на Всемирной выставке в Париже, где получила золотую медаль.

Бэббидж лично, за свои деньги, выпустил к выставке плакаты с разъяснениями о том, как работает машина и для чего может применяться.

Компактное устройство (размером чуть меньше рояля) Шутцы воспроизводили несколько раз – у них появились заказчики. Выставочный образец из Парижа сразу же уехал за океан – его выкупила обсерватория в Олбани. А самую мощную машину заказало… правительство Англии, у которой своей собственной, английской машины так и не появилось.

В Швеции идеи Бэббиджа и работа Шутцев имели продолжение: доктор Мартин Виберг в 1860 г. на бумаге, а в 1875 г. в металле создает устройство размером со швейную машинку, которое весь мир будет несколько десятилетий использовать для создания логарифмических таблиц.

Как возникла современная почта

Однажды учитель Роуленд Хилл зашел на почту, где увидел плачущую девушку. Джентльмен поинтересовался, что случилось и чем он может ей помочь, – выяснилось, что девушка не может получить письмо от жениха. Письма тогда оплачивал получатель, стоило оно шиллинг (это больше дневного заработка английского рабочего), а таких денег у нее не было.

По легенде, именно эта история заставила учителя задуматься о реформе почты. Благо у него уже был опыт разработки планов реформы образования.

Хилл, умный и внимательный, видел то, что сложно увидеть даже человеку с цепким умом: он видел перемены в жизни вокруг себя, а поймать такое ощущение очень сложно.

Сцена на почтамте произошла в 1835 г., торговля массовым товаром тогда уже стала заменять торговлю диковинками. Если не так давно, еще на памяти Хилла, прибыль приносили пряности, драгоценные металлы и камни, то сейчас создавался массмаркет, рынок вещей, о которых никто не знал еще совсем недавно, теперь же оказавшихся нужными каждому, благо массовый завоз или производство снижают цену. Продавали и новые товары, такие как хлопок и чай, кофе и табак, металл и уголь, – словом, люди научились создавать рынки, улавливать потребности, порождать новые и удовлетворять спрос.

Кроме того, в Англии это было время бума железных дорог – поезда мчались через всю страну с безумной скоростью в 20 км/ч, а значит, появлялись дополнительные ресурсы, способные экономно и качественно заменить довольно дорогие в содержании почтовые кареты.

«Придумав» почту, Хилл пришел со своими идеями, разумеется, в парламент, где его поддержало лишь несколько депутатов. Остальные не особо стеснялись в выражениях: «глупости», «безответственность», «основано только на предположениях» – вот малая часть того, что услышал Хилл. Проект завернули.

Депутатам было плевать, что почта безнадежно убыточна и дорога, а письма постоянно теряются. Они напирали на традиции и «порядок», подразумевая под этим словом сохранение текущего положения дел. И, конечно же, своих постов.

История преодоления Хиллом этого непонимания, того, как глумление сменилось осознанием его правоты, – тема для отдельного романа с сюжетными поворотами похлеще «Карточного домика»¹. Но в 1840 г. Хилл наконец получил карт-бланш на реформу почты.

Он установил, что отныне платит за письмо не получатель, а отправитель. Это дало не только предоплату за услугу, но и возможность вести учет корреспонденции и ее сортировку. Попутно Хилл избавился от плутов, которые не платили за письмо, а всю информацию от отправителя получали через условные коды на конверте.

Раньше письмо оценивалось по множеству параметров, почтовый работник измерял вес, размер, считал количество листов и оценивал расстояние – Хилл убрал это все, оставив единственный критерий – вес письма.

Плату за письмо Хилл снизил в 12 (!!!) раз – с 1 шиллинга до 1 пенни за письмо весом в пол-унции.

Был придуман и знак оплаты – почтовая марка, известная как «черный пенни» – изображение профиля королевы на черном фоне, тогда еще без зубчиков (они появятся позже, их придумает младший брат Хилла).

В первый же год число отправленных писем выросло в 60 (!!!) раз – до 75 млн. Во второй год было отправлено 168 млн писем.

Хотя сам Хилл вынужден был покинуть почту из-за интриг, это была победа. Но он вернется туда с командой из своего брата, будущего изобретателя почтового конверта, Бэббиджа, знаменитого математика и изобретателя первого в мире компьютера, занимавшегося на почте аналитикой, статистикой и прогнозированием, и романиста Троллопа, придумавшего почтовый ящик.

Реформа дала старт и торговле по почте, предвестнику каталожной торговли и современной нам интернет-торговли.

После успеха почты Англии идеи Хилла быстро распространились по всему миру, причем первыми их подхватили развитые страны – Пруссия, Австро-Венгрия, Россия, Франция, США, а затем и все остальные.

И видя то, что происходит с почтой по всему миру сегодня, невольно думаешь, что мир ждет нового Роуленда Хилла.

Старший брат маркетплейсов

Сегодня уже как-то подзабылся тот факт, что возможность заказать на дом товары существовала задолго до интернета – и вовсе не интернетом рождена. И хотя некоторые горячие головы готовы искать корни дистанционной торговли в объявлениях в публичных туалетах Древнего Рима, по-настоящему она началась с реформы почты Англии, проведенной Роулендом Хиллом, которого незаслуженно низводят просто до изобретателя почтовой марки.

Хилл же сделал намного больше – руководствуясь принципом «не ценой, а оборотом», он сократил цену письма в 12 раз и увеличил оборот писем в 60 раз, сделав убыточную почту рентабельной и общедоступной. Марка же появилась позже, как избавление от очередей на оплату.

Первому идея использовать почту как канал и для рекламы, и для продажи товаров (а смысл любой «дистанционки» – объединение этих процессов в один) пришла в голову валлийцу Прайсу Прайс-Джонсу. Он довел тираж своих каталогов до миллиона, среди покупателей была королева Виктория, а крупнейшей сделкой стала продажа армии Пруссии 60 000 только что придуманных спальных мешков.

Но Англия – страна маленькая и тесная, а вот Америка, где просторы велики и магазинов не напасешься, а платежеспособный спрос огромен, – другое дело. Гиганты каталожной торговли, основанные Аароном Уордом и Ричардом Сирсом, родились в 1870-е гг. в Чикаго, железнодорожном центре страны.

Уорд свою идею выносил, мотаясь по медвежьим углам Америки коробейником. Он понял, что легче собирать заказы по почте и почтой же рассылать товар, чем являться к каждому лично. А телеграфист Сирс барыжил часами, пользуясь служебным положением – рассылал коллегам на соседние станции прайсы на товар, – и догадался, что делать то же самое почтой будет проще, а охват станет сильно шире.

Два этих каталога, «Уорд» и «Сирс», доживут до наших дней: первый сейчас, правда, магазин часов, а второй, который несколько десятилетий был самым крупным ритейлером в США (его сместит с первой строчки в начале 1970-х Walmart), совсем недавно «убит» менеджментом: бизнес не смог вынести прямого следования рецептам Айн Рэнд.

Другим лидером каталожной торговли стала Российская империя – просторы огромны, плотность населения – никакая, торговыми лавками и даже сетями не закроешь, зато почта работает отлично. Царил в этой торговле «Мюр и Мерилиз» (нынешний ЦУМ), но в стране выходило более 200 наименований каталогов. Правда, советская власть внесла в этот вид торговли свои коррективы, и только в 1990-е гг. «каталожка» в России родилась заново.

В ХХ в. появляются мощные каталожные компании Европы: Bertelsmann, Yves Rocher, La Redoute, 3Suisses, Otto, Quelle, Swab, Neckermann, – каждая имеет свои базы данных, автоматизированные распределительные центры, открывает пункты выдачи заказов – по сути, создается и придумывается все то, вплоть до деталей, что сейчас использует интернет-торговля.

На зачатки интернет-торговли эти гиганты, чьи обороты были сопоставимы с бюджетом немаленькой страны, смотрят с любопытством, но свысока – куда им, ботанам, до настоящей торговли, с базами данных лояльных покупателей, устоявшейся инфраструктурой и приемами рекрутинга клиентов?

Но все пошло не так: например, в Amazon первый кризис случился через месяц после открытия – выяснилось, что гараж Безоса не в состоянии комплектовать заказы. Безос хантит логиста из «каталожки», и тот за неделю устраняет затор, организовав банальный для каталожников, но новаторский для интернет-торговцев фулфилмент. Интернет перенимает лучшее и добавляет свое.

До сих пор обсуждается – почему каталожники не смогли зацепиться хотя бы за последний вагончик поезда под названием «интернет», который увез бы их в Прибыль-ленд? Но факт остается фактом – интернет не преобразовал каталожную торговлю, а убил ее.

Конечно, сказался очень быстрый оборот товаров в интернете, в разы превышавший неспешную «каталожку», а торговля, как ни крути, зарабатывает с оборота. Но последний гвоздь в крышку гроба каталожной торговли, кажется, вбил маркетплейс – формат, реализация которого совершенно недоступна средствами бумажного каталога.

What hath God wrought!

Сейчас мало кто вспоминает о том, что Сэмюэл Морзе был художником, причем очень крутым, одним из столпов американского искусства. Его отец, не без скандалов, отправил сына учиться живописи в Англию. И Морзе блеснул, став лучшим выпускником Королевской академии художеств, но, вернувшись домой, обнаружил, что живопись никому не нужна.

Рук Морзе не опустил, в себя и свое искусство верил, таланта ему было не занимать, так что в творчестве ему сопутствовал успех. Он, правда, стоил Сэмюэлю десяти бессонных лет работы. Морзе отвлекался разве что на лекции об электричестве, которое с детства было его главным хобби. Его успех объединил вокруг него других художников, создавших академию дизайна и избравших Морзе своим лидером.

Академия отправляет Морзе представлять американское творчество в Европу, где его интерес к электричеству получает неожиданное развитие: в Европе много говорят о возможности передавать сообщения по проволоке. Возвращаясь домой, Морзе даже сделал в пути набросок телеграфа.

Телеграф к тому времени уже существует, о проекте немцев Вебера и Гаусса 1833 г. говорит весь мир. Пока Морзе закрывает пробелы в образовании и мучится со своим аппаратом, англичане Кук и Уитстон, начавшие свои работы позже Морзе, не просто получают патент, но и заключают первый контракт в Америке – линия длиной 13 км заработала в 1837 г.

Аппарат Морзе не работает, но тот показывает его буквально всем «лучшим людям» Америки, включая президента ван Бюрена. Во время одной из презентаций к Морзе обращается студент-богослов и бывший слесарь Альфред Вейл. Он знает, как улучшить аппарат, и готов заняться этим на предприятии своего отца.

Предложение принимается, и дела Морзе идут на лад. Неразрешимая прежде проблема с прерыванием сигнала была решена с помощью реле. В 1840 г. Морзе подает патентную заявку, и, хотя его приоритет оспаривают, патент он получает: ведь Морзе патентует не электромагнитный, а электромеханический телеграф.

Морзе всю жизнь будут обвинять, что он не изобрел ничего нового, а лишь объединил множество более ранних изобретений, но могло ли быть иначе? И как достигнуть совершенства, не пользуясь лучшим из наработанного?

Морзе штурмует Капитолий, объясняя важность прогресса, и даже берет в компаньоны сенатора, который лоббирует его (а по сути, и свои) интересы, выбивая субсидию в $30 000 для строительства первой линии. Наконец, 24 мая 1844 г. было передано специально изобретенной для этого азбукой первое сообщение: «What hath God wrought» («Вот что творит Бог!» – цитата из библейской Книги Чисел, которую почему-то обычно вольно переводят как «Чудны дела твои, Господи!»).

Патентные споры завершатся только через 10 лет, но дела идут: однопроводный телеграф Морзе выигрывает ценовую и качественную конкуренцию у всех остальных, многопроводных.

Слава Морзе как гения велика: когда появляется идея прокладки трансатлантического кабеля, Морзе – в совете директоров, он вмешивается во все процессы. Но две попытки завершаются неудачно, и успех приходит, только когда Морзе отстраняют от участия в проекте.

Проживший 81 год Морзе доживет до замены его аппаратов на более качественные. Он увидит и то, как телефон начнет вытеснять телеграф. А вот способ передачи информации, известный каждому как азбука Морзе, не потеряет ценность и доживет до наших дней.

Вообще-то это азбука Морзе – Вейла, но то ли ленивое человечество «сократило» это название, то ли сам Морзе постоянно забывал упомянуть своего незвездного соавтора – в итоге о Морзе знают все, а о Вейле забыли.

Как и многие богатые люди, Морзе увлекался философствованием, проявив себя как борец за независимость Америки и одновременно как сторонник рабства. Война Севера и Юга стала для него трагедией – будучи во всем «северянином», идею освобождения рабов он принять не смог.

Его картины в стиле классического романтизма выставлены в Национальной галерее, а его телеграфный аппарат – в музее техники. Но при всей многогранности его талантов потомки запомнили его, пожалуй, благодаря азбуке Морзе.

Покорение Атлантики

То ли Сайрус Филд был везунчиком, то ли его аккуратность бросалась в глаза, но он быстро сделал головокружительную карьеру: приехав в 15 лет из массачусетского захолустья в Нью-Йорк, он тут же получает шикарное место – мальчика на побегушках в лучшем галантерейном магазине, у самого Стюарта. Старания Филда были замечены, и его повысили до кладовщика. В первый же год работы он умудрился заработать аж $50, а во второй его жалованье было удвоено. Жизнь удалась, перспективы маячили невероятные, в 21 год Сайрус женится – он уже состоятельный человек, способный содержать семью.

Филда считают сведущим в бизнесе, и один из его братьев нанимает Сайруса помогать ему в производстве бумаги. Но тот, изучив процессы, уходит в компанию конкурента младшим партнером. Впрочем, неудачно: через полгода фирму пришлось закрыть, и Филд, хоть и не имел обязательств перед кредиторами, потом еще несколько лет гасил огромные долги с процентами. Однако работа над ошибками была сделана на отлично: после второго захода в тот же в бизнес молодой торговец бумагой позволил себе в 34 года выйти на пенсию.

Для столь любопытного и деятельного человека пенсия утомительна. В 1854 г. он знакомится с англичанином Ньютоном Гисборном: тот затеял было тянуть телеграфную линию от Ньюфаундленда в Нью-Йорк, но проект потерпел неудачу из-за нехватки денег. Телеграф занимает теперь все мысли Филда. Вернувшись в Нью-Йорк, он входит в «Кабельный кабинет» – бизнес-сообщество, занимающееся прокладкой телеграфных линий. Кабинет создает компанию ATC (Atlantic Telegraph Company), и Филд становится главой этого акционерного общества.

Сеть кабельных линий ATC растет очень быстро, вскоре это уже вторая компания в стране, уступающая только Western Union. Но Филд обхаживает правительство США в надежде получить финансирование на фантастический проект: прокладку кабеля через Атлантику. Изобретенная немецким Сименсом гуттаперча позволяет изолировать провода, опыт прокладки кабелей через реки и озера уже есть, а соединение телеграфом Старого и Нового Света сулит огромные выгоды.

В 1857 г. ATC получает финансирование, и начинается работа: силами двух пароходов прокладывается кабель в семь медных проволок, покрытый тремя слоями гуттаперчи и утяжеленный стальным тросом. Увы, кабель обрывается, а работы из-за наступившей непогоды приходится отложить на год.

За год технологию изменили: два парохода, встретившись на середине Атлантики, соединили кабель и разошлись – один отправился в Ньюфаундленд, другой – в Ирландию. Несколько раз кабель обрывался и работу приходилось начинать заново, но в итоге все получилось. Менее чем через месяц после начала работ, 16 августа, президент Бьюкенен и королева Виктория обмениваются телеграммами, причем передача их занимает всего каких-то жалких 16 часов (сигнал проходит несколько станций, где сообщение перепроверяют и пересылают дальше). Газеты трубят о наступлении новой эры – мир изменился. Вот только кабель в сентябре снова не работает: обрыв. Надо начинать все заново.

Филду же все время что-то мешает. Сначала его бумажный бизнес, оставленный без присмотра, оказывается на грани банкротства и для его спасения нужна совсем небольшая сумма. Вроде не проблема – вся Америка называет Филда национальным героем, в честь него дают банкеты, устраивают фейерверки. Вот только денег в долг никто не дает. Лишь спустя два года кредитор все-таки находится – Филд вытаскивает свой бизнес со дна, он снова богат. Но тут начинается Гражданская война – и опять не до кабеля.

Война заканчивается, и в 1865 г. нанимается самый большой пароход в мире, который должен уложить 5100 км кабеля с улучшенной изоляцией. Но и теперь все получается лишь со второй попытки. Зато укладчики натыкаются на обрывки старого кабеля: его удается восстановить. Полная и безоговорочная победа!

Филд снова становится национальным героем и очень богатым человеком. Но если богатство он позже растеряет из-за крайне неудачных инвестиций, то трансатлантический кабель останется в истории человечества.

Как преподаватель для глухих помог людям услышать друг друга

Всю жизнь Александр Белл занимался обучением глухих – и был лучшим в этом деле. Перенять его опыт в Бостон приезжал император Бразилии дон Педро II, богатейшие люди Америки пристраивали своих детей в его пансион. Но, как настоящий шотландец, он был одержим зудом изобретательства. Его захватила идея создания «гармонического телеграфа», который передавал бы по электрическим проводам звук.

Днем все его внимание было отдано детям, а ночи он проводил в каретном сарае, переоборудованном в мастерскую (прообраз гаражного стартапа), чем довел себя до полного нервного истощения. Знаний Беллу не хватало, но зато вокруг хватало людей с деньгами. И вот два богача, чьих детей он обучал, вложили деньги в этот стартап с неочевидной по тем временам пользой.

Томас Сандерс предложил Беллу жить в его доме и оснастил там же лабораторию, а его будущий тесть, Гардинер Хаббард, оплатил работу инженера-самоучки Томаса Уотсона, воплощавшего идеи Белла в жизнь. Любому главному герою нужен свой Уотсон, а потому справедливо, что первой фразой в истории, сказанной по телефону, случайно оказалась: «Мистер Уотсон, зайдите ко мне, вы мне нужны».

С Уотсоном у Белла все получилось, и в 1876 г. он даже успевает подать заявку на патент в тот же день, что и ставленник всемогущей Western Union Элиша Грей: изобретением поручили заняться ему и некоему Эдисону, но успеха добился Грей. В мире до сих пор спорят, кто был первым «на самом деле», но патентное ведомство имело на этот вопрос свой ответ: Белл подал заявку на несколько часов раньше.

Белл демонстрирует телефон как фокус – зеваки готовы платить за представление целый доллар. Но что делать дальше, он не знает, и Хаббард с Сандерсом легко убеждают его продать патент Western Union за $100 000. Однако сделку торпедировал президент WU, обругавший своих подчиненных за покупку «всего лишь игрушки». Через три года он предложит Беллу $25 млн, но поезд уже уйдет без WU: компаньоны Белла решились взяться за телефонизацию самостоятельно.

В 1877 г. создана Bell Telephone Company – треть акций принадлежит Беллу, 10% перепадает Уотсону, остальное получают Хаббард и Сандерс. Впрочем, Белл вскоре женится на дочери Хаббарда, своей бывшей ученице (новая этика тогда была не в ходу), и делает ей свадебный подарок в виде своих акций. Та передает их в управление отцу, получившему в результате контроль над Bell.

Компания не вылезает из судов, в том числе по главному патенту Белла, но перспективы телефонизации ясны всем. Правда, сами основатели не горят желанием заниматься производством телефонов, коммутаторами, развитием линий и их эксплуатацией.

Белл занят изобретательством в основанной им Volta Bureau. Сандерс в период становления компании один финансирует производство, его финансы подорваны, и он, продешевив, продает свою долю Western Union за $1 млн.

Уотсон ушел из компании, создав на вырученные деньги несколько бизнесов, из которых «выстрелит» только завод по производству паровых двигателей для речного транспорта. Ближе к 60 годам он неожиданно находит себя в театре, примкнув к труппе бродячих актеров, специализирующихся на Шекспире, и заканчивает жизнь абсолютно счастливым.

Что же до Хаббарда (будущего регента Смитсоновского института и основателя главного научного журнала Science), то он удачно нанимает управлять компанией Теодора Вейла, а пост председателя правления передает крупнейшему инвестору Уильяму Форбсу.

Словом, стремительно растущая телефония живет уже своей жизнью. Если в 1877 г. у Bell было 600 абонентов, то в 1881-м, к моменту исхода из компании ее основателей, – уже 100 000. Компания выкупает у Эдисона права на угольный микрофон, что резко улучшает качество звука. Получены права на коммутатор инженера Пушкаша. Наконец, Уотсон придумывает и внедряет телефонный звонок.

В 1893 г. истекает срок главного патента Bell, и на рынок выходят десятки телефонных компаний. В 1899-м Bell входит в AT&T (American Telephone and Telegraph), обеспечивая этой корпорации лидерство на рынке.