Kitobni o'qish: «По тропам башкирского фэнтези»

Предисловие

Добро пожаловать, дорогой путник, на страницы таинственного и волшебного мира – мира башкирского фэнтези!

Тебе предстоит многое узнать, и в этом тебе помогут 18 невероятных историй от 18 авторов с 18 иллюстрациями и книжной игрой. Каждый рассказ наполнен душой и любовью к мифологии и культуре древнего народа – башкир, а любовь – это самый важный ингредиент в любой магии, поэтому будь уверен, что после такого путешествия тебе откроются новые возможности, гениальные идеи и огромный клад знаний!

И перед тем, как ты окунешься в эту необычную реальность, хочу сказать тебе, что эту книгу можно читать двумя способами.

Первый – самый простой. Ты можешь читать в любом порядке, как ты хочешь, не обращая внимания на игровые сюжетные вставки.

Второй способ – более сложный, по силам лишь истинным и смелым энтузиастам-героям! Начни читать книгу с небольшого выделенного шрифтом игрового текста с №1 под самым первым рассказом и в дальнейшем следуй указаниям этого книжного квеста, который будет выстраивать особый порядок чтения 18 историй. Вроде легко, но тебя еще будут поджидать непростые задачи и загадки, поэтому будь внимателен и не отступай!

В любом случае, какой способ ты бы ни выбрал, я желаю тебе с удовольствием и пользой пройти этот путь и передаю тебя в руки… точнее в лапы белого летающего льва Арыслана. Он тебя встретит и станет твоим проводником в этом незабываемом приключении.

А с тобой был Нур джигит. Доброго пути тебе, странник!

Нурислам Улиахметов, автор проекта

Диана Федорович. Не слушай сказки Агидели

По мотивам башкирского сказания «Скала Инсебики»

Ясные, хрустальные воды Белой реки теперь шипят и манят чернотой, обещая погибель. Дождь плетью бьет в лицо, и немой вопрос повисает в воздухе, заглушая и голоса, и крики:

«Чего ты желаешь?»

– Хочу… Я хочу…

Говорю – а язык не слушается. Всё противится желанию, всё во мне кричит: «Живи! Живи!» – но сил на это уже не остается. Значит, так оно и надо.

Скоро это закончится – нужно лишь загадать желание. Самое искреннее, самое жгучее… Лишь. Загадать. Желание.

Так говорила Агидель.

* * *

– Всё просто, Инсебика. Нужно лишь в Белую реку спрыгнуть, загадать, что на сердце лежит, и любое желание исполнится.

Белая река словно подслушивает, а волны будто перешептываются.

– Не верю, – наконец отвечаю я.

– Думаешь, я вру? – Агидель косится на меня сквозь спутанные пряди и скалится.

Скалится, как волк, но по-доброму. По-другому Агидель улыбаться не умеет. Я давно уже привыкла к этой ее белозубой, диковатой улыбке, но другие дети убегают. Они говорят, Агидель – монстр. Говорят, Агидель сожрет меня.

Но она была не такой. Она, дитя лесов, была человечнее всего мира.

– Я не вру, – говорит Агидель. – Я много чего загадывала. Солнце, удачный улов, раннюю весну. Даже тебя.

Я смеюсь, а Агидель вскакивает на ноги. Странная она: то тихая, то порывистая, как сама Белая река.

– Вот клянусь! Сижу я на скале, во-он той… И как-то грустно на сердце. Дай, думаю, подругу себе загадаю. Добрую, веселую. И чтобы не боялась меня. Чтобы не убегала…

Я улыбаюсь. Я и правда никогда не убегала.

– …Прыгаю со скалы – и в воду. А потом выплываю, выхожу на берег – а там ты. Поешь что-то под нос, травы собираешь… Забавная, думаю. Подружимся.

И подружились. Похоже, речка и впрямь волшебная…

Мы забираемся на отвесную скалу, и нам открывается лик Урала. А внизу шепчет и переливается Белая река, полноводная и чистая, как слеза.

– Прыгнем? – не очень уверенно предлагает Агидель.

– Давай, – бормочу я. – Только дай желание придумать.

– Да, мне бы тоже надо…

И мы смотрим вниз, в тихое лицо реки, думаем о чем-то – каждая о своем. Думаем долго, до самого заката. Так и не прыгаем.

Как сказала Агидель, значит, так оно и надо.

И все же приходит день, когда, устав и от разговоров, и от игр, и от прогулок, мы все-таки решаемся. Застываем на краю отвесной скалы, беремся за руки.

– Готова, Инсебика? – спрашивает Агидель, и по коже пробегают мурашки: никогда еще ее голос не звучал настолько нерешительно.

Но я отвечаю «да», и мы в страхе прыгаем в пустоту. Мир замирает, а мы визжим, потому что сердце каждой остается где-то там, вверху, тогда как сами мы давно уже несемся вниз, в пасть Белой реки.

И она проглатывает нас.

На берег я выхожу разочарованная. Кашляя и отплевываясь, я выжимаю волосы, и разорванное платье в мутных пятнах прилипает к телу.

– Не сработало, – шмыгаю я носом, оглядывая себя. – Я другое платье себе попросила…

– А по-моему, – очень серьезно говорит Агидель, – оно действительно стало другим.

Она еле сдерживается от хохота, и я дуюсь.

– А ты сама что пожелала?

– Снова увидеть солнце, – очень честно говорит Агидель. – И смотри… Мое желание тоже исполнилось!

И вновь она счастливо скалится, запрокидывает голову, подставляя лицо ослепляющим лучам. Такая радостная. Такая настоящая.

Агидель всегда была такой. Ей для счастья не нужно нового платья.

– Врунья! – визжу я и бросаюсь за ней. – Ты врунья! А ну не уходи! Никакая это не волшебная река! Врунья!

Мы со смехом бегаем по камням, по траве, и я забываю обо всем вокруг. Порванное платье, дурацкая и не волшебная река, острые камешки под босыми ступнями…

Я никогда не была такой счастливой.

Шмяк.

Скомканное и все еще влажное платье летит в мое лицо, и я задыхаюсь от сырого запаха реки.

Мать бранится, размахивая руками, отец молча ест. Он не смотрит на меня, делая вид, что никакой дочери у него и в помине нет, и я этому даже рада.

– Это все из-за седой дикарки?! Из-за нее ты как с цепи сорвавшаяся?

– Прости.

Но ее это не успокаивает.

– Платье испортила! Поганка!

– Прости.

– В пол смотри! Запрещаю в лес ходить! Позор роду нашему, ай-яй!

– Прости, – повторяю я.

Мать шлепает меня платьем по лицу, но я даже не вздрагиваю.

– И хватит слушать сказки этой мерзавки, она проклята, ясно? Она мать свою убила и тебя убьет!

– Она хорошая…

Шмяк!

– Прости.

Пряча взгляд и покорно прося прощения, я никогда не признаюсь им в том, что этот речной запах, пропитавший и разорванное платье, и мои волосы, тело, и все мое нутро – в том не признаюсь, что этот запах мне нравится. И что Агидель, эта девочка-река, девочка-волк, девочка-лес – друг, о котором я и мечтать не могла.

С того момента, как не стало моего деда.

Дед был славным наездником, да жаль, как говорили родители, что не в меру добрым, оттого и бедным. Оставил он мне после себя лишь хромого вороного коня, что ласково назвали Яловиком.

Я не считала доброту слабостью. Хоть меня никто и не спрашивал.

– Яловик умирает, – говорю я Агидели во время прогулки по лесу. – Он уже старенький, ноги не держат… Старейшина сказала, лекарства ему нужны дорогие. Снова скажешь, что «значит оно так и надо»?!

Слова сами вырываются и колются, как терновые шипы. Вот скажет так – разозлюсь сильнее волчьей стаи!

– Скажу, что мне очень жаль, – отвечает Агидель, и мне немного становится стыдно.

– Думаешь, быть добрым и бедным – действительно позорно? Отец о дедушке не говорит, а мама… Лучше бы тоже не говорила.

Агидель перепрыгивает поваленное дерево и пожимает плечами.

– Не спрашивай меня об этом. Мне не нужны деньги. Все, что я люблю – Белую реку и нашу дружбу. И солнце. И то, как ты поешь. Будь ты самой богатой девочкой на свете или же самой бедной, я буду любить нашу дружбу за твои песни, за твою доброту и храбрость. Моя мама… Моя мама говорила, что только это важно.

Мы присаживаемся на берегу, и я думаю – а каково это, быть самой богатой девочкой на свете? Если бы я и впрямь была богата, ходила бы тогда в лес собирать травы, встретилась бы с Агиделью? А если нет – то к чему это богатство тогда?..

– Агидель, – вдруг говорю я. – А твоя мама и правда была… ведьмой?

Говорю – и прикусываю язык. Нельзя такое спрашивать, это неправильно, на такое и обидеться можно… Вот обидится Агидель и уйдет прочь, как остальные девочки. И не будет у меня подруги.

Но Агидель не уходит. Она смотрит мне в глаза, и меня захлестывает ее печаль, бездонная и бесконечная.

– Моя мама была хорошей. Честно. Не вру…

Она пришла издалека – с юга, откуда родом сама Белая река. Поселилась мама в лесу, потому что не любили ее в ауле: была она красивой, но красота ее казалась вашим людям и дикой, и злобной. И хоть маму не приняли, к ней часто приходили за помощью. Кому – снадобье надо, кому – совет. Никогда мама не вредила и всегда реку о добре и милости просила: о полноводности и щедрости, о цветущих берегах и хорошем улове.

А когда я родилась, вымолила она мою жизнь у Белой реки: окунула она в воду ребенка своего, слабого и умирающего, а вернула живого и поседевшего.

С тех пор волосы у меня белые, как пена, и мама говорит, что в глазах моих видит бездну вод, а в голосе слышит плеск волн… И подарила мне имя в честь Белой реки – Агидель. Имя, которое будет меня беречь.

И жили мы душа в душу, да только не нравится такое людям, когда изгнанники и отшельники живут счастливо в мире и покое. Угостили маму однажды да и отравилась она. С каждым днем стала меняться, мучиться очень… «Бедная моя Агидель, – приговаривала мама. – Останешься ты совсем одна… Недолго я протяну. Чувствую, как разум мутится, чужим человеком становлюсь и для тебя, и для себя». А как в один вечер чуть не заколола меня – пришла в себя, разрыдалась, бросилась прочь, в леса… Да и спрыгнула в Белую реку.

Стала Белая река Черной на целый год, и был то год несчастья и слез. Так я маму и не нашла. Лишь река у меня и осталась.

…Агидель замолкает, отворачивается, но я успеваю заметить, как одинокая слеза скатывается по щеке.

– Спой, Инсебика, – просит она. – Спой для меня. И для моей мамы.

И я пою. О южной женщине, отвергнутой и забытой, о ребенке, у которого никогда не было друзей, обо всех изгоях и одиночках. Мир затихает, прислушивается, а Агидель плачет – плачет горько, навзрыд, словно никогда не плакала до этого.

* * *

Мы танцуем под дождем и поем у костров. И считаем звезды. Варим чай – выплевываем чай. Потому что получилось невкусно – ну что ж, бывает! Рассказываем истории, собираем красивые камешки на берегу.

Я приношу Агидели угощения из аула, а она мне собирает орехи. Вместе наблюдаем за соколами и их птенцами. Ищем новые тропы. Придумываем новые желания – и раз за разом прыгаем в полноводную, добродушную Белую реку. Греемся на солнце.

Живем нашей лучшей жизнью.

А в один день карабкаемся, падаем, пыхтим, помогаем друг другу – и наконец взбираемся.

– Как думаешь, – вдруг говорю я, сама от себя не ожидая. – Белая река даст мне денег? Если я очень-очень попрошу? Если мне… очень надо?

Агидель смотрит на меня, и под взглядом ее прозрачных глаз я сжимаюсь. Я готова услышать любой упрек, вытерпеть любое порицание, но она отвечает:

– Если очень надо – река поможет. У нее ведь тоже душа есть, так матушка моя говаривала… Если твое желание, Инсебика, самое искреннее, самое жгучее – оно обязательно исполнится.

Замираем на краю скалы, и я жмурюсь. Представляю, как заплетаю шелковую гриву Яловика, как седлаю его и мы мчим через степь, оставляя позади и аул, и леса, и Белую реку, и Урал, и весь-весь мир… Мы мчим в неизвестность и бесконечность. И почему-то еще всплывает в мыслях добрый смех деда. «Девица-джигит!» – смеялся он, когда был жив.

– Сейчас! – подаю я знак и распахиваю глаза.

И вновь мы прыгаем, взявшись за руки. Белая река кружит нас в своих водах и возвращает к берегу, подталкивая течениями и не давая уйти на глубину.

Когда наконец ноги нащупывают каменистое дно, я перестаю грести и иду. Рядом пыхтит Агидель. Она выскакивает на берег, словно серебристая рыбка, и смешно отряхивается от воды.

По взгляду понимаю, она снова загадала увидеть солнце. И снова ее желание сбылось.

Вот счастливая…

– Не дала мне река денег, – вздыхаю я.

Я вроде и не надеялась, вроде перестала верить во всякие чудеса. Тогда почему на сердце так горько? Будто меня оттолкнули, словно мне не поверили… Была ли я недостаточно напориста? Не так убедительна?

По привычке выжимая волосы, неожиданно нащупываю что-то твердое. Озябшие пальцы вытаскивают из потяжелевших прядей один камушек, второй… От внезапной вспышки отраженного солнца я жмурюсь, а Агидель вскрикивает.

– Звезды… – шепчет она.

Но всё же ошибается. Завороженно я смотрю на четыре крупицы золота в своей ладони и вижу в них отражение всего мира.

– Это золото… Золото, Агидель!

Агидель разочарована – лучше бы это были звезды, но вот она улыбается шире, и мы вместе прыгаем, держась за руки. Я смеюсь, потому что Белая река исполнила мое желание и Яловик будет жить. Агидель смеется – потому что смеюсь я.

* * *

Отнесла я родителям речное золото, чтобы спасти дедовского коня, а они починили крышу да одежды накупили. И к концу осени, будучи не в силах подниматься на ноги, мой Яловик умер. Теперь от деда у меня ничего не осталось.

И всю зиму Белая река звалась Черной, потому что потемнели ее воды, и больше мы с Агиделью в нее не прыгали.

– Не дает улова, – жаловались рыбаки. – Не жалует нас река… Почернела, покрылась льдом и отреклась от своих людей. Нехорошо…

Вместе с рекой заледенела и сама Агидель. Дрожа от холода, она колола дрова и падала от усталости в сугробы, много кашляла и больше не смеялась. Мне запретили ходить в лес, потому что ночь приходила быстро, накрывая аул и леса морозной тьмой, и в округе бродили волки.

Но когда изредка я ускользала из-под материнского надзора, то бежала на берег и подолгу разговаривала с Черной рекой. И река мне ничего не отвечала.

Будто и впрямь во всем повинна лишь я и моя жадность…

– Ты не виновата, – говорила Агидель, когда мы по случайности виделись на нашей скале. – Река загрустила, заснула… Значит, так оно и надо.

И ее слова, словно целебное снадобье, понемногу меня спасали.

* * *

Весна приходит, наряженная в птичий щебет и хруст талых льдов. Весна приходит, пробуждая дыханием жизнь вокруг – и во мне самой.

– Речка снова Белая! Она снова Белая! – звенит мой голос на весь лес, и я бегу к нашей скале, чтобы встретить там Агидель.

Вновь пошел улов, вновь воды ожили и заискрились под солнцем, словно плавленое золото – и было то сродни знаку, что все плохое позади, что даже вина моя давно утекла с черной водой куда-то прочь. Я снова и снова убеждала себя в этом, пока наконец не поверила.

Взбираюсь и падаю, расцарапываю ладони, но даже не замечаю этого. А когда достигаю вершины, на минуту забываю дышать.

Вот он, наш край… Сонный и уставший, медленно скидывающий снежные одеяния под солнечными лучами. Вечный, таинственный Урал встречает свою новую весну, наверняка совсем не помня, какая она по счету на его веку.

И хочется и плакать, и смеяться.

Вот только ни через час, ни через два Агидель на нашей скале не появляется, и я отправляюсь ее искать.

Ну что ж, думаю я, значит, она у себя дома, в старой покосившейся хижине, где было так уютно летом и так одиноко зимой. Здесь всегда пахло травами, горькими и терпкими, которые она собирала все лето по лесам и степям.

Только перешагиваю порог, ощущаю неладное; затхлый запах и пыль наполняют воздух, не давая вдохнуть. Словно что-то тяжелое падает на грудь, но я с трудом делаю в дом первый шаг, а потом второй и третий. Иду и иду сквозь сумрак, пока в одной из комнат не нахожу Агидель.

Укутанная и безмолвная, она лежит, словно куколка бабочки, которая почему-то забыла вылезти из кокона и улететь. Маленькая, осунувшаяся и всеми брошенная.

– Агидель, весна пришла, – говорю ей негромко, тронув бледную руку.

Сжимаю ее ладони, пытаясь согреть, но это оказывается не так просто. Придется, наверное, греть весь день… Попутно вспоминаю, где лежат банки с вареньем и мешочки с чаем. Мысленно распахиваю все окна в доме, впуская внутрь птичий щебет и весеннюю свежесть. Судорожно перечисляю все, что могло бы вернуть ее улыбку.

– Весна… Это хорошо…

Она говорит с трудом, еле разлепляя впалые глаза, и к горлу подкатывает ком. Вечно счастливая Агидель, что же с тобой стало?.. Распахнуть окна, заварить чай, помыть полы…

– Река теперь снова Белая, – говорю я как можно радостнее, хоть в глазах – слезы. – Мы снова будем прыгать и загадывать желания, да, Агидель?

Согреть руки, спеть песню, найти варенье, прыгнуть в реку…

– Река снова Белая… Река – Белая… Все снова будет хорошо…

Я грею ее руки, плачу, как дитя, и без умолку говорю обо всем, что придет в голову. О долгожданной весне, о новом платье, о старом сне, о нашей реке, которая теперь снова Белая! Снова Белая, слышишь, Агидель?!

Наконец слова кончаются и наступает тишина. Агидель слабо улыбается и засыпает.

* * *

Стройная и сильная, крепкая, как камень – как самая непокорная скала Урала – я должна была предвидеть, что придет день, когда жадность моей семьи наступит всем нам на глотки и даже я не смогу ничего с этим поделать.

– Говорят, дочка твоя притащила однажды золото уральское? – щурит глаза приезжий бай, зашедший погостить, и отец потирает бороду.

Они едят почти молча – и тут такое. И к чему баю эта Инсебика, душа пропащая… Да, принесла золото. Да, ревела в три ручья по ведьме из леса, что издохла по весне. А как повзрослела, совсем от рук отбилась. Лучше бы не знал этот аул никакой Инсебики.

– Было такое… Лет пять назад. Совсем крохой была, небылицы рассказывала.

– И какие же?

– Да разве вам захочется слушать такое…

Отец начинает увертывать, юлить, как старый подстреленный лис, и бай говорит уже тише:

– Что твоя дочка рассказывала?

Странная его речь, жуткий его голос. Говорит и словно воздух ножом режет. Вздрагивает отец, вздрагиваю я, вжимаясь в темноту.

Молчи, отец, река давно глуха к моим мольбам… Молчи, не губи меня.

Но отец, конечно, все рассказывает. Что ему до меня – до этой своевольной Инсебики… Давно я ему не дочь.

– Да будто… Река, наша речка Белая, мол, желания исполняет. Что ни пожелаешь – все подарит…

– И правда.

В глазах бая разгорается огонь, и сквозь приоткрытую дверь наши взгляды сталкиваются, как два камня.

Будешь четвертой.

– Будешь четвертой женой его, – так говорит мать, расшивая подол моего платья. – И нет в этом ничего плохого. Бай возьмет тебя в жены, хоть и не такая уж ты красавица, и не работяща, а ленива, и талантами обделена… Бай возьмет тебя в жены – так будь же благодарна!

– Он стар, – еле слышно шепчу я.

– Он богат, – отвечает мать и зыркает исподлобья.

Богат этот бай приезжий, никому не ровня – пятьдесят жеребцов и пятьдесят кобыл в его табуне. Чего там твой хромоногий Яловик, о котором, впрочем, все давно уже позабыли.

Я вспоминаю о дедушке, и на глаза наворачиваются слезы. Он бы не допустил. Он бы сказал, что девица-джигит вольна сама выбирать свой путь. Вольна оставаться той, кем захочет – и пусть бедной, и пусть одинокой, и пусть изгнанной, – но доброй и отважной, раз она сама того желает.

Под крик матери я выскакиваю наружу, в дождь, лечу выпущенной стрелой через аул – и в леса, в леса…

Агидель бы не простила, если бы я струсила и сдалась. Если бы поступила, как все.

Впервые за долгие годы я вновь чувствую себя живой.

Лес расступается передо мной, ноги сами ведут по знакомым тропам туда, где бушует река, вновь ставшая Черной. Плач дождя заглушает крики и лай собак, а я все бегу и бегу, будто была не человеком, а ветром, которого ни поймать, ни удержать нельзя.

Эта река точно что-то знает. Она чувствует.

Карабкаюсь на отвесную скалу, поскальзываюсь, расцарапываю ладони в кровь, сдираю ногти, ушибаю колени, но продолжаю карабкаться, пока не взбираюсь на вершину.

В последний раз я прыгала отсюда, обняв бездыханную Агидель, и было это пять лет назад. Я просила лишь об одном – о ее спасении, но Белая река вместо этого разделила нас, забрала холодное тело Агидели, как до этого – тело ее матери. Больше никто и никогда не видел Агидели: ни ее серебристых волос, ни ее то ли оскаленной, то ли скалистой улыбки, ни прозрачно-бездонных глаз.

Белая река забрала Агидель как подарок, который не сберегли, не защитили. И больше она не исполняла ничьих желаний.

– Стой, дрянная девчонка! Инсебика! Ин-се-би-ка-а-а!

Сдерживаю слезы и пою – так, как любила Агидель.

Но на этот раз о том, что желания не всегда исполняются.

И вот, мир вокруг замолкает – и дождевые капли замирают в воздухе, ловя мои последние слова.

«Чего ты желаешь?»

Чего я желаю… Как давно я никому не говорила это – и как давно меня никто об этом не спрашивал.

Хочу увидеть солнце. Хочу слушать истории Агидели и улыбаться, как она – так же открыто, дико, по-доброму – и по-волчьи. Хочу простить всех – и рассмеяться. Хочу танцевать, танцевать, танцевать под дождем, чтобы кровь пела, а ветер поднимал меня к самым облакам.

Хочу обнять родителей, даже если оттолкнут. Хочу гнать на Яловике через весь Урал в неизвестность. Хочу грызть орехи и собирать травы, чтобы дед сварил настой. Вкусный такой, ароматный… От всех печалей и слез. Хочу считать звезды.

Хочу, чтобы Белая река оставалась Белой – раз и навсегда. Собирать камешки на берегу, расчесывать серебристые пряди Агидели, петь у костров, смотреть в небо… Вновь увидеть солнце.

«Чего ты желаешь?» – повторяет река, хоть и знает ответ.

– Желаю остаться собой, – на выдохе говорю я…

…И шагаю в пустоту.

Подбитой птицей лечу в лицо реки.

«Инсебика!» – кричит мир. И плачет, плачет, плачет…

А потом взрывается тысячью брызг.

Река обволакивает мое тело, обнимает, как любимую сестру. Говорит, что теперь нечего бояться… Чьи-то руки подхватывают меня и больше я не падаю.

– А ты не верила, – смеется Агидель голосом сотни ручьев, дождей и речушек.

– Не верила, – в ответ смеюсь я.

…И снова прояснится небо, и снова Черная река станет Белой. На этот раз навсегда. Река с душой Агидели и скала непокорной Инсебики – вот как в сказках о нас расскажут. Вот какими нас запомнят.

И пройдут еще сто лет, и прозвучит еще сотня тысяч желаний, и многое изменится…

Лишь солнце да Урал останутся прежними – а значит, так оно и надо.

1

Здравствуй, читатель, готов отправиться в путешествие? Хотя чего я это спрашиваю, у тебя просто нет выбора, ведь открыв эту книгу, ты уже оказался здесь, в мире толпаров и дэвов, волшебных птиц и летающих львов, башкирских красавиц и батыров.

Меня, кстати, зовут Арыслан. Я летающий пещерный лев, был верным помощником Урал-батыра.

Садись на меня, и мы полетим с тобой в увлекательное путешествие, но для начала я хочу убедиться в том, что ты достоин этого. Если ты прочитал первый рассказ, тебе не составит труда ответить на мой вопрос.

В каком районе Башкортостана находится скала, вокруг которой происходят основные события рассказа? К слову, сейчас мы на ней и стоим, отсюда будет наш взлет, если ты сможешь отгадать.

Первая буква в названии этого района является первой буквой названия рассказа, к которому тебе нужно будет перейти. Встретимся там!

Валентина Никитина. Как дэв стал хранителем Уральских гор

Жила-была у подножия горы Аваляк красавица Гулира, дочь богача Соранбая. Веселая, с длинными косами девушка привлекала внимание парней, все на нее заглядывались, а самые смелые к отцу ее собирались идти руку девушки просить. А ей нравился Камыр-батыр.

Но не успел никто из юношей к ее отцу сходить. Однажды случилось такое… Когда все парни на соревнования в соседний город уехали, небо вдруг потемнело, собаки и те попрятались от страха. На деревню, где жила семья Соранбая, налетел Дэв. Один только Акбай, пес Камыр-батыра, не испугался, залаял, бросился на Дэва. Но, к сожалению, не хватило у него силы противостоять врагу – один в поле не воин. Схватил Дэв Акбая и изо всей силы отбросил на гору Аваляк. Ударился пес о скалу и стал камнем, врос в гору.

Нет помехи больше Дэву, никто не может противостоять ему: старики да дети не в счет. Пока юноши где-то там силой мерялись, забрал беспрепятственно он у Соранбая дочь-красавицу, перекинул через плечо и унес Гулиру в свой дом.

А дом его находился на самой высокой вершине Уральских гор, и называлась эта вершина Иремель. Хоромы на Иремеле у Дэва огромные, холодные. Гулира согреться никак не может в ледяных покоях дворца. А вниз с вершины смотрит и даже своей горы Аваляк не видит из-за облаков: под самое небо забрался Дэв.

Печалится девушка, забыла уже, когда последний раз улыбалась. Как весточку в дом родной передать – не знает. А Дэв обхаживает красавицу, всё надеется, что она по доброй воле станет его женой.

И решила тогда Гулира выведать у Дэва, есть ли то, чего он боится. Она и так и сяк – тот ни в какую, не раскрывает он тайну. И решила девушка пойти на хитрость. Знала Гулира, что на Иремеле растет золотой корень, который у них называли родиолой иремельской. Этот золотой корень называли растением жизни. Вот Гулира и попросила Дэва принести ей этот корень. От отца слышала девушка, что родиола растет не везде и найти ее может только отважный человек.

Нахмурился Дэв: был он сильным, но далеко не отважным. И не знал Дэв, что в народе говорят: сильный победит одного, а знающий – тысячу. Но помнил он предание, услышанное в детстве, что погубит его какой-то волшебный цветок. А ему очень уж хотелось заполучить девушку в жены. Поэтому ушел Дэв искать это растение. По горам идет, всё, что под ноги ни попадается, с корнем вырывает да в огромный мешок бросает: дома разберется.

А в это время юноши после соревнований домой вернулись, а там ждала их неприятная новость: исчезла красавица Гулира. Плачут родители девушки. Собрал тогда молодых людей Соранбай на площади и объявил:

– Кто найдет и вернет мою дочь Гулиру домой, несметные богатства горы Аваляк получит в подарок.

Задумались парни. С Дэвом тягаться? Так себе затея. Тут можно и без головы остаться.

И тогда Камыр-батыр вышел вперед и сказал:

– Я пойду освобождать Гулиру. В радости знай меру, а в беде веры не теряй – так гласит народная пословица. Вот и верь мне, Соранбай. Не нужны мне богатства. Пусть они в горе остаются. А только пообещай, Соранбай, нас поженить.

Делать нечего, дал слово богач, что получит юноша руку девушки.

Обратился тогда Камыр-батыр за помощью к матери и отцу. Отец его, Феррах, совсем уже стариком стал. Понимает сына, сам был когда-то таким же горячим. И помнил отец, что ни один батыр без ран не бывает. А мать Камыра благословила сына на поход. И рассказала она, что видела дивный сон, в котором встретилась ей старушка. Бабушка настойчиво просила, чтобы Камыр-батыр обязательно зашел к ней в гости. Назвалась она Мэскэй. Правда, умолчала мать, что в народе о Мэскэй ходят легенды как о мстительной ведьме, но предостерегла сына: опасен не сильный, а мстительный.

– Возьми для нее подарок, сынок. Лучший подарок для старого человека – это вкусная еда.

А отец добавил:

– Имя мы тебе дали такое, чтобы никакие темные силы не могли тебя одолеть. Помни об этом, сынок.

Попрощавшись с родителями, Камыр-батыр пошел к Соранбаю и попросил дать ему в дорогу бишбармак и курут. Выполнил богач просьбу юноши: для спасения родной дочери ничего не жалко.

Вот идет Камыр-батыр в гору, сожалеет, что нет рядом его верного друга Акбая. Увидел каменное изваяние собаки на одном из выступов горы, постоял, поплакал. Да делать нечего, дальше идти надо.

– Эх, если бы был у меня курай! Поиграл бы для души, глядишь, веселее было бы идти. Отец научил играть на нем. Пойду к Мастеру. Может, подарит он мне музыкальный инструмент.

Нашел Камыр-батыр жилище Мастера, рассказал тому о своей любимой, которую унес Дэв, о непростой дороге на Иремель. Мастер проникся рассказом юноши и изготовил специальный курай, который будет отгонять всякую нечисть от его владельца. Поблагодарил юноша Мастера и отправился дальше.

Идет Камыр-батыр, веселит себя игрой на курае. В гору подниматься нелегко, но он сильный, с детства к трудностям привычный, идет, не унывает, где песни поет, где играет. Горы веселит.

Река горная встретилась на его пути. А вода в ней прозрачная, как детская слеза. В дорогу набрал Камыр-батыр воды чистой. Только спину выпрямил, вдруг женский голос слышит:

– Кто по моей горе ходит? Кто песни поет?

Увидел юноша старушку, которая старается казаться страшной. Рассмеялся парень и говорит:

– Я Камыр-батыр. А вы бабушка Мэскэй? Я вам подарок принес, – и подает старушке бишбармак да курут, которые по совету матери взял с собой, – помнит парень, что ласковым словом камни сломаешь, а женское сердце – растопишь.

Развернула бабушка Мэскэй сверток, обрадовалась. А когда она попробовала угощение, то сердце ее оттаяло, злость пропала.

– Сколько живу на свете, а такого вкусного мяса с лапшой да курута не ела. Ой, спасибо! Угодил старушке! Рассказывай, сынок, куда путь держишь?

Камыр-батыр рассказал свою историю. Задумалась старушка Мэскэй, а потом и говорит:

– Там, в скале, твой Акбай. Подойди к нему и плесни на него водой, что с собой несешь – собака и освободится от чар.

И научила старушка, что делать парню, чтоб победить Дэва.

– Бабушка, а как я его найду?

– По косичке, которую сплетет твоя любимая. Иди, сынок, и ничего не бойся. Песни погромче пой и на курае играй. Пусть горы тебя слышат. Они на помощь добрым людям приходят.

Поблагодарил Камыр-батыр старушку и пошел Акбая выручать от чар. Всё так и произошло, как старушка говорила. Вода чары сняла, и горы отпустили пса. Идут дальше вдвоем: Акбай рядом семенит, по сторонам внимательно поглядывает. Вдруг резко прыгает в сторону. Стоит, что-то внимательно рассматривает. Затем тихонько заскулил. Подошел Камыр-батыр, а там цветок красы невиданной. Но вокруг него змеи разные вьются, головы к юноше повернули. Кажется, вот-вот ужалят.

Заиграл тогда Камыр-батыр. И под мелодию курая уползли в свои норы змеи. Подошел юноша к цветку и аккуратно сорвал его, листьев нарвал, стараясь корней растения не потревожить. В сумку аккуратно всё спрятал. И пока с цветком возился, всё время слышал голос доброй Мэскэй:

– Собака тебе поможет найти золотой корень. Хорошему человеку родиола иремельская помогает, а злого со свету сживает или перерождает, удаляя из него всё зло. Дашь Дэву чай выпить – он силу и потеряет.

А в это время Гулира, увидев, что Дэв ушел на поиски золотого корня, нашла огромные ножницы и отрезала свои чудные косы. Она села у окна и стала плести тонюсенькую косичку из трех волосков, всё вплетая и вплетая в нее волосы. Наконец у нее получилась длинная-предлинная тоненькая косичка. Девушка, привязав к камню один конец косы, второй выбросила в окно. Стала разматываться косичка, спускаясь всё ниже и ниже по крутому склону.

Акбай, почувствовав знакомый запах, бросился вперед и остановился как вкопанный у косички, спускавшейся откуда-то сверху, из-за облаков. Подошел Камыр-батыр, дернул за косичку. И почувствовал, как отозвалось вверху на его подергивание. И показалось парню, что услышал он голос Гулиры.

Еще быстрее стали подниматься к вершине Камыр-батыр и его Акбай. Позже верный пес снова запах какой-то почувствовал. А это Дэв возвращался домой, неся за плечами огромный мешок с травами. Заиграл Камыр-батыр любимую мелодию матери. Дэв вдруг почувствовал очень сильную усталость. Обогнал Акбай Дэва и бросился перед ним бежать, прихватив с собою сумку Камыр-батыра с золотым корнем. И вот он уже у жилища Дэва. Выглянула в окно Гулира, увидела верного друга своего любимого. А тот сумку ей подает. Для девушки это была знакомая вещь: она дарила эту сумку Камыр-батыру, вышив на ней свои инициалы: в одном сердце две любви не уместишь.

Взяла Гулира в руки сумку, увидела в ней родиолу иремельскую и всё поняла.

Только Акбай успел спрятаться за каменный выступ, как показалось, будто горы идут – это Дэв возвращался. Поставил на пол мешок, тяжело вздохнул, пожаловался на усталость и попросил Гулиру заварить ему чай из трав, которые он принес. Согласилась девушка. Вот только для чая взяла она золотой корень из сумки Камыр-батыра, а не растения из мешка Дэва, зная, что не напрасно Акбай принес и отдал родиолу иремельскую ей.

Отнесла Гулира готовый напиток Дэву, ласково с ним заговорила. Выпил Дэв отвар и уснул крепким сном. А проснулся от веселой музыки курая, на котором играл Камыр-батыр. И напиток, и музыка так повлияли на Дэва, что он ничего не помнил о своих злых намерениях. Веселый стал, ласковый, будто и не Дэв он вовсе. Присмотрелся к юноше и девушке и понял, что они любят друг друга, и посоветовал им пожениться, напрочь забыв о своих злых помыслах.

Увидев, как сильно подействовали на Дэва чай и музыка, Камыр-батыр всё же не до конца поверил в искренность слов Дэва. А тот попросил, чтобы его поставили Хранителем драгоценностей Уральских гор. Обещал, что вершину Иремель будет беречь как зеницу ока.

Камыр-батыра, Гулиру и Акбая в считанные секунды перенес и оставил перед домом богача Соранбая, который, увидев любимую дочь живой и невредимой, тут же распорядился сыграть свадьбу. Камыр-батыр стал его любимым зятем.

Только Гулира всё еще прячет свои короткие волосы под красивым кашмау.

– Ничего, – думает она, – волосы не голова – отрастут.

Иногда Камыр-батыр, Гулира и Акбай навещают на вершине Иремель Дэва. Тот принимает их как самых дорогих гостей. Поит чаем из родиолы иремельской и печалится, что путешественники не берегут золотой корень и вырывают его с корнем. И решили тогда Гулира и Камыр-батыр стать хранителями леса, чтобы заботиться о родном крае и давать знания о чудо-корне всем путникам. А Дэв с удовольствием присоединился к ним беречь заповедные места, охранять Уральские горы.

12

Вот мы и добрались до горы Иремель!

Кстати говоря, здесь рядом есть еще и другие горы, поменьше. Их все окутывает покров густого леса, где живут и растут различные эндемичные виды растений и животных. Как я слышал, у вас в мире они занесены в Красную книгу.

Ой, ты же желание хотел загадать! Давай, загадывай!

Как загадаешь, мы отправимся дальше в другое прекрасное место, но перед этим прочти рассказ и найди там выделенные слова. Затем возьми от этих слов их первые буквы и составь слово-подсказку, которое укажет тебе путь к названию следующего рассказа.

Лариса Барабанова. Тихоня Талига

Жила неподалеку от горы, что имя несчастной Инсебики носит, девушка по имени Талига¹. Семья ее мёд добывала от пчел диких, что в дуплах-бортях водились. И не было вкуснее и полезнее того лакомства во всём белом свете.

Была Талига дочерью почтительной, голоса не повышала, очей при гостях не поднимала, а оттого горя не знала во все годы девичьей жизни своей. Но вот вошла она в пору, заневестилась. С детства слышала Талига историю о том, как красавица Инсебика, не желая замуж выходить за бая-богача и четвертой его женой становиться, бросилась с уступа в реку Агидель. «Какое счастье, что мой отец не таков, чтобы отдать меня против моей воли!» – думала девушка. Уверена она была, что ее жених будет добрым человеком. Но на всякий случай сходила на гору, попросила у Инсебики счастья.

Сговорился отец Талиги с другом своим старинным – коневодом, имевшим сына по имени Мерген². Устроили сватовство по всем древним обычаям. Обговорен был и калым: трех лучших кобылиц из табуна свата получал отец невесты, мать ее – богатую лисью шубу, сама девушка – красивой одежды без счета. Не забыли и про приданое, и про деньги, и про угощение для свадебного пира. Как отпили из одной чаши кумыса родители Мергена и Талиги, так и была решена участь их детей.

Не видели друг друга жених с невестой до самой свадьбы. Не расспрашивала Талига мать о том, каков ее суженый: к чему? Тихоней была девушка, полагалась она на милость Инсебики, а главное – на волю небес. Не пошлют они плохого человека, а если и суждено тому быть, то и это можно снести. Всем взяла дочь бортника: и красотой, и скромностью, и трудолюбием. Была у нее одна тайна, но даже будущему мужу не собиралась выдавать ее Талига…

Вот и день долгожданный наступил. Собрались родственники, прочитал мулла никах³, началось угощение гостей бишбармаком… Много подарков привезли гости, славное торжество по всему свету белому гремело. Да и потасовку устроили что надо. А как уплатил весь калым Мерген, так и для туя⁴ время подоспело. Как и положено, боролись за невесту: и прятали ее, и веревками привязывали, но все препятствия прошел жених, увез красавицу…

Отправились молодые в юрту мужа. Трижды становилась Талига на колени перед свекром со свекровью, и трижды поднимали ее. Раздавала она родственникам мужа дары да от них не менее богатые получала, ходила с ведрами да коромыслом к реке, монету туда бросала – водяного задабривала. Только после этого смогла она лицо жениху показать. Ахнул Мерген, красоту своей жены увидев. А она поспешила глаза потупить. Настала пора из невест в жены переходить: заплели Талиге две косы, сменили девичью такию на кашмау⁵, завязали пояс, чтобы счастье да благополучие семью не покидали.

Стала Талига хорошей женой, первой в хозяйстве работницей. Свекровь на нее не могла нарадоваться, свекор только улыбкой встречал. Никто из них и подумать не мог, что не простую башкирку они в семью приняли. Но всё тайное явным становится…

Повадились волки на табун лошадей нападать. Что ни день, то или кобылу, или жеребенка зарежут. Караулил хищников Мерген, лук со стрелами стали постоянными его спутниками, но, как назло, обходили его стороной волки – с другого краю подбирались и дело свое разбойничье творили. Не выдержал он, жене пожаловался. А Талига его успокоила: спи, мол, утро вечера мудренее. Не видел и не слышал Мерген, как ночью покинула его жена. Проснулся он утром, видит – Талига входит, а у самой волосы растрепаны.

– Где ж ты, женушка, была? Что с тобой?

– Душно стало мне, выходила воздухом подышать. А тут подлетела птица да вцепилась мне в волосы, насилу отбилась.

Некогда было Мергену разбираться – охранять табуны пора. Только оказалось, что не требуется это: не трогали больше волки их лошадей. Подивился Мерген, возблагодарил небеса. Зажила семья спокойно, как прежде.

Через месяц – что за диво? – снова объявились волки. Совсем удержу не знали, уже и Мергена с луком не боялись. Пожаловался он жене и опять услышал, что утро вечера мудренее. Не видел и не слышал Мерген, как ночью покинула его жена. Проснулся он утром, видит – Талига входит, а у самой лицо расцарапано.

– Где ж ты, женушка, была? Что с тобой?

– Душно стало мне, выходила воздухом подышать. А тут соболь с дерева упал да в лицо мне вцепился, насилу отбилась.

Некогда было Мергену разбираться – охранять табун пора. Только оказалось, что снова волки отступили. Подивился Мерген, возблагодарил небеса. Зажила семья спокойно, как прежде.

Прошел еще месяц, и стали к самым юртам подходить волки, люди уж и выйти боялись. Сколько ни убивали Мерген и меткие егеты⁶ хищников, их, казалось, только больше становилось. Не понадобилось никому Талиге жаловаться – она и сама всё видела.

Ночью не спалось Мергену, и увидел он, как выходит наружу его жена. Взяв лук и стрелы, проскользнул он за ней, прокрался следом, и взору его предстала картина страшная: кувыркнулась Талига через голову, превратилась в волчицу и смело к стае отправилась. Не нападали на нее звери, выжидали. Вот вышел вперед матерый волк, оскалил зубы и на волчицу-Талигу бросился. Но и она ему спуску не давала: только шерсть летела от обоих. Долго боролись волк с волчицей, и увидел Мерген, что она ослабевать стала. А ну как убьет ее вожак? Натянул тетиву Мерген и послал стрелу, об одном Всевышнему молясь – не попасть бы в жену. Милостивы небеса: в самое сердце поразил он волка.

Подняла голову к полной луне волчица-Талига, завыла. Преклонили перед ней головы звери, а потом собрались и прочь убежали. Кувыркнулась через голову волчица – снова в женщину превратилась.

– Вот где ты, женушка, была! Вот что с тобой делалось! – сказал, подойдя к ней, Мерген.

– Такова природа моя, муж мой, – потупив взор, произнесла Талига. – Люба ли тебе я теперь?

– Ай да скромница, ай да тихоня! Отчего бы и не быть тебе любой мне, если мы, башкиры, от волков род свой ведем?

– Спасибо тебе, Мерген! Будь спокоен – не вернутся больше волки. Таков был мой с ними уговор: коли падет их вожак, убираются они от этих мест подальше. Два раза я билась с ним, ранила, да убить не могла. Если бы не твоя помощь, худо бы мне пришлось.

– Если бы не твоя помощь, женушка, худо бы нам всем пришлось! Нет мне никого дороже тебя на всём белом свете.

Вернулись Мерген и Талига в юрту, зажили лучше прежнего. Никогда больше кобылиц их не резали волки. Родились в их семье ребятишки – пуще прежнего расцвела красотой Талига. Не мог нарадоваться на нее Мерген. А что жена его потихоньку из юрты выходит да на полную луну воет, так это ладно. Как говорят мудрые люди, женщина держит три угла в доме, мужчина – один. Что ж, если ей иногда повыть захочется?

Не уставала благодарить Талига храбрую Инсебику за удачно сложившуюся семейную жизнь свою. Много лет жили они с мужем в любви и согласии, и даже волчья тайна не внесла раздор между ними. Это ли не счастье?

9

Поздравляю! Волки подсказали мне верную дорогу к этому месту. Она будет пролегать через одну интересную деревню, где живут самые лучшие в своем деле бортники. Эти жители занимаются уникальным древним промыслом – бортевым пчеловодством. Они добывают дикий мёд из бортей, ульев в дуплах деревьев.

А еще у нас тут особенные пчелы, называются «бурзянками». Они злющие, но очень работящие. Мёд выходит сладким-сладким и невероятно нежным, с легкой приятной горчинкой, во рту так и тает. Не зря медведи и прочая нечисть любят разорять борти.

Я уже вижу эту деревню, а вон, люди машут, хотят нас угостить. Знают же, что я никогда не откажусь, да и ты гость наш желанный – голодным не оставим. А пока я приближаюсь туда, прочти рассказ и ответь на вопрос: какое слово в тексте отличается от других? Это слово специально помечено. Как найдешь его, поймешь, какая история будет следующей.

Танзиля Искандарова. Лунный свет

Из башкирско-карельской летописи

Однажды ночью, когда шестой день января плавно перетекал в седьмой, случилось Чудо.

На свет появилась девочка. От отца – башкирского духа Дею и матери – карельской русалки Импи, она взяла всё самое лучшее: умение жить под водой и умение препринимать разные образы. Нарекли ее именем Айгуль, что означает «лунный свет». Этот свет холодным мерцанием засиял в глазах ребенка, как только он их раскрыл. Луна, польщенная тем, что в честь нее была названа дочь самого владыки Каф-Тау, подарила девочке редкую звезду, дабы она всегда указывала ей правильный путь. И эта звезда затаилась нигде иначе, как в сердце. С тех самых пор во всей округе не было существа более прекрасного, волшебного и доброго.

И нам бы очень хотелось поведать о том, что же предшествовало появлению этого прекрасного и маленького Чуда…

* * *

Эта занимательная история произошла далеко не в стародавние времена. Вовсе нет. Случилась она относительно недавно. И потому мы знаем, и даже уверены, что она не какая-то вымышленная, а что ни на есть самая настоящая.

Где-то далеко, на высокой горе Каф-Тау, сидел и скучал Дею́. За свои долгие лета дух много чего повидал и много чего узнал. Ничем его не удивишь.

– Оооох, скучно мне. Чаю что ли попить, – вздыхал он. – Эээй, Мэсека́й, ставь самовар, будем чай пить! Да с молоком! Да поскорее!

Заскрипела Мэсекай, загудела, да пришлось вставать да Дею чай подавать.

– Что же ты, многоуважаемый, опять тоскуешь? Может, не чаю тебе нужно, а медовой кислушки?

– Да что кислушка, что чай – всё не то. Надоело! Мне бы встряхнуться, развеяться…

– Эх, засиделись мы в своих краях, – сказала Мэсекай и устремилась мечтательным взором куда-то вдаль. – Надо бы нам в новые места отправиться, себя показать да и на других посмотреть.

– В какие такие новые? – встрепенулся Дею и с укоризной посмотрел на старуху. – Как же, мы прямо вот так возьмем и спустимся с любимой нашей горы?

– Ну а что? Я же со своей избой перебралась к тебе, хотя, ох, как высоко подниматься было! А сейчас – ничего, очень даже мне нравится здесь! Вместе, вот, чай пьем да в сарташ⁷ играем.

– Ну, не знаю я, что лучше может быть окромя Каф-Тау, – усомнился дух.

– Лучше-то не лучше, но можно наведаться к моей сестре Бабе Яге – Ло́ухи в Карелию, – предложила Мэсекай. – Она мне говорила, что там даже водопады есть и пещеры. А еще она таких дел в свое время наворотила, что тебе точно с ней нужно познакомиться!

– Каких таких дел? – вновь встрепенулся Дею.

– А вот таких! Когда-то моя сестра умудрилась Солнце и Луну украсть! Представляешь?

– Представляю. Да вот только и мне это по силам. Этим меня не удивишь. И пещеры у нас есть, и водопады тоже.

– А еще там озера синие-пресиние, глубокие-преглубокие! – не успокаивалась старуха. – А в озерах этих русалки водятся красоты невиданной. Со светлыми волосами и зелеными глазами. А песни у них, как бескрайняя река, растекаются. Лоухи мне сказывала, что их можно слушать – не переслушать! А если понравится кто, то с собой заберем. Будет нас тут развлекать, будет сказки по вечерам рассказывать, а поутру песнями будить.

– Хм, русалки, говоришь? Интересно. – Тут Дею всерьез уже задумался.

– Вот и я говорю, что интересно, – продолжала настаивать Мэсекай. – Только вот зима не за горами, надо бы сейчас собираться, пока вода льдом не покрылась.

– Да-а-а, тут ты хорошо подметила. Нужно успеть до морозов. Вот чай допьем – и в путь!

– А как же сарташ?

– В дороге поиграем, как раз будет чем заняться!

* * *

Где-то на опушке леса, окруженной высокими хвойными деревьями, расположилась изба на курьих ножках. Старуха Лоухи, по привычке своей проснувшись ни свет ни заря, первым делом поставила самовар и вышла наружу проверить, оглядеться по сторонам – не видать ли где дорогих гостей. Благо, ворон успел прилететь и предупредить ее загодя! «Ах!» – радостно восклицала она. – «Как давно ко мне никто не заглядывал! Ни одна живая душа. Раньше я не то что была нарасхват, проходу мне не давали! А сейчас? Прячься не прячься, людям уже ничего не интересно! Пройдут и не заметят».

Вдруг небо резко потемнело, и на поляну, чуть ли не на саму избу, опустилась грозовая туча. Испугалась ведьма: что за напасть еще такая?! Что за игры! Но то были не игры, а Мэсекай и Дею. Они медленно, не спеша выбрались из облака и радостно направились ей навстречу.

– Тервех тейле!⁸ Пожалуйте в наши края! – воскликнула Лоухи. – Оооох, сестрица моя! Ну, наконец-то добрались! Наконец-то свиделись! Как же я сильно по тебе скучала! – старуха крепко обняла родственницу и поцеловала в обе щеки.

– Хаумыхыгыз⁹, апай¹⁰! – тут же присоединился к ним Дею. Он крепко и с чувством обхватил руку хозяйки. – Вот мы и прибыли в твои края! Я Дею – дух, который является людям в разных обличиях. Кто-то считает меня злобным, а кто-то наоборот. Но тут уж каждому свое, по заслугам, как говорится.

– Тэрвех, уважаемый, наслышана! Прошу в мою избу! Чувствуйте себя как дома! – Старуха Лоухи низко поклонилась и широким жестом пригласила гостей.

– Я смотрю, хорошо тут у тебя, все так ладно да складно! А воздух-то, воздух-то какой! Совсем мягкий. От нашего отличается, не правда ли? – обратилась Мэсекай к духу.

– Конечно, отличается, у нас-то на вершине воздух совсем другой – горный. Это, может, и получше даже. – Дею тяжело вздохнул. – Ох, устал я с дороги. Надо бы отдохнуть.

– Конечно-конечно, – засуетилась ведьма. – Садитесь за стол, уже все готово!

Тут она начала доставать пирожки-калитки со всевозможными начинками и другие местные яства да угощения.

– Я сейчас и ухи наварю, и баню истоплю – с травами, всё как полагается, – продолжала хозяйка.

– Уха, баня, ах, как хорошо! – обрадовалась Мэсекай.

День пролетел незаметно. За душевными разговорами, за теплыми словами да за дивными песнями. Смех и радость наполнили избушку. И та от такого веселья даже пританцовывала и подпрыгивала. Сестрицы же не могли наглядеться друг на друга, ведь последний раз они виделись, будучи совсем девчушками. А Дею, накупавшись да наевшись, уморился и не заметил, как уснул.

* * *

По всему лесу пробежал слушок о прибывших гостях. Все вокруг переполошились. Местный леший Хийси тут же отправился к Лоухи, чтобы показать, кто в этих краях хозяин.

– Добро пожаловать в Карелию! – приторно улыбался Хийси. – Я есть управитель здешних лесов, будем знакомы, так сказать!

– Проходи, проходи управитель, – ласково встретила его Лоухи. – Вот, знакомься, моя сестра Мэсекай.

– Тэрвех, – поклонилась Мэсекай и тут же покосилась на сестру – справиться, правильно ли она поздоровалась.

Лоухи ответила утвердительным кивком, мол, молодец, быстро научилась, а затем продолжила:

– А вот ее почтенный друг, дух Дею. С самого Урала к нам пожаловали! С волшебной горы Каф-Тау!

– Тэрвех, бабай, – улыбаясь, протянул руку Дею. – Пожалуйста, отведайте нашей медовой кислушки, кумыса, все натуральное, самодельное!

– Спасибо, спасибо, очень благодарен за приглашение, – леший, не ожидавший радушного приема, раскланивался. – Буду рад видеть и у себя в гостях. Ох, хозяйка, какие у тебя знакомства, однако!

– Да ведь родня, дорогой, не просто знакомства! Сейчас как закатим пир на весь мир – лес ходуном ходить будет!

– Эх, мои хорошие, слаще сладкого – доброе слово, приятнее приятного – приветливое лицо¹¹, – заключила Мэсекай.

И начался пир горой, а потом весельчаки уселись на метлы и полетели в ближайшую деревню людей пугать. И все, кому они повстречались в тот поздний вечер, сбились с пути и не дошли до дому. Всю ночь плутали.

Лишь Дею отказался с ними озорничать. Он отправился в лес. Там, в самой чаще, находилось глубокое озеро. И озеро это не давало духу покоя.

* * *

В ту пору выдалась промозглая осень. Вода еще не успела покрыться льдом, но с каждым днем становилась всё холоднее. Подводные жители старались улучить момент и подняться на поверхность, дабы еще раз насладиться дневным светом. Лишь одна русалка ждала заката солнца. Под бледным сиянием ей нравилось мечтать о светлом будущем. Она вспоминала своего возлюбленного, которого однажды увидела. Ночь была ясной. На небе золотилась большая круглая луна. Незнакомец появился из ниоткуда, молча присел на берегу. Его задумчивое смуглое лицо, обрамленное темными волосами, будто светилось. А глаза! Таких глаз она еще не видела! Они были черными, как земля, и блестящими, как ночные светила. Один раз заглянешь в них – и пропадешь. До сей поры девушка никогда не видела таких, как он. Даже его одежда: темно-синий бархатный халат, расшитый золотым узором, накинутый поверх широких штанов и рубашки – переливалась волшебным мерцанием. Этот не то дух, не то человек, играл дивную мелодию на загадочном инструменте, похожем на свирель. Такой дивной музыки русалка никогда не слышала. Ей захотелось запеть, приманить его к себе. Но она так и не решилась, боясь спугнуть загадочного гостя.

Дею еще долго просидел у края воды, любуясь небом. А озерная красавица любовалась им. В ту ночь одна звезда упала, осветив сердце юной русалки.

* * *

Дею, конечно, заметил, кто за ним наблюдает. Но виду не подал. Он играл на своем инструменте – курае, глядел на звезды и про себя улыбался. В эту ночь впервые не русалка сманила кого-то к себе, а наоборот – ее сманили. Вдоволь наигравшись, Дею вдруг взял и загадочно исчез, впрочем, так же, как и появился. Это у него отлично получалось, не зря же все его духом величают в родных местах. Кто-то злым, а кто-то добрым. Дею же на самом деле относился ко всем в зависимости от их поступков. Так уж повелось, что он должен был приумножать благие дела, принося людям радость и счастье. А другим же, напротив, за злые деяния и помыслы, доставлять лишь неприятности. Каждому доставалось то, что было положено.

Через три ночи Дею вновь оказался у озера и заиграл. Дивные звуки разливались по всей округе. Русалка притаилась в камышовых кустах. Она слушала полюбившуюся ей мелодию. Вдруг всё стихло. Девушка растерянно огляделась по сторонам, вокруг была лишь темень. «Снова пропал», – грустно подумалось ей. Но спустя мгновение музыка вновь зазвучала. Русалка обернулась и увидела, что он сидит совсем рядом, в нескольких шагах от нее, играет и ласково глазами улыбается. Засмущалась она, застеснялась, и тут же под водой спряталась. А Дею всё продолжал, не останавливался. Набравшись смелости, русалка вынырнула и показалась гостю.

– Как зовут тебя, прекрасное создание? – наклонившись к ней, обратился дух.

– Импи, – тихо отвечала та. – В этих краях нас всех так называют – таких же, как я.

– Импи?

– Да. В честь нашей прародительницы. Когда-то она, будучи обычной девушкой, спрыгнула с утеса и превратилась в русалку.

– Я таких имен еще не слышал. А меня – Дею. Нас тоже всех так называют – таких же, как я.

– И я таких имен раньше не слышала и таких, как ты, не видала.

Сказав это, Импи вдруг вспыхнула, опустила глаза и замолчала. Дею не стал более ни о чем спрашивать и продолжил играть на своем курае.

Так и познакомились два волшебных существа: башкирский дух с горы Каф-Тау и русалка из карельского лесного озера. Встретились они и тут же полюбили друг друга. И предложил Дею уехать Импи вместе с ним в его обитель. И та, не раздумывая, тут же согласилась.

* * *

Озеро было неспокойно. Волны отчаянно бились о берег, выплевывая мелких рыбешек. В это время на самом дне царь подводного карельского мира Илий метался из стороны в сторону. «Что она нашла в этом непотребном духе? Ума не приложу!», – раздосадованно размышлял он. Импи же, склонив голову, молча наблюдала за ним.

– Дочка, ты пойми! – обратился к русалке царь. – Мы же его совсем не знаем! Ни хвоста, ни чешуи – тоже мне, жених нашелся…

– И что с того, отец? – возмутилась девушка. – Я как увидела его в первый раз, так и полюбила. Сердцу не прикажешь, оно само выбирает и другого уже не подпустит. Понимаешь?

– Эх, дочка, все я понимаю. Только вот как же так сердце твое выбрать умудрилось? Ты ведь у меня одна и в такую даль собралась. Ты об этом подумала?

– Подумала. И потому всё решила, – твердо заявила русалка.

– Даю тебе еще полгода для размышлений. Ежели чувства не остынут, будь по-твоему. Вот мое последнее слово, – царь строго посмотрел на дочку, дав понять, что разговор окончен, развернулся и уплыл восвояси.

Заплакала Импи. Понимала она, что специально ее сейчас не отпускают, что отец уже давно ей жениха подыскал из соседнего озера. Как представила она, что всю жизнь ей придется прожить с нелюбимым, тут же сказала себе: «Всё равно уеду! Будь что будет!».

* * *

– Мэсекай, Мэсекай, я тут такое узнала! – Лоухи вбежала в избу на всех парах. – Наша-то Импи, единственная дочь озерного царя, вздумала покинуть отчий дом и отправиться с Дею на Каф-Тау! Ты представляешь себе?! Весь наш лес переполошился!

– Знаю-знаю! Да ничего не поделаешь. Увезет наш Дею вашу красавицу. Увезет и никого не спросит. Уж больно полюбилась она ему.

– Ой, что будет, что будет!

– Ничего не будет! – перебила тут же Мэсекай сестру. – Гора наша – самая высокая, уходит своей вершиной под облака. Не подберешься к ней ни с какой стороны. А у подножия кругом лес да болото. Лучше бы царь-то ваш согласился и отпустил молодых с миром.

* * *

Черным пятном нависла большая туча над озером, а на туче этой восседали Дею и старуха Мэсекай. Рядом с ними стояла бочка с озерной водой – для русалки. Импи быстро нырнула в нее и была такова. Грозное облако поднялось ввысь и понесло их в родные башкирские края. «Хуш бул!¹² Пусть дела ваши будут удачными!» – прощались гости откуда-то сверху. Лоухи и Хийси махали им с далекой земли и изредка вздыхали, беспокоясь об их будущем. «Ох, что будет!» – горестно восклицали они.

Как узнал об этом царь подводного карельского мира, тут же разгневался и начал собирать войско, чтобы забрать у Дею свою дочь и отомстить за столь дерзкую выходку. И поплыли они по глубоким подземным водам, пока наконец не добрались до подножия Каф-Тау. Тяжело им было в болотах, да вот другого пути-то и не было. Прознал Дею, что Илий ожидает его. Не хотелось ему воевать с тестем. Да и жена заверила, что отец-то ее всего-навсего волнуется. Что на самом деле не биться он прибыл в эти края, а посмотреть на то, как живут они здесь. Надо бы помириться. И отправил Дею к подножию слугу своего с посланием.

«Многоуважаемый и достопочтенный озерный царь Илий! Обращается к вам не кто иной, как всемогущий дух земель башкирских, владыка обители Каф-Тау. Дочь ваша, Импи, стала хозяйкой высокой горы на краю света. И управляется с делами весьма искусно, и я безмерно вам за это благодарен. Мир и любовь царят в этих краях. И если вы прибыли с добром и чистыми помыслами, то просим подняться к нам и присоединиться к нашему столу. Будете нашим самым дорогим гостем».

Прочитал Илий послание и призадумался: «Надобно посмотреть, так ли оно, как здесь написано. Если же всё изложенное правдой окажется, то быть моему благословению. Если же нет, то быть войне».

Согласился Царь подняться со слугой на гору. А как поднялся, то тут же дочь его родная припала к нему, обняла крепко и расцеловала. Увидал царь, что не соврал ему чужеземный дух. Что и вправду здесь хорошо и благостно. И что дочь его, русалочка, счастлива и улыбается. И нет надобности в распрях. Сразу легко стало на душе у старика. Отправил он гонцов за своей дружиной, что у подножия его ожидала. И начался пир горой. И мы там были, и медовую кислушку пили, и на курае играли, и башкирско-карельские песни вовсю распевали!

С тех самых пор вся нежить из обоих краев перемешалась и стала еще волшебнее и интереснее. А луна, нашедшая отражение в глазах маленького Чуда, отныне золотилась на небе ярче и освещала путь каждому, кто направлялся в далекую и мистическую обитель Каф-Тау.

7

Вот мы с тобой и оказались на самой высокой горе – Каф-Тау. Только будь осторожен, здесь полно как хороших, так и хитрых и коварных существ, а также это гора служит границей между нашим и вашим мирами. Тебе, кстати, пока еще не хочется домой? Нет? Тогда мы отправляемся дальше, а для этого прочти рассказ и реши загадку.

В честь кого была названа дочь Дею и Импи? Ответ подскажет тебе путь к названию следующей истории.

Анна Литвинович. О батыре, колдунье и писателе

В год 1792 по юлианскому календарю родился в деревеньке близ Уфы крестьянин Афанасий Аристархович. В 1812 году ушел воевать, побывал в Париже, а возвратившись, еще долго рассказывал про заморские дома и одежды. И поныне живет он, где родился, и пользуется большим уважением.

Вот и сейчас шел он на общий сбор.

Крики слышны были за версту, и сердце старика чувствовало что-то недоброе.

– Здрав будь, Афанасий Аристархович, – отозвался один старец.

– И тебе не хворать, Харис Эльдарович, – бывшие вояки поприветствовали друг друга и пошли вдвоем. Они и еще несколько старожилов были очень почитаемы в этой деревеньке не только за военное прошлое, но и за ум, и за справедливость.

Толпа собралась у колодца.

– Идут!

– Дайте дорогу! – прокатился волной громкий шепот, как только старцы стали подходить к месту сбора.

Когда же они подошли ближе, увидели: ведро, которым набирали воду, лежит на земле, разбрызгана повсюду кровь, водой разбавленная, и рука рядом человеческая. Гришку за водой послали, а он «такое» из колодца выудил; теперь рядом стоял ни жив ни мертв. Кто из собравшихся голову отвернул, кто глаза отвел – не каждому под силу такое наблюдать.

– Чья рука? – спросил Афанасий Аристархович и задумчиво почесал бороду.

– Поэта нашего, Самира, – старцы переглянулись и нахмурили седые брови. А говоривший тем временем продолжил: – У Гульназ он сейчас, она ему перевязку делает.

– Кто ж его так?

– А он и сам не ведает, проснулся утром, а руки уже нет, ну и давай орать, – отвечал мужчина, стоявший рядом.

– В одних портках через всю деревню до Гульназ бежал, бесстыдник! – послышался женский возглас из толпы.

– А потом я за водой пошел, – опустив голову, тихо заключил Гришка.

– Что ж ему, в парадное надо было принарядиться? – донесся уже другой голос из толпы, и пока жители обсуждали приличия, Харис Эльдарович попросил рассказавшего всё мужичка:

– Набери еще ведерко…

Ведро из колодца вытащили полным не воды, а крови.

Послышались новые крики.

* * *

Возвращался до дому Афанасий Аристархович в ужасном расположении духа. Едва переступив порог, его захватило приподнятое настроение внучки – Василисы Михайловны. Она хлопотала по хозяйству, пока сын ее, маленький Илья Иванович, изволил убежать играть с мальчишками.

– Что там, деда?

– Нечисто дело, – отозвался старик и пересказал все увиденное. Решением старейшин было принято пока воду из колодца этого не черпать.

– Давно с водой что-то дурное творится, – заметила Василиса и нахмурилась. – То мы водой из реки пожар тушим, а огня только больше, то лихорадка прошлась по деревне, – девушка поджала губы. – Ко мне ведь чаще стали люди захаживать: то головная боль, то слабость. Гульнара, певица наша, и вовсе без голоса осталась, а я ведь только вчера видела, как она из того колодца воду домой несла.

– А то я не вижу! – фыркнул старик. Внучка его, Василиса Михайловна, среди людей снискала славу знахарки. И если бы только знахарки… Злые языки ее в колдуньи записали, да видел дед, что они правду говорят.

Василиса пожала плечами, поняв, что более не добьется новостей от деда и вернулась к хлопотам.

Вдруг в дверь постучали.

* * *

Ох, и не хотел Самир идти к Василисе! Да кто ж спрашивать будет? Харис Эльдарович его нашел в доме у Гульназ. Пожилая женщина много что вылечить могла, а не только раны: и сглаз, и порчу на нет сводила. Лишь по-доброму светила карими глазами, поправляла платок и слушала каждого, кто приходил к ней за помощью.

– Ты давай не дури, кто тебя без руки оставил? – грозно топнул ногой ветеран, а поэт и слова вымолвить не мог. Сидел весь бледный, с синими губами, в холодном поту и судорожно пострадавшую правую руку сжимал.

– Сказывали ведь не зря люди – не писал бы он баиты¹³, – невзначай сказала Гульназ и вернулась к рукоделию.

– Кого из злых духов ты в этот раз облил помоями в своей писанине? Ну?!

Ответа он так и не дождался, вышел на крыльцо. Во дворе рубил дрова Азамат. Сильный, плечистый парень, волосы и брови – в цвет ночи. Уже как с полгода жил он в этой деревне и мозолил Харису Эльдаровичу глаза своей холостяцкой жизнью. Сколько он ни пытался его женить – всё без толку! То к одной семье в дом приведет, то к другой. Азамат лишь лицо хмурил, вел себя вежливо, а невесту так и не сыскал. Да хоть и вел себя тише воды ниже травы, лишнего слова о себе не говорил, а слухи все ж таки дошли до жителей.

«Говорят, он по матери, через ее сестру, Хану Караскалу потомком приходится!»

«Вот те крест – потомок батыра, сам давеча слышал!»

Потомок не потомок, а жил он по совести – помогал старикам, намаз читал и, бают, Коран наизусть знал.

– Азамат, дело есть к тебе, – Харис Эльдарович протянул парню саблю. Солнечный свет отразился от серебряной насечки оружия и пробежался по лицу парня.

– Не мне носить эту саблю.

– Но тебе рубить голову того, кто по-черному колдовать начал. Без ветра деревья не качаются. По деревням в округе ходят хвори неизлечимые, пожары, смерть. Когда последний раз шел дождь, Азамат?

Так и отправился батыр: в одной руке саблю держал, в другой – поэта. Самир трясся и белел с каждым шагом, пока приближались они к дому Василисы Михайловны. И только кобылка, лениво вышагивая за хозяином сзади, тихо фыркала.

– Аллах свидетель моим словам, Азамат – эта женщина своего мужа утопила! И нас утопит! Что ж мы, без нее с нечистью не справимся?

– Как это – мужа утопила?

– Так у Наталки сын родился, ее муж на радости гулянку закатил, все пришли, кто ходить мог. И вот, во время гулянки повздорила что-то Василиса с мужем-то. Бранились они недолго, а в конце она сказала: «Чтоб ты провалился!» Тот только плюнул да и ушел.

– Ну и что?

– В тот же вечер нашли его у речки, на берегу валялся, и лед рядом проломился. Мы все думали – что ж помер-то? Ведь вылез! А голова у него вся в крови была. Говорить стали, что драка у него была с братьями Прокопием и Егором. Что уж они не поделили – ума не приложу! А через месяц один от хвори помер, а другой в пожаре угорел.

– Хорошо она его чужими руками утопила, – усмехнулся батыр. Верить подобным россказням он не желал.

– Вот! Об этом вся деревня говорит! – но поэту и до несчастья с рукой во всё верилось, а теперь так и подавно. А уж в том, что Василиса колдует, он «всегда знал» и, слушая людей, лишь больше в своем знании убеждался. Всё мечтал он ее на какой-никакой подлости изловить или колдовстве темном, чтоб еще больше в своей правоте преисполниться, да не выходило. А в особо мечтательные вечера виделось ему из своего окна, как Василиса, выйдя из дому, к себе звезды в передник собирает – прям с неба они к ней прилетают. И с каждой украденной звездой ночь всё темней и темней…

Зайдя в хату, Самир рыскал глазами и был убежден – точно где-то нечисть какая-никакая прячется. Слышал он и такое, что ведьмы чертей на себя работать заставляют: дрова рубить, воду таскать. И приметь он такого черта под лавкой, не удивился бы, потому как дом у Василисы многим на зависть: и чисто, и красиво, и кажется, что не может один человек такой порядок устроить.

– Здорово, хлопчики. Что пожаловали? – Афанасий Аристархович хитро стрельнул светлыми глазами. И поведал Азамат, что отправили его бороться с нечистью. Ну, а кто больше колдуньи про нечистого знает?

– Ну-ну, дело хорошее.

– А Илья как? А хозяйство? – отозвалась Василиса, нахмурив темные брови.

– Где наша не пропадала, Вася, – махнул рукой дед. – А так хоть попробуете с бедой нашей разобраться. Кому, если не вам? Батыр есть, ты, Вася, столько про нечисть знаешь, сколько никто не знает, ну, и сказитель даже нашелся. Ступай с Богом!

Девушка лишь пожала плечами, взмахнула длинной темно-русой косой и пошла собирать припасы в дорогу.

– Далеко мы на твоей кобылке не уедем, – усмехнулась Василиса, выходя из дома. – Деда телегу нам отдал. Запрягай.

– Знать бы еще, куда ехать, – недовольно пробурчал Самир.

Дальше сборы шли молча. Сколько поэт ни пытался вытянуть Василису и Азамата на разговор, оба молчали или говорили мало. Так, лошадь вскоре запрягли, припасы загрузили, дед дал внучке свое благословение. Вот и отправились они втроем в дорогу.

* * *

Мирно ехала телега, поскрипывая колесом, были слышны кузнечики. Поднимая глаза к небу, Азамат не находил ни одного облачка. «Того гляди с такой погодой и хлеб начнет гореть», – задумался он. Самир же несколько успокоился, сидел смирно и глядел по сторонам. Старался отвлечься от боли в руке, вдыхая запах луговых цветов, что окружали путников. Василиса и вовсе чувствовала себя в своей тарелке: путешествия она любила. А потом облокотилась на мешок овса, что они запасли для лошади, и решилась начать разговор:

– Скажи хоть, батыр, куда путь держим, – звонко спросила Василиса, щурясь от дневного солнца.

– Из соседней деревни вести дурные приходят. Там больно худо все. Надо людей расспросить.

– Неужто правда худо? – оживился поэт.

– Уж пострашнее, чем у нас, – так же сухо ответил батыр, и более до самого привала от него не услышали ни слова.

Самир вновь вздохнул и провел здоровой рукой по коротко стриженным волосам. Гнетущее настроение его усиливалось. Пока выкручивало от боли, было не до тяжелых дум, а теперь поэт призадумался, как жить дальше. Ведь мечта была – пойти образование получить, продолжить писать баиты, сказки, стихи. Зря он, что ли, грамоте сам столько лет обучался? А теперь все прахом пошло. От природы маленький и неказистый Самир мог стать изгоем. Но в своей семье он был единственным поздним ребенком: родился, когда его матери уже за сорок стукнуло. А потому вниманием и любовью обделен не был, повзрослев, трезво принимал и свою непримечательную внешность, и быстрый ум. В конце концов, кто мы без своих недостатков? Пустота.

Остановились путники ближе к вечеру неподалеку от реки. Батыр пошел за водой, Василиса развела костер, поэт же сам перевязывал руку.

Искры от огня летели к небу и сливались со звездами. Не слышно было течения реки, шевеления ветра. Даже холод ночи не пытался удушить в своих объятьях, лишь ласково гладил по голове, успокаивая после дневного зноя.

– Что вздыхаешь так? – не отрывая взгляда серых глаз от огня, спросила Василиса.

– Я бы хотел что-нибудь написать, но не могу, – раздраженно пояснил Самир. Ему казалось, что всем очевидна его боль. Что еще может тревожить писателя, который более не в состоянии творить?

– Про чертей своих опять? – изогнув бровь продолжала расспрашивать девушка.

– У меня чертей нет! – вспылил поэт. – В отличие от тебя!

Батыр заинтересованно сверкнул глазами. Прекратить бы это дело… В конце концов, разве есть вред от их слов? Побранятся да успокоятся. А все ж таки любопытно, как перепалка закончится. У Самира мысли и ум быстрее ветра, как что напишет – сразу в народ уходит. Да и Василиса не из дур, как что скажет, так хоть стой, хоть падай.

– Не серчай, не мои черти тебя без руки оставили, – мягко улыбнулась колдунья.

– Ах ты!.. – задохнулся от возмущения Самир, да интерес был пуще гнева. – От слов своих не отказываешься? – тут же спросил он и всем телом рванул вперед, вглядываясь в каждую черту собеседницы.

Василиса хмыкнула, облокотившись на колесо телеги, заплясали огненные тени на ее лице.

– Не отказываюсь.

– Верни мне руку, – подобравшийся к Василисе поэт стоял на коленях, здоровой рукой опираясь о землю. Самир вызывал у нее лишь сочувствие и интерес, хотя и пошутить над ним она тоже любила.

– И нечистого уже не боишься? А что ж дрожишь? – звонко спросила колдунья, разыгрывая удивление. Самир лишь нервно сглотнул.

– Мне мой дар дороже страха!

– Твой дар слова при тебе, зачем тебе рука?

– Ты что ж, смеешься надо мной? – вскричал он и стал судорожно хватать ртом воздух. Василиса же и не думала дергаться или двигаться.

– Да надо бы над тобой посмеяться, – прозвучал глубокий голос Азамата, и Самир с Василисой сразу обратили на него свои взгляды. – Ты ж без руки остался, а не без таланта. То, что дает Всевышний, ни один шайтан забрать не в силах. Тебе ли этого не знать?

– Чем тебе левая рука не по нраву? Учись писать ею, – пожала плечами колдунья и забралась в телегу спать. Мужчины расположились на земле.

Прошло некоторое время. Все, кроме Самира, погрузились в дрему. Он долго пытался заснуть, но решил легонько толкнуть в бок батыра.

– М-м-м? – отозвался разбуженный.

– Азамат, как думаешь, а где она все-таки чертей прячет?

Громко вздохнув, батыр отодвинулся и, пробурчав какое-то ругательство на башкирском языке, поудобнее устроился, пытаясь вернуть сон.

– Сам такой, – не обидевшись, ответил Самир и продолжил: – Я вот думаю, она их на луне скрывает. Удобно – никто не найдет!

– Да нигде они не прячутся, – отозвалась Василиса. – Средь бела дня в самих людях ходят.

– Ловко, однако, – хрипло сказал поэт и после сразу же заснул.

* * *

Утром Василисы в телеге не оказалось. Самир убирал последствия привала, пока Азамат отправился на поиски. Может, искупаться пошла?

Нашел он ее, как ни странно, и правда у реки, за небольшой чащей молодых берез.

– …отравлена! Не ходила б ты туда, Вася! – услышал батыр незнакомый тонкий голос и в следующий миг уже был готов отречься от того, что его глаза видят.

– А вот надобно мне туда! Хоть убейся! – уперев руки в боки, твердо заявила девушка.

– Уйди от нее, – Азамат достал саблю и в два прыжка оказался рядом с Василисой.

– Ой, – собеседник колдуньи плюхнулся на мягкое место и уставился на оружие. Маленький мужчинка, ростом по пояс любому человеку, в красной рубашке да с седой короткой бородой. На первый взгляд он мог показаться карликом, но так может подумать только тот, кто не знает, с кем имеет дело.

– Не тронь его, – остановила батыра Василиса и грозно свернули ее темные очи. Мужичок схватился за подол голубого платья колдуньи и трусливо глядел на Азамата. Так и стояли бы друг напротив друга, но батыр нарушил молчание первым.

– Не ведал я, что ты с бисурой¹⁴ дружбу водишь! – и в движении его, когда убирал он саблю, чувствовалась злость.

– Не всё зло, что на первый взгляд таковым кажется, батыр, – мягко и настойчиво проговорила девушка. – Ты бы лучше послушал, что нечисть сказывает. Разве нам это помешает?

Бисура быстро выглянул из-за колдуньи, улыбнулся странной нервной улыбкой, стал говорить:

– Я много, много узнал. Там, куда вы путь держите, давно люди болеют! Ой, как болеют! И все болезни разные и странные! Уж и доктор к ним из Уфы приехал, а ничего не помогает! У кого голоса нет, кто сил лишился, кто просто слег, а у кого ноги отнялись, – начал частить мужчинка, но Азамат прервал его:

– Ну, полно нас пугать!

– Что посоветуешь, бисура? – скрестив на груди руки, спросила колдунья.

– Доктор – человек хороший, у него про болезни поспрашивайте. И поэта вашего он посмотрит, и денег не возьмет. Георгий Владимирович имя его, из Уфы приехал. И староста у них хороший, Тимур Маратович. Человек богатый, дельный, но резкий и иногда грубый. Трудяга он, каких свет мало видел. Сын у него, вот, тоже захворал: голова болит и встать не может, кровь то носом, то из ушей польется. Ой, худо у них дело! Ой, худо! Не ходить бы вам туда!

Сведения о том, что дела у соседей плохи, подтвердились и, направляясь к телеге, путники думали каждый о своем.

Василиса была девушкой приятной наружности: осанистая, с длинной косой, плавной походкой и горячим взглядом. Ее не назвать красавицей – внешность недостаточно яркая. Но не заметить ее в толпе сложно, а как присмотришься, так порой и глаз отвести невозможно. Вроде бы и ничего особенного, а что-то в ней цепляло! С детства она воспитывалась дедом и бабушкой, рано осталась сиротой. Так бабка ее колдовать и гадать научила, в лес они ходили тоже часто. Дед, конечно, не особо доволен был, но и не запрещал – всё лучше, чем какой другой дурью маяться, а так и снадобьями своими людям помогать можно. Кроме того, характер Василиса от деда взяла, и долго у них в хате самые настоящие боевые действия велись! До того спорили, что уж со счету сбились, сколько окон было выбито, сколько горшков разбито да сколько раз они дверь меняли… И все в деревне прислушивались, из-за чего ж они в этот раз словесное состязание развели. Несколько раз особо любопытным тем же горшком или тарелкой прилетало… Но на людях всегда дед с внучкой вели себя тихо и прилично, даже ласково. А как Илья родился, так и вовсе, видать, мирное соглашение заключили, и больше по вечерам слушать стало нечего.

Самир уже сидел в телеге и, видно, сгорал от нетерпения. Еще бы – к вечеру должны приехать!

* * *

Солнце медленно стремилось за горизонт, отчаянно цепляясь за силуэт деревенской колокольни. Наконец, дорога была позади, и путники увидели цель своей поездки.

– Здравы будьте! Что пожаловали? – сидя на лавке у ворот, спросил старик.

– Соседи мы ваши, – звонким голосом ответила Василиса. – Дело у нас есть. Говорят, доктор из Уфы приехал, так нам вот его и надобно.

– Есть такой. Да только он сейчас у Тимура Маратовича, сын хворает у него.

– Мы и подождать можем, – отозвался Азамат.

– Ну, вон дом старосты нашего, ступайте, – указал старик рукой.

Жилище старосты и правда выделялось среди других домов: украшений побольше и ставни резные, и на воротах рисунок замысловатый.

Василиса в ворота постучала, да дверь сама отворилась, так они и зашли. Послышался небольшой шум, и они, не сговариваясь, пошли на звук.

Мужчина за углом дома рубил дрова. Весь уж и потом обливался, вокруг – щепки, а он всё равно как заведенный продолжал свое дело и что-то невнятное бормотал себе под нос.

– Здрав будь, добрый человек! – начала разговор, как обычно, Василиса. – Нам старосту надобно, Тимура Маратовича.

Мужчина остановился.

– Я староста, – воткнул топор в пень и, скрестив руки, окинул взглядом гостей. Человек он был роста среднего, волосы темные, короткие, борода. Лицо у него было выразительное и подвижное, но глаза казались безжизненными.

– Говорят, доктор из Уфы приехал, нам к нему надобно, а он у тебя.

– У меня, – кивнул он. – Да всё без толку! Пойдемте в дом.

Хозяин из Тимура Маратовича внимательный и строгий, потому сразу же велел, чтобы путникам подготовили и место для ночлега, и баню. Ну, а пока сели за стол отужинать с дороги.

Покуда пили чай, рассказал староста про болезни в деревне. Что скрывать? И так все знают. Хмурым был он во время беседы, но старался гостей лишний раз не огорчать своим настроением.

– Скажи, Тимур Маратович, можно ли будет твоего сына осмотреть? Может, я смогу чем помочь? – спросила Василиса, и староста поначалу несколько стушевался под ее взглядом. Словно жег ему лицо ее взор.

– А есть толк? Что ж ты, думаешь, что умнее лекаря городского?

– Некоторые мужчины мыслят, что женщинам думать не полагается, староста, – отодвигая от себя блюдце с чаем, сказала Василиса. – Но я знаю, о чем думаешь ты. За грехи ведь себя ругаешь, так? Как жена у тебя умерла, ты не помнишь, когда в последний раз намаз читал. Вот и коришь теперь себя за то, что происходит с сыном твоим да деревней…

– Ну, хватит! – он вскочил, ударив кулаком по столу. Зазвенела посуда, подпрыгнули блюда, а хозяин в один шаг подлетел к колдунье. Самир поперхнулся баурсаком, а Азамат сжал рукоять сабли.

– Ну, про жену… Слухи! Но мысли! Что ж они, на лбу у меня нарисованы? – и в глазах его Василиса наконец увидела долгожданные искры.

– Не нарисованы, но слышны.

Громко втянув носом воздух, на ватных ногах хозяин дома сел на свое место. Как раз в этот миг зашел к ним другой человек. Высокий, статный, в хорошем костюме, а в руках держал сумку.

– Георгий Владимирович?

– Пока всё так же, – поник вошедший. – Я лишь понизил ему давление, чтобы не шла кровь носом. Но он так и не может заснуть.

Тимур Маратович махнул рукой и кивком головы позвал за собой Василису. Звал только ее, а пошли за ним все.

В соседней комнате на кровати лежал мальчик лет пяти. Бледный, худой, на лбу капли пота. Вошедшей процессии он не удивился – отец кого только в дом не водил, чтобы хворь из сына выгнать. Да только хуже стало: уж и голос, и сон потерял ребенок.

Василиса достала из своего узелка пучок травы, подожгла и стала сначала ходить по комнате, приговаривая под нос непонятные никому слова, а затем провела несколько раз вокруг головы больного, и до этого внимательно наблюдавший за происходящим мальчик вдруг открыл глаза еще шире, а в следующую минуту уже крепко спал.

Георгий Владимирович всю свою жизнь болел медициной, верил в науку и никогда не жалел о выборе своем, когда пошел учиться на врача. Но чем больше он лечил людей, тем больше начинал задумываться. Порой приходилось отказываться от науки и прибегать к примитивным, варварским и нелогичным методам исцеления, какие используют знахарки. По молодости страшно злило его, что какой-то заговор лечил лучше микстуры, но с годами это переросло в исследовательский интерес. Многое записывал в дневник и, разумеется, не думал публиковать. Он снискал славу хорошего доктора не для того, чтобы портить ее вызывающей публикацией о колдовских способах лечения.

Вернулись все обратно к столу тихо, не проронив ни слова. И разговор уже пошел ласковее. Внимательно выслушали староста с доктором, что случилось с Самиром.

– Так вы полагаете, что источник бед здесь? – уточнил доктор, осматривая руку поэта.

– Отсюда всё пошло, вот мы и решили, что хуже не будет, если мы к вам съездим, – кивнул Азамат. – Быть может, колдует кто у вас? Точно ведь на кого-то люди да думают.

– На свете белом много людей, батыр – и плохих, и хороших. Видит Аллах, в моей деревне народ всякий живет. И грешников, и праведников хватает, но чтоб на такое колдовство кто способный был… Нет, таких нет у нас. Подлость есть, лени тоже хватает, – вздохнул староста и замолчал.

– Подлостью это назвать! Ну-ну!

В доме у старосты за хозяйство отвечала его сестра Гульнара. Женщина она была крепкая, статная и, что скрывать, красивая. Возраст уж подходил к замужеству, но Тимур Маратович не спешил пока устраивать это дело.

– Об чем речь ведешь? – уточнила Василиса. Гульнара отошла от стены, на которую опиралась, и сделала несколько шагов по направлению к столу с гостями.

– Знамо об чем! Степан Николаевич, – светлым, язвительным тоном начала девушка, – свет-солнышко объявился у нас три года назад. И с тех пор нет покоя нашему семейству! Всё слышу, что он то гадость какую устроит, то слух распустит, то еще что подстроит. И ведь, змея, я никак его изловить не могу! А теперь, как хворь пошла, он и вовсе начинает народ подбивать, чтоб убрать брата моего с должности старосты. Шайтан проклятый! И взгляд у него дурной!

– Ну, артистка! – тихо восхитился Самир, но услышал его только рядом сидящий доктор.

– Ну с чего ты взяла, что он шайтан? Ну с чего?! – взбесился староста.

– Ой! Глаза у него черные, с зубов чуть ли не слюна капает, и походку ты видел его, а? Скрюченный, быстро-быстро шагает.

– Ох, Аллах, дай мне терпения! – прикрыл лицо рукой староста.

– Ты видел, чтоб он хоть раз в церковь зашел? А? А ведь православный! Его ни в церковь, ни в мечеть не загнать! Боится, шайтан!

– Так ведь, – привстал доктор, пытаясь снова донести мысль о том, что, быть может, Степан просто мало верующий.

– Сиди, молчи уж! – и доктор плюхнулся на место. – Сегодня с утра в церкви служба была, Иоанна Крестителя праздник. Ты думаешь, где он был? У ворот храма сидел в тени, глазами своими зыркал. Сама видала!

– Если он колдует, то праздник Купалы упускать нельзя. Вся природа в свою силу вошла, – задумчиво сказала Василиса.

– Так надо вновь проследить за ним. Где он сейчас? – воспрял духом Самир.

– Знамо где, в лес пошел до реки. Он там себе дом отстроил, живет один.

* * *

Азамат и Василиса пошли, куда указала Гульнара. Ночное небо разбавляли розовые лучи заходящего солнца. Идя вдоль реки, встречали они и гадающих по венку на суженного девушек, и пляски вокруг костра, и вот, наконец, добрели до дома. Стояло жилище чуть на возвышении от реки, но рядом бил ручей. Не слышались уже ни звуки гуляний, ни щебет птиц. Лишь темные деревья угрюмо склонялись над избой и хмуро глядели на пришедших. Чем ближе подходили они, тем больше был туман, окутывающий местность.

– Ты погляди, – батыр склонился над ручьем, освещая тьму факелом. Вода текла ярко-розового цвета.

– А вот и помощники мои явились, – промолвил сзади ледяной незнакомый голос.

– Помощники? – сердито выдохнула колдунья, выпустив облачко пара.

Мужчина стоял напротив них шагах в десяти и держался свободно. Высокий, худой и какой-то угловатый. Волосы и глаза у него были почти белыми, хотя дать ему более сорока лет было трудно.

– А кто еще, кроме вас, мог подарить мне такую силу?

– Ты говори да не заговаривайся! – Азамат достал саблю, а Степан Николаевич перевел взгляд на Василису.

– Ты мужа утопила в день зимнего солнцестояния. Он умер, а я ожил, – Василиса сделала маленький шаг назад, а говоривший теперь посмотрел на батыра и продолжил говорить: – А из-за тебя девушка в день летнего солнцестояния утопилась. Не хотела быть твоей женой. Она умерла, но напитала меня силой. Вы оба скорбью своей насыщали меня, пока я не смог сам начать кормиться чужими силами.

– Кто ты, ирод? – прошипела колдунья.

– Иргаиль, повелитель вод, – борода его удлинилась, а кожа позеленела. – Вы мне помогли, и я вам помогу. Просите, что хотите.

– Руку Самиру ты отрезал? – опередила колдунья.

– Руку я ему не верну, – нахмурился Иргаиль. – Сам виноват, болтать надо меньше.

– Нам от тебя ничего не надо!

Азамат сделал решительный шаг вперед и замер. За спиной Иргаиля появилась Айсылу и пошла навстречу несостоявшемуся мужу, протягивая руки. Василиса хотела было оттолкнуть утопленницу, да ее плеча коснулись.

– Здравствуй, Вася.

Как живой, перед ней стоял муж, правда, весь белый и словно светился изнутри – и остальной мир пропал.

– Как сын?

– Если ты бросишь оружие, я ее тебе верну, батыр.

– Азамат, я так жалею о своем решении. Хочу на землю! Хочу свадьбу с тобой сыграть! – ласково говорила Айсылу и гладила ледяными руками лицо жениха. Слеза покатилась по загорелому лицу батыра, но он нашел в себе силы ответить:

– Ты меня не любила, Айсылу, это я тебя любил. Но это ничего не меняет, – он убрал ее холодные тонкие руки.

– Сын хорошо.

– Я все хотел его в Уфу свозить, – потупив глаза, отвечал муж.

– Отступись, Василиса, и я его тебе верну, – слышала она голос нечисти.

– Сама я его свожу, Ваня. А ты ступай, мертвые к живым не ходят, – сморгнув слезы, повернулась колдунья в сторону, где стоял Азамат.

Туман, отделивший ее от остального мира, рассеялся, и увидела колдунья, как катаются по земле батыр и Иргаиль и как один другого пытается придушить. Замерла она, приходить в себя начала после морока. Тут Иргаиль изловчился и, сверху батыра придавив, стал остервенело сжимать свои длинные когтистые пальцы на его белой шее.

Схватила Василиса факел, что валялся в траве, и со всей силы ударила нечисть по спине! Раз, второй, третий. Взвыл он от боли, а Азамат тем временем по земле рукой бил. В угаре битвы обронил он саблю, но вот нащупал рукоять. И со всей силы накинулся он на Иргаиля, не теряя времени, перерезал ему горло.

Истошный вопль нечисти заставил батыра и колдунью зажать уши, а деревья сбросить зеленую листву. И весь пропал Иргаиль, исчезая в собственном крике, даже тела не осталось. А потом пошел долгожданный дождь…

* * *

Так и закончилась эта история. Хвори прекратились, и уже на следующее утро все выздоровели.

Многое люди пережили, а сколько еще предстояло пережить! Староста Тимур вернулся к вере, и с того дня, как выздоровел сын, до конца жизни не пропустил ни одного намаза, жил праведно. Старостой после него стал его сын. Не тронули мировые потрясения их семью, как заговоренные прошли они через сито испытаний.

Георгий Владимирович свой дневник наблюдений оставил дочери, отправляясь на фронт. Сначала от него приходили письма, он рассказывал о том, как приходится работать врачу в полевых условиях. Но потом письма приходить перестали. Так мировая война забрала очередную душу. Дочь его пошла по стопам отца и пробилась, вопреки всему и всем, в медицинский университет. До конца жизни работала хирургом.

Самир вернулся домой и научился владеть левой рукой. Он еще не знает, но в будущем сможет свободно писать арабской вязью. Ему, как левше, писать справа налево будет очень удобно. А потом неожиданно для всех он женится на Гульнаре. По натуре спокойный Самир часто будет успокаивать эмоциональную супругу.

Азамат не долго будет холостяком после этой истории. Харис Эльдарович все-таки доживет до свадьбы батыра. Первой у Азамата родится дочка, и назовет он ее Айсылу. Сабля, которой он поразил Иргаиля, будет передаваться в его семье из поколения в поколение. Не расстанутся с ней его потомки ни в голодные годы гражданской войны, ни в страшные времена продразверстки. Не обменяют память на кусок хлеба.

Василиса замуж так более и не вышла, растила сына одна. Дед ее умер во сне, и на похороны его пришла вся деревня. Сын Илья вырос всем на загляденье, привел в дом жену. Василиса успела понянчить на руках внука. Говорят, ведьмы мучительно и долго умирают. Мол, не пускают их черти на тот свет. Илья был к этому готов, но зря. Умерла Василиса Михайловна тихо и без всяких мучений. Илье суждено будет прожить очень долгую жизнь. Успеет он и семью перевезти в город, и озаботиться образованием сына. Не успеет лишь посмотреть на первые годы существования Советского государства. Водоворот событий утянет его потомков, и осядут они однажды близ Москвы. Там встретят они и коллективизацию, и девятое мая сорок пятого года…

14

Сейчас мы пролетаем одно большое озеро, возле которого любят гулять свободолюбивые толпары. Это Аслыкуль. Самое крупное озеро в нашем мире! Вода там чистая и полезная, придает сил; правда, сомневаюсь, что тебе понравится ее пить, ведь она горьковата на вкус. Говорят, это из-за гнева Черного всадника, который разозлился на батыра за кражу коня, хоть и было это сделано для благой цели. Кстати, толпары эти как раз-таки раньше принадлежали ему, пока злоба его не погубила…

А вон там подальше будет озеро Йылкысыккан. Там живут дети, братья и сестры Акбузата. Предки многих толпаров вышли из того озера, но, несмотря на это, воду людям пить там нельзя!

Как ты мог заметить, у нас тут каждое место имеет свою историю, свою легенду. Но не все это знают, к сожалению, и многое забывается. Но как хорошо, что в нашем и вашем мире есть писатели и историки! Они помогают сохранить память.

Ох, как пить-то хочется после съеденного в таком количестве мёда… Скоро мы должны долететь до водопада, там и попьем.

А пока прочти рассказ и ответь на вопрос: с помощью чего победил Азамат своего врага? Найди похожий предмет в иллюстрации к другой истории и переходи туда.

Мария Пашнина. Волшебство XXI века

– …А кота мы в итоге съели.

ДядьМиша подмигивает мне раскосым глазом, проверяя реакцию – верю или нет?

Я не верю, но киваю: очень, мол, увлекательно. Старый башкир удовлетворенно хмыкает и переходит к новой байке – как в голодные послевоенные годы варили крыс.

В деревушке Сарыкульмяк числятся 155 жителей, хотя жилых на вид зданий тут не больше десятка. Остальные или заброшены, или подвергаются редким набегам дачников. Так себе местечко, честно говоря. Рядом нет ни городов, ни предприятий, ни даже озер – гостей здесь не бывает, разве что археологи и историки вроде нас. Пошел слух, что кто-то из местных нашел древние шаманские тотемы, вот и отправили студентиков на практику в деревню, проверять.

ДядьМиша (а на самом деле Мушариф) вертит в узловатых руках кнопочный мобильный телефон – единственный символ современности. В остальном я как будто попал в прошлое: беленая русская печь, поверх веселеньких башкирских ковриков на стенах болтаются какие-то рассохшиеся пучки трав, полка завалена чугунными горшками. Так изба могла выглядеть и сто лет назад.

Скорей бы вернулись ребята! Археологи ушли в поля еще утром, а я приехал днем и вот жду. Мне не нравится эта покосившаяся изба с мутными окнами, запах кисловатой гари от самокруток, которые ДядьМиша смолит одну за другой, да и сам ДядьМиша, честно говоря, тоже. Надо описать находки (если они вообще будут), перекантоваться одну ночь в ожидании автобуса и домой, закрывать практику.

– Ай, какой у нас был клуб!

Мушарифу восемьдесят шесть, но сходу не дашь. У него круглое хитроватое лицо почти без морщин и тонкая седая борода. И он второй час выдает мне байки о себе и Сарыкульмяке. Я поначалу пытался как-то сопоставить дедовы рассказы с известными мне фактами из жизни региона, но, когда в них начал фигурировать дракон, которого Мушариф лично достал за хвост из колодца, я перестал вникать. Старый башкир рад, что у него появился слушатель, вот и старается.

Раздается звонкая трель. Старик некоторое время смотрит на телефон, выдернувший его из приятных воспоминаний. Потом отвечает тирадой на башкирском, и из динамика доносится нечто неразборчивое. Я различаю лишь «хазина», что вроде бы значит «клад, сокровище». Неужели нашли?!

Мушариф гасит самокрутку прямо об стол. И вдруг начинает визгливо кричать в трубку, всё так же на непонятном мне башкирском языке. Я вновь слышу «хазина», а также что-то, по интонации напоминающее ругательства.

– ДядьМиш, что случилось?

Хозяин дома смотрит на меня дикими глазами:

– Ювха пришел. Ай, разбудили!

Блин.

Не знаю, что ему сказали по телефону, но дед явно слетел с катушек. Я припоминаю услышанное за последний час:

– Это вроде какой-то дракон, да?

Старик больно хватает меня за локоть и четким шепотом безумца сообщает:

– Плохой ты историк, Митя. Чему вас только учат. Ювха – оборотень. Это дракон-аждаха, который сорок лет не видел человека. От этого он стал ювхой. Ай, беда!

Накатывает паника – я в избе у сумасшедшего деда, что делать?! Мушариф тем временем запирает изнутри дверь.

Пальцы дрожат, но я набираю Ваню Королёва, командира студотряда археологов. Тот отвечает мгновенно:

– Привет. Мы уже возвращаемся. ТАКОЕ нашли!

Я прикрываю рот рукой и бормочу в трубку:

– Ванёк, тут ДядьМиша с ума сошел, закрыл меня в избе. Кричит что-то про дракона.

Королёв не теряет самообладания:

– Он тебе угрожает? Не дает выйти?

Я кошусь на Мушарифа. Тот тащит наши рюкзаки к дверям и кричит: «Пусть убираются! Шайтан их забери! И ты убирайся!»

– Нет, кажется, он хочет выкинуть наши вещи на улицу.

– Тогда выходи и жди у дома. Рюкзаки прихвати.

Я пробираюсь к двери, стараясь не поворачиваться к ДядьМише спиной. Он кидает мне под ноги последний рюкзак, тычет пальцем на дверь и повторяет:

– Не гладь ювху, не целуй ювху, не обнимай ювху! И не пускай ее к воде! Бегите, глупые балалар¹⁵!

Я выбегаю на улицу, едва успев схватить куртку, вслед мне летят рюкзаки и какие-то слова про Аллаха и его милость. Хлопает дверь, слышен лязг засова – ДядьМиша забаррикадировался. «Вот тебе и пирожки с котятами», – почему-то вертится в голове.

Апрельский вечер, темнеет. Деревенская дорога состоит из бурой жижи с островками исчезающего снега; хорошо, что на мне резиновые сапоги. Сооружаю кучу из четырех рюкзаков на ступеньках дома ДядьМиши и мрачно соображаю, что теперь делать: автобус только завтра, а больше мы никого в деревне не знаем. Где ночевать?

* * *

В сумерках видно плохо, но мне кажется, что вдалеке идут какие-то люди. В нашем студенческом отряде было трое археологов и историк, то есть я. Всматриваюсь – этих четверо.

Ребята приближаются, и я вижу их всех: Ванька впереди, рядом Игорь, он самый высокий. За ними Илья, узнаю его оранжевую кепку. А с ним… Девушка. Похоже, в национальной одежде.

Подходят ближе. Красивая очень – волосы цвета воронова крыла, сама статная. Аккуратный остренький носик, высокие скулы, миндалевидные глаза. Девушка одета в красное бархатное платье, отороченное мехом, сверху нагрудник с серебряными монетами. Наряд как из музея.

Незнакомка улыбается:

– Салям. Я – Малика.

На какое-то мгновение я забываю обо всем. Мне хочется потрогать Малику, ужасно интересно, как она пахнет. Я ловлю себя на странном желании погладить ее блестящие волосы, прикоснуться к нежной коже.

– Э-э… Я Митя. Студент второго курса истфака.

Малика не говорит о роде своих занятий. Вместо этого она берет меня за подбородок и смотрит прямо в глаза:

– Не бойся. Всё будет хорошо.

Внезапно по телу разливается невероятное блаженство. Я чувствую, верю, знаю, что теперь-то всё действительно будет хорошо, что Малика обо всём позаботится. Мне больше не холодно, напротив, в животе зарождается приятное тепло. Пахнет полынью и еще какими-то полевыми травами.

Гляжу на ребят. Игорь и Илюха не сводят глаз со спутницы и никак не реагируют на мое появление. Ваня с усилием произносит:

– Нашли. Клад.

И протягивает мне мешок. Я заглядываю внутрь и вижу металлические фигурки птиц. Хочу достать одну, но Малика мягко прикасается к моей руке:

– Не надо. Пойдем, ҡәҙерлем¹⁶. Пойдем ко мне, там со всем разберемся.

Командир студотряда послушно опускает мешок. Мне теперь тоже все равно, что там за клад, – к чему старые железяки, когда можно попасть в настоящий дворец! В голове башни из мультика «Аладдин» – мне кажется, что именно так должен выглядеть дом Малики.

Тоненький голосок внутри вопрошает, где это в Сарыкульмяке может быть дворец, но я давлю сомнения на корню – если сихырсы сказала, значит, есть.

Сихырсы. Колдунья.

Откуда я знаю это слово?

Вчетвером мы идем за Маликой, прямо по лужам, не разбирая дороги. Фонари не работают, людей вокруг нет, но это никого не смущает – каждый из нас полон предвкушения неясного счастья. Минут через пять я вспоминаю, что мы не забрали рюкзаки от дома ДядьМиши. «Еще можно вернуться!» – голосок в голове пытается пробиться сквозь пелену тягучих мыслей о сказочном дворце. Но зачем? Нам не нужны эти вещи, у Малики есть всё, что необходимо.

Она быстро идет впереди, даже не идет, а летит – на развевающихся красных одеяниях нет ни капельки грязи, хотя я уже по пояс в брызгах от весенних луж. Словно услышав мои мысли, наша спутница оборачивается и кидает на меня лукавый взор. Я вновь забываю обо всем на свете и смотрю только на танец монеток на нагруднике моей сихырсы.

Вот и озеро, закутанное в рыхлый, по-весеннему серый лед. Я вяло удивляюсь, ведь ближайший водоем находится в нескольких километрах от деревни. Мои одежда и сапоги покрыты грязью, будто я долго шел по бездорожью, но воспоминаний об этом нет. Похоже, сейчас ночь. Невероятным усилием воли я заставляю себя посмотреть вокруг, и заполнившая меня радость несколько меркнет от тревожной мысли: «Что. Я. Тут. Делаю». Оборачиваюсь к ребятам.

Малика целует Игоря. Они стоят у самой кромки воды, и девушка удивительным образом нависает над моим другом, хотя раньше едва доставала ему до плеча. У Игоря подгибаются колени, но Малика не прерывает поцелуй, а склоняется все ниже. Красное платье развевается, несмотря на полное безветрие, полы одежды удлиняются и становятся похожи на ленты. Сложно разобрать, что в этом клубке алых лент ткань, а что – изгибы змеиного тела.

«Обними меня, – шепчет Малика и показывает раздвоенный язык. Ее глаза такие же прекрасные, как и раньше, волосы сияют в лунном свете, а длинная шея нежно оборачивается вокруг Игоря. – Погладь меня, дотронься, обними». Ваня, Илья и я смотрим на них, не в силах оторваться. Это одновременно притягательно и отвратительно. Игорь поднимает руки, чтобы обнять огромную серебристую змею с головой девушки. От нее разит падалью.

И тут у меня звонит телефон.

Бодрая мелодия разливается над озером, карман куртки знакомо вибрирует, и я словно пробуждаюсь ото сна. Змея вздымается метров на пять, лицо Малики искажает гримаса гнева:

– О, шайтан, что это?

Я достаю смартфон, успеваю заметить, что уже девять вечера, похоже, что мы тут (ходим? стоим?) несколько часов.

– Живые, слава Аллаху!

Крик ДядьМиши полностью возвращает меня в реальность. Я вижу Ваню и Илью, тоже покрытых грязью. Они стоят со стеклянными, ничего не выражающими глазами. В руках у Королёва мешок с железными артефактами с раскопок.

Пятиметровая змея с головой девушки удерживает Игоря в кольцах чешуйчатого тела и изгибается в мою сторону:

– Кәҙерлем, ты прозрел, а значит, умрешь без любви. Всё кончится быстро.

ДядьМиша в трубке вопит:

– Она там? Сожги ее! Не пускай в воду и сожги! Прости меня, старика, не справлюсь я с ней второй раз!

Разговор обрывается. «Нет сигнала».

Я чувствую отчаяние: как можно сжечь змею размером с двухэтажный дом, да еще и на берегу озера, где мокрый песок чередуется с лужами? У меня даже зажигалки нет.

Малика больше не кажется прекрасной: черные лохмы торчат в разные стороны, черты лица заострились, губы исказила жестокая ухмылка. Змея, а точнее, дракон-оборотень ювха, бросает Игоря и приближается ко мне. Я цепляюсь за телефон, будто это спасительный крест, амулет или шаманский оберег, и выставляю его на вытянутых руках. Зажмуриваюсь.

Палец попадает на иконку камеры.

Сердце отсчитывает последние секунды моей жизни.

Раз.

Два.

Три.

Ничего не происходит.

Я осторожно открываю один глаз. Чудовище заглядывает в смартфон:

– Что это за колдовство?

Случайные движения пальцев по экрану запустили камеру и сделали фото со вспышкой. Голова женщины-змеи уже на уровне моего плеча – Малика рассматривает свой фотопортрет:

– Ялған! Неправда! Твое зеркало врет, я красивая!

По фото этого не скажешь. Ночные фото со вспышкой редко кого красят, и лохматая разъяренная змея выглядит на экране крайне несимпатично. В принципе, как и в жизни.

Краем глаза я замечаю, что Ваня вроде бы приходит в себя. Он переступает с ноги на ногу, протирает глаза. Видимо, когда Малика отвлекается, ее чары ослабевают.

У меня появляется странная идея.

– А хочешь, сделаю твой портрет? Самый красивый в твоей жизни.

Змея прищуривается:

– Портрет на этом зеркале? Тут уже есть один.

– Да, но я сделаю новый. Другой. Лучше!

Малика задумывается. Позади нее Ваня на дрожащих ногах подходит к Илюхе и трясет его за плечо, а вот Игорь так и лежит без движения. Наконец змея соглашается:

– Ну ладно. Если твое зеркало так умеет, тогда я хочу несколько портретов.

Минутка фантасмагории – ночь, озеро Куяш, я фотографирую пятиметровую змею с головой женщины. Малика вновь сладко улыбается, на этот раз для портрета. При виде неудачных фото (а их немало) змея угрожает мне немедленной смертью. На хорошие она реагирует, как настоящая женщина, – начинает выискивать недостатки («тут один глаз больше другого! ну что ты мне говоришь, я же вижу, что я уродина!»). В промежутках между фотосессиями я пытаюсь перезвонить ДядьМише, но связи нет и помощи ждать неоткуда.

Наконец Малика довольна. Удачное фото есть. Она протягивает кончик хвоста:

– Отдавай свое зеркало, я в нем красивая.

Я развожу руками:

– Не получится. Зеркало умное, оно только меня признает своим хозяином. Колдовство такое, называется «разблокировка экрана по лицу».

Малика свирепеет:

– Но я хочу зеркало! Ты что, обманул меня?

Подходит Ваня. Он полностью оклемался и, похоже, понял мой план:

– Малика, всё нормально. Зеркало отдаст тебе портрет, но для этого нужно показать его магу… эээ… шаману. Колдуну. Все эти зеркала так работают, вот смотри, у меня тоже такое есть.

Ювха вновь замирает в сомнениях, изучая Ванин смартфон. Игорь на заднем плане шевелится – жив!

Змея уточняет:

– Ты отнесешь зеркало к своему кара китапсы¹⁷, он призовет из него портрет и отдаст мне? Это правда?

Мы киваем уже втроем, Илья показывает на Игоря:

– Честное слово! И только вот этот парень знает, где искать нашего… кара китапсы.

Малика молчит.

Наконец раздается хлопок – и перед нами вновь стоит девушка в красном платье. Губы у нее обиженно сжаты:

– Странное колдовство в этом веке. Ладно, проваливайте. А портрет принесите к колодцу старого Мушарифа. Я с ним давно знакома, загляну на днях.

Мы переглядываемся. Илья помогает Игорю подняться, тот еще не совсем пришел в себя после поцелуя со змеей, но стоять может. Я осторожно делаю шаг назад:

– Ну, не будем терять времени. Мы пойдем?

Вдруг Малика одним прыжком оказывается перед Ваней и протягивает к нему руки:

– Обнимемся напоследок, ҡәҙерлем?

Ваня нервно дергается в сторону, чтобы уклониться от ее объятий. Малика смеется:

– Да шучу я. Не нужен ты мне больше. Клад мой только оставь и уходи скорее, пока я не передумала.

Иван бросает к ее ногам мешок с шаманскими артефактами, и мы что есть силы несемся по собственным следам в сторону Сарыкульмяка. А вслед доносится звонкий хохот.

16

А вот хоть и небольшой, но самый красивый на нашем Урале водопад Атыш! Вода здесь выходит из подземных пещер и очень приятно утоляет жажду. Ох, как хорошо-то! Давай, попробуй ее тоже!

Неподалеку также есть еще один источник живой воды – Терехыу. Надо будет взять немного с собой этой воды для моего старого знакомого, хочу ему помочь.

А вон там вдалеке будет другой, один из самых крупных – водопад Гадельша. Его вода придает смелости и богатырской силы. А назван он так в честь сына батыра и его жены, дочери духа подземного царства. Эта девушка обладала невероятной красотой!..

Вообще, у нас здесь много красивых девушек и сильных батыров, которые произошли от союзов людей и волшебных существ. Но не всегда внешняя красота отражает внутреннюю. Бывает, что и всякая нечисть обманом влюбляет в себя людей своей наружностью, поэтому умей заглядывать в сердце, чувствовать душу!..

Что ж, пора нам лететь дальше, но чтобы быстрее добраться до нового места, прочти рассказ и узнай, что приказал сделать Мушариф главному герою, когда позвонил ему? Ответ намекнет тебе на иллюстрацию к следующему рассказу. Обращай внимание на детали!

Екатерина Алексеева. Горная сказка

Давно это было. Когда реки в горы текли, небо поили, а куница хвостатой и с рожками была да без когтей и клыков.

В ту пору по меткам ее мускусным красные волки шли – охотились. Голодно тогда было на земле – одни мхи да лишайники, да лиственницы голые склоны чернили. Вот и вышла стая по следу к Пуповине-озеру – к Тугарсалгану, что под Великою горою, под Торатау. А там на острове, на Утрау, Первый человек, прапрапрадед наш, лежит. Ни жив лежит, ни мертв: тело есть, а души нет.

Огромный он был… Вот как от нашего костра во-он до той горы, видите? Это рука его такой ширины была. Да… Так на чем я остановился? А, да.

Мать его, Хумай, белой щепкой пуповину обрезав, на Небо вернулась, к Отцу своему. Силы для ребенка из Молочного озера зачерпнуть вернулась.

А Дед человеков так рождению внука обрадовался, что давай ему дары собирать. В один мешок мудрости положил – еле тесемку завязал, в другой – ума с любовью намешал, в третий – того, чему у нас и имени-то нет, да духом своим покрыл.

А брат его, Подземный Хан, тоже решил не отставать, по-своему внучатого племянника одарить. Разбудил он Дракона своего, взял камней, сияющих, как звезды, в лепешку завернул и сказал:

– Ешь!

Проглотил Дракон самоцветы, а Хан его золотой пылью щедро осыпал. Говорит:

– Лети на запад и восток и золото клади в исток. Лети на север и на юг – рассыпь сапфир и изумруд.

А сам думает: «Посмотрим, брат мой, кому твой внук любви отдаст больше!»

Пока на Небе суд да дело, волки смотрят: лежит чудо невиданное, еле дышит. Худо. А вдруг он Зверь зверей?! Тогда ведь, проснется – никто не спасется. Думали, не загрызть ли, пока беда не велика? Однако вожак их племени иначе решил:

– От наших клыков никто не уйдет. Разбудить надобно. Спросить, кто такой и чьего духа. Может, свой он, наш…

Начали волки Человека кусать за руки осторожно, морду ему лизать – не просыпается. Позвали Ворона:

– Ты из любого и сокровища извлечешь, и душу добудешь. Помоги, а мы с тобой добычей делиться будем!

Стал Ворон-Карга волосы у Человека по одному выклевывать (с тех пор Человек без мягкой шелковистой шкуры ходит). Как до головы дошел – так тот и открыл глаза. Смотрит дико. Скалится, за камнем тянется.

Волки отпрянули, зарычали:

– Да он же мерзнет без шерсти своей! Сейчас на нас накинется, чтобы наши теплые шкуры отнять!

Так и загрызли бы, и сказу бы конец, но тут – на беду волкам и Человеку на удачу – из глубин Дракон Подземного Хана вынырнул. Зыркнул насмешливо – волки и врассыпную: кто за горы умчался, а кто и в воздух прыгнул.

Говорит Дракон Человеку:

– Ноги коли держат, беги за мной, а не держат – ползи по следу моему золотому. Да собирай всё, что блеснет: горсть наберешь – будет тебе шкура любого зверя, а сапфир подберешь – и ума прикупишь. Или душу-другую.

С тех пор люди ходят, а на небо, откуда Мать их, не смотрят – под ноги смотрят, золото ищут.

А Мать-Хумай запоздала. Прилетает на белых крыльях, а Человека и след осокой зарос. Долго горевала, металась, то на полуденную сторону летала, у Солнца спрашивала, то на полночь: не побрел ли сын к огням Небесной Юрты, что мерцают ночами зелеными сполохами? С той поры и лебеди, и другие птицы – верные дети ее – так и летают: весною на север, к зиме – на юг.

Потом села у воды, волосы серебряные гребнем расчесала, с Отцом посоветовалась да и приступила к делу: заквасила молоко, что из Озера зачерпнула, поставила корот, а как созрел он – слепила Зайца¹⁸ белого. Из корота и льда слепила. А глаза ему красными нитками вышила. Душу вдохнула. Наказала:

– Беги за сыном моим, найди его, передай ему дары небесные. Скоро беги, беду отврати!

А сама белым крылом взмахнула, и выросли из шерсти, что Ворон с Человека выщипал, урман¹⁹ да тайга. Так она место появления предка нашего отметила.

Верный был Зайчонок. Искал Человека, искал. Всю землю оббежал, на все горы поднялся, под каждую радугу заглянул. Нет нигде. Невдомек ему было, что Человек за золотом в землю закопался, пьет в подземельях черное молоко, которым Земля темных духов вскармливает, в очаг наливает – хорошо горит черное молоко. Греет.

Годы ли прошли, века ли – устал Зайчонок. Былой прыти не осталось. Лег посреди Степи, плачет. Знаете ведь, как зайцы плачут? Как человеческие дети. Скорбно.

На плач его прилетели Дракон с Вороном. Спросили, что случилось. Поведал он им о своих скитаниях. Дракон сказал, что давно Человека потерял, а Ворон посочувствовал:

– У тебя, – говорит, – мешок мудрости есть. Возьми чуток, съешь, она что и подскажет.

А Зайчонок отвечает:

– Устал я, дедушка. Даже если узнаю, где искать Человека, сил идти за ним не будет. Лучше вы отведайте да решайте. А мне бы радости той, что от рук Хумай лучилась…

Отведали Ворон и Дракон мудрости – и стали самыми мудрыми созданиями на земле. Говорят как один:

– Огонь поднимается вверх, бегущий бежит прямо, а вода течет вниз: иди на самую высокую гору, поближе к Солнцу. Растаешь там, потекут от тебя реки. Может, какая река и в рот Человеку попадет. А сам поднимешься паром в синь синюю, там и отдохнешь.

Так и сделал Зайчонок. Поднялся на Гору гор, на Иремель, лег, закрыл глаза – и превратился в облака. Вон, смотрите, как резво они бегут по небу. Радостно им.

А реки с дарами и впрямь потекли. На четыре стороны света потекли. Куда-то ума побольше нанесло, куда-то – верности, а куда еще чего – знать бы только… Напитали всю землю. И появился Лес. И Степь зазеленела.

А Человек учуял запах сверху, вылез из пещер. Затосковала пустота в его груди – там, где души должны были гореть. Глотнул любви, что травы на закате выдыхают, и еще сильнее тоска в сердце вгрызлась.

Кинулся за умом – пустота всё равно саднит, засыпал ее золотом – оно страх из живота выдавило, побежал за мудростью – да куда там…

Так и мечется по земле, пока всю не вытопчет.

Подкинь-ка дров. Греться будем.

5

Сейчас мы с тобой пролетаем могучие и древние шиханы: Торатау, Шахтау, Юрактау и Куштау. Эти возвышенности образовались после исчезновения Уральского океана. Состоят они в основном из окаменелостей различных животных. А еще эти горы придают нашему миру веру, силу, доброту и величественность.

Я слышал, в вашем мире Шахтау был уничтожен? Что ж, это грустно, когда исчезают такие важные места, ведь в них кроется не только природная красота, но и душа народа, его история… Вы уж постарайтесь там сберечь то, что еще осталось. Охраняйте свои земли, любите природу!

Ладно, ты это и так всё прекрасно знаешь, мой друг. Ты мне лучше ответь, какое существо первым упоминается в этом рассказе? Ответ тебе подскажет название следующей истории.

Анна Антонова. Щепка и Батыр, или Сказ о том, как шурале без бороды остался

Берегите природу – мать вашу.

Народная мудрость

В не такие уж давние времена в одном далеком от аулов и городов лесу Шурале брел по бурелому. Поскрипывал, переставляя длинные сучковатые ноги да слушал: о чем птицы щебечут, что деревья шепчут. Добрый был вечер! Солнце еще пробивалось через листву, отчего длинные танцующие тени складывались в плетеный узор.

Вдруг воздух загремел, задрожал, словно от грома. Шурале от неожиданности рогом в сосну влетел, чуть гнездо воронье не сшиб.

Неужто гроза в ясный день разыгралась? На что хозяин неба прогневался? Но в выси всё было спокойно – небольшие тучки только-только показались на горизонте. Прислушавшись, Шурале обнаружил, что гремит что-то в его лесу. Али какой шайтан в глушь забрел и беснуется? Нехорошо. Зверье боится, птицы тревожатся. Разобраться надобно.

Звуки тем временем не стихали. «Туц-туц-туц», – надрывался странный ритм.

В просвете между деревьями сверкало озеро – лес чуть-чуть не доходил до кромки воды. Там Шурале и заметил чужаков.

– Чтоб у меня борода отсохла, – изумился лесной хозяин и заткнул уши длинными пальцами. – Что за нечисть новая завелась?

Он и старую-то терпел со скрипом. Дружил раньше с соседом – озерным хозяином Теренкулем, – так разошлись их тропинки, водяной дальше берега в лес носа не казал. И этим тут не место!

Шурале остановился за густым кустарником и вглядывался в происходящее на полянке. Человеки – двое, сновали туда-сюда, как муравьи. Один маленький и тощий, ну, точно щепка. Другой широк в плечах и ростом велик – на батыра похож.

Давненько Шурале людей не видывал! И как дорогу в его владения нашли? Привел ли кто? И что это за шайтан-повозка без коняги? Это из нее вой и грохот доносился, пока Щепка не заставил дива замолчать изнутри.

Шурале человеки не понравились. С повозки капало что-то вонючее и жирное, отчего земля под ней задыхалась, как от отравы. Да и сами они каким-то зельем опрыскались, отчего даже комары дохли на подлете. Не мертвой ли водой? Ему в живом лесу такого не надо. Из повозки нападало невесть что: нечто блестящее и шуршащее ветер унес – не ткань и не металл. Сорока клюнула – так несъедобно оказалось.

Батыр хлебнул из прозрачной фляги и швырнул ее в кусты, где лесной хозяин сидел. Прямо в рог, поганец, попал! Фляга оказалась на удивление мягкой и податливой. Шурале с хрустом смял ее в блин и бросил назад, метко шлепнув по лысой макушке Батыра. А чтобы не повадно было у него в лесу мусор раскидывать!

В конце концов, он решил оставить человеков в покое – великий Тенгри давно запретил духам напрямую в людские дела вмешиваться и на глаза им являться. Жаль, конечно, он бы их сейчас научил, как уважение лесу выказывать…

И тут Батыр совершил ужасное. Он достал топор и двинулся к сухонькой березке в стороне. Зачахла, бедная, после прошлогоднего половодья.

«Дровосеки!» – догадался Шурале, и глаза его вспыхнули зловещим зеленоватым светом, коим сияют в ночи гнилушки. С дровосеками у него были давние личные счеты. Сжались корявые пальцы-веточки, затрещали, быстро-быстро зашевелились. Кабы не запрет великого Тенгри, защекотал бы до смертельной икоты! Шурале покосился на небо – авось надует ветер тучек, не заметит господин его вольности.

Он взмахнул руками, и деревья зашелестели, закачались, задрожали. Вороньё грай подняло. Берегись, сердится лесной хозяин!

* * *

До Серого окончательно дошло, что они заблудились. Старенькую «девятку» трясло и подкидывало по наезженному грунту. Потом дорога сама собой кончилась, а Серый и не заметил, как так вышло, что он уже катил по полю между рощицами. Там за деревьями синела гора – какая, Серый сказать не мог, потому что не понимал, куда их занесло.

Всё ж ехать в незнакомые места было, литературно выражаясь, не слишком удачной идеей. Но дед так сочно врал, какого размера щуку он доставал в одном озере, что их с другом тоже потянуло рыбацкую удачу испытать. Серый прямо-таки услышал зов природы и сопротивляться ему решительно не мог. Да и Лысому засвербило. По рассказам деда выходило, что щука там чуть ли не сама в садок прыгает, только лови. Хотя какие они рыбаки? Серый природу-то последний раз видел лет десять назад, когда с тем же дедом за грибами ездил.

Лысый в туристический магазин и побежал. Природа – это вам не хухры-мухры, готовиться надо по-серьезному. Причем готовился друг обороняться и не подпускать природу к себе ближе, чем на длину спиннинга. На заднем сиденье в сумке бряцали яркие баллончики с жирно зачеркнутыми москитами и клещами. Дух от них исходил такой, что Серый и сам начал считать себя насекомым – хотелось сбежать из машины вот прям сейчас.

– Ох ты ж ёшки-матрёшки, – дедова присказка как-то сама вырвалась, когда «девятка» в очередной раз подпрыгнула на кочке.

Интернет исчез, онлайн-карты перестали работать. Давно прошло обеденное время. Хотелось есть, но бутерброды кончились, а ничего другого с собой не взяли. Зато в багажнике гремел котелок и перекатывалась рассыпавшаяся картошка. Обед собирались готовить прямо на месте – типа, как настоящие туристы. Серый врубил музыку и прибавил громкость. Вроде как от мыслей о еде отвлекало.

Они всё ехали и ехали… Серый готов был сдаться, остановиться прямо тут, развести костер и наконец чего-нибудь сварганить.

– Э-э, нет, решили на рыбалку – едем на рыбалку! – возмутился Лысый, и Серый заметил у него на бороде крошки от чипсов. Зараза! А ведь рядом сидит, как успел? – Вот сюда рули, у меня интуиция.

– Интуиция-шмуиция… – пробормотал Серый себе под нос. Интуиции Лысого он верил не больше, чем прогнозу погоды. Обещали без осадков, а что это за туча на горизонте, спрашивается?

Серый завел машину за лесок, а там еще за один, проехал между деревьев. Сам не заметил, как оказался на берегу большого озера – прямо из леса, это ж надо! Во дед, ну дает! Добрались всё-таки!

Встали почти у самой воды – вот это повезло. Серый обрадовался. Помоется бесплатно!

Туристическая романтика началась сразу же – комары встретили их счастливым писком и мгновенно окутали новоприбывших плотным облаком. Лысый вооружился парой баллончиков и орудовал ими, как самурай катанами. Серый сам чуть не умер от вони.

Насекомых разогнали, поставили лагерь. Палатку с горем пополам натянули, вещи в нее накидали. Лысый по большей части бестолково метался – то об шнурок споткнулся и колышки выдернул, то грязную картошку в котелок скидал, то стоял и на озеро пялился – не иначе как романтикой накрыло.

У Серого желудок прилип к позвоночнику и выл в тон вокалисту. То ли от голода, то ли от внезапно расшумевшихся деревьев на него нахлынуло тревожное предчувствие. Туристы-шмуристы… Чего их понесло-то сюда? Сходили б, как обычно в пятницу, культурненько отдохнули. Нет же, сдалась им эта щука?

«Похаваем и свалим», – решил Серый, собираясь разводить костер.

– Эй, а дрова где? – но Лысый его не услышал – слишком уж громко музыка орала. Разобранный багажник зиял пустой чернотой, из которой на него печально выглядывала пара забытых картофелин, словно глаза притаившегося в темноте чудища. Дров не было.

Пришлось выключить музыку и повторить вопрос.

– Дрова не брал, – Лысый довольно улыбался, ни капли не раскаиваясь, – я на ютубе пару видосов глянул. Ща!

Он порылся в спортивной сумке и достал топор. Да не просто топор!

– Слышь, вождь краснокожих… – изрядно удивленный Серый подобрал челюсть и перевел взгляд с томагавка на друга.

– Да не дрейфь, покажу мастер-класс по бушкрафтингу!

– По хренафтингу, – эхом откликнулся Серый, наблюдая, как широкоплечая фигура удаляется от него в сторону сухостоя, закинув томагавк на плечо и бодренько насвистывая. Было в этой картине что-то сказочное. Не хватало разве что волка, проглотившего бабку с внучкой.

Раздавшийся вой заставил его проверить в кармане ключи от «девятки». Но нет, это были не волки – просто ветер свистел между стволов.

Деревья закачались так, словно пытались согнуться и дотянуться до незваных гостей. Лес вокруг скрежетал и трещал, воздух рябил от пыли. Серый окликнул Лысого, но тот даже не обернулся. До внезапно испортившейся погоды ему не было дела – он уже замахивался топориком, казавшимся игрушечным в огромной ладони.

«Да ну на фиг», – подумал Серый и залез на переднее сидение. Его чуйка с точностью, которой могли позавидовать корабельные крысы, всегда знала, когда пора если не бежать, то хотя бы не отсвечивать.

Как по команде, с деревьев посыпались сухие ветки, застучали по крыше, словно град, потом бухнулся сук потяжелее, еще один, и еще… Сердце Серого обливалось кровью при каждом ударе. Снаружи доносилась глухая брань. Серый осторожно выглянул. Совесть смутно намекала, что о машине он подумал, а о товарище нет. Ну так на нем царапины ржаветь не начнут и вмятин не останется.

Неожиданно стало тихо, лес замер.

– Чё, стукнуло? – Серый напустил в голос сочувствия, которого не испытывал.

– Не-е, – озадаченно протянул Лысый и показал зажатое в ладони древко без топорища. – Сломался, прикинь!

Лезвие осталось в дереве. Серый бессовестно расхохотался. Бог с ним, с томагавком, дров у них теперь было завались.

* * *

День клонился к вечеру. Человеки закончили трапезничать. Шурале хмуро наблюдал, как Батыр что-то непонятное на земле разложил, а сам ему кланялся. «Пшух-пшух, пшух-пшух» – с каждым поклоном нечто огромное раздувалось, как жаба. И только когда Батыр закончил и приладил весла, Шурале догадался, что перед ним лодка. Поцокал языком, подергал задумчиво бородку – вот же невидаль!

А Щепка тоже времени зря не терял – телегу свою намывал, водицей из озера плескал, пену разводил.

– Кустым²⁰, ты буянишь? – раздалось рядом недовольное бульканье. – Мусора мне в воду накидал, дряни какой-то налил!

Шурале и не заметил, когда озерный хозяин выбрался к нему на берег. Только Теренкуль мог так снисходительно обращаться к старшему лесному духу. Уж сколько лет знакомы, а не приминет старик напомнить, что озеро здесь было прежде его леса. Хотя какой он старик? Весь скрипящий, с морщинами от коры на лице Шурале древнее казался, а годовых колец он меньше насчитывал. А с этого лета́ стекали, как вода с дикого гуся, – ничего не оставалось. Весь гладкий, с красивой зеленоватой кожей, словно во́ды озера в пригожий день. Усы длинные водопадом в густую бороду вливаются, в них кубышки вплетены да мальки меж ними плещутся. А борода! До пояса спускается и озерного хозяина три раза оборачивает. Шурале этой бороде особенно завидовал. Сам он сколько ни отращивал, больше куцых корешков и мхов на лице не появлялось. Но не о бороде сейчас было время кручиниться. Шурале хмуро глянул на соседа.

– Не хотел я твоих рыб, Теренкуль агай, обижать, – прокряхтел лесной хозяин любезно на словах, но голос выдал память о давней обиде. Шурале уж надеялся, что Теренкуль ухлюпает назад в воду, но тот вцепился в него, как древоточец в кору.

– А это что за гости у тебя? – он указал водянистым пальцем на две фигуры у костерка. – Грязь ядовитую в мою воду налили, что за дела, а, кустым?

– Гости, да нежданные и незваные, – Шурале сердито застучал длинными пальцами по стволу осинки. Осина охнула и накренилась. А Шурале вдруг взял да и выложил всё как на духу, видать, по старой дружеской памяти: топором махали, огонь развели! Гнал я их прочь, вот и в твою сторону прилетело.

Хозяин озера засмеялся-зажурчал.

– Ты да не смог человеков прогнать? Теряешь хватку, Шурале-кустым, теряешь…

Сверкнули зеленые глаза, поднялся лесной хозяин во весь свой рост – сам словно дерево.

– Да кабы не запрет небесного владыки! – взревел он. Земля согласно загудела у него под ногами.

– Полно, не скрипи, – примирительно хлюпнул Теренкуль, но Шурале не желал успокаиваться. Так бы он уже и отступил, потерпел чужаков, но коли озерный хозяин над ним насмешничать вздумал…

Щепка вновь зачерпнул из озера, плеснул на повозку – потекла жижа в воду. А к нему уже Батыр подходил со своей лодчонкой. Повозку Щепка оставил, удочки в лодку закинул да сам залез.

Теренкуль весь в лице переменился. Потемнели очи, будто песок в бурю со дна поднялся.

– Это что они удумали? Сперва нагадили, а теперь еще рыбки моей захотелось? В мое-то озеро, да меня не уважив?

Волны сердито накатили на берег и вынесли лодку на песок. Но Батыр не почуял гнева Теренкуля, разбежался и могучими руками втолкнул ее назад в воду и сам внутрь запрыгнул. Щепка за борта ухватился. Батыр налег на весла.

Хозяин озера аж притопнул.

– А ну пошли вон!

Водоворот закружил лодку, но и тут Батыр вырвался.

– Изведу поганцев, – пообещал Теренкуль, – наведу порядок!

Шурале подумал и припомнил кое-что важное.

– Уж не сегодня ли Хазгул-болотник в гости обещался?

Теренкуль скривился. Шурале скрипнул от злости. Человеки с их пакостями – конечно, паршиво, но то, что они ночью тут останутся и дружеским посиделкам водной нечисти помешают – это Теренкуля и взбесило.

Вот ведь протухшая лужа! Собирался один с Хазгулом его знаменитое на всю округу клюквенное зелье пробовать, а Шурале не позвал посидеть-поговорить. Зелье у болотника знатное – на ягодках, травках и водице из особых родников, в которой силы волшебной, что головастиков в запруде. От той силы все соки в задеревенелом теле просыпаются и молодая поросль так и тянется на свет. Шурале втайне надеялся, что если хлебнуть побольше, то и борода отрастет посолидней.

Старая обида в Шурале взыграла пуще прежнего. Вспомнилось, как в прошлый раз Теренкуль сам к болотнику наведывался. Он это может – подводными реками, земляными соками до чужой земли доплыть. Хазгул и Шурале уважил – передал угощение в дар, да только не донес Теренкуль гостинец, вылакал до капли. Три дня и три ночи озеро пузырилось, ключами било, радугой брызги рассыпались, а хозяин его в волшебном дурмане по волнам на любимом коне скакал. С тех пор Шурале с ним знаться и не хотел.

Теренкуль, не будь дурак, смекнул, отчего он замолчал и какую думу думал.

– Послушай, кустым, что я тебе предложу, – сказал так ласково, подхалимски – чует за собой вину! – Человеки меня обидели и тебя обидели. Поучим их уму-разуму на спор, а? Ставкой Хазгулова клюковка будет.

Шурале задумчиво почесал мох на голове. Хочет, видать, озерный хозяин примирения, да только гордость извиниться мешает. К тому же азартен не в меру. Что ж, со спором – это даже интереснее. И ставка хороша. На том и сговорились. А счет условились палочками на земле у воды отмечать – кто какую удачную пакость человекам сделает, тот черточку себе рисует. У кого больше – тот и победил.

* * *

Обед сготовили без происшествий.

Лес стоял тихо, как на стрёме. Серому чудилось, будто кто-то на него смотрит. Задумчиво так, оценивающе. Между лопаток чесалось от чужого колючего взгляда.

Ветра больше не было. Чуйка шептала, что надо вещи собирать и сваливать отсюда. Серый бы и уехал. Ну ее, ту щуку. Машину бесплатно помыл и ладно. Но Лысый был непробиваем. Лодку вытащил, накачал ее. Ну а Серый что? С ним потащился. Вроде как Лысый дело говорил: вечер уже, скоро сумерки, куда в ночь-то ехать? На рыбалку приехали – надо рыбачить! Ушица будет. Туристическая романтика, ёшки-матрёшки!

А чуйку Серый зря не послушался. На озере сразу началось странное: лодку так и норовило прибить к берегу. Ну и откуда тут течение, а? Их то поворачивало, то кружило, то в камыш заносило. Лысый веслами кое-как вырулил, спиннинг достал. Первым делом поймал на крючок самого Серого. И тут понеслось.

* * *

– Так они и без нашей помощи сбегут, – разочарованно булькнул Теренкуль. Батыр как раз отцеплял от Щепки прочно ухвативший его крючок. Хозяин озера только вошел во вкус – лодкой поиграл, водорослей подогнал поближе, комаров кликнул – но всё это не шибко возымело эффект. Силушка у Батыра была немалая – с его водоворотами справился. И комары от него шарахались – вот чего Шурале так поганенько улыбался, знал что-то!

Теренкуль нарисовал себе черточку за водоворот и камыш. Еще хотел за комаров добавить, но эту Шурале бдительно стер, еще и пальцем длинным пригрозил. Лесной хозяин был мрачен и не в духе – в озере власти его не было, как бы не выиграл Теренкуль спор раньше времени. А ну как и правда Батыр с Щепкой прямо сейчас деру дадут? Не видать ему тогда хазгулова зелья, как своей бороды.

Пока человеки сами себя из снастей разматывали, лодку к берегу прибило, тут уж и Шурале не сплоховал: ивовые ветки плетьми по лицу Батыра прошлись. Щепка пониже был, так увернулся.

Шурале и себе палочку начертил.

– А ловкий егет, – одобрительно засмеялся Теренкуль, опутывая водорослями весло, за которое взялся не такой удачливый Батыр.

– Коня ему подари, – скрипнул раздраженно Шурале, подталкивая к лодке бревно.

– Коня – это заслужить надо, – тут же пошел на попятную хозяин озера. Шурале затрещал-засмеялся – станет Теренкуль жеребчиков да кобылок из любимого табуна людям показывать. А то приходят потом хитрецы!

Батыр потянул весла на себя, но водоросли держали крепко, лодка крутанулась на месте. Бревно услужливо подставило сучковатый бок. Затрещал рвущийся материал. Батыр громко и однозначно выразил свое неудовольствие порванной лодкой. Щепка засуетился, оба бестолково подгребали к берегу.

– Тьфу, приличной долбленки сделать не могут. Пузырь бычий, а не лодка. Измельчали человеки! – Теренкуль презрительно сплюнул на берег – там тут же плюхнул фонтанчик воды и скатился в озеро.

Шурале добавил себе еще палочку – пока выходил равный счет.

– Это ты еще не видел их юрту, – охотно поддержал тему повеселевший хозяин леса. – Тряпка на палках, лечь да землю обнять.

Ловким движением Теренкуль бросил мелкий камушек, пробежавший по воде далеко-далеко. Там, где он нырнул, с глубины поднялся длинный тонкий силуэт, тенью скользнувший под водной гладью. Шурале аж крякнул – с козырей пошел водяной, старшую щуку – саму Оло Суртан призвал. Озерный хозяин кивком указал рыбине на лодку, подмигнул с озорцой. Щуке долго объяснять не пришлось.

* * *

Серый был зол и решителен – уедет прямо сейчас! Только на берег выберется. Но с этим были проблемы. Лодку понемногу спускало. Лысый почти выдернул весло из зеленых стеблей, но одно неловкое движение – и он уронил его в воду. Лысый плашмя лег на один борт и потянулся вперед. Лодку перекосило. Весло странным образом уплывало и, печально булькнув, пошло на дно. У Серого озноб прошел по спине. Это пластик-то непотопляемый?

Что-то будто притянуло его взгляд и заставило посмотреть за другой борт.

– Щука? – севшим голосом спросил Серый, не вполне веря, что вот этот двухметровый монстр – рыба. Глаза щуки сверкнули недобрым огнем.

«Нам хана», – отчетливо осознал Серый. Рыбина будто посмеялась над ним – открыла зубастую пасть и ухватила лодку за борт. Мотнула чешуйчатой головой, вырывая прорезиненный кусок. Засвистел спускаемый воздух. Лодка сразу стала как-то меньше и потеряла устойчивость.

Ёшки-матрёшки!

Серый вспомнил и маму, и батю, и деда. Последнего помянул не самым добрым словом.

Лысый, так и шарящий руками по воде с другого края лодки в надежде выловить весло, не удержал равновесие и нырнул в кувшинки. Серый еще успел увидеть, как щука махнула хвостом. Лодка завалилась и перевернулась. Вот и сам помылся, ёшки-матрёшки!

Плавать они толком не умели, но кое-как выбрались на берег. Лысый озадаченно выразился насчет произошедшего. А Серый так и не нашел слов, чтобы рассказать о выглянувшей напоследок щучьей морде и перекусившей всплывшую удочку пополам.

Лодка плавала днищем кверху. На нее запрыгнула лягушка и важно квакнула. Видимо, удивлялась величине найденной кувшинки.

Вот и порыбачили.

В плеске воды Серому послышался журчащий смех. Ива укоризненно скрипнула.

Что за глюки такие? Точно, глюки! И щука – тоже глюк.

Надо бы собрать вещи и уматывать отсюда. Но сперва подсохнуть, а значит, опять разжигать костер.

Лысый ругался – лодку-то он в прокат взял. У Серого зуб на зуб не попадал. С воды потянуло вечерней прохладой.

Огонь, как назло, не разгорался. То ветром задувало, то палки сырыми оказывались, а тут вдруг раз – и спички пропали.

– Не умеешь – не берись, – пробурчал Лысый. Он ушел ненадолго к машине и вернулся с запасной зажигалкой и бензином.

У Серого защемило в груди от нехорошего предчувствия.

– Гори-гори ясно, – Лысый плюхнул бензином в кострище и поджег его. Огонь вспыхнул так, что опалил не слишком высокие березовые ветки.

Настроения не было ни у кого. Лысый сокрушался об испорченной лодке – это ж какие деньжищи!

Костер затрещал и стало повеселее. Искры от него прыгали высоко в густеющие сумерки и касались дерева.

На Серого пахнуло горящей древесиной и несостоявшейся романтикой. Говорить не хотелось. Взгляд его устремился в сторону леса через огонь. Там ему мерещились две фигуры, смутно напоминающие человеческие. Одна длинная, словно ожившее дерево с руками-ветвями. Другая полупрозрачная с размытыми очертаниями. «Глюки, точно глюки», – убеждал себя Серый, но уже не так уверенно.

Эти двое разговаривали, хотя слов не было слышно. Как будто спорили. Вот прозрачный махнул рукой, и над берегом пролетел невесть откуда взявшийся ветер. Лысый кашлял от дыма, повалившего ему в лицо. Он пересел, но и ветер поменялся. Дым снова коптил прямо в глаза.

Серый напрягся. Вновь присмотрелся.

Прозрачный запрокинул голову в беззвучном хохоте, а второй прищелкнул пальцами. В костре затрещали ветки, выпуская снопы искр.

– Мембрана! – взревел Лысый, отпрянув от огня, спасая штаны, но было поздно – пара прожженных дырок уже появилась на ткани.

Длинный довольно оскалился и махнул рукой.

Захлопали крылья. Над головами раздался не то смех, не то плач. Пронзительный противный звук. Серый вздрогнул и посмотрел наверх, но глаза, ослепленные яркостью огня, не различали, что там за границей света. Звук повторился. «Птицы», – догадался Серый. И еще застучало будто капель.

– Палатку обгадили! – проскрежетал зубами Лысый.

«Ну и фиг с ним», – равнодушно подумал Серый. Палатка была не его.

– А ну пшли отсюда! – друг замахал руками, но птицы, сидевшие высоко, даже не шелохнулись.

«Нехорошее это место», – окончательно уверился Серый.

– Вот я те щас! – Лысый замахнулся поднятым с земли камнем и швырнул в дерево.

Камень до птицы не долетел, упал. С треском порвался натянутый полог.

Вода в озере весело плескалась, и Серый мог поклясться чем угодно, хоть новой магнитолой, что он видит, как длинный складывается пополам от хохота, а прозрачный хлопает его по спине.

Деревья мелко дрожали, переливчато звеня листвой.

«Валим отсюда», – решил Серый. Первым делом потянулся за остывшим котелком, чтобы отнести его в машину.

– Ква? – удивилось оттуда.

– Ёшки-матрёшки! – отшатнулся Серый и пошел выдергивать колышки палатки. Птицы разом вспорхнули, тревожно перекликаясь. Сверху посыпались перья, помёт и алые искорки.

Лысый первым поднял глаза.

– Горит! Тачку спасай!

Береза рьяно полыхала.

Улепетывая с берега, Серый успел заметить, как тень от набежавшей тучи накрыла лес. Молния разрезала небо напополам.

Ёшки-матрёшки…

Гнать отсюда! Давай, родная, заводись!

По крыше застучало. На этот раз – дождь. Прощальным порывом ветра к лобовому стеклу прибило упаковку от чипсов.

Всю обратную дорогу в голове Серого на повторе крутилась единственная мысль: природа – это не его.

* * *

Рассвет Шурале встретил под уже потушенной, но еще слегка дымящейся березкой.

– Горе мне, горе! Дурак я, дурак! – причитал он.

Небесный хозяин гневался и всю ночь бранился громовыми раскатами, но щедро полил занимающийся лес летним ливнем. Смыло дождевой водой отметины-черточки на песке – неважно уже, кто спор выиграл.

Хазгул подоспел к началу пожара. Клюквенное зелье как нельзя кстати пришлось – Шурале сам чуть не сгорел, так клюковка его к жизни вернула. Теренкуль тоже щедрый глоток сделал, да всё волшебство на борьбу с огнем пустил. Водицей плескал, к корням живительную влагу подводил. Спасли лес от беды.

Теренкуль ободряюще хлюпнул товарища по спине. Хазгул-болотник прохаживался по берегу туда-сюда и оставлял за собой терпкий аромат тины.

– Эх вы, дурни старые!

– То не мы, а человеки поганые! – оправдывался Теренкуль, но глаза почему-то отводил.

– Увлеклись чутка, – прокряхтел Шурале.

Хазгул вздохнул-булькнул и махнул на приятелей бородавчатой рукой.

А борода у Шурале так и не отросла – сгорела. Но он об этом не сожалел и завидовать Теренкуль-агаю перестал.

Так-то.

17

Сейчас мы с тобой оказались в густых южноуральских лесах. Здесь можно увидеть летающих толпаров и симуранов, услышать пение священной птицы Самрау и грустных девушек-кукушек, понаблюдать за охотой гигантских медведей и пещерных львов. А вон там, за кустом, резвятся сёстры-бисуры, только не распугай их, пусть веселятся.

Здесь рядом живет мой старый знакомый, Шурале. Недавно у него сгорела борода, поэтому мы и принесли для него живой воды, она ему сильно поможет.

А как это случилось, ты узнаешь, прочитав рассказ. Заодно найди в тексте специально обозначенное слово, которое подскажет тебе название последней истории. К сожалению, наше приключение подходит к концу…

Денис Миронов. Тайна Анис

1

Он проснулся от тяжелого и громкого стука в дверь, словно его квартира – это Карфаген, в который хочет зайти сам Публий Корнелий. Байрам был историком и подобные ассоциации были частью его жизни. Пока он старался открыть глаза и рассмотреть время на часах, стуки, издаваемые ночным гостем, становились невыносимо громкими.

– Иду я, иду, – проговорил Байрам, натягивая на себя халат и неуклюже направляясь к двери. Подойдя к ней, он первым делом заглянул в дверной глазок, чтобы рассмотреть того, кто прервал его сон. Тем временем был уже час ночи, и он ума не мог приложить, кому стал нужен в такое время суток.

– Оперуполномоченный уголовного розыска Рамиль Чанышев, – мужчина предъявил свои документы. – Вы Байрам Батырович?

– Он самый, – Байрам выдержал небольшую паузу, – а могу узнать, по какому поводу уголовный розыск интересуется моей скромной личностью?

– Боюсь, здесь не самая подходящая обстановка для разговора, а он, поверьте, будет длинным, – оперуполномоченный снял свою фуражку и протер мокрый от пота лоб, – тем более мой коллега располагает куда большей информацией, чем я. Вас не затруднит проехать со мной в участок для выяснения всех вопросов?

– Ну, в любом случае я уже не усну, – мужчина хотел уже взять куртку и направиться с Рамилем в участок, но вдруг вспомнил, что находится в своем нелепом домашнем халате. – Могу я хотя бы переодеться?

– Думаю, отказ будет означать нарушение ваших прав, а как сотрудник правоохранительных органов я не могу допустить такого, – на его лице появилась улыбка, символизирующая удовлетворение собственной шуткой.

Поездка в участок предвещала быть утомительно долгой, ведь мужчину очень сильно заинтриговал оперуполномоченный. Всю дорогу он размышлял, пытаясь понять или, как минимум, угадать, но у него так и не вышло. Впереди его ждали неожиданные встречи и ответы.

2

Байрам вошел в полицейский участок вместе с Рамилем Чанышевым. По пути он так и не получил никаких ответов, поэтому беспокойство разрывало его изнутри. Он чувствовал, как биение сердца усиливалось с каждой новой минутой неизвестности, однако он ничего не мог поделать, разве что ускорить шаг. Пройдя за Рамилем дальше по коридору, он дошел до двери в одну из многочисленных комнат, что были здесь.

– Это допросная, прошу сейчас войти туда. Там мой напарник, он ответит на все интересующие вопросы, – выражение лица оперуполномоченного в одно мгновение стало мрачным.

– Меня в чем-то подозревают? – спросил Байрам.

– Мы не можем исключать какие-то версии, пока не поговорим со всеми и не составим полную картину жизни погибшего, а также его знакомых… – Рамиль приоткрыл рот, словно от удивления, но это было лишь осознание того, что он сказал лишнего.

– Погибшего?

– Байрам Батырович, если вы хотите узнать подробности, вам придется войти туда, – оперуполномоченный приоткрыл дверь и рукой пригласил мужчину войти.

Байрам был не из трусливых, но и героем его нельзя было назвать. Однако страх неведомого, как известно, самый древний и могущественный. Халимов резко понял, что его лоб и ладонь потные от напряжения. Достав из кармана платок и протерев их как следует, он все же вошел в комнату. Ночь предстояла быть длинной.

3

Акрам Тагиров сидел напротив Байрама и тщательно рассматривал своего соседа по комнате. Было видно, что это взгляд оценивающий. От такого неловкого момента Халимов занервничал еще больше, однако он знал, что хочет получить ответы, поэтому старался держать себя в руках. Оперуполномоченный, кажется, заметил, что Байрам чувствует себя неловко и решил сразу приступить к делу.

– Халимов Байрам Батырович, – мужчина привстал со своего стула и протянул ему руку, – меня зовут Тагиров Акрам Тимирович. Я оперуполномоченный уголовного розыска, но, думаю, вам это и так известно. Понимаю, у вас много вопросов, но, к сожалению, с ними придется подождать, пока я не задам свои.

– Хотя бы объясните мне, что происходит, – Байрам посмотрел тревожным взглядом на Тагирова, он не хотел знать ответа на свой вопрос, но все же задал его. – Кто тот погибший, о котором говорил ваш коллега?

– Значит, Рамиль уже успел сообщить, – мужчина почесал бороду, после чего сел на свое место и уставился на Байрама взглядом, полном сожаления и сочувствия. – Вчера вечером нам поступило сообщение о квартире, из которой доносилась сильная вонь, похожая на трупный запах. Мы отправились по вызову, но дверь нам никто не открыл. Мы взломали дверь и обнаружили внутри мертвого мужчину. Он был полностью обескровлен. Осмотрев квартиру, мы установили личность погибшего, им оказался Алан Усманов, ваш знакомый и друг детства.

Наконец-то Байрам услышал то, что уже знал, но никак не хотел принимать. Нет, он не думал, что его лучший друг, с которым в последнее время у него были напряженные отношения, мертв. После того, как он окончательно перестал отвечать на звонки, Байрам думал, что он решил оборвать связь со старым другом или с ним произошло что-то нехорошее, учитывая его нездоровое состояние и ненормальную привязанность к жене. За этими мыслями последовала другая. Нужно было навестить и проверить его, возможно, он мог бы помочь другу и спасти его, но теперь было слишком поздно.

– Байрам Батырович? – Тагиров помахал рукой перед его лицом. – Вы слышите меня?

– А? – Халимов дернулся, вырвавшись из пучины своих мыслей. – Ах, да-да, слышу.

– Слушайте, я понимаю, что это тяжелый удар для вас, и вы даже не представляете, сколько раз я уже говорил это за ночь, – мужчина потер уставшие сонные глаза. – Нам очень нужна информация. Любая. Мы опросили двух его друзей, но из важного мы выяснили только про его жену, которой не было в доме в момент нашего прибытия. Она наша единственная зацепка и подозреваемая, – Акрам подошел и наклонился к Байраму. – Вы знаете о ней что-то?

О да, еще как знал. Это была безумная история, в которой девушка появилась так же неожиданно, как и исчезла

– Пожалуй, это будет долгий рассказ, – ответил Байрам.

– У нас вся ночь впереди, – легкая улыбка, полная надежды, появилась на лице Тагирова. – Попрошу принести нам кофе.

4

Было уже светло, когда Ильяс приехал в свой родной город. Уфа была все такой же красивой, как и в тот день, когда он покидал ее границы. Если бы он приехал сюда за ностальгией, то объехал бы некогда любимые заведения или просто прогулялся по любимым улицам города. Однако он приехал сюда для того, чтобы разобраться с прошлым. Было 16 июня, прошло почти 3 дня с того момента, как ему позвонил Байрам и сообщил о трагической новости. Их общий друг погиб при загадочных обстоятельствах, а следствие зашло в тупик. Однако для него все было известно, как и в тот день, когда он пытался донести свою мысль до Байрама и остальных своих друзей, которые поддерживали связь с Аланом. Но у него ничего не вышло, и теперь их друг был мертв. Наконец он все же набрал номер Байрама.

– Я так понимаю, ты приехал? – голос, доносившийся из трубки, звучал взволновано и устало.

– Да, – коротко ответил Ильяс.

– Встречаемся в нашем старом месте. Я соберу всех остальных, – последовало непродолжительное молчание. – Я рад, что ты вернулся.

– Боюсь, что это ненадолго. Через полчаса буду на месте.

Ильяс повесил трубку. Под их старым местом Байрам подразумевал паб, в котором они раньше часто проводили время по пятницам. «Great Britain Pound» – сколько же воспоминаний и ощущений в одном только названии. Делать было нечего, нужно было ехать и во всем разобраться. Постояв какое-то время, Ильяс все же сел в свой автомобиль и направился на место встречи.

* * *

До встречи было еще десять минут, но он слишком хорошо знал Байрама и был уверен, что тот уже сидит за барной стойкой. Ильяс направился в бар. Зайдя внутрь, он удивился, что в это время дня в баре находится столько посетителей. Осмотрев помещение и найдя глазами своего старого друга, направился к нему. Байрам уже сделал заказ и с грустным видом изучал свою пинту пива.

– Ты рановато, не похоже на тебя, – сказал Байрам.

– Со временем многое меняется, в особенности люди, – ответил Ильяс.

– Поверь, перемены в тебе не заметит только слепой.

А вот он совсем не изменился. Байрам был все таким же пухлым, с каждым годом волос на голове становилось все меньше. Круглые щеки и двойной подбородок он пытался скрыть бородой, но, судя по всему, выходило это не очень хорошо. Тем не менее, что бы ни случилось в прошлом, он был рад увидеть старого друга.

– Что же ты хотел мне такого рассказать? – спросил Ильяс, садясь рядом.

– Насчет Алана и его смерти.

– А что тут непонятного? Мужчина, некогда бывший моим другом, был найден мертвым в своем же доме, а от его женушки и след простыл, – закончив, Ильяс позвал бармена и сделал заказ. – Думаю, тут и так все понятно.

– Вот об этом-то я и хотел поговорить.

– Неужели? – в голосе Ильяса слышалось раздражение и гнев. – Теперь ты хочешь поговорить об этом? Теперь ты хочешь меня выслушать?

– Ильяс, я… – Байрам не успел закончить, как Ильяс продолжил свою гневную тираду.

– Когда она наконец убила нашего друга, ты хочешь выслушать меня и принять меры?!

В конце концов, Ильяс понял, что привстал со своего места и перешел на крик, и все посетители смотрят на него с удивлением и недоумением. Сев на место, выпив пива и успокоившись, он обратился к Байраму.

– Что тебе стало известно?

– Чтобы у нас была полная картина произошедшего, нужно дождаться остальных. А пока я расскажу то, что удалось узнать мне.

Немного посидев в молчании, Байрам все же начал свой рассказ. Нельзя сказать, что Ильяс был сильно удивлен, но вместе с алкоголем пришло и чувство вины. Слушать рассказ Байрама с каждой минутой было все тяжелее.

5

Допрос Байрама Халимова

[Запись от 13 июня 2023 года, 2:57 ночи, допрос проводит Акрам Тагиров]

Акрам: Байрам Батырович, желаете ли вы давать показания в столь позднее время? В хорошем ли вы состоянии? Не возражаете ли против проведения следственных действий в ночное время?

Байрам: Меня все устраивает и я со всем согласен.

Акрам: Хорошо, Байрам Батырович, расскажите, что вы знаете о жене убитого?

Байрам:Знаю не так много, как хотелось. С самого начала мы заметили некоторые странности. Возможно, лучшим вариантом было бы просто промолчать, но когда подобных вещей находилось слишком много, молчать мы уже не стали. Что и привело к печальным последствиям.

Акрам: Например?

Байрам:Акрам Тимирович, вам бы понравилось, если бы я сказал, что изо рта вашей жены несет помоями, как из самой настоящей свалки?

Акрам: Думаю, нет.

Байрам:Вот и Алану не понравилось. Я учуял паршивый запах из ее рта в тот момент, когда она потянулась за стаканом воды, который стоял около меня. Вот и вторая странность – она выпила немереное количество воды в тот день. Эта девушка явно пила больше человеческой нормы.

Акрам: Не сомневаюсь, что вы могли находить это странным, но может, это связано с какой-нибудь болезнью?

Байрам:Мы об этом думали, но Алан как обезумел. Он всю свою жизнь стал посвящать ей, как заколдованный. Если мы старались поднять тему нездорового поведения Анис, он сразу переходил на повышенные тона и обвинял нас в том, что девушка нам просто не понравилась и мы хотим их поссорить. Алан совсем запустил себя и иногда говорил то же самое, что и его жена. Или вообще повторял за ней.

Акрам: Могли ли они иметь психические заболевания?

Байрам:Не знаю, как у Анис, но до встречи с ней Алан был полностью здоров. Он собирался стать адвокатом и хотел изменить этот мир к лучшему. Но теперь его мечтам не суждено сбыться.

Акрам: Вам еще есть что рассказать?

Байрам:Пожалуй, еще одна деталь. Я уже говорил, что со временем Алан совсем запустил себя. Из кудрявого и жизнерадостного человека, который поддерживал себя в форме, он превратился в нечто, в чем погас огонь жизни. Буквально. С каждой встречей он становился все бледнее и худее, синяки под глазами и прочее. Особенно сильно выделялся синяк на шее.

Акрам: На шее?

Байрам:Да.

Акрам: Ознакомьтесь с результатами осмотра. Помимо того, что погибший был обескровлен, у него на шее были обнаружены следы от зубов. Словно кто-то выпил из него всю кровь, однако это невозможно. Человек на такое не способен. Поэтому нашим экспертам еще предстоит выяснить, в чем тут дело.

Байрам:Больше мне нечего сказать.

Акрам: Спасибо за содействие следствию. Если мы что-то выясним или нам понадобится ваша помощь, мы сообщим. Доброй ночи.

Байрам: Хорошо. Однако не знаю, может ли эта ночь быть доброй.

6

Ильяс не решался что-то сказать. Несмотря на свою профессию, он был верующим и очень суеверным, поэтому ему не казалось странным все то, что рассказал Байрам.

– Это ведь невозможно… Так? – спросил Байрам. – Демонов же не существует. И ты как человек науки должен это понимать, однако даже ты раньше утверждал, что она кровопийца.

– Я изначально не верил в это. Хирург не может полагаться на догадки, иначе велик риск смерти человека по твоей вине. Но что делать, когда нечто необъяснимое входит в контакт с тобой и пытается разрушить чью-то жизнь?

Хоть они и понимали то, что нечто нереальное и разрушающее не может существовать, все же оно заглянуло в их жизнь и коснулось каждого. До встречи с остальными друзьями оставалось недолго, на улице все так же светило солнце, но внутри всё поглотила тьма.

* * *

Ильяс в очередной раз услышал звук открывающейся двери, и на этот раз он наконец увидел в проходе своих друзей. Это были Залия и Мурат. За прошедшие годы они изменились. Мурат стал более серьезным и возмужавшим, но все с теми же кудрявыми волосами. И теперь он носил очки. Залия была все такой же красивой, хоть и слегка располнела. Голубые глаза и мягкие каштановые волосы, как и раньше, привлекали взгляды мужчин. Только когда они подошли, он заметил, что они держатся за руку, а Залия носит обручальное кольцо. Пожалуй, самое главное и неожиданное изменение.

– О, друзья мои, вы наконец-то пришли! – радостно воскликнул Байрам и, неуклюже встав со своего места, направился к паре, чтобы дружески их обнять.

– Да-да, я тоже рад тебя видеть, – Мурат приобнял друга, – жаль только, что причина для встречи не радостная.

– Надо же, смотрите, кто приехал, важный человек из столицы! – сказала Залия.

– Слушай, я знаю, что уехать и не попрощаться было плохой идей, но ты же знаешь, что я сожалею об этом.

– Ты даже не звонил нам, – возразил Мурат.

– Прошу прощения, со мной все же иногда связывался, хоть и по моей инициативе, – произнес влезший в разговор Байрам.

– Я понимаю, вы злитесь на меня, но сейчас не время для выяснения старых обид. Есть дела и поважнее.

– Хоть в этом ты прав, – Мурат направился к Байраму, который уже занял свое место у барной стойки. – Знаешь, прошло слишком много времени, чтобы я сильно злился на тебя, но не откажусь от того, чтобы ты угостил меня пивом. В знак полного примирения, само собой.

– Мурат! – возмутилась Залия.

– Что? Чем, если не этим, забыть обо всех обидах и помянуть жизнь рано покинувшего нас друга?

В этот вечер они успели обсудить всё самое главное, что произошло в жизни каждого. Лишь смерть их старого друга вносила печаль и тоску в их досуг.

– Залия, вас же тоже вызывали на разговор с Тагировым? – спросил Байрам.

– Да, – девушка сделала небольшую паузу, – он все время спрашивал нас про Анис.

– Эта стерва куда-то пропала и ее никак не могут найти! – Мурат взял Залию за руку и крепко сжал ее.

– Об этом и так известно, я лишь хочу узнать, что вы ему сказали и что он рассказал вам.

– Ничего такого, ему самому не было ничего известно. Даже сейчас, когда прошло несколько дней, у них нет ни единой зацепки. Анис как сквозь землю провалилась. Хотя он упоминал один момент, о котором ему поведала Алия Усманова – мама Алана.

– О чем же? – спросил Ильяс.

– О тебе. Точнее, о том случае, что и закончил вашу дружбу с Аланом.

Ему очень хорошо был знаком случай, о котором говорила Залия. Странного поведения Анис и фактов о ней становилось все больше, и он решил спросить у девушки о том, что происходит. Это и стало роковой ошибкой…

– Ильяс, ты еще с нами? – спросила Залия.

– Да, простите, просто перебрал.

– Расскажите подробнее?

– Это будет долгий рассказ.

– А у нас вся ночь впереди, точнее вся ночь до закрытия.

7

Допрос Залии и Мурата Ахметовых

[Запись от 13 июня 2023 года, 0:47, допрос проводит Акрам Тагиров]

Акрам: Слушайте, я понимаю, что это для вас сильный удар, но пока вы первые, кто может дать какие-то показания и помочь нам в расследовании. Наши сотрудники разыскивают его жену и вскоре привезут его маму. Можете что-то рассказать об Алане? Может, у него были какие-то враги, болезни или тревоги?

Залия: Вам не кажется странным, что сама причина смерти очень своеобразна? Как человек может оказаться полностью обескровлен?

Акрам: Наши эксперты стараются это выяснить, но пока единственное, что бросается в глаза, это следы укусов на шее. Вам что-то известно про это?

Мурат: Ну, обычно Алан говорил, будто совсем их не чувствует и не знает об их существовании либо придумывал какие-то нелепые отговорки.

Акрам: Понятно, а что насчет Анис, его жены? Что можете рассказать? Пока нам известно не так много, странно то, что мы не можем найти никаких данных о ней. Ни паспорта, ни свидетельства о рождении и прочего. Она проживала здесь нелегально?

Мурат: Я так понимаю, она исчезла так же внезапно, как и появилась…

Акрам: О чем вы?

Мурат: Видите ли, какое дело. Однажды мы отправились на отдых на озеро Якты-Куль. Все проходило отлично, каждый отвлекался от своих проблем и тяжестей жизни, мы отмечали повышение нашей подруги.

Акрам: Можете ли сообщить ее имя? Мы попробуем с ней связаться.

Мурат: Гульнара Хаирова. Отчества не помню. Да и, думаю, она скажет вам не так уж и много, если вообще скажет.

Акрам: Что было дальше?

Залия: Мурат с остальной частью мужской компании остался, чтобы приготовить наше место отдыха, пока мы решили прогуляться по окрестностям. Там мы и увидели девушку, которая не то тонула, не то плескалась в воде. Мы решили позвать ребят, и те бросились на помощь. Первым до девушки добрался Алан и сразу вытащил ее на берег.

Мурат: Девушка была невероятно красива, спору нет, но я до сих пор не понимаю, как Алан мог по уши в нее влюбиться, лишь раз взглянув на нее. Возможно, под воздействием эффекта от спасения чувства у обоих усилились, но все равно мне не верится.

Залия: После того как ее вытащили на берег, она ни на шаг не отходила от него, как и он от нее. Когда все начали разъезжаться, Алан сказал, что узнает, где она живет и довезет до дома, однако, как оказалось, до ее дома они не добрались. Если он вообще был… После этого Анис оказалась в доме Алана и никогда не жила в другом месте. Наша компания встречалась все так же стабильно, с одним лишь отличием в том, что теперь Анис везде сопровождала Алана. Но мы не смогли ее разговорить даже своей девичьей компанией. О прошлом, роде занятий и родителях она либо не отвечала, либо уходила от ответа. И, судя по всему, это совсем не смущало Алана. Вскоре зашла речь о помолвке.

Акрам: Было ли в ее поведении что-то странное? Необъяснимое или попросту ненормальное?

Залия: Думаю да, но я не совсем понимаю, как это объяснить. Однажды мы снова отправились к реке, чтобы просто отдохнуть. Искупаться, выпить, насладиться природой. Анис очень много времени проводила в воде да и в принципе пила только ее – и явно больше человеческой нормы. Однако странным мне казалось не это. В один момент, когда мы отправились купаться, я заметила, что у Анис нет пупка.

Акрам: Вы же понимаете, что такое невозможно? Могло ли вам просто показаться? Обман зрения, например.

Залия: Нет, я точно знаю, что видела. Знаете… это как будто… даже не знаю, как сказать.

Мурат: Как будто ее не рожали!

Акрам: Хорошо, я не говорю, что вы врете мне. Узнать, правда это или нет, мы сможем только тогда, когда найдем ее. Это все?

Залия: Если вкратце, то мы чувствовали, что она что-то скрывает и очень плохо влияет на Алана. При каждой встрече он выглядел все хуже и как будто был заколдован. Он выполнял буквально каждую ее просьбу, отвечал однотипными фразами и не говорил ни слова против. Когда мы начали задавать вопросы и пытаться что-то сделать, она, по всей видимости, решила настроить Алана против нас. Он часто ссорился с нами и обвинял в том, что мы хотим разрыва его отношений с Анис. Со временем мы сдались. Все, кроме Ильяса.

Мурат: Ильяс сам по себе может вспылить и наговорить лишнего, но тут он решил действовать более радикально и чуть ли не с кулаками налетел на Анис. Так она так завопила на всю комнату, что-то вроде «не трогай меня!», «насильник!». Мы сбежались на ее крики и увидели, что она вжалась в стену, а Ильяс стоял рядом со сжатыми кулаками, а на стене был виден след от сильного удара. Анис, увидев Алана, сразу же бросилась к нему и со слезами на глазах рассказала, что Ильяс пытался взять ее силой, хотел надругаться. Ильяс пытался что-то объяснить и доказать, что она лжет, но Алан набросился на него, и они подрались. Это было в нашу последнюю совместную встречу всей компанией.

Акрам: Что было дальше?

Мурат: Ильяс выругался, собрал свои вещи и уехал в Москву, где ему предложили работу хирурга. Наша компания распалась, а теперь наш друг умер при загадочных обстоятельствах. Больше нам нечего рассказать.

Акрам: Я очень благодарен вам за содействие следствию. Нам нужна любая зацепка. Если нам еще что-то понадобится, мы свяжемся с вами.

8

Закончив свой рассказ, Мурат снова взял Залию за руку и тяжело вздохнул, предварительно допив заказанное пиво. А тем временем Байрам, который помимо своей исторической деятельности увлекался и мифологией, считая их неотъемлемыми частями друг друга, начал складывать всю информацию воедино, желая докопаться до правды. В этом ему помогал Ильяс, хирург и человек науки, не брезгующий верой в сверхъестественное. Истина была не так уж и далека, ведь два друга уже давно поняли, в чем тут дело, просто боялись или не хотели это принять.

– Мы так и будем молчать или наконец признаемся себе, после чего скажем то, о чем все догадываются и думают? – спросил Ильяс, одарив каждого из сидящих за столом решительным взглядом.

– Думаю, он прав, – сказал Байрам.

– О чем вы? – в голосе Залии слышались легкая тревога и непонимание.

– Слушайте, мне как человеку довольно рациональному очень сложно поверить в то, к чему я пришел. Но помимо того, что я историк, я также и мифолог. Знаете, эти два рода деятельности очень связаны между собой. И я думаю, что мы столкнулись с чем-то непонятным, не поддающимся объяснению и в то же время смертоносным. С тем, что меняет уклад и наше представление о жизни.

– К чему ты клонишь? – спросил Мурат, уже теряя терпение, что отражалось в его голосе.

– Да, все просто, – в разговор влез Ильяс. – Переберите в уме всю информацию, которой каждый из нас располагает. Байрам говорил про ужасный запах изо рта и постоянную потребность Анис в воде, Залия – про отсутствие пупка и совершенную секретность о ее прошлом. У нее даже документов нет! Она словно призрак. Неожиданно появилась из ниоткуда и так же исчезла, оставив за собой один труп. Всегда, когда мы собирались отмечать праздник, она ни разу не ела приготовленный Муратом курут, потому что он довольно соленый. Я же знаю, что она пыталась избавиться от нас, чтобы мы не мешали ей управлять Аланом. Прежде чем закричать и разыграть ту нелепую сценку на кухне, она ехидно улыбнулась и показала мне свой змеиный язык.

– Почему ты не рассказывал нам? – спросила Залия.

– Поначалу я и сам не мог поверить в это. Как бы вы повели себя при виде такого? Тем более после той драки я обозлился на всех и сбежал от своих проблем, за что мне стыдно. Я струсил. Бросил своего друга на верную смерть, хотя знал, что могу попытаться ему помочь. Я винил всех в том, что они не слушали меня, и теперь вижу, каким эгоистом был.

– Прости, что не поверил тебе в тот раз, – сказал Байрам, положив свою руку ему на плечо.

– Вы хоть понимаете, какой бред мы тут несем? – Мурат нервно засмеялся и протер ладонью лоб. – Этого ведь не может быть! Не существует людей-змей.

– Она не просто человек-змея, она словно… прям как…

Ильяс не успел договорить, потому что за него закончил Байрам:

– Юха, – все обернулись на него в ожидании разъяснений того, что он сказал. Но как можно объяснить то, что сам не до конца понимаешь?.. – Существо из башкирской мифологии. Если коротко, то это злой демон, который принимает облик девушки и привязывается к первому встречному мужчине. Вступает с ним в брак, чтобы пить его кровь. Она связана с водной стихией, поэтому нуждается в большом объеме воды и не употребляет соленую пищу. Отсутствие пупка как раз и объясняется тем, что она не была рождена. Да и вспомните, где мы встретились с ней. Вокруг озера ходит легенда о том, что оно являлось логовом аждахи – демона в форме змеи. Дожив до пятисот или тысячи лет, аждаха становится юхой. Не кажется ли вам это удивительным совпадением?

Тишина, подкравшаяся к ним, окутала каждого. Они обдумывали услышанное. Каждый делал свои выводы.

– В это сложно поверить, но, хочется тебе или нет, некоторые вещи стоит принимать, – произнесла Залия, нарушая тишину.

– Если есть она, получается, есть и другие? – тревожно произнес Мурат. – Может, мы даже не знаем об их существовании?

– Нашего друга убила какая-то мифическая тварь, и мы не знаем, где она, что делает и кто ее новая жертва? – спросил Ильяс.

– Выходит, что так, – ответил Байрам. – Однако что мы вообще можем сделать? Кто поверит нам? Первым же делом над нами посмеются, и это в лучшем случае. В худшем – вообще в психушку засунут. Но я как-то не готов пить таблетки по расписанию до конца своей жизни.

– Вы предлагаете просто смириться с этой мыслью и ничего не делать?! – встревоженно произнесла Залия. – Да как так можно? Мы должны найти ее и расправиться с ней!

– Ты сама хоть понимаешь, что говоришь? Как ты найдешь ее в большом городе, где даже воришку можно искать несколько дней. А если она связана с водой, то, считай, это как искать иголку в стоге сена, – отверг ее идею Мурат.

– Даже не знаю, как теперь с этим жить, – проговорил Байрам.

– Все просто, – сказал Ильяс, вставая и ища в своем кармане ключи от машины. – Жить дальше и молиться, чтобы она забыла про твое существование или не обратила свое внимание на тебя.

– Ты куда? – спросила Залия.

– В Москву. Все вопросы решены. Мы ничего не можем сделать. В прошлый раз я поступил как трус и, возможно, повторяю это снова, но иного выбора нет. Просто смириться.

Ильяс вышел из бара и направился к своей «Ладе». Фары автомобиля загорелись, и Ильяс скрылся в ночи.

– Мурат, ну так же нельзя! – сказала Залия.

– Как бы не хотелось этого признавать, но он прав. Мы ничего не можем сделать, – он взял жену за руку, позвав ее за собой.

Байрам остался один за барной стойкой. Он был наедине со своими мыслями и переживаниями, пока бар не стал закрываться. Позже, уже идя по ночной Уфе, он задался вопросом, где же сейчас эта юха и что она делает…

Оказавшись в своей квартире, Байрам посмотрел на фотографию, где были изображены все его друзья. И разрыдался.

* * *

Акрам Тагиров сидел в своем кабинете, рассматривая дело о смерти Алана, которое не давало ему покоя. Время близилось к ночи, но участок все еще был полон его коллег, каждый из которых трудился над своим делом. Дела у них обстояли куда лучше. За два месяца работы он так и не нашел никаких улик или следов Анис. Его удивляло, что она отсутствует в базе данных, и все показания друзей Алана только вносили путаницу в расследование.

Казалось, что Тагиров так и не сдвинется с мертвой точки, пока он не залез в архив, где обнаружил две папки с делами, в которых говорилось о загадочных смертях молодых мужчин, так же обескровленных. Разница между смертями была три месяца. И в каждом деле упоминалось озеро. Озеро Якты-Куль.

– Не может этого быть! – сказал про себя оперуполномоченный, находя все больше и больше совпадений между делами. Он не мог нарадоваться, ведь у него появилась надежда на раскрытие целой серии загадочных убийств.

Пока Тагиров проводил цепочку совпадений между уликами и показаниями, в кабинет к нему зашел его напарник – Рамиль Чанышев.

– Акрам, у тебя есть минутка?

– Не сейчас, Рамиль. Мне кажется, я нашел закономерность и знаю, откуда начать!

– У нас еще один обескровленный, – только обернувшись, Тагиров увидел папку с новым делом, которую держал в руках Чанышев. – Очередная смерть. Жертвой является Даут Фахреев двадцати четырех лет. Полностью обескровлен. Тело обнаружила его мать, когда он перестал отвечать на звонки. Мы уже допросили ее. Она сказала, что его молодая жена пропала.

Тагиров резко переменился в лице. Он нашел новую тропинку к разгадке. Казалось, что он все ближе к ней. К юхе.

– Завтра мы поедем на озеро Якты-Куль. Нам нужно осмотреть это место, – воодушевленно сказал Акрам, надевая фуражку и вставая из-за стола. Рамиль смотрел на него с непониманием, – я думаю, там мы кое-что узнаем. И весь пазл скоро сложится…

10

Ох, славно мы поели! Аж летать уже тяжело, но ничего, растрясется.

Сейчас мы будем пролетать самое глубоководное озеро нашего мира – Якты-Куль.

Здесь очень живописно, но если вдруг захочешь искупаться, будь начеку: здесь очень глубоко, а еще можно случайно потревожить одно древнее и опасное существо. Как оно называется, ты узнаешь, прочитав рассказ. К тому же ответ тебе подскажет дальнейшую дорогу к другой истории.

Сарра Сатучина. Кош-тау (Птичья гора)

Посвящается моим племянникам Румине, Руфине и Ильсену

Глава 1

В эпоху божественной триады, правившей нижним, средним и верхним мирами, степь готовилась заново соткать ткань своего существования. Столица Царства Василисков столетиями оставалась центром коловрата идей, вращавшихся не в такт божественному промыслу Тенгри. Завоеванные царством племенные островки томились в самоизоляции, защищаясь от их влияния. Дева, облаченная в юношеское одеяние, совершила длительный переход, прежде чем достигла Коровьей реки, где дозорно возвышались крепостные башни завоевателей. Она знала о пещере с сохраненными от огня источниками, хранившими тайны мира на языках покоренных племен. Раскрытия этих тайн взыскивал ее духовный голод.

Оказавшись у деревянной мастерской по черторезной грамоте, Буртас спрятала черные косички под мужскую войлочную шапку. Из колчана торчало оперенье тонких стрел, способных проткнуть две ноздри навылет. На широкий пояс походного костюма подвешены ножны с кресалом. В таком виде, с кожаной сумкой на уздечном ремне, она переступила порог.

Для начала ее направили в спуск под лестницей, где две матроны с пышными от печной сытости бедрами, занятые в хозяйстве мастерской, знакомили новоприбывших с правилами заведения:

– Вам повезло, только в этом году отменили «закон об инородцах», запрещающий таковым являться учениками в стольнице. Вместе с тем, пребывание «инородцев» собачьего племени волчьего помёта будет наблюдаться совиной стражей. Сын Царя Гордяна Осьмого изъявил желание пребывать на избранных уроках, чем оказывает честь нашим отцам мудрости и сведущим в науке начертания мысли пришельцам… Да пребудет над ним слава покровителя Всадника Василия Длиннорукого! Имеются ли у вас вопрошания для выгоды толка?

– Тот ли это Всадник, чья статуя на базарной площади? И кто та змея, что пронзает его копье?

– То змеиное племя Ельбегенов. За холодную кровь на лице и «скользкий сапог» сия крепость была изъята у поганцев да освящена новым именем стольницы Василисков. К нашему времени сроднились Василиски и Ельбегены. Вы же держать испытание на знание побед истории Царства приготовляйтесь…

Известная хвалебная молва об искусной лепнине столицы создавалась путем подражания величию имперских держав. С переманиванием чужих мастеров. Внутри же домов плодилась духовная нищета ее жителей. Василиски мочились в одном сарае с коровами, одинаково изъясняясь грубостью с детьми и скотиной. Когда-то в мастерской обитал торговец пергаментом. После его смерти жилище вместе с долгами перешло в царскую казну. Ученики собирались в палате, украшенной деревянным зодчеством, с выбеленными потолками. Для имевших благородных тотемных животных места отводились на втором этаже, за балконными перилами. Таких особ отличал приподнятый подбородок, выступавший на уровне стоячего ворота, искусно скроенного из материи, привезенной корабельными путями. Остальные, в перепоясанных туниках до пола, вместе с котятами сидели внизу за длинными столами из хвои. Учились знакам и хлебали кашу.

Кот воплощал разумную силу ученика и мог отделяться от тела своего хозяина, блуждая по разным углам. Кто-то из юнцов прижимал к груди до четырех черных котят, мешавших учебе. Один из них, привлеченный запахом одежды, впитавшей дым костров, потерся о плечо Буртас. Девушка не отдергивала руку, но с видом изгоя посматривала в сторону учеников, сидящих на верхнем этаже. До них было не дотронуться. Вид их скрытого животного тоже не сразу распознать, тогда как у других звери лезли наружу, прося есть. Приставучий мурлык быстро вырос до размеров взрослого кота, осмелившись укусить ее за палец. Буртас нарочно издала болевой крик, оправдав свое ответное хватание зубами кошачьей глотки. Из-за поднявшегося шума грызни учитель остановил урок. Соседа Буртас он отправил в здравницу, а ее саму принудил к допросу:

– Так, кто у нас здесь? Собака! Откуда?

– Остров Кобяк-Кош, племя Бозкуртов.

– Так и есть, собака, – произнес он с высокомерной издевкой. – И к тому же злобу таящая на прочих шерстяных караван-сараев для блох. Что? Перевелись на вашем острове настоящие волки?

Черносмородиновыми глазами, привыкшими наблюдать за мишенью, Буртас вгляделась в представшую фигуру, вынюхивая в ней хищника. Правое отяжелевшее веко прятало одухотворенный взгляд. Темные волосы с седой порослью еще сохраняли объем на макушке, играя на руку местной байке. Якобы, если попросить одного из балконных восседателей приложить ладонь к своей голове, то волосы переставали редеть. Одет он был, как белое сословие жрецов. Правда, в отличие от них, ему не было присуще словесное благородство в обхождении с неизвестным ему женским страданием:

– У дев нюх, как у собак, они за версту чуют того, кто хорошо питается за счет удачной охоты. А когда тот приближается, подчиняются ему, – все восприняли застывшее молчание Буртас согласно описанному. – Ослабленная измором собака не смогла найти свою стаю? А твоей стаи здесь нет! Собачье племя Тенгри пережило свой рассвет во времена варварского грабежа на быстром скаку. Теперь новое солнце движется – человек с собакой на поводке. Теперь есть хозяин, который приучит вас испражняться в тепле, не оставляя после себя запаха.

– Не порычав, собаки не знакомятся, не так ли учитель?

– Дво-р-р-р-ня-га, – почти по-звериному проговорил он, сохранив идеальный наклон подбородка.

Присутствующие, у которых была одна эмоция на всех, зашевелились в догадках. С главного балкона заговорил ученик из привилегированной группы, куда также входили мужчина воинственного вида и девушка знатного рода. От их светло-русых голов его отличала внешность детей, которых рожали жены, подаренные чужим племенем:

– О, сведущий в знании, извлеки мысль из сказа о Симуранах²¹. Разве не взяли они свое перо от Симурга²² – священной птицы одного из народа Тенгри?

Учитель позволил себе немного задуматься, а по рядам пронеслось имя задавшего вопрос: «Белякий Волос! Белякий Волос!» Он и был одним из сыновей царя, получив имя, отличное от видимого оттенка, напоминавшего скорее глину темно-коричневого обжига. В звуках песен о полубогах и героях Белякому виделся собственный будущий подвиг. Эти звуки отличались от печальной мелодии домбры, которую приходилось слышать Буртас. В степи народной грусти ее мотив искал духовное имя батыра. Для борьбы с вторжением чужеродного образа, сотворенного без дыхания Тенгри. Домбра умела разговорить духа степей, выдерживая неутешительные вести.

Дева из племени Ельбегенов, делившая с царевичем место на общей скамейке, звалась Полозыркой. В ее убранстве излишествовали россыпи смарагдов, укреплявших во взгляде магию собственного цвета. Муж воинского чина в защитном поясе с металлическими бляшками командовал царской охраной. Имя Полымяный было обретено им в пожаре от вспышки небесной стрелы. Тогда очевидцами его бесстрашной горячности, вызволявшей из огня семьи рабов, стали благодарные горожане. Эти события, как и участие в кулачных боях, не лишили улыбчивости лица с редким пушком светлых усиков. Кроме учителя по прозвищу Лоскутный, никто не видел их тотемных животных, тренируемых вдали от чужих глаз.

– Симураны произошли от одного из богов Василисков…

– Не поднимайте этой ложью тревогу в мире предков! – поднялась с места Буртас. – Крылатый Волк сначала рождается щенком в народе Тенгри, так же как крылатый Дракон сначала рождается змеей. И у каждого два пути: у одного – сидеть на цепи за кусок мяса или сбежать в голодную кутерьму. У другого – отравить слюну ядом лжи или превратить его в лекарство.

Теперь оба стояли, выдерживая взгляд друг друга, будто недалек час истины. Третьим, кто встал со своего места, опираясь руками на доски перил, был Белякий Волос. Принюхиваясь к чужакам, Белякий упражнялся в разгадывании их неспокойных животных. Учитель снова захватил голосом слух присутствующих:

– Больше всего крылатые Волки защищают правду, потому что знают тайны мира как земного, так и небесного. Их судьба не похожа на жизнь их родных, поэтому они отбиваются от стаи в поисках иного родства. Но встретить в грешном мире двух крылатых Волков не представляется возможным, поэтому они на всю жизнь остаются одни. Жизнь продолжает подкидывать им ароматные соблазны, пробуждающие животные рвения, и если они капнут слюной нетерпения на табличку духовного закона, то лишатся крыльев Волка в теле человека, что приведет к развоплощению. Дарованные крылья помогают пересечь звездный мост, поэтому вы все должны учиться летать! Но пока это умеет только один человек, который состоит на службе у царя, и поэтому устрашены другие народы. Я видел этого Дракона! Что касается Симуранов, они давно исчезли, о них нет свидетельств уже многие сотни лет, а если они и правда происходят из народа Тенгри, то без всяких сомнений – выродились навсегда, и мы никогда их больше не увидим!

Глава 2

Переночевав в конуре, устланной соломой, позади постоялого двора, Буртас проснулась в теплом кафтане. Подпоясала сорочку из конопляной ткани поверх холщовых штанов и направилась в лес. Ученики столовались кислыми щами или гороховой похлебкой, чей несвежий запах стряпухи маскировали добавлением простокваши вместо сметаны. Буртас же уходила в лес, чтобы охотиться.

Интуитивно продвигаясь вглубь, лучница надеялась на крупную добычу, половину которой смогла бы выменять на торговых местах, как вдруг обнаружился след учителя. В этот день Лоскутный вместе с тремя из «Небесного Братства» уходил в лес для тайных занятий, умело запутывая следы на земле. Птицы, гонимые страхом, стали прилетать с той стороны, где находились избранные. Буртас перешла на бег, изредка останавливаясь в попытке взять верный след. Тенгри давал ей новые знаки до тех пор, пока собачий нос не почуял близкую встречу. Размытый круг солнца поднялся над высоким обрывом. Подбежав к самому его краю, она увидела парящего внизу Дракона со всеми переливами медно-красного цвета в отливе чешуи. На другой стороне, до которой не проложить никакого моста, на четырех лапах стоял учитель. Приняв вид черной кудлатой собаки, с лоскутками шерсти тройного грязного оттенка, он жалким взглядом спрашивал: «Как и зачем ты здесь?» А затем молчаливым приказом обратился к тому, кто в это время подкрадывался к ней сзади. Обернувшись, она увидела Белякого Волоса, собиравшегося столкнуть ее вниз. Белякий тут же подался назад, опустив голову.

– Не замечаешь, как преклоняешь голову перед этой дворняжкой! – из укрытия вышла Полозырка. Белякий посматривал то на Полозырку, то на Буртас, не зная, что отвечать этим двум девам, словно регентшам при малолетнем царевиче. Буртас сделалась жесткой, как высушенный злаковый стебель:

– Ваш белый волчонок еще не держался на ногах, когда на мою шею уже цепь ковали!

Поняв, что Буртас разгадала образ его тайного животного, Белякий с разбегу прыгнул над обрывом Оборотней, приземлившись на ту сторону уже в виде белого волка. С унаследованной от отца гордостью он искал удивление на смуглом лице пришлой незнакомки. Буртас не привыкла удивляться подобным шалостям. Все попытки Черного Пса научить летать Белого Волка, напрягая его животный страх от смертельного прыжка, оставались безуспешными, и не будь там Дракона – Полымяного, он утонул бы в реке при падении. Белый Волк с гладкой шерстью вместе с неухоженным Черным Псом наблюдали за оставшимися девами, предлагая им по очереди проявить смелость. Буртас читала мысли Лоскутного: «Если хочешь к нам присоединиться, то посмотрим, сможешь ли ты допрыгнуть…» Дракон выжидательно оставался на месте, укрепляя чувство безопасности. Полозырка с золотой пыльцой в волосах посмотрела на Буртас эмоцией пластичной маски одной из богинь, давая понять, что собака не достойна узреть ее перевоплощение. Буртас и не собиралась бегать за ними, как дворняжка. Ей достаточно было тех волчьих визгов, которые эхом доносились до ее слуха после ухода. Было понятно, от чьего вида ощетинивался Белый Волк. Но стоит ему вернуться в логово человеческого тела, как его инстинкты снова притупятся. Змеиная грация Полозырки будет казаться ему достойной короны. Умение шипеть сплетнями в тишине пригодится в маневрах посольских отношений. А винные погреба помогут согреть кровь.

Глава 3

В одно утро всех жителей столицы разбудил крик петуха, встревожив тем, что не был похож на привычный слуху предрассветный сигнал. К стенам крепости приближался отряд восставших племен Бозкуртов под предводительством жреца Багауса. Зачином, качнувшим весы правосудия, стал умысел столичной династии торговцев, что на свое золото снарядила команду для путешествия на острова собак. Целый год шпионы-лазутчики делали вид, что записывают местный фольклор, в том числе и о горе Кош-Тау. Желанной же целью был белый пепел, покрывавший ее вершину. Привезенные и алхимическим путем изученные образцы того пепла выдали свои очистительные свойства. А при соединении с другими составами даже раскрыли способность гасить драконье пламя. К огороженной кольями горе начали свозить лесорубов и рабов. Сколачиваемые ими плоты сплавляли добытое сырье по реке. В планах окружения царской «кормушки» было переселение люда, растянувшего юрты у горы, на стройку нового каменного города по подобию столицы Папазов, что у Ионического моря. Перед храмовыми воротами оного Царство Василисков сидело, словно в невестах, готовясь принять веру мужа. Земли Бозкуртов вокруг горы порешили отдать презренному племени Чувара, известному своими человеческими жертвоприношениями. Из-за чего оно и подвергалось гонениям со стороны других народов, на территориях которых пыталось прижиться.

Первую весть о победе Багауса и его соратников в сражении за Кош-Тау царь не принял всерьез, отправив на подавление бунта всего две дружины. Мятежники устроили засаду и смогли победить, чем вселили уверенность в остальных сородичей. По зову горы, на которой хранилась память предков, стали прибывать соседние племена. Беи подгоняли табуны коней с неправильными белыми пятнами на шкурах в надежде, что один из них окажется потомком Акбузата. Съезжались батыры со стрелами, сами находившими обитель греха в теле противника. Защитник рода Багаус в исступленном состоянии воспринимал угрозу уничтожения места духовного гнездования матери Хумай, поднимая народный шум, отгоняющий нечисть. Справедливая речь его защищала белые вершины гор, указывающих направление к прародине Бозкуртов. В дни поворота колеса истории вожди семи племен собираются на ней, чтобы очиститься от низких мыслей. И с высоты птичьего полета принять верное решение, как того требует дух времени. А стихией обитания Василисков он называл пустыни и болота: «Там, где появляется эта химера, исчезает всё живое. Это царство может дать другим народам только такую же выжженную землю, как их черные души!..»

По пути в столицу к ним примкнули кочевники, захватившие запасы оружия, не забывшие и деревянную катапульту для метания камней в крылатого монстра Василисков. Подошедшие к стенам крепости отряды поразили своей многочисленностью. С двух сторон развевались знамена. На знамени Бозкуртов была изображена волчья голова с голубой гривой на фоне солнечного диска. На пике крепости Василисков – знамя с петухом, имевшим крылья дракона, когти тигра, хвост ящерицы, клюв орла и корону из золота, а все тело покрывала черная чешуя. Шесть дней Коровья река уносила рассеченные тела волков Тенгри, а к седьмому стены крепости с обеих сторон наполнились убитыми. Трупы Василисков и Бозкуртов образовали гору у стены так плотно, что по ним, как по мосту, можно было взбираться на лошадях и попадать в город. Полымяный, руководя столь жестоким сражением, поздно понял, что без Дракона царская рать не справится с вырвавшимся духом отчаянного Волка.

Буртас помогала растаскивать крюками горящие бревна изб, чтобы огонь не перекинулся на соседние постройки. В тайне она выжидала переломного момента, когда Василиски решат применить последнюю силу. Как только это произойдет, она сбежит к своим! Поток реки смоет ее с лица земли вместе с остальными убитыми. Но лучше плыть по течению с воинами из родной земли, чья жизнь зародилась у подножия Кош-Тау на острове Кобяк-Кош.

«Дракон!» – раздались голоса измученных людей. Василиски подняли головы к небу с возгласами: «Теперь мы победим!..» Красный Дракон сделал предупредительный круг над полем битвы, выпустив пламя на человеческие и лошадиные тела, тонувшие в железе. От полыхающего озера смрада он устремился к еще живым, побежавшим к реке воинам – Бозкуртам. Буртас совершила резкий прыжок со стены укрепления, приземлившись на что-то горячее. Опалив собачьи лапы, она с визгом и лаем подпрыгнула вверх, ринувшись догонять по воздуху змеиный хвост Дракона.

«Симуран!» – вскричали Василиски за спиной Буртас. «Кук Буре!», «Ак туба!»²³ – подняли боевой клич Бозкурты, но увидев, как жрец Багаус со слезами склонил голову до земли, все тут же зажали радость в телесном поклоне. За ними поклон повторил и народ Василисков. Два духовных мифа – народов Василиска и Бозкурта – воплотились и встретились в этот исторический момент. Дракон с красным гребнем и Волк с голубой гривой кружили над рекой, поражаясь встрече друг с другом, пока в лесу своего часа выжидал вояка камнемета. В удобный момент он выпустил установленный на конце рычага жгут с камнем, имевшим вытесанные заклинания. Снаряд в семьдесят батманов пробил мощную мышцу драконьего крыла, заставив монстра снизиться к земле, где Бозкурты приготовили стрелы мщения. Кук Буре прикрыл своим телом уползающего Дракона, чьей кровью напитывалась дымившая от жара разворошенная почва. Прогнав смертельный страх гласом своей причастности к божественному провидению, народ ждал от Багауса решительных приказов. Жрец произнес только одно: «Не пытайтесь своим высокоумием порешать дело Тенгри».

Глава 4

Племя серых волков разбрелось по стойбищам, держа уговор – бдеть на дорогах у подступов к священной горе. Крылья Хумай донесли до Тенгри росу их пролитых слез во время массовой молитвы. Вечный принял свет всех собранных душ, явив на мгновенье образ бессмертья. «Пока Кош-Тау не исчезнет, – народ не умрет», – сэсэны Бозкуртов напевали о Кук Буре, что спустился с неба для сражения с Драконом-Аждахой²⁴. Кук Буре увел смертельно раненое чудовище по звездному мосту в мир богов, оставив своему народу обещание – охранять Кош-Тау… Сказители Василисков пели о Драконе, защищавшем стены крепости от варваров, пришедших вместе с шаманом, дабы через колдовство и бунт поколебать царство. С собой они приволокли заговоренный камень с «Птичьей Горы», которым разорвали жилы драконьего крыла. На помощь боги послали Симурана. Спустившись над градом великим, он заставил нечестивый собачий народец в страхе преклонить головы и удалиться с их земли.

Лоскутного уже все ждали, когда он явился на место собрания во главе с царем. Самым речистым был князек, чья спина сгибалась коромыслом:

– Полымяный, которому ведомы дела земные и небесные, речет, якобы не узрел человечка за Симураном. Ты, цепная псина, тоже будешь таить правду от Царя твоего? – Так вертлявый бородатый князек допрашивал служивого пса. – Ежели он рода нашего и благодетель Царствия нашего, чего же есмь скрывати?

– Он крылатый Волк народа Тенгри, – приступил к разъяснению Лоскутный, как на своих уроках. – Земные родители его из племени Бозкуртов. Оба в бытность свою были отравлены одной старухой племени Чуваров, что варила «горький мед», помутняющий рассудок. Щенка старуха пыталась топить в грязной речке, но тот выжил, продолжив ращение плоти в унижении голодом и побоями… Далее мне виделся побег в сибирские леса, дабы среди тамошних волков отыскать стаю. Однако стоит полагать, что сии замыслы не нашли волю богов, раз эта одинокая душа поселилась в лесах нашего царства.

– Коли не заимел признания сей Волк на родной стороне, пусть служит Великому Царству Василисков! – отозвался хмельной царь с полуживотной мордой.

– Волки не поддаются прикормке. У каждого имеется привязанность к месту рождения, что напоминает о себе даже в жировых отложениях вокруг сердечной чаши. Они не повинуются хитрым ханам и эмирам, как собаки, служа только Тенгри. Кук Буре никогда не откроет себя чужакам и не пойдет против своего народа.

– Тебе известно, что Белякий Волос от третьей жены, чей прадед сибирского племени Ак Бури, что за Каменным поясом²⁵? – не унимался царь. – Тебе также известно, что в святилищах наших богов выбита на камне история битвы Витязя Рицака²⁶, из того же племени Бозкуртов, вставшего со своим войском на защиту Царства Василисков от нападения вражеских полков из заморья. Покажи крылатому Волку, как мы умеем ценить заслуги инородцев.

– Мне это известно. Но также мне известно, что имя этого воина, данное ему при рождении, – Енеусе. И что матушка царя приказала заменить руну Тенгри иным знаком. Отправив тем самым хвалу божеству, равнодушному к призыву бозкуртской сабли. Известна мне также казнь уличного гуденщика и певца, что осмеливались распространять правдивую историю этой битвы в качестве поучения. С упоминанием того, как ратники в царствование вашего отца набирались храбрости от браги, а не от духа. Ибо царь не помышлял о нуждах воинов, отправив их в лаптях на битву против Варангов, обутых в кольчужные чулки с кожаной подошвой. И только стройный конный отряд Енеусе, поспешивший на помощь по приказу царя, спас от позора страну. Все это, мой царь, я говорю тебе, дабы ты был предупрежден о том, какой гнев можешь вызвать у проводника к Тенгри, которому ведомы тайны земные и тайны небесные.

Заметив замешательство царя, бородатый князек испросил право речи:

– Ос-с-смелел, однако ж, приблудявый! Думати далее, как заполучить такового Волька с крилями: семя, чада… Нам бы надо имети се птичь, дабы править имянем Василиска в похваленье и почете!

Кук Буре уже несколько дней пропадал в полетах над горами Каменного пояса, но в одно утро приземлился у обрыва Оборотней. В это время там, как обычно, собрались Лоскутный, Белякий Волос, Полозырка и Полымяный, с одной рукой, затянутой полосками кожи. Змея-Полозырка считала излишним «пятое колесо в телеге», но события сами крутились вокруг оси мельничного колеса судьбы. Главным участникам произошедшей битвы не нужно было обмениваться словами на земле о том, что они испытали во время встречи в небе. Они были единственными в своем роде, и крылатый Дракон так же защитил бы крылатого Волка. У каждого воина есть рана как засечка на память о событиях. Герой Василисков видел настоящий дух волчьего народа, в котором Бог нашел своего любимца.

На этот раз Кук Буре своим присутствием избавлял от страха Лоскутного и Белякого Волоса во время прыжка перевоплощения над обрывом. Полымяный с Полозыркой, сияя светлыми волосами, словно сводные брат с сестрой, не трогались с места, понимая, что не угонятся за волками, обретшими Небесного Водителя.

Лоскутный сам пережил на себе жестокость душ, кормившийся на помойках завоевателей, наблюдая вырождение родной стаи Караитов на песчаном острове, поросшем кустарником. Еще будучи молодым, прибился он к сброду толкователей разноплеменных языков и рун. Променяв когда-то веру в существование Кук Буре, мог ли он подумать, что настанет утро, и он будет бежать наперегонки с Белым Волком за ожившим мифом. Помня рассказы аксакалов о том, что крылатые волки доверяют тайны лишь вожакам и братьям, он не спешил получить толкования о своих снах.

Отъединившись от Полозырки, Белякий почувствовал, как его волей перестали управлять и за спиной остается все то, что не имеет к его истинному дыханию жизни отношения. Мучительная радость, которую он испытывал от вида крылатого волка, не давала ему чувствовать усталость. Лоскутный давно отстал, а он почти домчался к месту снижения Кук Буре, предвкушая, как сможет обнюхивать небесно-голубую шерсть, покусывать места за ушами, как они будут задевать друг друга пушистыми хвостами, разбегаться в разные стороны и снова сходиться в игре… Насладившись дружбой, он закроет глаза, чтобы уснуть у сложенного крыла, пока его мордочку будут облизывать чудесной слюной, словно залечивая раны отличившегося воина. Придет время, и он обязательно сразится в настоящей битве не так, как Полымяный, поджаривая собак. Как хорошо, что он – Волк, а не Дракон или Змея…

Глава 5

– Открой тайну о крыльях Кук Буре, – Лоскутный нашел на следующий день Буртас возле пещеры жертвенного капища за изучением резных камней Бозкуртов, сибирских рун на костях животных и разных корявых знаков Чуваров на человеческих черепах. – Как долго твоя душа мирилась с жизнью бродячей собаки?

– Так видели меня другие, давая презрительные клички.

– Теперь мы узнали цену твоей шкуры и твоя нога, как и моя, на земле Василисков. Вместе мы сможем возродить Небесное братство Крылатых Волков. У нас есть Белый Волк благородного происхождения и… – Лоскутный почувствовал, как натягиваемые им паутины мысли стынут в холоде пещеры, – и нужен род: крылатых, синегривых, белогривых…

Ему даже пришлось сглотнуть слюну неловкости.

– Моим лапам не дают покоя крылья, но ни один Кук Буре не рождается с готовым опереньем. Семь раз мой казан отказывался от желания набить себя до краев, помня, что любая жертва в этом мире – это пища Тенгри в мире ином. Когда пройдет семь лет жизни на тяжелой цепи, когда ты свяжешь свою пасть от мяса семи батыров, когда сменишь города у семи рек и, наконец, презрев свою собачью шкуру, сожжешь ее в пламени Дракона, то увидишь свой истинный образ. Это не телесное потомство, это иное рождение в мире духа. Нужен Бог, а не самец, иначе мы не способны размножаться… Известна ли тебе легенда о двух всадниках? Однажды всадник пронзил змею копьем, но яд потек по древку и убил всадника и его коня. Другой всадник тоже пронзил змею копьем, но пожертвовал своей рукой, отрубив ее от тела, и остался жив. Ты научил Белого Волка далеко прыгать, но не научил приносить свое животное в жертву Тенгри.

Буртас больше нечего было добавить. Когда Лоскутный появился на очередном вечернем совете, то, как мог, изъяснил законы Тенгри, по которым умножался небесный род его. Царское окружение, поняв, что не заполучить им крылатого волка, решило, что имеют детей, избранных для того, чтобы их отцы признавались друзьями и вдохновляли свои народы на верность щиту Василисков. А за Ельбегенами имелись еще силы Еланов и Кимаков, союз с которыми заменит правое крыло Дракона.

В день, когда брачные столы на пиршестве заполнялись кувшинами с медовухой, блюдами из говяжьих ножек и жареных лебедей, приправленных кислым молоком, Буртас, имея в котомке только то, что дает Тенгри, покинула город у Коровьей реки. И пусть Тенгри-Ходай не дал Кук Буре никого из хранимых богами, кто пошел бы за ним, зато Всевышний вручил ему тайну, которой возвысил над смертью, и открыл небесный шатер с белым потоком Млечного Пути.

3

Ты молодец! Сейчас мы будем пролетать над осажденной крепостью. Ты чего так удивляешься? Думал, что у нас тут всё радужно? К сожалению, войны есть везде. Но ты не бойся, я постараюсь пролететь это место быстро, чтобы в нас не попали стрелы.

Ты сможешь добавить мне больше скорости, если прочтешь рассказ и разгадаешь следующий текст. С кем в битве племен встретился и летал Симуран? Этот персонаж подскажет тебе путь к следующему названию рассказа.

Александр Иликаев. Медвежьеухий ²⁷

Агай, сваливший не один десяток косолапых, был самым обычным горным башкиром в широких полосатых штанах и ветровке. На его пергаментно смуглом лице сверкали внимательные черные глаза с росисто белым белком, а небольшая бородка, казалось, свита из настоящих серебряных нитей.

Но была некая странность в старом медвежатнике. Он постоянно ходил в круглой меховой шапке. Не снимал ее даже в зной или дождь. Только это была не та шапка с висящими лисьими хвостами, которую часто можно увидеть у исполнителей башкирского народного танца. Это был настоящий древний головной убор, который я не видел даже в музее.

Охотился Агай до глубокой старости. Сейчас, по подсчетам жителей аула, ему было за сто лет. А ходить в горы Агай перестал лет за пять до моего приезда. Он считал ниже своего достоинства брать добычу у других охотников. Но был не в силах устоять перед жирным хариусом.

В остальные дни Агай питался картошкой с луком. Он говорил, что ему, старику, мясо не нужно. Он уже съел все то, что должен был съесть, и выпил все, что должен был выпить. Дело в том, что, как истый башкир, всякий овощ и зелень Агай за настоящую еду не держал.

Агай никогда не был женат и даже, кажется, на девушек не обращал того внимания, какое склонны обращать молодые и не очень молодые джигиты. Как утверждали односельчане, он с детства отличался нелюдимостью, а после смерти родителей перестал общаться даже со своими соседями.

Старый медвежатник делал исключение только для одной Хомай – теперь старухи, а когда-то самой красивой девушки аула. Про Хомай рассказывали, что она праправнучка, Аллах знает в каком колене, той сказочной принцессы Востока, которую похитила и взрастила в своем исполинском гнезде птица Самригуш. Мимо других людей Агай проходил, словно не замечая их. А перед этой катун останавливался и кланялся. Разве что шапки своей не ломал.

Только я бы эту старуху никак не назвал праправнучкой принцессы Востока. Хотя кожа вокруг глаз Хомай лучилась морщинками, сами они оставались лучистыми, ярко синими, как у молодой девушки. А ее седые волосы были так белы, как бывают белы только у обладательниц русых кос. И черты лица Хомай мне показались необычными для местных жителей.

Правда, были в ауле еще два старика, которые удостаивались знаков внимания со стороны Агая, но несколько иного рода. Стоило кому-то из них, а тем более обоим приблизиться, как Агай вдруг брезгливо морщился, словно видел перед собой не благообразных стариков, а каких-то омерзительных насекомых. Он начинал что-то бормотать и плеваться. Впрочем, те сами старались не попадаться на глаза старому медвежатнику.

Хозяйство у Агая, жившего на ближайшем к горам краю аула, было самое скромное. Дом стоял сиротливым, без крыльца и сеней. Огород засеян одним картофелем. Причем, как всякий деревенский житель, пусть даже охотник, хозяин считал ниже своего достоинства запускать огород. Оставалось только гадать, куда одному старику столько корнеплодов.

Но что удивило меня еще больше, чем извечная шапка на Агае, так это то, что одного, далеко не маленького участка земли, ему было мало! Он частенько уходил со двора по тропинке, ведущей куда-то наверх. Я недолго оставался в неведении, куда именно Агай направлялся. Оказывается, наверху горы было небольшое поле, засаженное картофелем, и оно также принадлежало этому упрямому старому медвежатнику!

Что касается отношения ко мне, то Агай повел себя сразу более чем странно.

В то время как другие жители аула встречали меня чрезвычайно радушно и почти каждый из них спешил пригласить на чай с беляшами, старый медвежатник, скорее по недоразумению, очутился на улице. Но, едва завидев меня, он остановился как громом пораженный, а потом долго-долго смотрел на меня потемневшим от неведомой ярости взором.

И вдруг Агай взвился, как если бы увидел перед собой Иблиса.

– А, это ты, проклятый иргаил!

После этого, велев мне стоять на месте, он отправился за своим ружьем, с которым ходил на медведя.

* * *

Народ переполошился не на шутку. Отправили к Агаю целую делегацию с намерением отговорить его хвататься за ружье, что я никакой не иргаил – злобный подземный демон-карлик, а собиратель башкирского фольклора.

Пока медвежатника успокаивали, меня все же отвели на другой берег Агидели через переброшенный прямо над кипящим горным потоком подвесной мост.

Я нетерпеливо дожидался решения своей участи, припоминая то, как я очутился в этом отдаленном горном ауле, в узкой долине, образованной идущими почти параллельно друг другу величественными хребтами Юрмантау и Крака. Теперь уже было неудивительно, что мой визит в овеянное преданиями селение, где по слухам жили потомки самого Алпа-исполина, начался с одного странного происшествия.

Не успел я сойти из подкинувшего меня уазика, как что-то хрустнуло у меня под правым башмаком. Я поднял ногу и увидел, что раздавил необычайно крупного черного жука с красными, словно образующими узор, пятнышками на груди.

Мне стало жалко редкостный экземпляр. Но едва я снял башмак и попытался рассмотреть находку повнимательней, жук прямо у меня на глазах рассыпался в прах.

И вот когда я снова припомнил странного жука, наконец пришла та самая необыкновенно синеглазая старуха Хомай, которой одной кланялся Агай, и сказала:

– Иди. Медвежатник сказал, что знает, что ты ученый добрый человек, а не злобный иргаил.

Не без робости, выражаясь стилем старинных восточных историй, вручив свою судьбу в руки Аллаха, я толкнул калитку. Она оказалась не запертой и открылась с легким музыкальным скрипом. Я вошел на заросший травой двор. Агай не держал никакой скотины. Даже козы, и той у него не было.

Самого хозяина я увидел тут же на завалинке. Мне бросились в глаза его новенькие войлочные сапожки, украшенные затейливым желто-зеленым орнаментом. Но кроме этого, все остальное было потрепанное и вылинявшее.

Но Агай сидел ровно и с невыразимым достоинством пристально разглядывал меня, словно еще продолжая сомневаться, кто перед ним.

Я, сняв шляпу, поклонился старику.

– Һаумыһығыҙ, ағай²⁸!

– Иҫәнмеһегеҙ²⁹, почтеннейший, – наконец молвил тот. – Теперь я вижу, что ты действительно не иргаил. Эти проклятые подземные жители так вежливо здороваться не умеют!

Однако это «иргаил» уже порядком начало напрягать меня. Поэтому я, решив, что записывать можно и на свежем воздухе, достал блокнот и карандаш.

– Мне сказали, что вы очень много знаете об охоте на медведя. А также кучу легенд и сказок!

Агай сразу оживился. В нем заговорил восточный человек, для которого любой гость является священной особой.

– Давай-давай, проходи! У меня самовар готовый, лепешки!

Внутри, как я и предполагал, оказалась единственная крохотная комнатка без сеней.

Усадив меня за стол, Агай налил мне чаю и придвинул блюдо с лепешками. Они были румяные и покрытые толстым слоем протертого картофеля со сливочным маслом. Кажется, ничего вкуснее я в жизни не ел.

Только Агай несколько раз при мне повторил загадочную и совсем непонятную фразу, беспрестанно качая головой:

– Эх, каменная лепешка! Дорого бы я отдал, чтобы она не была каменной!

Но самое главное место на столе, конечно, занимал огромный самовар. Не какая-то там жалкая электрическая имитация, а настоящий самовар с трубой, набитой углем, с большим пузатым заварочным чайником рядом. Еще один, маленький чайничек с треснувшей наискосок крышечкой, пыхтел на самом верху самовара.

– О, это медвежий чай, он еще не совсем настоялся! – сказал Агай. – Я дам потом тебе его попить. А сейчас простой чай пей, кушай!

Все это время Агай без устали рассказывал, как ходил с ружьем на медведя, подымая косолапого из берлоги, как его предки охотились с одной рогатиной, а то и одним луком, обклеенным берестой.

Я, боясь обидеть хозяина пренебрежением к его угощению, записывал только отдельные фразы и редкие, причудливо звучащие башкирские слова-самоцветы, чтобы потом расшифровать их.

Наконец Агай начал с расстановкой тот рассказ, который я так долго мечтал услышать:

– Говорят, давным-давно это было. Может быть, во времена Муйтен-бия. Жили в одном ауле старик со старухой. Детей у них не было. Летом старик рыбачил. Он был такой искусный рыбак, что щук ловил руками, когда те укрывались в ямах. Знал он, как подкрасться к рыбе и, найдя ее под корягой, схватить за жабры и выбросить на берег!

А что делала старуха? Собирала ягоды и коренья. Особенно любила она выкапывать лопаткой сарану. Ох, и сладки были ее светло-зеленые чешуйчатые мучнистые корни! Когда не было муки или картуфа, хорошая из нее получалась каша…

Я не решился прервать старика, хотя вряд ли во времена Муйтен-бия, то есть в тринадцатом столетии, башкирам был известен картофель.

Между тем старик продолжил:

– Так и жили они, как Аллах им послал. Да вот однажды в трескучий зимний мороз старика свалил недуг. Кончились дрова, нечем стало печь топить. Тогда старуха взяла волокушу и сама отправилась в лес…

Скоро я заметил, что Агай плутует. Он явно расцвечивает давно и тысячу раз записанную бесчисленными десантами преподавателей и студентов сказку об Аюголаке, Медвежьеухом.

* * *

Дальнейшая история была незамысловата. Старуха проваливалась в берлогу и начинала жить с медведем. От медведя у нее рождался сын с большими круглыми мохнатыми ушами. Потом старуха сбегала, прихватив мальчика. Обрадованный старик нарекал его Аюголаком, то есть Медвежьеухим.

Мальчишка подрос, но общего языка с другими ребятами не нашел. Уж очень сильным оказывался в играх. Пришлось тогда Аюголаку распрощаться с родителями и отравиться ловить удачу по свету.

Так он сперва набрел на Имян-батыра, то есть Дуболома, потом на Тау-батыра, то есть Камнекрута. Решили они идти втроем.

И вот, когда они прошли путь длинной с иголку, набрели на стоящий в лесу одинокий дом. Там стали жить. Пока двое охотились, один оставался варить суп.

Как-то Имян-батыр приготовил отменный обед…

На этом месте Агай вдруг замолк. А потом испытующе посмотрел на меня своими пронзительными черными глазами.

Тут я, помня, что любая мелочь не должна ускользать от внимания путешественника, рассказал про случай с жуком, превратившимся в прах. Даже переспросил:

– Никогда таких жуков не видел. Откуда он взялся? Может, это примета?

Но Агай, стыдливо опустив голову, извинился:

– Старый я стал, не помню уже и щепотки того, что знал дед моего деда!

Тут в его голосе звучала неподдельная горечь. Мне совестно стало разочаровывать старика, что сказание об Аюголаке не только не пропало, но и слово в слово было не один раз записано и переписано. Я отлично знал про то, как к батырам по очереди стал являться иргаил, требовать, чтобы они его угостили; как он объедал их, как потом Аюголак одолел демона, да тот сбежал под землю…

Хотя, как ни странно, я вдруг почувствовал себя смертельно изнуренным, словно целый день записывал под диктовку сказителя, я все же посчитал невежливым сразу уходить от хозяина.

– Агай, ты, наверное, знаешь об Алпе-исполине. Расскажи о том, как в древние времена на берегах Агидели жили старик со старухой.

Старик загадочно сверкнул глазами.

– Расскажу. Но сперва ты попей медвежий чай. Он как раз настоялся.

И он налил мне в чашку из того самого чайничка с треснувшей крышкой наверху самовара.

Настой оказался каким-то темно-бурым, почти черным. Правда, запах и вкус были, что называется, на любителя, очень уж необычными. Из знакомого я уловил только душицу и зверобой. Агай вдруг, заметив, что я хочу оставить кружку недопитой, строго, почти сурово, приказал:

– Пей до дна!

Вначале я ничего не чувствовал, кроме странного вкуса во рту массы неведомых трав. Но потом вдруг ощутил необычайную легкость.

Сначала ушли напряжение и усталость. Потом мне стало казаться, что у меня отрастают крылья, что Агай потихоньку отдаляется от меня, что его голос начинает походить на орлиный клекот, что избушка раздается во все стороны, словно птичье гнездо на макушке дерева, а над моей головой распахивается полог вечного синего неба.

И вот я уже в самой пучине воздуха, и подо мной разворачиваются виды: и справа, и слева встают могучие хребты седого Урала, похожие на застывшие малахитово-зеленые хребты древних драконов.

Я вскрикнул, увидев… Урала-исполина. Он ехал на своем льве. Могучий батыр, под «конем» которого прогибалась земля. Но прежде передо мной предстало открытое и честное лицо мужественного человека с густой гривой черных волос.

Урал ехал по тогда еще плоской, пустой и мрачной земле сразиться с чудовищами: с кровожадным царем Катилой, с царем змей Кахкаху, с предводителем злых дивов Азракой.

Но кто я? Дух? Или, может, один из двенадцати господ, которых послал сам Тэнгри, верховный языческий господь над другими двенадцатью господами, башкирам?

Нет, я стал духом, свободно реющим над землей, пронизывающим пространство и время.

Как тени пронеслись перед моим взором подвиги Урала. Я стал свидетелем того, как на глазах меняется земля, как из тела поверженного Азраки возникает Ямантау – Злая гора, населенная множеством свирепых медведей.

Как будто сквозь сон, как дождь, бьющий в окно, донесся до меня голос Агая:

– Но вот минули времена первопредка Урала. Давно его сыновья стали реками. Давно его Хумай стала только лебедью.

Я увидел берег Агидели и старика, стоящего у скалы с молотом. И выходящего из расколотого камня юношу.

– Алп! – разнесло эхо возглас счастливого и тут же замертво упавшего отца.

Похоронив своего родителя, ушел Алп через горы за своим счастьем, за своей силачкой-красавицей Бархын, чтобы их потомки стали теми семью племенами, которые поселились на Южном Урале, дав начало семи башкирским родам-ырыу.

А потом я увидел, как родился Аюголак, Медвежьеухий…

Но тут я почувствовал себя еще более странно. Я понял, что возвращаюсь в свое тело.

* * *

Однако, постойте, в свое ли?!

Почему вокруг все такое большое? Трава – как кусты, кусты – как деревья?

Проклиная свой крохотный рост, я подымаюсь, кряхтя, по ступенькам лестницы. У меня длинная борода, и она норовит зацепиться за дверной косяк. Я начинаю дубасить в дверь. И слова, и поступки не принадлежат мне. За какие-то грехи я вынужден покориться чуждой мне воле настоящего злодея.

– Открой!

И из-за двери отвечает ровный и спокойный голос:

– Надо, сам откроешь и зайдешь!

Я чувствую сильное недовольство, но с легкостью толкаю дверь, и она открывается. Оказывается, во мне немало сил, несмотря на то, что я едва выше пятилетнего ребенка.

Я вижу перед собой егета – с глазами, как черные ягоды, с сильными руками и ногами. Но самое главное, у егета круглые мохнатые уши! Это Аюголак, тот, кто родился, покрытый шерстью, и должен был принадлежать мне! Мне, подземному духу иргаилу!

Меня взбесило то, что Аюголак ни чуточки меня не испугался.

– Подними и посади! – потребовал я.

– Не ребенок, сам сядешь, – пройдя в жилье, спокойно ответил мне хозяин.

Я смолчал, продолжая трястись от гнева. Тут мои ноздри услыхали самый восхитительный запах мясного супа. Висевший над очагом казан был огромным, и мне было тяжело дотянуться до торчащего из него половника.

– Налей суп!

Аюголак посмотрел спокойно на меня и сказал:

– Гость не выпрашивает еду.

Кровь ударила мне в голову, я вцепился в хозяина. И зря! Аюголак легко поборол меня, избил, а потом повесил за бороду к суку дерева, что росло перед домом.

* * *

Ох, как тяжко было висеть на полянке, которую со всех сторон опаляло безжалостное солнце! Мои глаза, привыкшие к солнцу нижнего мира, ужасно слезились. Покрасневшая кожа клочьями облезала с меня. Мое горло пересохло, ведь Аюголак не пожалел для супа соли, захваченной из отчего дома, и пряных кореньев.

Но хуже всего была одежда, которая сдавливала меня со всех сторон. Я чувствовал себя попавшей в паутину мухой.

Увы, здесь, наверху, все мое подземное волшебство было бессильно!

От отчаянья, а еще из страха прихода всех трех батыров, я стал дико раскачиваться на суку, крича:

– Вай-вай!

Наконец сук не выдержал и треснул, а я кубарем полетел на землю. Ушибся, изодрав свой черный кафтан с красными узорами на груди. Зато как почувствовал себя свободным, вскочил на ноги – и пустился наутек!

Непросто далось мне освобождение из плена. Я ужасно запачкался, сильно изодрал колени, локти, так что зеленая трава за мной орошалась капельками крови…

Но вот и пахнущий спасительной тьмой подземелья колодец. Я нырнул в него, как рыба в омут. И… полетел. Так приятно было ощущать струящийся вокруг знакомый теплый воздух преисподней.

Наконец я мягко опустился на подушку из сухих листьев, нанесенных сверху, и, зашелестев по ним, двинулся к выходу из пещеры. А там… открылся мир иргаилов.

Вообще-то я даже не знаю, сколько нас, карликов, ростом не выше пятилетнего ребенка, живет под землей. Все мы ведем свой род от заведшихся во времена исполинов в корнях гор личинок необычайно крупных жуков. Наверное, когда закончится время теперь уже батыров, мы снова превратимся в насекомых. Но до этого еще далеко!

У каждого иргаила есть свои владения вокруг какого-нибудь колодца наверху. Здесь – мои владения.

Я пошел легко по тропинке, змеящейся среди серебристых султанов ковыля. Вот и мой приземистый, но такой родной первый дом. Здесь живет девушка, которую я выкрал у верхних жителей еще младенцем из колыбели, явившись к роженице под видом странника, совершившего хадж в Мекку. Она очень красива: у нее круглое розовое лицо, карие глаза и две черные как смоль косички.

От переживаний и беготни я успел проголодаться. Да к тому же суп какая пища? Айша знает, что мне дать. Вот и в этот раз, едва я закричал с порога, положила на стол целую горку свежеиспеченных кыстыбыев с пшеном и картуфом. Рядом поставила деревянную чашку с припущенным маслом.

Как хорошо было сперва скинуть запыленную одежду, а потом, умыв лицо и руки, приняться за еду! Айша в это время прислуживала мне – промыла мне раны, а потом искусно обработала их целебной мазью. После того Айша запела грустную песню своим голоском, звенящим как ручей.

Я уже было задремал, съев сразу охапку кыстыбыев, как мне вдруг стало страшно. А что если эти батыры по капелькам крови, оставленным на траве, нагонят меня?

– О, мой господин, ты здесь в безопасности! – словно прочитала мои мысли Айша.

Но я погрозил ей.

– Знаю, надеешься, что какие-нибудь егеты спустятся сюда и тебя освободят! Не бывать этому!

Однако же, решив не испытывать судьбу, я побежал дальше.

И вот мой второй дом – уже побольше первого. Там меня встретила девушка еще красивее, чем Айша. Я похитил ее, когда она с подружками ходила собирать черемшу. Тогда я не стал прикидываться святым человеком, а предстал страшным лесным чудовищем шурале! Подружки с визгом разбежались, а Назгуль осталась. Она не только не испугалась меня, но дралась, царапалась и кричала до последнего.

Вот за что я люблю ее – за высокий стройный стан, за черные, как бездонная ночь, большие глаза, за тонкие, как волоски на мехе выдры, брови, за смуглую кожу!

Назгуль не пыталась разжалобить меня. Она куда хитрее простой, как дитя, Айши. Она покорна, как невольница своему господину. Но за ее спиной – кинжал!

Однако меня одолевает приступ голода. Видно, от страха все кыстыбыи ушли из моего желудка. Назгуль знает, чем накормить такого обжору как я: она ставит казы – конскую колбасу с салом, а рядом две пиалы – с золотистым бульоном и кислым крепким коротом…

И снова я слышу успокоительные речи. Голос Назгуль вкрадчивый и шелестящий.

– О, мой повелитель, я приготовила тебе постель…

Но я догадываюсь, что она задумала. Усыпить меня сладкими песнями и ласками, чтобы меня схватили разъяренные егеты!

– Потом!

Я отправляюсь дальше, к своему самому большому и хорошо укрепленному дому у озера.

О, третья девушка, содержащаяся в нем, – это само совершенство. У нее чистая белая кожа, золотые волосы, синие глаза. Она – Лена Прекрасная. Я похитил ее у горнозаводских рабочих прямо во время свадьбы.

То был очередной набег башкирцев на завод. Но башкиры под предводительством Салавата Юлаева вовсе не выступали против цивилизации, они ценили блага фабричного производства, но сражались за свою землю, которую нещадно губили алчные заводчики: вырубали лучший лес, пугали зверя и птицу, сливали отраву в чистые, как роса, реки.

Но Лена строга. Она не дает мне спуску. Она повелевает мной, словно ханша Умай, восседающая на небесном престоле рядом с Тэнгри.

– Ноги вытри, как войдешь! Туфли надень, те, что в углу! Руки вымой перед едой!

Так чистоплотны только люди книги – мусульмане и христиане, я же – гнусный иргаил, вынужден подчиниться строгой хозяйке.

Но строгость Лены Прекрасной искупается не только ее синими глазами и медовой косой. Она отлично научилась делать салму для кулламы на крепком говяжьем бульоне из говяжьего сердца. Что касается бани, то тут Лена сама просветила меня. Хотя еще пророк Магомет объявил чистоту половиной веры, Лена рассказала мне, как следует построить настоящую русскую баню.

Силой подземных заклинаний я выстроил большой сруб с предбанником, лавками и парилкой на берегу круглого озера. Так, чтобы я всегда мог, нахлеставшись березовым веником, охладиться в воде.

Вот к кому я пришел, к своей катун! Только здесь я мог почувствовать себя по-настоящему в безопасности. Я знал, что Лена, хоть иногда сердита, но не держит камня за пазухой, ведь она зла на людей, потому что ее, крепостную, жестокий помещик хотел выдать замуж за своего старого хромого приказчика. Кем она будет там, наверху? Беглой рабою. Здесь она – госпожа!

Только я забыл о том, что прежде к Лене мог посвататься такой красавец, как Аюголак!

И вот, когда лежал я, разомлев от удовольствия, в баню вошел грозный егет.

– Ага, попался, теперь не убежишь! – спокойно сказал Аюголак, и тут же вылил мне в рот что-то ужасно раскаленное… Резкая боль разорвала мир, и я сразу испустил дух. Ведь это был расплавленный свинец.

И вот я снова – бесплотное создание. Я снова могу лететь, пронзая пространство и время.

Тьма рассеивается. В чьем теле на этот раз я окажусь?

* * *

Я вижу, как бы сквозь пелену, как Аюголак идет с тремя освобожденными из подземного плена девушками.

Вот они подходят к пещере, а потом Аюголак начинает кричать оставшимся наверху Имян-батыру и Тау-батыру. Товарищи Медвежьеухого вначале не слышат. Они, верно, решили, что отважный егет сгинул в недрах земли.

Наконец со свистом, как длинная змея, летит вниз веревка. Аюголак, хорошо обвязав кареглазую Айшу, дергает веревку, и ее начинают подымать. Так же он поступает с черноглазой Назгуль.

Только одна синеокая и златокосая Лена Прекрасная упирается:

– Здесь что-то не так… Давай-ка ты полезай первым, а меня сам подымешь!

Я вдруг думаю о том, что до сих пор все сказки рассказывали неправильно. Или это уже голос Агая раздается в моих ушах, и я больше никакой не дух, а снова обычный человек из плоти и крови?

Аюголак, конечно, решительно возразил:

– Как же я полезу наверх прежде своей невесты? Так не пойдет, моя милая катун! Меня же товарищи засмеют!

Вон оно что… Засмеют. Эх, егет, не знаешь, что они уже достают нож, чтобы перерезать нить твоей жизни!

И тут случилась первая размолвка между молодыми людьми.

– Ну, как знаешь, я тебя предупредила! – сказала Лена Прекрасная. Как все русские девушки, она очень остра на язык и своевольна. Но как все русские девушки – отходчива. Потому, едва успев рассердиться, тут же наклонилась и прошептала Аюголаку в его круглое мохнатое медвежье ухо:

– Если вдруг уведут нас твои товарищи, я буду каждый вечер бросать в костер кусочки лепешки!

Наконец опустилась веревка за Аюголаком. Батыр, посмеиваясь, стал обвязывать себя ею.

– Эй, там, наверху, ждите меня!

Его начали подымать, и я уже решил, что сказка вправду совсем другая, как мой острый слух уловил шум подрезаемой веревки. Что же ты, егет, оказался так беспечен?!

И вот Аюголак полетел вниз! Счастье его, что дно колодца оказалось покрыто подушкой из сухих листьев, а то бы разбиться батыру насмерть!

Но теперь я больше не иргаил. Я уверен, что если и был в чем-то виновен в своей жизни, то уже искупил свой грех. Однако, отчего я почувствовал тоску в груди, когда увидел бредущего с понурой головой мимо опустевших трех домов черноглазого юношу? Или теперь мне стало ведомо жестокое отчаянье, лежащее на его сердце?

Эх, не будь я безгласным и бессильным духом, я бы помог отважному смельчаку. Но мне остается только, сокрушаясь и радуясь, по крайней мере тому, что я больше не подземный карлик, наблюдать за ним.

Между тем Аюголак прошел дальше до противоположного берега круглого озера, на котором стоял старый черный тополь. На том месте, откуда из основного ствола отходили молодые сучья, свила себе огромное, как дворец, гнездо исполинская птица Самригуш.

Аюголак, поплевав на ладони, полез на дерево и увидел в гнезде двух, забившихся на самое дно, желторотых птенцов.

– Ай, человек, как ты здесь оказался? – спросил один птенец, приподымая огромную и неуклюжую, еще всю в пуху, голову. – Мы ведь скоро пропадем!

Удивился Аюголак, покрутил головой во все стороны. Всюду на дне гнезда лежали обглоданные кости зверей и птиц.

– Пока я вижу, что многие здесь уже пропали…

– А ты посмотри лучше на озеро! – велел другой птенец, закрывая глаза от страха.

Сначала Аюголак ничего не видел. Спокойна была гладь озера. Но вот показались на ней пузыри. От центра озера они постепенно стали приближаться к берегу.

– Кажется, кто-то плывет сюда! – воскликнул егет, хватаясь за меч.

– Ай-ай! Мы же говорили! – закричали птенцы. – Сейчас из озера выйдет аждаха. Он давно караулил, чтобы наша мать Самригуш улетела далеко и не успела вовремя вернуться. Теперь он проглотит нас!

Не успели птенцы договорить свою речь, как поднялась жуткая буря. Из озера высунулась длинная шея, вся покрытая тиной и водорослями. Словно гигантский палец с нанизанной на кончике ужасной оскаленной пастью, она потянулась к гнезду. Но тут Аюголак размахнулся своим мечом и отсек аждахе его уродливую голову…

* * *

…И я снова лечу, но теперь уже не как бесплотный дух, а как благодарная за спасение своих птенцов Самригуш. Я знаю, что далек и тяжел путь наверх даже для меня, исполинской птицы. Но отважный Аюголак не поленился заготовить достаточно мяса.

Уже совсем мало остается, когда я, терзаемый голодом, оборачиваюсь за последним куском. Но мяса больше нет! Тогда Аюголак берет и срезает со своей ноги кусок плоти. Он теплый и кровоточит. Он – слаще всего!

Тут сил мне прибывает втрое, ведь это мясо настоящего батыра! Одним махом я оказываюсь на поверхности. Но, не дав изувеченному Аюголаку ступить шагу, – провожу языком по его ране. Она тут же чудесным образом зарастает…

…И я снова дух, снова вижу, как Аюголак нагоняет своих обидчиков. А все потому, что девушки оставляли в золе костров кусочки лепешки. Хорошо, что о том Лена Прекрасная сразу предупредила.

Только вот с тех пор, как остыли угли кострищ, прошло целых три… года, и за это время кусочки успели окаменеть!

Жизнь – не сказка. Когда Аюголак добрался до аула, его настигла горестная весть. Он слишком долго отсутствовал. За это время егета посчитали умершим, и две девушки, Айша и Назгуль, вышли замуж за Имян и Тау батыров, а Лена Прекрасная, как ни просили ее братья остаться с ними, выбрала себе в мужья молодого и красивого парня, не испугавшегося ввести в свою юрту беглую русскую холопку.

Аюголак был благородным юношей и не стал мешать счастью любимой девушки. Не стал он убивать и предателей батыров, ибо не хотел отнимать у ни в чем неповинных молодых женщин мужей.

Он ушел вверх по Агидели, пока не набрел на самое красивое место. То самое, где когда-то родился исполин Алп…

* * *

Я медленно возвращался в свое тело, как будто опускаясь с небес. Я уже слышал настоящий голос Агая:

– Теперь ты все знаешь, дух человека, воплотившийся в благородной Самригуш.

Мне хватило рассудка не проболтаться и не сказать, что я еще успел побывать в шкуре злобного подземного карлика. А Агай продолжил разъяснения:

– От тех изменников батыров ведут свой род два негодных старика, а от Лены Прекрасной – Хомай. Когда-то у нее был муж, но не вернулся с войны. Она так и осталась вдовой.

Я вдруг увидел бегущие из глаз хозяина слезы и все понял без слов.

Мы долго сидели в полном молчании.

– И еще, – наконец добавил Агай. – Тебя ко мне послал сам Аллах, чтобы все узнали, что на самом деле случилось. До сих пор я никому не рассказывал настоящую историю об Аюголаке. Я ждал, когда появится человек чистый и незапятнанный ни одной дурной мыслью или поступком!

Залившись краской стыда, я решил наконец признаться:

– Агай, это глупо конечно, но однажды я смолчал, когда при мне обвинили одного моего уважаемого коллегу в дурном поступке, которого он не совершал. Я знал, что поступаю подло, но испугался, что меня уволят с работы вместе с ним! Но я успокоил себя мыслью, что он никогда не был моим товарищем, к тому же мой голос никак не мог решить судьбу бедняги. И вот теперь, когда я осознал всю низость своего поступка, я понял, что ничего не могу исправить. Этот человек, после того как его уволили, заболел от огорчения и умер!

Старик ничего не ответил, словно говоря: «Злодейства совершаются, когда честные люди думают, что они не в силах ничего изменить… Тогда торжествуют проклятые иргаилы!»

Тут мне пришло наконец в голову спросить хозяина:

– Агай, ответь мне, зачем тебе сразу два картофельных поля? Ведь ты уже не такой молодой.

Старик посмотрел на меня долгим умудренным взглядом, в котором мне показалось, впрочем, больше звериного, чем человеческого, и сказал:

– Эх ты, ученый человек, а простых вещей не понимаешь. Здесь, внизу, жук картуф поест, наверху – картуф останется. Наверху не будет, внизу будет!

Наверное, мне следовало смолчать. Но я проникся такой любовью к старику, к его одинокой жизни, которую скрашивал один этот волшебный чай, что, можно сказать, подумал вслух:

– О чем ты мечтаешь, Агай? Разве тебе не обидно, что жизнь прошла, а ты так и не обзавелся своей катун? Это было бы красивым завершением истории.

Хозяин глубоко вздохнул так, как мог бы вздохнуть сам седой Урал.

– За свою жизнь я завалил девяносто девять мишек и очень жалею, что не успел завалить еще одного. Вот сто завалить, тогда и умереть можно.

Сказать, что я был разочарован, поражен таким приземленным ответом, значит – ничего не сказать! Весь образ мудрого сельского сэсэна, созданный моим запоздалым раскаяньем, перестал существовать. Я ощутил себя грубо обманутым. Волшебный чай показался тяжелым и мутным.

Я в сердцах воскликнул.

– Эх ты, Агай, старый медвежатник! Ты прошел мимо своего настоящего счастья! Картуф, мишки… Если бы ты женился на Хомай, когда она еще не вышла замуж, а еще лучше, женился бы на ней, когда она овдовела!

Я приготовился к тому, что старик не поймет меня или даже обидится. Но он посмотрел на меня, а потом медленно снял свою круглую шапку, которую до сих пор никогда не снимал.

– К чему это, ученый человек, тому, кто уже прожил тысячи жизней? Прошлого не изменить.

Передо мной сидел Аюголак, Медвежьеухий.

15

А теперь перед тобой самая высокая гора в нашем мире после Каф-Тау – гора Ямантау. Ее окружают непроходимые леса и крутые склоны, а также там обитают не самые добрые духи и большие медведи, охраняющие еще один магический портал. Еще там находится подземный город.

Это самое загадочное и таинственное место, поэтому и посетить ее с тобой я пока не рискну. Как-нибудь в другой раз.

Кстати говоря, мы уже почти близки к водопаду, но перед этим внимательно прочти текст. В рассказе будет специально выделено одно слово, которое подскажет тебе путь к дальнейшему названию истории.

Лилия Баянова. Егет Урал

В одном ауле жила-была с матерью и отцом девушка Айсылу.

Родилась она в такую темную ночь, что когда дочь их появилась на свет, Луна выглянула из любопытства посмотреть на нее.

Выросла Айсылу и крепко полюбила егета Урала, но он на нее не смотрел даже.

И случалось беда – Ажаль его себе в женихи захотела, заболел Урал.

Только живая вода – Терехыу – помочь может, но никто за ней идти не решается – долгий и опасный это путь.

Собралась Айсылу в дорогу, а мать ее плачет, отговаривает:

– Не ходи, – говорит мать, – любовь ни на какую воду не выменяешь.

– Пойду, – говорит Айсылу, – не могу по-другому, мне так сердце велит.

– Безрассудно поступаешь, – говорит отец, – но раз так сердце тебе велит – иди. Каждый свои ошибки в жизни сделать должен.

Дали в дорогу каждый что-то от себя. Отец – свой охотничий рог.

– Далеко ты будешь от меня, сам тебя защитить не смогу. Протруби в рог, если будешь в опасности, – сказал он, – и придет к тебе защитник.

Мать дала пуховую шаль свою.

– Не будет меня рядом, доченька, согреть тебя не смогу. Пусть шаль моя тебя греет и от зла бережет.

Собрала Айсылу родительские подарки в кулек, обнялась с ними на прощанье и отправилась в дорогу.

Долго шла, пока не вышла на развилку семи дорог, а у развилки на камне сидит старец.

– Дедушка, подскажи, какая дорога к живой воде ведет?

Удивился старик.

– Доченька, вот уже тридцать лет и три года я указываю батырам путь к роднику живой воды, и ни один из них обратно не вернулся. Лучше ступай домой к отцу с матерью.

Не послушала Айсылу старика, выбрала тропу, что больше всех поросла травой и бурьяном, и пошла дальше.

Вывела ее тропа к пастбищу, где кони паслись. Все вороные, пегие, бурые, и только один белый, как молоко парное. Посмотрел конь на Айсылу взглядом человеческим. Подошла девушка к коню и говорит:

– Акбузат, будь мне другом, помоги: иду я к источнику Терехыу, а дороги не знаю. Куда мне путь дальше держать?

Топнул копытом Акбузат и лег на землю, седока принимая. Забралась ему на спину Айсылу и помчались они в путь. Долго Абкузат нес ее мимо лесов и озер, оврагов и гор, пока у далекого бурелома не остановился.

Заговорил с ней конь человеческим голосом:

– Здесь, в межгорье, преградил собой семиглавый дэв путь к живой воде. Пройдешь мимо него, и путь к источнику тебе откроется. Вырви из моей гривы три волоска. Подпали их, как понадоблюсь, и я примчусь.

Вырвала Айсылу волоски из конской гривы, и Акбузат исчез.

Идет Айсылу по горной тропе и видит дэва. Сам он как гора, и не видно из-за его туши пути меж гор.

– Дэв, а дэв, пропусти меня к роднику, – просит Айсылу.

– Никто еще мимо меня к роднику с живой водой не прошел, и ты не пройдешь. Я тебя съем и обглодаю кости, – отвечает дэв.

– На что тебе мои кости, – не испугалась Айсылу, – на них мяса не больше, чем у молодой косули. Им ты только раздразнишь свой голод.

– И то правда, – почесал дэв затылок и сказал: – Тогда будешь отныне рабыней моей. Одиноко мне здесь межгорье сторожить.

– Не скрасит твое одиночество тот, кого ты рядом с собой силой держишь. Раб страдает от несвободы, а ты страдаешь от скуки, и не будет радости между теми, кто страдает о разном.

– Запутала ты меня своими умными словами, – пожаловался дэв. – Рабыней тебя не сделать, а есть без толку. Как же с тобой поступить?

– Пропусти меня к живой воде, а я тебе в благодарность шаль подарю, которая материнским теплом в непогоду согревает.

Вспомнил дэв, что и у него когда-то была мать, задумал забрать подарок и не пускать путницу. Коснулся дэв шали и тут же превратился в гору пепла.

Подпалила Айсылу три волоска и в миг перед ней Акбузат появился. Взобралась Айсылу на коня, и поскакали они дальше мимо горных перевалов, золотистых пшеничных полей и цветущих долин, пока у темного леса не остановился Акбузат.

– Близко мы к источнику живой воды, но лес этот трехглавый дэв сторожит. Мимо него тебе пройти придется. Вырви три волоска из моей гривы. Нужен буду – подпали их, и я к тебе явлюсь.

Вырвала Айсылу из конской гривы волосы, и Акбузат исчез.

Идет Айсылу по лесу, а на самой опушке дэв сидит, над лесом возвышается, тремя своими головами по сторонам озирается.

– Дэв, а дэв, пропусти меня к роднику живой воды, – просит Айсылу.

– Никто еще мимо меня к роднику с живой водой не прошел, и ты не пройдешь. Я тебя съем и обглодаю кости.

– На что тебе мои кости, – ответила Айсылу, но не стал дэв ее слушать.

– Не обманешь меня своим женским коварством, – сказал дэв и стал дыханием притягивать к себе Айсылу.

Протрубила она в отцовский рог и из леса вышел на опушку батыр. Взмахнул он трижды мечом – и покатились головы дэва с плеч.

– Спасибо тебе, батыр, за то, что меня от смерти спас. Чем я могу тебя отблагодарить?

– Не нужно мне ничего взамен, кроме доброго слова, – говорит батыр.

– Как зовут тебя? – спрашивает Айсылу.

– Нет у меня имени. Коварная аждаха обманом отняла его. С тех пор брожу я по этим землям, и нет мне дороги домой.

Подпалила Айсылу три волоска, и появился перед ней Акбузат. Оседлали Айсылу и батыр коня, и понес он их дальше, пока не остановился у пещеры.

Заговорил Акбузат человеческим голосом:

– В этой пещере источник живой воды спрятан, но будь осторожна – его аждаха, мать всех дэвов, охраняет. У тех, кто с ней встречается, имя отбирает, а безымянного одним взглядом умертвить может.

– Не хочу напрасной смерти твоей, – говорит Айсылу батыру, – одна к аждахе пойду, и если ждет меня удача – вернусь с именем твоим и живой водой.

– Не боюсь я смерти, – отвечает батыр, – и если неудачу потерпишь – протруби в рог, и напоследок я жизнь аждахи с собой заберу.

Вошла Айсылу в пещеру, а там аждаха ее поджидает в женском обличье.

– Знаю я, что двух сыновей моих ты сгубила, и за это я твою жизнь заберу!

Припала Айсылу к единственной груди аждахи, испила ее молоко и сказала:

– Нет у тебя больше сыновей, зато есть дочь названная. Помоги мне, матушка, дай набрать живой воды из источника.

Удивилась аждаха и говорит:

– Знаешь ли ты, доченька, что одна только капля живой воды подарит сто и один год жизни тому, кто ее выпьет. Если желаешь любимому своему долгих лет жизни, то за это придется заплатить – самое дорогое отдать, что у тебя с собой есть.

– Нет у меня ничего дорогого, кроме той радости, что мне любовь моя к Уралу дарит.

– Тогда отдай любовь свою.

Сложно девушке с чувством своим расстаться, но выменяла любовь Айсылу, подставила рог отцовский, и со свода пещерного упала в него, как в сосуд, капля живой воды.

Поблагодарила Айсылу аждаху и говорит:

– Матушка, еще одна просьба у меня есть. Пришел со мной защитник, у которого имя ты отняла. Верни его ему. Он силой и храбростью своей слабых защищает, а сам беззащитный по земле ходит.

– Не могу вернуть его имя, дочка. Сам имя свое отдал и не вернет теперь. А если попытается силой отнять – тут же замертво ляжет.

Вышла Айсылу из пещеры опечаленная, рассказала все батыру. Утер батыр ее слезы, велел не грустить понапрасну.

Подпалила она волосы конские, явился Акбузат. Посадил батыр Айсылу на коня, и поскакали они домой. Испил Урал каплю живой воды и стал здоровее прежнего.

Мать и отец Айсылу не нарадуются – дочь невредимая вернулась домой. А у Айсылу на сердце не спокойно – закончился ее путь, а значит, и с батыром расставаться пора. Прикипела она к нему, с ним теперь ее душа.

– Не хочу оставлять тебя, – говорит батыр, – но и остаться не могу. Ждет меня моя земля. Если согласишься быть моей женой – заберу тебя с собой.

– Пойду с тобой, Жаным, куда ты, туда и я теперь, – ответила Айсылу.

Улыбнулся батыр, понравилось ему его новое имя.

И отправились Жаным-батыр и Айсылу в новый долгий путь.

Вместе.

18

Видел, как у Шурале от живой воды сгоревшая борода сразу отросла? Вот это Терехыу, мощная водица!

Что ж, а тебе пора возвращаться. Это было веселое приключение! Ты достойно прошел все задания. Ты…

Тихо! Слышишь?! Это… дэв! Лохматая грива, он учуял тебя! Давай пока спрячемся в этой липовой роще, но тебе в любом случае нужно как можно скорее уходить в свой мир. Я слышу, как его медленные шаги приближаются, и как громко урчит его живот. Видимо, очень голодный…

Жаль, что наша встреча так резко обрывается, но я с тобой не прощаюсь: я буду навещать тебя во снах и охранять от всех кошмаров. А ты в свою очередь не забывай меня, нашу встречу и этот прекрасный мир – мир башкирского фэнтези. Всё взаимосвязано, поэтому позаботься о своей планете. Если в вашем мире будет гармония, то и в нашем будут порядок и процветание. И обязательно верь в чудеса, ведь самое большое чудо – это верить в себя!

Так вот, для того чтобы книга вернула тебя в твой мир, тебе необходимо прочесть этот последний рассказ и узнать, что же самое дорогое отдала Айсылу аждахе? Как только ты произнесешь вслух это слово-ответ, книга тут же перенесет тебя в родной мир. Поэтому давай читай, а я пойду отвлеку дэва, чтобы выиграть для тебя как можно больше времени. За меня не переживай. Скоро должны еще подойти местные батыры, мы его быстро одолеем.

Напоследок лишь процитирую великие слова нашего святого Урал-батыра:

Пусть добро станет вашим именем,

Человек – пусть будет имя вам.

Не уступайте дорогу злу,

Не сторонитесь добра!

На этом у меня всё. Успехов и удачи, мой друг! До встречи!

Вероника Авдеева. Сихыр и прочие неприятности

Где-то на северо-западе…

На лес медленно опускалась тьма. Налетел сильный, гнущий вековые сосны ветер. Он то запутывался в игольчатых ветвях, то отпускал их и с оглушительным свистом спускался к земле. По небу поползли черные тяжелые тучи. В своем стремлении закрыть солнце они выглядели почти комично: так скоро их гнал ветер. Деревья, будто в испуге, задрожали, заскрипели, будто желая отодвинуться, увернуться от ветра, а в скором времени и уйти подальше от надвигающейся беды.

Ударило! Первый, будто сомневающийся раскат грома эхом пронесся по лесу. Подождал немного и, набравшись сил, расстарался. Грохот оглушал. Всё живое спешило не то чтобы спрятаться, а сбежать, улететь, уползти. Даже мелкая нечисть спасалась со всех копыт. Тут бы и дождю пасть, но ни капли с неба не пролилось. Взамен откуда-то из-под земли ударило, да так, что с деревьев не то что листья – ветви посыпались. С еще одним ударом земля вспучилась, обнажая корни деревьев. Ветер подхватил, поднялась пыль столбом, закружилась, понесла к небу опавшие листья. Пыльный занавес скрыл от взгляда лес, и видение схлынуло.

* * *

В своей пещере вздрогнула и проснулась сихырсы – колдунья. Буквально свалилась с лежанки из елового лапника и забегала, попутно врезаясь во всё на своем пути: молодая, не привыкшая еще к периодической катастрофичности магического бытия.

«И чего мне вчера не варилось спокойно? Нет, решила, попозже, вечор почитаю, утресь делами займусь. Вот и занялась. Охохонюшки…», – с такими мыслями сихырсы выплеснула из котла старую воду и набрала свежую, дождевую. Надергала травок из подвешенных к низкому потолку веников, развела огонь в настольном очаге, короче говоря, заделье для зелья готовила.

Только отвар поставила, понеслась склянки пустые искать да вещи в суму складывать: к Древу Мира идти предстояло. Она и без того раз в две седьмицы туда бегала. Колдун-недоучка – беда лесу, а уж лесная колдунья и вовсе как три пожара. А у Древа можно и совета спросить, если знать как.

* * *

На поляну Великого Древа вышла девушка. Стройная до худобы, каштановые волосы собраны в растрепанные косы вида «воронье гнездо». Одета невнятно: то ли рубаха на ней, то ли мешок линялый, плащ в заплатах, ноги босые по летнему времени.

Воровато оглядевшись, девица вынула из сумы пару бутыльков, зубами вынула пробки и разлила вкруг себя содержимое. Достала из-за пазухи золотой курай, зажала губами, большим пальцем трижды ударила. Достала медный, снова три ноты сыграла. Серебряный же курай и двух звуков издать не успел, как поляна изменилась. Сырые сумерки сменил жаркий полдень, лес расступился, а дубок, растущий в центре поляны, вмиг обратился старым могучим Древом.

Такое древо – душа волшебного леса. То ли место силы, то ли проводник, то ли склад накопленной мудрости. Кто ж его знает? Всегда у этого дуба семь больших ветвей, что к небу тянутся: по ним дэвы и прочие жители небес в мир людей спускаются; по корням карабкаются шайтаны да демоны всех сортов, а ствол в мире людей крепко держится. Только нечего простому народу возле него делать. Потому колдуны и варят зелья, потому и кураи волшебные носят. Таинственность.

Девушка прошла несколько шагов, села и прислонилась спиной к Древу.

– Явилась, сихырсы? – голос Древа – это шелест листвы, скрип ветвей, то есть не самый приятный да не самый громкий звук. Прислушиваться надо.

– Все по-старому, да причина новая. Видение мне было, – рассказала, что видела.

– Пылью, говоришь… Беда лесу грядет большая, коли не прогнать его.

– Кого «его»?

– Змея. Сто лет, видать, прожил, в аждаху перекидывается. Поспешать надобно. Три дня у тебя есть. Аждаха лес за седьмицу выжжет.

– Как же я с ним слажу-то?

– Ты? И не надейся. Тоща ты для героя-то. Батыра ищи. Он со змеем сладит, а ты уж поможешь.

– Помочь-то не сложно, где ж я батыра возьму?

* * *

Первый месяц лета выдался теплый да не засушливый. Самое раздолье для мелкой деревенской нечисти: мяскаев, бисур, енов. Как раз самый надойный месяц. А молоко эти бесы уважают. И сыр с творогом. И людям хорошо: тепло, привольно, ни пахать, ни сеять уж не надо, да еще и нечисть смирнеет от сытости.

В эту пору и йыйын празднуют – день летнего солнцестояния. Костры жгут, песни поют, в игры веселые играют да угощениями потчуются. И испытания для молодых мужчин проводят. Кого в этом году батыром звать начнут?

Аккурат после праздника и оказался в лесу Сабит-батыр. Дела ли пытал, от дела ли лытал, неведомо.

* * *

Сихырсы возвращалась домой в лисьей личине: мало ли кто из деревенских по грибы али по ягоды собрался. Да не усмотрела, угодила в силок. Выбраться-то не проблема, да капкан необычный поставлен был: только в него лиса попала, дернула веревки, в заготовленном месте камни посыпались да такого шуму наделали! Весь лес слышал!

На шум и охотник пожаловал. А лиса ему и молвит человеческим голосом:

– Выпусти меня, егет. Как знать, может, и я тебе пригожусь!

– Ух ты! Говорящая лиса! – вспомнил Сабит легенды старые да подумал, что говорящая лиса – к подвигу великому. – Может, и пригодишься, – расслабил веревки. – Может, знаешь ты, где в лесу беда какая али клад зарыт, али где дочь Хугыза, Айхылу-красавицу отыскать?

– Может и знаю. Садись, охотник. Долгий разговор у нас будет, – сказала так, а сама думает: «Ишь, каков!»

– Не охотник. Я Сабит-батыр. По традиции, кого в йыйын батыром выберут, подвига искать должен. Вот я и ищу, – сел юноша рядом с лисицей да пригорюнился. – Уж седьмицу странствую, а все ничего путного не подвернулось. Ну, мельницу починил, ну, шайтанов прогнал. А подвиги-то где? – Лиса от радости аж язык из пасти вывалила.

– Знаю я, батыр, где клад искать, а где ворога страшного бить.

– Какого ворога? – перебил Сабит.

– Слыхал про аждаху-змея? Коли доживет змей до сотни лет, может аждахой стать, драконом огненным. Загорится лес огнем колдунским, силен у него сихыр, весь лес выжжет да деревни окрест прихватит. Да не знаю, сдюжишь ли? – а сама думает: «И кладом не прельстился. Испытать. Испытать его надобно. Лишь бы ошибки не стало».

– Не спеши, рыжая, судить, коли удаль мою не видала! – вскочил батыр, за оружие схватился.

– Положи лук, не смеши. Есть для тебя задачка плевая. Справишься – поверю тебе. Нет – каждый своей дорогой пойдет.

Согласился Сабит. Шли-то они всё канавами да буреломами. Не хочет егет себя лисе слабым выказать, пуще нее бежит. Да всю дорогу улыбается: мол, легкотня, и не такое видали. Да и правда, чего ему буераки, коли он вместо лошади поле пахать может?

Вышли они к болоту. И не поймешь, не елань ли. Страшное болото: чуть с кочки шагнешь, и поминай как звали. Смотрит батыр, а прямо у тропы кочка странного вида виднеется: все либо земляные, либо травой покрытые, а эта – будто мехом звериным зеленого цвета. Думает батыр: «Это, что ли, испытание? Не бают у нас о чудищах болотных, да ничего, на месте разберусь». Вынул из ножен меч да на кочку с ним и кинулся.

Двух шагов не хватило: ноги увязли. А сихырсы, про себя хихикая, вкруг болота пошла – наблюдать, значится. Разозлился батыр да хлопнул мечом плашмя по кочке.

Тут же она в рост пошла. Глазом моргнуть Сабит не успел, а уж на него великан огромадный уставился. Сам весь зеленый, уши острые книзу опущены, усищи чуть ли не до груди растут. Один кулак у великана с полторы человеческих головы! Сихырсы думает: «Вот дурак! Хотя и так неплохо: хотела попросить албасту прогнать, да с хозяином болотным оно и лучше выйдет».

– Кто таков будешь ты? – голос великану под стать: низкий, рычащий да такой силы, что деревья зашатались.

– Сабит-батыр! – говорит-то смело, а внутри ажно обмер весь: такого гиганта да с увязшими ногами ни в жизнь в одиночку не победить.

– Со мной пришел биться? – усмехнулось чудище.

– Подвига искать, – а сихырсы-лиса из кустов смеется: надо ж, Хугыза не признал. Его победить – раз плюнуть. Он же из ила да тины весь, не смотри, что ростом велик.

– Подскажу я, может. А польза с того мне какая?

Выбежала лиса, подбежала к хозяину болотному и кричит, что есть сил.

– А прямая тебе, болотник, польза. Я хотела сама батыра испытать, а могу тебе уступить.

– Пытать парня хочешь, рыжая, по что?

– Слыхал ты про аждаху-змея? Коли доживет змей до сотни лет, может аждахой стать, драконом огненным. Загорится лес огнем колдунским, силен у него сихыр, весь лес мой выгорит и болото иссушит, и тебя сожжет, и русалок твоих.

– Силу вижу в Сабит-батыре я. Силы мало одной будет. Слову верность докажет пускай. Духом слаб кто, змея победить не суждено тому, – махнул Хугыз рукой, отпустило болото егета. – Перо путеводное дам тебе я. В конце пути тайник найдешь. По камню три раза постучи: «Раз, два, три». Ночи дождешься, постучи еще три раза: «Три, два, раз». Там узду коня морского найдешь ты. И принесешь мне.

– Принесу. Уж не сомневайся, – а сам думает: «Что-то темнит хозяин болотный, не слишком ли уж просто-то?»

* * *

За пером показалось Сабиту уж совсем не тяжело идти. Еще до заката к седым холмам прибыли. Перо в камнях покрутилось, будто выбирает, и приклеилось к одному камню – сюда, мол, вам.

Выполнили все, как Хугыз сказал. Да не открылся проход.

– Может, подождать надо?

Подождали.

Еще немного подождали.

Ничего не произошло. Осерчал Сабит-батыр да ногой в камень заветный ударил. Сдвинулся камешек, а из-под него свет пошел.

– Погоди, егет! Не спеши, – подбежала лиса к проходу, воздух понюхала, хвостом помахала, вкруг камней трижды обежала. – Чую я сихыр внутри. Ты как завал каменный разобьешь, в сторону беги и хоронись. Не ведаю, как именно, а заколдован тайник.

Развалил Сабит камни, кувыркнулся и в кустах надежно спрятался. Из прохода столб огненный вырос! За столбом старец призрачный выглянул, полетал вкруг холма, никого не нашел да обратно вернулся. И камни на место вернул.

Развалил батыр сызнова камни да за холмом схоронился вместе со спутницей своей. И верно сделал: снова из прохода ударило, да уж ветром сильным. Такой силы ветер был, что все кусты окрестные без листвы оставил. Сидели бы в кустах, нашел бы их дух беспокойной. А так – покрутился, подул в разные стороны и назад вернулся.

В третий раз развалил юноша камни. В овраг скатился. Вылетел дух, молоньями зашвырялся, закричал по-страшному: «Выходи на бой честный!» А лиса Сабиту хвостом маякует: не ходи, мол. Остался, где сидел. Обыскал старец призрачный все вокруг холмов, за все кусты заглянул, а на овраг уж сил не хватило: развеялся, легким дымом истаял.

Поблагодарил батыр лису, схватил в охапку и спустился в подземный ход. Внутри так светло, аж глаза заболели. Ох сколько добра в том тайнике запасено было! И золота, и серебра, и меди. Ни на что не глядел Сабит. Зачем ему чужие богатства, коли совесть чиста? А вот сихырсы попалась: книги магические увидала. Как завороженная к ним пошла.

– Ты куда? Вон узда-то, – а лиса и не слышит, уже перекидываться собралась, книги в суму запихивать.

Схватил ее Сабит за шкирку, второй рукой узду взял и к выходу побежал. Выскочил из тайника подземного, в тот же миг тот исчез вместе с холмом.

– Животина дурная! Чуть себя и меня заодно не сгубила. Сама про сихыр предупреждала, сама и попалась.

– Спасибо, Сабит-батыр, спас ты меня.

* * *

На болоте их уж заждались. Тяжело по темноте им добираться было. Егет обратную дорогу лису на плечах нес: пока она своими четырьмя лапами – раз, два, три, четыре, – он ногами-то быстрее – раз-два, раз-два – идет.

Обрадовался им Хугыз. Взял узду и сказал:

– Духом силен ты да слову верен. Меч заговоренный нужен тебе. Он есть у меня. Твоим будет. Да на что заговор был, позабыл уж я. При случае Алп-батыра спроси. Обронил он, меч его был.

Сабит лису шепотом спрашивает: «Это ж сколько ему лет? Алп-батыр-то лет двести назад последний подвиг свершил».

– Со мной твои пути тоже пока расходятся, Сабит-батыр. Одному тебе дальше путь держать, самому с аждахой биться. На север иди, не ошибешься, – сказала так лиса и убежала.

Только белый кончик хвоста за кустами скрылся.

Затряслась земля, еле на ногах батыр удержался. Поспешать надобно.

* * *

Сихырсы вернулась в пещеру и какое-то время просто сидела, обхватив колени руками.

«И что на меня нашло? Правильно Древо говорит, колдун-недоучка хуже трех пожаров. Ой, дура… А еще батыра дураком звала. Вот что. Помочь ему надо».

Достала книгу колдовскую, по корешку ласково погладила, стала заговоры да зелья против змея подбирать.

«Так, зелье медлительности, мертвая вода, от нарывов, нагорное зелье от падений, вот! От огня. Мазь? Как я его мазать буду? Или склянку из-за деревьев брошу, и ладно? Придется к Древу бежать, разрешения спрашивать? Так, времени нет. А если узнает батыр, что в лесу сихырсы живет, не получу ли я деревенских с вилами в качестве благодарности? Ох и задачка… Будь что будет».

Не успели зелья остыть, девушка, обжигая пальцы, переливала их в бутыльки, порошки в коробочки ссыпала, заговоры нужные переписала. Бросила все в суму. Сапожки, на скорость шага заговоренные, нацепила и припустилась бегом. Опоздать боялась.

Добежала до завесы пылевой. Оглянулась, нет батыра. Принюхалась. И не пахнет. Куда запропастился? Может, оно и к лучшему?

* * *

Выложила склянки, которые в бою пригодиться могут. Перекинулась в лисицу и села ждать. Не успела дух перевести, как смотрит: парень-то тут как тут. Идет как ни в чем не бывало, ни сума ему плеч не тянет, ни меч на поясе не мешает.

– Здравствуй, Сабит-батыр! Подумала я еще немного тебе подсобить. Зелий принесла да мазь, от огня спасающую. Но только один раз. На нее только не полагайся, – у егета лицо от удивления вытянулось. – Остальное по мелочи. Ну что, идем? – и, не дожидаясь вопросов, пошла к завесе.

– И тебе не хворать, рыжая…

Завесу споро перешли, а как глаза отерли да на ворога поглядели, сихырсы аж дара речи лишилась – вместо змея на поляне обреталось чудище страшное: рога оленьи, морда на лошадиную смахивает, чешуя, как у рыбы. Крылья аж в четыре человеческих роста да хвост длинный, змеиный.

Вышел батыр вперед, поговорить решил.

– Почто, змей невиданный, лес тиранишь? Неужто другого места нет?

Не ответил ему змей, только зарычал и огнем плеваться начал. Схоронился за дерево поваленное егет и девушку за собой уволок.

– А где лисичка? – прошептал удивленно.

– Не до этого теперь. Слушай внимательно. Не змей это. Ошиблась я. Думала, это змей столетний в аждаху перерождается, – шептала тоже девушка.

– А это кто?

– Аждаха. Они, как тысячу лет проживут, юхой стать могут. Редко такое бывает, Аллах милостив. Откуда этот здесь взялся, – не ведаю. Да сладить с ним тяжко будет, Сабит-батыр.

– И как с этим юхой говорить?

– Да не помогут тебе разговоры. Он от земли силу берет, если не сладим, будем рыбок разводить.

– Каких рыбок?

– Разных. Благо пруд из леса отменный получится. Погубит он землю. Всю жизнь вытянет. Переродится – пиши пропало. Спешить нужно.

На этих словах огромная лапа раскидала их укрытие. Колдунья побежала к следующему завалу, а батыр достал из-за спины лук ореховый.

– Эге-гей, гад чешуйчатый! Не хочешь со мной силой помериться? – а сам в противоположную от девушки сторону побежал. Змей, как водится, за ним кинулся.

Пустил егет стрелу, отскочила стрела от чешуи крепкой. Вынул тогда Сабит меч отцовский из ножен, подпустил гада к себе и ударил, что есть мочи.

Затряслась земля, поднялась пыль столбом да молния ударила. Аккурат в змея угодила. Вспышкой ослепило батыра. Закрыл он глаза да меч выронил. А когда проморгался, увидел девушку красы неописуемой.

– Спасибо, батыр, спас ты меня. От смерти спас. Похитил меня аждаха-змей, а ты освободил. Коли люба тебе пришлась, замуж за тебя выйду. А коли к отцу отведешь повидаться, он тебе калым за меня знатный заплатит.

Увидала это Сихырсы и кричит егету:

– Не слушай, Сабит! Это юха! Погубит тебя!

Не услышал ее юноша. Тогда достала девушка из-за пазухи медный курай, сыграла семь нот, и перенеслась поляна в мир демонический, которому юхи принадлежат.

Увидел батыр, что не девушка перед ним. Сказал ей:

– Очень люба ты мне, хылыу, покрутись, полюбоваться хочу невестой, – а как повернулся змей, ударил его другим мечом, от Хугыза полученным, заговоренным.

Затряслась земля, осела пыль, и на месте аждахи-змея гора выросла.

И по сию пору стоит та гора, Змеиной прозывается. Сабит-батыр еще много славных подвигов совершил, а сихырсы, говорят, так и живет да людям по-малому помогает.

13

Интересно, какое желание ты загадал? Точно, не говори, иначе не сбудется.

О, смотри! Вон там вдалеке находится Змеиная гора, которая, как и шиханы, имеет похожее происхождение. По легенде, она появилась после… Стоп, а давай ты лучше прочтешь рассказ и сам всё узнаешь. Заодно найди ответ на мой вопрос, кем являются главные герои. Ответ подскажет тебе часть названия следующей истории.

Мария Бондарева. Тиамат и дракон

В далекие-далекие времена, когда лес еще не был лесом, а земля не́жила робкие ростки в моховой колыбели, жила-была на свете красавица Тиамат. Она носила хлопковую тунику до пят, плетеный пояс и сандалии из сыромятной кожи. Домом ей служила пещера, а кроватью – несколько звериных шкур, сложенных одна поверх другой.

Косы Тиамат были черны как смоль и крепки, как корабельные канаты, бедра – круты, как отвесные скалы, а лицо настолько юно и прекрасно, что каждую ночь луна взбиралась вверх по небосклону, чтобы лучше его рассмотреть.

Как-то о красоте Тиамат прослышал молодой дракон. Захотел он на нее взглянуть и придумал хитрость великую: прикинулся раненым и дал волнам вынести себя на берег. Увидела девушка чудище морское – не испугалась, заговорил дракон голосом человеческим – не удивилась.

– Спрячь меня, девица, в своей пещере, гонятся за мной суровые дракобои, ножи точат, к гарпунам тросы крепят. А я тебе пригожусь – стану братом верным, агаем примерным.

С презрением отвечала ему Тиамат:

– Здесь закаты багряные, юноши румяные, зачем мне с таким страшилищем жить?

Пуще прежнего взмолился дракон:

– Пусти меня, девица, на порожек, совсем близко подплыли дракобои, ножи наточены, тросы к гарпунам прикручены. А я тебе пригожусь – стану соседом верным, другом примерным.

Но непреклонна красавица Тиамат, головой качает, гостя не привечает.

В третий раз воззвал дракон к ее милости:

– Пусти меня, девица, хоть на задворочки. А я тебе всяк пригожусь – стану псом верным, сторожем примерным.

Сжалилась тогда Тиамат, взвалила дракона на спину да поволокла к пещере – одна сажень на весу, десять по земле волочатся. Где хвост пройдет, там борозду глубокую вспашет, где чешуйка с него упадет, там дерево могучее вырастет. Вот какой дракон богатырь! Насилу дотащила его Тиамат!

Стали они с тех пор вместе жить-поживать. Год живут, два живут, уж третий на исходе. Уходит дракон рано утром – еще спит Тиамат, а возвращается затемно. Добычу в дом приносит, хозяйский сон охраняет, а красавице только это и надобно.

Однажды одолело Тиамат любопытство. Решила она подсмотреть, куда дракон каждый день исчезает. Встала красавица пораньше, из пещеры тихонько выскользнула да спряталась на берегу под ворохом сухих водорослей. Как только грянул о землю первый луч солнца, вышел дракон из логова, расправил усы, размял лапы, разбежался и взлетел высоко в небо. Быстро скрылся он из виду, ничего не успела понять Тиамат. Вернулся к ужину с утицей.

– Ну что я за соня! – бранила себя вслух красавица. – Этак я всю жизнь просплю, а секрета драконова не узнаю.

Встала на следующий день Тиамат еще раньше, из пещеры беззвучно выбралась и под кучей водорослей, где и вчера, схоронилась. И снова с первым лучом солнца на пороге показался дракон. Расправил он усы, размял лапы, разбежался да и нырнул глубоко в море, девушка только моргнуть успела. Вернулся к ужину с огромной рыбиной.

– Вот растяпа! Куда смотрела? – снова принялась бранить себя Тиамат. – Сегодня не буду спать ложиться, стану ночь караулить.

И как только сон сморил дракона, покинула она пещеру и юркнула в свое привычное укрытие.

Едва забрезжил рассвет, вышел ему навстречу дракон. Расправил усы, размял лапы, разбежался да сбросил драконью шкуру. Превратился он в прекрасного юношу, взял в руки лук и побежал в сторону ближайшего леса.

Не поверила своим глазам Тиамат:

– Совсем я одичала, в селенье не хожу, людей не вижу. Вот всякое и мерещится.

Вдруг смотрит, а у самой кромки воды кусок драконьей шкуры лежит. Схватила его Тиамат и быстро меж камней сунула. А сама в пещеру пошла друга дожидаться.

Как только промчалась по небу черная колесница сумерек, вернулся дракон. На пороге стоит, в пещеру не заходит. Вышла к нему Тиамат и говорит:

– Что же ты, дорогой сосед, вход сторожишь, а в дом не спешишь? Или что худое приключилось?

– Милая сестрица, не могу я тебе открыться, да и оставаться здесь мне больше нельзя. Прощай да не поминай лихом.

Положил дракон добычу к ногам Тиамат и низко поклонился. Разозлилась на него красавица, криком кричит, ногами топает:

– Три года с тобой пищу и кров делила, неужто тайну не разделю?

Молчит дракон, блестят слезы в уголках его желтых глаз.

Выскочила Тиамат из пещеры, тушку зайца сарыком³⁰ отшвырнула и устремилась на берег, где меж камней был спрятан кусок заветренной кожи. Схватила его красавица и к лапам драконьим бросила. Горестно вздохнул он:

– Будь по-твоему.

Ударился дракон оземь и превратился в высокого статного юношу. Чешуя на мундире зо́лотом горит, перламутр на пуговицах так и играет. Увидела его Тиамат во всей красе и влюбилась без памяти.

– Я Азамат, потомок Великого Аждахи, повелителя дождевых туч, полноводных рек и стоячих озер. Мой прадед был рожден драконом, и дед катался на широкой бронзовой спине, пока собственный хвост не начал волочиться за ним, как гигантский плуг. Вскоре он сам смог продолжить наш род, и на свет появился мой отец.

Чтобы обзавестись наследником, выбирает аждаха самую красивую девушку в округе. Силой ее берет и из пещеры не выпускает, пока младенец на свет не явится. Незавидна участь драконовой кормилицы: только искупавшись в ее крови, получит новорожденный силу невиданную и обретет облик свой истинный.

Сжалился отец над моей матерью и дал ей уйти, поэтому и сердце у меня человеческое. Полюбило оно тебя, Тиамат, а теперь мы навеки прокляты.

Ударился Азамат оземь, чтобы навсегда остаться в первозданном обличье, взглянул на Тиамат в последний раз и в море сгинул.

Залилась красавица каменными слезами. Потрет правый глаз – катятся по щеке турмалины, тронет левый – падают на грудь иолиты. Целый подол приданого наплакала, но все без толку: не играют драконы свадеб. Забыл ее Азамат, далеко унесли имя красавицы волны памяти.

Девяносто дней и ночей звала Тиамат своего любимого, но безуспешно, бросала горстями камни с высокого утеса. А как поняла, что не вернется к ней дракон, так в черную пучину и бросилась.

Говорят, на том самом месте нашли рыбаки драгоценное ожерелье. Да только взять побоялись: сверкало оно, как чешуя самого аждахи…

4

Теперь мы находимся у самой известной и легендарной пещеры в нашем мире – Шульган-Таш. Здесь часто можно увидеть дух самого Урал-батыра с крылатым конем Акбузатом. Если его увидишь, тебе всю жизнь будет сопутствовать удача.

Также здесь есть Голубое озеро с живой водой и Круглое – с мертвой и, как видишь, наскальные рисунки древних людей и других существ.

Я бы тебе еще много что рассказал, но времени не так много, да и лучше не тревожить жителей и духов этих пещер. Особенно несчастных духов, которые связаны с пещерами трагической судьбой. Поэтому читай быстрее рассказ, отгадай загадку, и мы отправимся дальше.

Какую последнюю добычу принес аждаха в этой истории? Это животное будет изображено на иллюстрации к следующему рассказу, поэтому внимательно прочти текст и отыщи нужную картинку.

Наталья Лебедевская. Луна сегодня не улыбается

Лябиба красивая. Прямой нос, высокие скулы, родинка на щеке, а в глазах холодная башкирская ночь резвится. Губы тонкие блестят, будто сочной малиной намазаны. Да и кожа ее всегда ягодой этой пахнет, манит. Муж смотрит на Лябибу, налюбоваться не может. И живот этот огромный, укутанный в красный бархат, ее не портит, и неуклюжесть походки только украшает.

«Светом дышит, – повторяет мысленно Азат, не сводя с супруги преданных глаз. – Она всегда каким-то голубым светом дышит».

Гладит тугой живот Лябиба, а второй рукой снизу поддерживает. Нежно проводит ладонью по мягкой ткани, останавливает ровно посередине и, наклонив голову, шепчет:

«Арслан, совсем скоро уже…»

Азат подходит сзади, тяжелые ладони аккуратно кладет на худенькие плечи:

– Лябиба, приляг, отдохни. Весь вечер у окна стоишь, что там увидеть хочешь?

В комнате треск дров да ход старых родительских часов слышится. Медленно, тяжело дышит дерево, словно из последних сил стрелки двигает. На столе вишня в топленом масле, нетронутый бешбармак и тонко нарезанная ароматная вяленая колбаса.

– Волчица воет, Азат… – роняет Лябиба слова в полумраке, и они разбиваются в ее сердце на мелкие осколки. – Дитя потеряла – вот с какой болью воет. Нехорошо это. Плохой знак.

Лябиба скользит взглядом по настенным часам, бревенчатым стенам, узорчатому ковру и неуклюже идет к выходу. Кутается в огромный суконный толоп мужа, шерстяной платок на голове быстро завязывает. Надевает ичиги из коровьей шкуры, дверь открывает.

– Куда? – Азат хватает за плечо, но Лябиба убирает руку. Вонзается чернильными глазами в его испуганное лицо, выдыхает спокойно:

– Во двор я. Помолюсь только.

– Там мороз такой, что сердце стынет! С ума сошла?! – Азат ближе подходит к Лябибе. Хмурится. – Дома молись.

– Я приду. Приду сейчас, – говорит она нежнее. – В ночь нужно беду отмолить, что волчица призывает. Посмотри на небо, Азат, – луна сегодня не улыбается…

Лябиба проводит бархатными пальчиками по колючей щеке супруга – и он сразу тает.

– Не ходи за мной.

И Азат отпускает. Знает, перечить ей бесполезно. Взял в жены чудную и своенравную, чего ожидать послушания? Просто люби.

Дверь входная грохает, в избу влетает холодок с россыпью снежинок и тут же растворяется в горячем воздухе. С набелённой треснутой печи раздается сухой истошный кашель и кряхтение. Из-за занавески вытягивается жилистая рука с алюминиевой кружкой в костлявых пальцах.

– Кто долго выбирает, тому плешивая жена дается, – скрипит с детства знакомый голос бабушки Азата – столетней старуха Гульнары. – Налей, улым³¹.

Она трясет кружкой в воздухе, и Азат послушно подходит. Берет кружку, наполняет ее до краев наливкой и сует обратно под занавеску. За плотной льняной тканью слышится причмокивание – любит старуха наливку Лябибы, хоть и костерит супругу Азата с первых дней появления ее в доме. Но хмельную сливовую, настоянную на можжевельнике и мяте, пьет, прикрыв узкие глаза от удовольствия.

– Не дожил отец, – продолжает старуха из своего укрытия. – Не видит, кого в дом привел. Что как не мужик вовсе, а пес послушный у ее ног жмешься?! Она ж крутит тобой, вертит! Не видишь?! Заворожи-и-ила… Ай, заворожила.

Еще глоток слышится. Еще…

– А я тебе сразу говорила. Не человеческого она роду – змеиного племени. Знаешь же, что подкидышем в деревне появилась…

Азат закрывает глаза, сжимает кулаки от обиды и злости, но сдерживает гнев. Это же бабушка. Его нэнэй. Но рот будто сам решает за него заступиться:

– Ты сказала, что у нее и пупка нет. А он есть!

– То не пупок, а шрам, бестолковая твоя башка! Специально она себя ножом расковыряла, чтобы тебя надурить!

Азат вздыхает и больше не говорит ни слова. Старуха тоже замолкает. Слышится только причмокивание и мычание гневное, а через несколько мгновений трескучий прерывистый храп.

…За окном ледяная ночь. Мороз щиплет нежную кожу щек Лябибы, ресницы из густых черных вмиг белоснежными становятся. А губы всё шепчут и шепчут молитву, не останавливаются. Вой из зимнего леса не пугает ее. Жалобная песня волчицы всё ближе и ближе. А губы продолжают шептать. Ночь не отступает, снег тяжелыми хлопьями ложится на толоп и платок. А замерзшие губы Лябибы продолжают шептать.

* * *

Быстро бежит Юлдус по знакомой лесной тропе. Ветер-бродяга меж стволами могучих сосен танцует, издевается, швыряет колючие снежинки в янтарные глаза ее. Снега много в эту зиму навалило. Глубокие следы, что тянутся за волчицей по белоснежной дороге, тут же исчезают под снежной мукой. Сердце Юлдус то замирает, то сильнее бьется. Останавливается она. Дышит громко. На морду опускаются ажурные снежинки и медленно тают. Фыркает волчица. Злится. Поднимает голову к ярко-желтой луне и протяжно воет:

– Юлдыба-а-ай!

Молчание в ответ. Тишина мертвая. И лишь скрип промерзших до сердцевины деревьев нарушает безмолвие леса.

Долго не сидит Юлдус, дальше бежит. Скалится. Злится на сына. Ругает про себя. Но больше боится, что с ним беда случилась, материнское сердце не обманешь.

Куда ж запропастился этот бесолапый волчонок? Глаз да глаз за ним нужен. Горько Юлдус на языке. Горько на сердце. Неужели охотник? Или медведь задрал? Хотя что там драть, так, лапой перешиб за один раз… Ох, гони, гони плохие мысли от себя, Юлдус! Ох, не гневи Аллаха!

Останавливается молодая волчица. Голову резко вверх поднимает и, встретившись с глазами бледной луны, призывает сына:

– Юлдыба-а-ай!

Ох, и попадись ты мне, серая непослушная морда!

Опять бросает на небо янтарный взгляд волчица. Неспокойное сердце еще чаще бьется, ведь луна сегодня не улыбается.

* * *

Лябибу всей деревней искали.

Пропала прямо со двора, говорят. Без звука, без следа, без крохотной надежды.

– Так она… помолиться… – заикаясь, объясняет Азат деревенским бабам и мужикам. – Вот. Я… Она… Говорит, не ходи за мной. При-ду сейчас… Во двор только выйду… Беду от-молю…

После этого ни слова Азат уже не говорит, только воет. И днем, и когда солнце садится. Хуже той самой волчицы воет. Каждую ночь в подушку белую, что малиной еще пахнет, – плачет. Вгрызается зубами в тонкую перину и рвет. Рвет что есть мочи. Из дома больше Азат не выходит. А взгляд его, так ярко горевший рядом с любимой, медленно затухает.

Старуха Гульнара каждый вечер тихо шепчет с печи:

– Не горюй, Азат. Злые духи свое забрали, а тебя освободили от беды. Будет новая жена, будет новая жизнь. Жаль, правда, наливку хорошую Лябиба делала.

Азат лишь молчит в ответ. Нет сил кричать и ругаться. Нет сил возражать. Сердце его медленно умирает и не ждет уже ничего.

Вот тогда-то Лябиба и возвращается.

Ровно через два дня, на третий – дверь в избу распахивается, скрипит. Старуха Гульнара, что тихо пела на печи, – замолкает. Лябиба заходит в дом, шатаясь. Молчит. Худая, босая. Волосы сплошь седые, растрепанные. Темную ночь в глазах туманом едким заволокло.

Живота нет.

– Ничего не спрашивай, – говорит Лябиба хрипло, тусклый взгляд мимо Азата скользит и упирается в заледенелое окно.

Азат трет глаза. Падает к ногам жены, целует замерзшие пальцы, голени, колени. Целует и плачет. А скрипучий голос из-за занавески на печи каждое слово зло выговаривает, словно бусы на нитку нанизывает:

– Плохая. Лошадь. Состарит. Хозяина. А. Плохая. Жена. Мужа…

* * *

Юлдус приближается к деревне. Останавливается. Водит узкой серой мордой в воздухе. Чует, где-то рядом сын ее. Рядом совсем. И еще один запах с волчьим пересекается. Родной запах. С детства знакомый.

Ах, бесолапая морда, Юлдыбай! Вот куда же ты полез, бестолковый?

Лябиба стоит неподвижно у огромной, укутанной сверкающим снегом ели. Уже давно ушла со двора на дорогу. Шепотки на луну закончились, и теперь губы дрожат безмолвно от холода.

Юлдус тихо крадется сзади. Замирает на мгновение, присматривается.

– Салам, сестра, – ласково шепчет Лябиба, протягивает тонкую ладонь в сторону волчицы, трогает застывший воздух. – Он здесь. Лапу повредил.

Пальцы, красные от холода, указывают Юлдус на яму под елью, где в спутанных толстых корнях могучего дерева лежит волчонок.

Мать бросается к сыну, мордой тычется в серую грудь, лижет шершавым языком глаза Юлдыбая и сухой нос. Обнюхивает распухшую лапу.

– Собаку я отогнала, – опять произносит Лябиба.

Янтарный хмурый взгляд волчицы растерянно скользит по корням дерева, пушистому снегу и упирается в Лябибу.

– Рахмат, – неуверенно отвечает Юлдус, поднимает мордой волчонка на лапы, и он встает. Хромает. Делает два шага. Останавливается. Потом опять несколько шагов.

Волчица кивает в сторону леса. Юлдыбай перебирает лапами медленно, нерасторопно. Она сзади плетется за ним, но напоследок бросает Лябибе:

– Как тебе человеческая жизнь?

– Я люблю его, – лишь отвечает Лябиба.

Юлдус останавливается:

– Не даст вам старуха жизни… Видела? – кивает она мордой на небо, – луна-то сегодня не улыбается.

Снег резко тает. Земля шевелится под ногами у Лябибы, и, разрывая почву, выползают тысячи змей. Они окружают Лябибу, обвивают ее своими искрящимися телами. Руки слабеют. Ноги сводит. Глаза закрываются. И лишь уши Лябибы слышат, как совсем близко рычит, визжит и скулит Юлдус.

Почему, луна, ты сегодня не улыбаешься?

* * *

Азат подхватывает жену на руки и укладывает на мягкую перину. Смотрит на нее измученными глазами и выдохнуть боится. Целует обветренное лицо, потрескавшиеся губы, проводит по серебристым волосам.

– В сенях… – шепчет Лябиба. – Там он. Там…

Азат бросается в сени и видит на полу сверток из красного бархата, тесьмой золотистой, что в волосах у Лябибы была, перевязан. Открывает его Азат, а там дитя. Сладко спит. Сопит приплюснутым носиком, тоненькие ручки сложил у груди. Пальчиками крохотными шевелит, касается своей прозрачной кожи и улыбается во сне. Тело его волчьей шерстью сплошь покрыто.

Лябиба что-то бормочет в полумрак комнаты и засыпает.

– Волчонка жена твоя родила… Во-о-от, а я что говорила? Я предупреждала…

– Человек он. Сама посмотри на лицо – вылитый я! – улыбается дитю Азат, целует выпуклый лоб. – А шерсть… Так налипла просто от толопа. Отойдет сама. Помоем, и отвалится.

– Избавься от дитя! – голос с печки становится злым и жгучим.

Азат прижимает сына к груди, осторожно смотрит на занавеску. Тонкой струйкой по печному боку стекает ярко-желтая змея. Чешуя ее переливается золотом, глаза изумрудные горят огнем. Проползает змея по дощатому полу, вокруг Азата, по ножке дубового стола. Встает в полный рост на кончик тонкого хвоста и шипит:

– Не бывать в нашем роду волкам, улым! Мы всегда змеями и драконами были, через поколение сила передается. Ну, раз к тебе сила не пришла, значит, к сыну должна была вернуться! А волчьей кровью ты наш род вырезаешь!

Азат пятится к стенке, дитя крепко держит, не отпускает.

– К-какие змеи? Какие волки? Я – человек.

– Давно никто не человек, Азат, – старуха медленно покачивает змеиной головой.

Лябиба открывает глаза и пытается встать. Азат отшатывается и от нее. Слабость не дает ей подняться, и она остается сидеть на смятой постели.

– Что, сестра тебе помогла? – цедит старуха в сторону Лябибы. – Надеялась, что в лесу останешься. Нет же, вернулась!

– Прости, Азат. Должна я была признаться. Побоялась. Не смогла… Мне тоже запретили жизнь с человеком связывать – от меня вся стая отреклась, но я ушла к тебе… А уж когда змеиный запах учуяла в доме и поняла, что Гульнара из племени аждахи, так уже поздно было – полюбила тебя крепко.

Старуха-змея шипит. Длинный тонкий язык извивается перед лицом Лябибы, а та устало, но грозно рычит в ответ, обнажая белые клыки.

– Я уже не понимаю, кто я… – растерянно шепчет Азат, пятится к двери. – Но сыну я не позволю причинить зло! Пусть он будет наделен мудростью змеи и силой волка, а доброе сердце человека я передам ему!

Азат целует в макушку розовощекое дитя, тот даже не просыпается.

– Носи с гордостью имя Арслан, сын мой! Возьми от каждого из нас только лучшее, – громко говорит Азат и смотрит в окно. Там, за льняной белой занавеской, на чернильном небе, густо усыпанном жемчужными звездами, ярко улыбается луна.

8

Так, кажется, я немного сбился с пути, но я вижу впереди волчью стаю. Они нам должны помочь. Волки издавна в нашем мире помогают не только нам, но и людям. У нас здесь даже есть союзы человека и оборотней, от которых рождаются самые смелые батыры.

Чтобы волки помогли нам, прочти рассказ и ответь на вопрос, кем является жена главного героя? Ответ подскажет тебе иллюстрацию следующей истории.

Ирина Дворкина. Башкирский треугольник

– Замечательно, – Юра окинул взглядом купе и вошел, следом за ним зашла Наташа. Парень скинул сумку, застелил верхнюю полку, разулся и лег. – Хоть посплю спокойно.

– Если к нам не подселят шумных соседей.

– Передашь им, чтобы не шумели, я спросонья буду стрелять на поражение.

Наташа фыркнула, устроилась возле окна и достала книгу в самодельной обложке без надписей, блокнот и карандаш. Поезд тронулся, и следующие несколько часов прошли однообразно: Юра спал, Наташа читала, иногда выписывая что-то в блокнот. В Каргате дверь купе отворилась, впуская юношу в военной форме. Скользнув по пришельцу взглядом и отметив его излишнюю молодость, Наташа вернулась к книге, но не тут-то было.

– Здравствуйте, – поздоровался солдат. В ответ девушка многозначительно подняла палец, новенький понятливо кивнул и бочком просочился на противоположную полку. Но, видимо, молчать было выше его сил. – А вы в Уфу едете?

Наташа покосилась на него и неохотно кивнула, парнишка оживился.

– Я тоже… Ой, я, наверное, зря навязываюсь, иначе ваш муж ревновать будет.

– Это не муж, – вздохнула Наталья. – Просто друг.

– Даже не поклонник? У такой красивой девушки?

Наталья демонстративно закатила глаза.

– Вам что надо, молодой человек? – она голосом выделила слово «молодой», и парень понял.

– Да я просто комплимент пытался сделать, но не особо я это умею. А вы в Уфе бывали раньше?

– Нет, в первый раз. Вот, едем на экскурсию.

Солдат обрадовался.

– О, это вы хорошо придумали! У нас есть на что посмотреть. Обязательно сходите на гору Ямантау, такого вы точно больше нигде не увидите. – Он заговорщически понизил голос. – Там, в горе, есть подземный город, а в нем живут злые духи!

– Как интересно, – пробормотала Наташа, чем вдохновила парня.

– Меня, кстати, Ринат зовут.

– Наталья, – поздоровалась Наташа, вложив блокнот между страниц книги и отложив ее.

– Очень приятно! Так вот, я знаю много легенд своей родины. Сейчас вам некоторые истории расскажу…

Спустя пару часов Юра проснулся, но не подал виду, прислушиваясь к разговору. Потом зевнул, перевернулся и, свесившись с полки, с прищуром посмотрел на попутчика.

– Здрасьте, – оробел от его взгляда Ринат.

– Самоволка? – нарочно грубо поинтересовался Юра.

– Меня отпустили, – с обидой отозвался солдат. – По семейным обстоятельствам.

– Ну-ну… – Юра спустился и обулся. – Пойду проветрюсь.

– Суровый какой, – прокомментировал Ринат, когда закрылась дверь. – Нашего прапора напоминает. Он, случайно, не военный?

– Случайно, нет. И ты про Дад… – Наташа запнулась на незнакомом слове. – …Даджжала рассказывал.

– Ага. Ну вот, слушайте. Когда-нибудь оковы его будут разбиты…

«Передача „Уфимские сказки“», как окрестил ее Юра, прервалась только на сон, возобновившись утром с новым энтузиазмом. Суровый и саркастичный попутчик вызывал у Рината настороженность, но это никак не способствовало тишине в купе. Казалось, что солдата что-то грызет и этим бесконечным потоком слов он глушит свои переживания. Но лезть к нему в душу или затыкать ему рот никто не собирался. На очередной остановке Ринат ушел погулять по перрону, а Наталья достала свой блокнот.

– Шурале, оно же яремтык, вроде, и еще урман ияхе³²? Местный леший, одноглазый и обожающий верховую езду. И, конечно же, сбивать людей с пути. Боится воды. Гул, джинны женского пола, заманивают путников и съедают их, самая знаменитая Алтын Кош, летает в виде огненной птицы. Атсыс, что значит «без имени», злобный демон, по ночам в образе копны, воза, огненного комка или дерева нападает на путников и душит их.

– Каков затейник. – Юра зевнул. – А пацан здоров трепаться. У меня бы язык отвалился столько болтать.

– Ты – и болтать? Не смеши меня. Мальчишка думает, что ты военный офицер, не веришь, что его отпустили, и устроишь ему проверку.

– Нужен он мне, – отмахнулся Юра. – Пусть бегает. Мне просто ехать надоело, надо было самолетом лететь.

– Карты сказали ехать поездом, – Наташа закончила записывать и убрала блокнот.

– Побоялись, что самолет захватят, как в прошлом году?³³ Кстати, солдатика мы тут не избежали, заметь. Правда, он всего один. А что сказал хрустальный шар?

– Юра, – девушка укоризненно посмотрела на спутника. – Иногда твои шуточки неуместны. Если ты забыл, где работаешь, достань то, что у тебя во внутреннем кармане, и прочти, что там написано.

– Извини, перегнул, – поднял руки Юра.

Наталья кивнула.

– Мир.

Перед Уфой Ринат сменил тему с мифологии на географию родного края, смакуя ее не менее увлеченно. Юра слушал вполуха, наводя порядок в купе. Он уже опасался, что солдат навяжется им в проводники, но на вокзале Ринат попрощался и бегом припустил к автобусу. Гости города задумчиво смотрели ему вслед.

– Этот тип – ходячая энциклопедия, надо будет рассказать о нем начальству, – Юра окинул взглядом привокзальную площадь и двинулся в сторону черной «Волги». – Кажется, это за нами.

* * *

– Проходите, проходите, товарищи, – Азат Димович суетился, двигая стулья и посуду. – Товарищ Ма́рина, товарищ Птичкин, не знаю, как вас по званиям…

– «Товарищи» подойдет. Можно «агенты», – Юра окинул взглядом кабинет, в котором был накрыт стол, заставленный аппетитными блюдами.

– Эээ… Ладно, товарищи агенты. Проходите, вот сюда, да. Надеюсь, вам понравится в Башкортостане, чувствуйте себя как дома.

– Благодарим, – ответила Наталья, присаживаясь на предложенный стул. – Так что у вас случилось?

– Ой, это, право, говорить неловко. Вот, отведайте бешбармак, между прочим, готовила моя жена.

– Пахнет замечательно! – Юра подвинул к себе тарелку. Наталья с укоризной посмотрела на спутника, потом взглянула на хозяина и пришла к выводу, что придется сначала поужинать, и только потом к делу. Не дожидаясь ее пожеланий, Азат Димович поставил перед ней полную тарелку, а также предложил выпить кумыс или айран, но гости предпочли по чашке кофе.

Утолив первый голод, Юра и Наталья вернулись к вопросу.

– Так что именно у вас произошло?

– Ну… – замялся Азат Димович. – Это просто домыслы, вы же понимаете? За такие нелепицы можно и партбилет на стол положить… – Он напоролся на тяжелый взгляд Юры и сглотнул. Наталья зевнула, и хозяин зачастил. – Ильяс Ринатович обычно сам со всем справлялся, но недавно пропал…

– Вы можете ближе к делу? – холодно поинтересовался Юрий. – Мы же не просто поесть сюда приехали.

– Да, извините, – Азат Димович утер лицо и отхлебнул из стакана. – Как мы уже сообщали, у нас, в Башкирской республике, участились случаи пропажи людей на природе, – он вытащил большую карту и повесил ее на стену. – Вот здесь, это не в самой Уфе. Три человека на горе Иремель, двое не вернулись из леса под Учалами. Группа из троих ушла искать подземный город на Ямантау, и еще пятеро в разное время пропали на реке Кидыш. Ну, и Ильяс Ринатович, когда ушел проверять… Итого четырнадцать человек.

– Башкирский треугольник, – негромко сказал Юра.

– Что, простите?

– Башкирский треугольник, – пояснил Птичкин, Наталья задумчиво кивнула и перевернула свою чашку над блюдцем. – Это как Бермудский, только Башкирский.

Лицо хозяина вытянулось в недоумении, но на всякий случай он решил не уточнять, вместо этого засуетившись с угощением.

– Ильяс Ринатович утверждал, что чует злые силы. Он оставил для вас послание на случай, если не вернется. То, которое мы вам передали, когда прошел срок. Еще я, то есть администрация, написали его внукам, ну, тем, которых нашли, но еще никто не отозвался…

– А дети? – поинтересовалась Наталья.

– Эээ… Мы не знаем, кто где. У нас есть только три адреса.

– Ладно, разберемся, – Юра отодвинул тарелку. – Спасибо за ужин, всё было очень вкусно.

– О, я очень рад. Мы приготовили вам номера в гостинице, водитель вас уже ждет. А утром отвезет вас в Белорецк, оттуда ближе к… кхм, к местам происшествия, – Азат Димович оглянулся на карту, пытаясь сообразить, как у Птичкина из четырех точек получился треугольник. Агенты поднялись, и хозяин, рассыпаясь в любезностях, проводил их до автомобиля. На улице уже сгущались сумерки.

Забрав на стойке дежурной свои ключи, агенты разошлись по номерам.

* * *

Утром, приехав в Белорецк, на стойке гостиницы агенты получили ключи от номеров и приготовленной для них «Нивы». Наталья раскладывала вещи, когда, постучав в дверь, вошел Юра, сел в кресло и открыл принесенную с собой папку.

– Повторим матчасть. На протяжении последних трех месяцев с произвольным интервалом пропало тринадцать туристов и местных жителей, и четырнадцатым пропал ушедший на их поиски местный демоноборец…

– Шайтан курэзэ³⁴. Так их здесь называют.

– Ясно, шайтан-гоняй. Тунгунов Ильяс Ринатович, имеющий внушительное досье в нашем архиве и предпочитающий вольные хлеба. В оставленном для нас письме он пишет про активацию древних сил вследствие подземных толчков невыясненного происхождения в районе реки Кидыш. По его сведениям, там некогда было обрядовое место, и не исключено, что кто-то им воспользовался. Что мы знаем об этих точках пропаж?

– Гора Иремель считается священной горой, местные не одобряют ее посещение туристами. – Наташа достала колоду и перетасовала карты. – А про подземный город Ринат рассказывал, что он заселен злыми демонами.

– Насколько злыми? Они откажутся давать показания? Кстати, что тебе вчера показал кофе?

– Лису. Подземные демоны терпеть не могут людей и вызывают землетрясения, чтобы досадить им, – девушка начала выкладывать карты по кругу.

– То есть предпочитают дистанционное общение. А при чем тут лиса?

– Понятия не имею. В местной мифологии лисы часто помогают людям против злых сил.

– Интересно, обычно наоборот.

– Да, забавный феномен… – она нахмурилась: – Карты говорят, что надо быть осторожными. И что у нас будет помощь.

– От лисы?

– Юрий Аркадьевич, ваш скепсис порою неуместен. Наматывайте информацию на усы и смотрите внимательно вокруг.

– Так и быть, Наталья Витальевна. Давайте отобедаем и поедем посмотрим вокруг.

Первым делом заглянули в местное отделение милиции. Майор Кривощёков провел гостей в свой кабинет.

– Ильяс Ринатович предупреждал, что в случае его невозвращения вы приедете. Таких масштабов пропаж без вести у нас еще не было.

– А вы уверены, что это происки злых шайтанов, а не черных кладоискателей? – поинтересовался Юра.

– Немного странно слышать такое от специалиста из отдела по расследованию паранормальных явлений.

– Вы даже не представляете, насколько часто в наш атеистический век мы выезжаем по ложным вызовам, – пожал плечами Птичкин. Кривощёков задумчиво кивнул.

– Пожалуй. Здесь у нас Ильяс Ринатович справлялся своими силами, но в последний раз он был сильно встревожен.

– Вы приготовили документы?

– Да, разумеется, вот. Проводник ждет команды.

– Не надо проводника, достаточно карты с подробными маршрутами.

– Даже так… Хорошо, сделаем.

* * *

«Нива» скатилась по склону и замерла, Наташа выпрыгнула первой.

– Красота какая!

– Лепота, – поддержал ее Юра. Он втянул свежий воздух полной грудью и огляделся. – Где-то здесь.

Юра поставил сумку на землю и присел. Достал колышек со вставленными в него кристаллами, связку простых кольев и маятник из магнита и обсидиана. Колышек Юра аккуратно воткнул в землю, а с маятником пошел бродить.

– Раз… Два…

Иногда он наклонялся и втыкал простой колышек, тогда Наташа ставила в блокноте крестик и снова принималась считать его шаги. Поставив очередную метку, Юра повернулся к напарнице.

– Вроде всё.

Он подошел к девушке и заглянул в блокнот. С минуту агенты изучали получившуюся схему, потом Птичкин хмыкнул.

– Что-то это мне напоминает.

– Стоунхендж, – кивнула Наташа.

– Ну-ка. – Юра наклонился, выдернул украшенный колышек из земли и присвистнул. – Однако!

Потемневшее дерево свидетельствовало о большом количестве магической энергии. Юра взглянул на часы.

– Скоро стемнеет, нам лучше вернуться и обдумать, что мы нашли. А остальное с утра проверим.

После ужина Наташа достала книгу и принялась ее листать, а Юра устроился в кресле с чаем и документами из милиции, и полчаса в номере только бумага шуршала.

– У нас ничего нет по башкирскому Стоунхенджу.

– В деле тоже ничего интересного, – Юра закрыл папку и с сожалением заглянул в опустевшую чашку. – Видимо, здесь действительно какой-то шайтан охотится. Или черные кладоискатели.

– От черных кладоискателей не чернеют индикаторы. Нам стоит усилить защиту и поискать в центре треугольника.

– Я ждал, что ты это скажешь, – хмыкнул Птичкин. – У меня есть идея, попробуем завтра проникнуть в жилище Ильяса Ринатовича, может, у него есть что-нибудь стоящее против местной магической фауны.

– Давай попробуем, – согласилась Наташа.

– Отлично! – Юра встал и направился к выходу из номера. – Тогда до утра. Спокойной ночи.

– Ага, – Наташа проводила напарника до двери. – И тебе спокойной ночи.

* * *

Шайтан курэзэ жил в Кутаново, ехать было не близко. Наталья достала колоду и разложила карты.

– Съездим, не съездим, а неприятностей нам не избежать при любом раскладе.

– Да ладно? А я уж понадеялся, – Юра отхлебнул кофе и встрепенулся. – Он ведь наверняка не из дома сюда приходил. Сейчас.

Юра ушел и вскоре вернулся в сопровождении администратора. Она проводила их в другое крыло и достала ключ, но тут Юра ее остановил.

– Спасибо, дальше мы сами.

Администратор удалилась, Юра достал фонарик и провел лучом по косяку. Когда в свете проявилась вязь символов, Птичкин достал мел, нанес поверх надписи свои знаки, сунул между дверью и косяком горелую спичку и только тогда вставил ключ. Медленно повернул, прислушиваясь, и осторожно потянул дверь на себя. Когда та приоткрылась, посветил уже в проем.

– А тут уже кто-то побывал до нас.

Он проверил замок, но не заметил следов взлома. Переглянувшись, агенты достали пистолеты и вошли. Обошли круг-ловушку на полу, осмотрели номер, но ничего подозрительного не обнаружили. Чемодан стоял возле кровати, на столе лежала перевязанная бечевкой коробка. Посыпав ее тальком, Юра развязал узелок и снял крышку.

– Посмотрим… – он достал сверток ткани и прочитал надпись на нем: – «Яда!» Нат, ты сегодня за консультанта. Что это?

– Магический камень, вызывает ветер и дождь. Женщинам на него смотреть нельзя, он силу потеряет.

– Ладно, не смотри, – Юра обнаружил, что сверток сшит ниткой от случайного разворачивания, качнул камень на руке и сунул его в карман. – Так, когти медведя.

– Башкиры считают медведей священными животными, а их когти дают защиту.

– Угу, можно взять, – он отложил связку в сторону и продолжил разбирать. – Неподписанные травы, с этим мы не будем рисковать. Обережные узелки. Будут ли они мощнее наших оберегов? О, какая побрякушка, хочешь? – он повернулся к напарнице и протянул ей серебряный полумесяц.

– Симпатично, – Наталья поднесла украшение к своему кольцу и пару секунд наблюдала. Потом кивнула. – Возьму.

Она приладила полумесяц на бусы и вернулась к осмотру трюмо. Юра собрал отбракованное обратно в коробку, стряхнул тальк с бечевки и аккуратно завязал ее.

– А это у тебя что?

Наташа крутила яркую красно-рыжую шерстяную нить с узелками на концах.

– Понять не могу, что за шерсть такая…

– Лисья?

– Потому что рыжая? Не знаю. Наверное, возьму, – Наталья намотала нить на запястье и завязала узелком. – Ты всё?

– Ага. Едем на гору или сразу в центр треугольника?

– А смысл тянуть?

* * *

Следуя инструкции, Юра нарисовал ножом поисковый круг на земле, перепроверил, убрал пособие, посыпал рисунок магическим порошком и закурил. Раскуренный уголек Юра стряхнул на круг, порошок вспыхнул. Положенный по центру кристалл закрутился и остановился, показывая острым концом в чащу. Юра поднял его, убрал в карман и ногой стер круг.

– Дальше мы не проедем.

Агенты проверили оборудование и надели рюкзаки. Лес встретил их птичьим гомоном, и некоторое время шагалось легко, как в обычном походе. Через несколько часов они вышли на берег и устроили привал. Пообедав, агенты двинулись дальше и шли, пока сумерки не окутали лес. Тогда они выбрали небольшую полянку и расположились на ней, натянув между деревьями нитку и насыпав солью защитный круг. Костер по центру, крест из еловых лап на запад. Пока обустраивались, стемнело окончательно. Наташа разложила карты и вздохнула.

– Опять опасность.

– Что-то изменчиво, а что-то вечно.

Наташа фыркнула и собрала колоду. Поужинали, и Юра влез в спальник, ему предстояло дежурить в «ведьмин час», а девушка осталась сидеть и следить за огнем.

* * *

По запястью пробежал электрический разряд, и Юра подпрыгнул. Заозирался, пытаясь спросонья сообразить, что происходит, и похолодел, как только увидел. Оборвав нить защиты, Наташа удалялась в ночной лес даже без фонарика.

– Стой!!! Ната, стой, кому говорю!

Юра вскочил и бросился следом, запутался в кусте, рывком выдернул себя из него, попал ногой в ямку и чуть не упал. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он смог догнать девушку. Схватил за плечо и грубо развернул на себя.

– Наташа! Ты куда?!

Глаза девушки сияли от восторга.

– Юра! Жар-птица летит совсем низко! Смотри, какая красивая! – Она махнула рукой, Юра послушно глянул и нахмурился.

– Какого лешего? Тут совсем ничего нет.

Осознание обожгло вместе с висящим на шее оберегом.

– Это оно! Бежим обратно!

Держа Наташу за руку, он потащил ее к костру.

– Юра! Подожди! Что «оно»?

– Ты что, не понимаешь? Тогда верь мне, это гипноз. – Юра снова провалился ногой в ямку. Чертыхаясь, восстановил равновесие, и в этот момент что-то сильно ударило его в затылок. Мир вспыхнул и провалился во тьму.

* * *

Сознание возвращалось нехотя, плывя бледными пятнами. Издалека слышалось бормотание, но слов было не разобрать. Внезапно ему в рот вылили жидкого огня, словно взорвавшегося внутри него, Юра подскочил, закашлялся, согнувшись пополам, и упал на холодную траву. В голове прояснилось, и парень смог сесть.

– Очнулся.

На него насмешливо смотрел старик с длинной бородой, которую он поглаживал, второй рукой опираясь на посох. Юра поднялся, чуть не потеряв равновесие.

– Спасибо. Кому обязан?

Спаситель прищурился, лучики морщин собрались вокруг глаз.

– Шайтан курэзэ. Рассказывал он про вас, говорил, что можете прийти. Только вот, кажется, перехвалил он вас, подруга-то попалась на уловку алтын кош.

Юра закрутил головой, пытаясь понять, где находится, но вокруг был только лес, а перед ним расстилалось болото.

– Вы знаете, где наша стоянка? Я должен найти Наташу.

– Далеко отсюда стоянка ваша, алтын кош тебя унести пытались, да не донесли, тут уронили. А Наташу твою они забрали.

Юра похолодел от ужаса.

– Куда мне идти? Скажите, пожалуйста! Где искать этих алтын кош?

– Ты уверен, что справишься?

– Какая разница? Я должен!

Старик перекинул посох из руки в руку.

– Смелый ты, служивый. Ну раз так, то дам я тебе проводника. Оглянись.

Юра послушно обернулся, на пригорке сидел зверь с яркой красноватой шерстью.

– Лиса?

– Лис, – поправил старик. – Он доведет тебя до дома алтын кош. Поторапливайся, днем они не так опасны.

– Спасибо, – Юра повернулся обратно к старику и растерялся, внезапный спаситель так же внезапно исчез. Агент обвел взглядом равнодушное болото. – Спасибо большое, – еще раз повторил он и повернулся к лису. – Ну что, рыжий, веди.

Зверь встал и пошел, оглядываясь, потом ускорился, и Юре тоже пришлось ускорить шаг. Дальше он уже запретил себе думать, и когда лис побежал, Юра побежал за ним, не глядя на деревья по сторонам, которые внезапно расплылись и слились, как будто он мчался через лес на автомобиле.

* * *

Жилище алтын кош больше всего напоминало свалку из бревен и шкур. Юра поморщился от тяжелого запаха мертвечины. Агент прятался среди деревьев, прикидывая свои шансы.

– Я забыл спросить, возьмут ли этих тварей пули.

Специальная сумка с базовым «набором выживальщика» была при нем, «в поле» было запрещено ее снимать, и теперь Юра перебирал содержимое. Проверил карманы, обнаружил тряпочный сверток с надписью «Яда!» и усмехнулся.

– Надеюсь, мне не надо будет спеть колыбельную на башкирском, чтобы его активировать.

Он приготовил пистолет, зарядив его пулями из особого сплава, разорвал нитки на свертке и чуть помедлил.

– Наташа! – заорал он. – Пригнись!

Счет пошел на секунды, Юра вытряхнул яда из свертка, поднял его над головой и зажмурился. Ничего не произошло, Юра разочаровано опустил руку и взглянул на камень.

– Ну как так-то…

Внутри дома зашуршали, в проходе показалась тень. Агент покрутил яда и обнаружил, что тот похож на маленькую человеческую голову.

– Интересный ты камень, только я не знаю, как тобой пользоваться.

Он поднял пистолет, приготовившись встретить шайтана пулей, как вдруг воздух взорвался, резко рванул вверх, а потом вниз и как кулаком ударил в жилище алтын кош, мгновенно разметав бревна и шкуры. Над руинами с громкими криками взлетели три уродливые фигуры, и Юра фыркнул.

– И это красотки жар-птицы? Ощипанные курицы краше будут.

Алтын кош кинулись на агента, замешкавшись возле крон, и Юра выстрелил. Еще раз, и еще. Одна тварь взвизгнула и потеряла высоту.

– Ага, все-таки не нравится!

Юра сунул яда в карман и покрепче перехватил пистолет, прицелился, попал. Навел на вторую бестию и выругался. Та, которую он подбил первой, набирала высоту, чтобы спикировать на него.

– Пять, шесть, – Юра считал выстрелы, чтобы не прозевать момент замены магазина. Отведав пуль, алтын кош уже не стремились в лобовую, а кружили вокруг, выбирая момент. Юра заметил движение на руинах.

«Осторожно!» – мысленно взмолился он. Наташа замерла и снова крадучись двинулась вперед.

– Лис! – тихонько позвал он. – Ты можешь ей помочь выйти оттуда под деревья? Им ветви мешают.

Зверь стек между кустов и пропал из виду. Юра моргнул и сосредоточился на алтын кош.

– Эй! Твари!

Он прицелился и выстрелил. Ближайшая взвизгнула и отлетела.

– Девять, десять… – отработанным движением Юра сменил магазин и взглянул на руины. Наташа исчезла вместе с лисом.

– Подлетай по одному!

В очередной раз подстреленная тварь, качаясь, полетела к руинам, упала там в большую бочку, подняв фонтан брызг, и резво взлетела свечкой вверх.

– Какого?! – У Юры отвисла челюсть.

– Я смутно помню что-то про живую и мертвую воду…

От неожиданности Юра подпрыгнул.

– Уф, ты жива!

– Угу, – Наташа прислонилась к дереву. – Прости, мне надо было сразу понять, когда ты сказал, что ничего не видишь…

– Это мы потом обсудим. – Юра пытался сбить летящую к бочке алтын кош. Не успел, та нырнула и взбодрилась. – Проклятье!

Он почувствовал толчок в ногу, опустил глаза и увидел лиса. Тот боднул его в карман, и Юра понял.

– Наташ, закрой глаза, я яду достаю.

Девушка послушно зажмурилась. Юра достал камень.

– Ну, давай еще разок, пожалуйста.

Ему показалось, что лицо подмигнуло. Ветер радостно взвыл, появившись из ниоткуда, и подбросил бочку, расплескав содержимое по округе. Алтын кош завопили и ринулись скопом на агентов. Юра едва успел спрятать камень и теперь отстреливался от наседающих тварей. Через секунду раздался выстрел сбоку, это Наташа вступила в бой. Ветви деревьев мешали обеим сторонам, но агенты были в более выгодном положении, и нашпигованные пулями алтын кош одна за другой попадали на землю. Наступила тишина. Боясь подвоха, люди выжидали. Внезапно из руин раздался лай, напарники вздрогнули и прицелились туда.

– Лис, блин! – Юра выпрямился и утер лоб. – Напугал, животное.

Наташа откинулась на дерево и перевела дыхание. Алтын кош так и лежали, и агенты вышли из укрытия. Вблизи на тварях стали видны следы от пуль, глубокие и обожженные по краям.

– Чем бы вас запечатать. – Юра достал из сумки бутылочку и хмыкнул. – Святая вода еще ни одной нечисти не помогла.

– Юра! – позвала его напарница. – Тут тела. Точнее, фрагменты тел…

– Я уже по запаху догадался, – отозвался Птичкин. Он зубами вытащил пробку и вылил ближайшей твари на лоб примерно треть воды. Лоб запенился и провалился, Юра повторил процедуру с остальными и подошел к спутникам. Куски тел и обглоданные кости были свалены кучей в яму, а поверх всего лежала голова пожилого человека.

– Кажется, мы нашли Ильяса Ринатовича, – тихо прокомментировала Наталья.

Лис издал сдавленный звук, похожий на всхлип. Юра огляделся, чем бы накрыть яму с трупами. Выдернул из-под обломков грязную то ли скатерть, то ли простыню и накинул, как получилось.

– Надо тут опечатать и вызывать группу зачистки.

Агенты проверили сумки, собрали на двоих две катушки ниток, два набора защитных лент-молитв, две бутылочки соли и пачку ладана. Последнюю Юра задумчиво вертел в руках.

– Интересно, он сработает, если его не жечь?

– Не помню, я его ни разу не использовала.

– Я тоже.

Закрепили конец нити к деревцу, семь оборотов вокруг руин, и привязали ленты по сторонам света. Пока Наташа вязала, Юра прокапывал канавку для соли. Ее было немного, так что сыпать надо было экономно, чтобы хватило на полный круг. Лис переступил с лапы на лапу и сунулся понюхать. Раздался треск и стук.

– Ой!

– А ты чем думал, когда полез? Добрые дела не отменяют твоей шайтанской природы, – прокомментировал Юра, продолжая сыпать соль.

– Я не шайтан, – обиделся Ринат, потирая ушибленный о дерево затылок. Обвел взглядом невозмутимых агентов. – Вы даже не удивились.

– Мы что, по-твоему, кицунэ ни разу не видели?

Солдат перестал тереть затылок и насупился.

– Я тульке.

– Да пожалуйста. Только к ограждению не лезь.

Соли хватило, ладан тоже разложили – Ринат сказал, что он невкусно пахнет. Юра отряхнул руки.

– Ты можешь вывести нас отсюда? В идеале бы на нашу ночную стоянку, но можно и в Белорецк, оттуда мы сами все найдем.

Оборотень кивнул и затуманился. Лис встряхнулся, повернулся к лесу, сделал два шага, оглянулся на людей и пошел. Юра кивнул напарнице.

– Не отставай и не удивляйся.

Лис ускорился и побежал.

* * *

И вещи, и машина были на месте. Ринат забрался на заднее сиденье и молчал, пока к нему не повернулась Наталья.

– Как-то ты непривычно тих.

– Дедушка… Он… – Ринат судорожно выдохнул и отвернулся.

– Дедушка? – переспросила Наташа. – Как? Ты же тульке. Можешь рассказать?

Ринат кивнул.

– Я когда только обернулся – ничего не соображал. Подрался с албасты, угодил в ловушку шурале. Оттуда меня и вытащил Ильяс Ринатович. Привел к себе, попросил превратиться в ребенка. Оформил на меня документы как на внука. Так я и «рос», а он меня учил… – Ринат замолчал.

– Ох, соболезнуем. Мы его оставили, потому что еще лаборатория должна поработать.

– Да, я знаю протокол.

– Послушай, – вмешался Юра. – Я сейчас, наверное, глупость спрошу. Их же живой водой залило, они разве не должны были ожить?

– Не-а. Там сначала надо было куски тел собрать, полить мертвой водой и только потом живой. А бочки с мертвой водой не было, алтын кош ее куда-то дели или кто-то выкрал, пока их не было.

– Не было?

– Гул³⁵ в разных количествах порой появляются неизвестно откуда, их побеждают, и некоторое время стоит тишина. Мы не знаем, откуда они приходят, может, из-под земли, может, из другого мира. Расспросить, сами видели, не получается. Хотя я не знаю, на что дедушка рассчитывал, когда пошел один… Обычно мы ему помогали, просто сейчас никого не было, а он… Наверное, ждать не захотел…

– Сколько вас, таких «внуков»?

– Я… я в армии сейчас. Аниса, она тоже приехала, она в Ленинграде на искусствоведа учится… А Дина, наверное, даже не получила извещения, она в Индии сейчас… – помолчал и спросил: – А ОРПЯ не будет против, если мы с Анисой будем тут шайтан курэзэ? Дедушка этого хотел…

– ОРПЯ никакого отношения не имеет к тем, кто работает сам по себе. Просто принесите документы для регистрации, чтобы мы знали, к кому тут обращаться в случае чего.

– Хорошо.

* * *

Пока группа зачистки загружала опечатанные ящики в вагон, к агентам подошли Ринат с Анисой, духом пяри³⁶ в облике девушки. Они принесли документы.

– На Кидыше ворожили двое из убитых, возможно, они и есть причина появления алтын кош.

Юра кивнул и протянул ему пакет.

– Тут яда и остальное, что мы брали из вещей Ильяса Ринатовича.

– Да, и вот еще, – спохватилась Наташа и вытащила из кармана нить, Ринат улыбнулся.

– Боитесь, что следить буду?

– Следить?

– Это его маячок, – пояснила Аниса и показала свое ожерелье, где бусины были нанизаны на такую же нить. – Он по нему находит, кто где.

– Если не боитесь, то возьмите себе. Я, может, еще пригожусь. Тульке быстро бегают.

– Я заметил, – отозвался Юра. Наташа кивнула и сложила нить в карман.

– А вы, кстати, тяжелый, – Ринат повернулся к Птичкину. – Я вас еле смог увести.

– Юра настолько скептик, что его явления гипнотического рода не берут, если он сам не поддастся.

– Да, я помню, в сказки не верит, – усмехнулся Ринат.

– Кстати, кто был тот старик? – спросил Юра, взглянув на небо.

– Хазгул. Болотник.

– Спасибо ему и тебе.

Погрузку завершили, и вскоре объявили отправку. Попрощавшись, агенты поспешили в вагон. Поезд тронулся, и Наташа выглянула в окно. На перроне им вслед махали двое, так похожие на обычных людей.

2

Поздравляю с первой успешной отгадкой! Мы взлетели и уже оказались в другом месте. Здесь с правой стороны ты можешь увидеть Ахуновские менгиры. Это высокие, до двух метров от земли, каменные памятники. Я слышал, что они куда выше и начинаются от самого ядра нашей планеты, поэтому их сила невероятно магическая! Многие убыр-эбеи, мяскяи и прочая нечисть приходят сюда поколдовать, но не всем даёт это делать дух Алпамыши-батыра, чье тело там захоронено. Только с благими намерениями разрешает он использовать это место.

С этим местом связано еще очень много интересных историй, и одна из них – прямо перед тобой. Прочти рассказ и выясни имена антагонистов, ведь часть их имени будет совпадать с половиной названия следующего рассказа. Думаю, для тебя это будет легко. Вперед!

Алёна Заика. Юха наизнанку

Вода озера, вязкая от тепла, покачивалась под зябким небом. Первые звезды прокололи темную гущу и смотрели на Землю из глубин Вселенной. Аждаха любил смотреть на белые искры, положив все двенадцать голов на поверхность зеркальной воды, укутав змеиное тело пышным песком озерного дна.

Аждаха думал.

Да, для существ вроде него «думать» считалось занятием глупым, но аждаха не мог, глядя на белоснежные глаза космоса, не задуматься: что нашли они на этой зелено-голубой планете, где живут самые обычные батыры и чудовища, сражаются и погибают, восстают из пепла и встречают рассвет с тем, чтобы вновь дойти до заката, увидеть звезды – и однажды превратиться во вселенскую пыль.

Наверное, стоило последовать совету лохматых чудаков-дивов и, если уж думать, то хотя бы не всеми головами сразу, чтобы рой мыслей не отбивал аппетит. А что еще нужно нормальному аждахе, кроме озера и аппетита?

Вот и сейчас в животе побулькивало – потому аждаха и очнулся от грез, как только услышал со стороны берега невнятный шелест.

Кто-то шел. Прямиком к его озеру.

Вот наглецы! Сто процентов: опять без жертвы суются.

Аждаха зевнул двенадцатью пастями и бесшумно двинулся к берегу. Мягко разбегались волны от его тела, растворяя аждаху в тихой радости вот такого существования: теплая вода, мерный сон, вкусный батыр на ужин… – и снова дрыхнуть, уткнувшись носами в песок.

Берег нависал глинистым выступом – аждаха свернулся под ним кольцами и стал ждать. Зажурчали два человеческих голоса, мешая древнее наречие с современными терминами.

«А-а-а… – сообразил аждаха, – уч-ченые… У, шайтаны!» Теперь он был еще больше уверен в своем желании поужинать здесь и сейчас. И пока аждаха размышлял, как бы лучше напасть, чтобы сильно не измараться в прибрежном иле, «ученые» бурно и шумно спорили. Говорили о телепортации и телепатии, о полетах к звездам… Здесь аждаха прислушался, пропустив по всем мордам ревнивую мину. Ох, и не любил он ученых!

Его вообще выводили из себя все современные людские прибамбасы. Коробило его то, что человеки стали перемещаться на железяках, дышащих паром. Раздражало, что люди могли посылать сигналы о помощи на другой конец света. Просто бесило, что они научились летать.

Оскорбляло аждаху нестерпимо, что они, эти жалкие двуногие существа, перестали бояться тварей вроде него или дивов. Больно умные стали…

Ну ничего, он их проучит.

Мозги прочь от звезд!

Аждаха первый доберется до газированных шариков – и сам их съест. Для этого ведь они и нужны, не правда ли?

Ученые всё спорили про путешествия на космических кораблях. Один голос упорно твердил, что не выйдет у них ничего, а второй всё рассказывал, что это не сказки – надо только уснуть на две тысячи лет и проснуться уже на звезде. Ну-ну… Звезды им подавай!

Не вашего ума дело.

Не суйтесь.

Одумайтесь.

А, впрочем, этим двоим – уже поздно.

Аждаха подобрался, готовясь к прыжку. Проглотил всем телом последние слова человечков – про дым, которым можно надышаться и уснуть на две тысячи лет, – а потом весь распрямился, пробил водную гладь – услышал вскрик и распахнул все двенадцать зубастых пастей.

Жаль: он чуток не рассчитал и вместо людей врезался в огромную стеклянную бочку, уронил и разбил ее… Из-под осколков хлынул сероватый дым, забил ноздри тяжелым запахом с болотной горчинкой.

Что-то пошло не так. Перед глазами всё вдруг затянуло туманом, лапы перестали слушаться, а мозг в двенадцати экземплярах – соображать. Ученые молча таращились… Мысли заволокло. Дыхание сперло. Тело трепыхнулось конвульсией, ухнуло в воду. Звезды на прощание подмигнули аждахе – и погасли.

Уже ничего не видя, аждаха скользнул по дну, на ощупь отыскал родную расщелину между камнями, забился туда, толкаясь одеревеневшими лапами.

«Без паники, это – ничего, это пройдет…» Но ничего не прошло.

Стало темно и совсем тихо. Как в космосе.

* * *

Змей проснулся резко – в глаза брызнул пасмурный свет. Мир опрокинулся на голову, затопив ее водопадом ощущений, звуков и мыслей-гадюк, которые неохотно распутывались из шипящего клубка в переваренные спагетти.

Владелец головы сел, растирая лицо холодными, влажными ладонями.

Первое, что отчетливо понял аждаха: он в огромной яме.

Второе: он больше не аждаха.

Змей отдернул руки от вполне человеческого лица.

Серый воздух – пустой какой-то, – пропитал насквозь небо и каменные края карьера над головой. Окутал прохладой темные патлы волос, человеческие руки, которые выглядывали из рукавов серого платья, немного похожего на чешую.

Змей испугался на мгновение: да, аждахи могли принимать облик двуногих – но уже через пару минут в небе над ним сгущалась Туча. Она забирала аждаху на далекую гору Каф-Тау, откуда шайтаны никогда не возвращались… Что было на горе, змей не знал, но боялся Тучи больше всего на свете. Шарахался от нее всю жизнь, дрожал в озере во время грозы… И ни за что бы ни стал обращаться человеком!

Вот только он – больше не аждаха. Он это чувствовал. Знал.

Бывает ведь так: твердо знаешь что-то, не зная откуда.

Тогда смех – резкий, безумный – сам собой чуть было не разорвал легкие. Камни впились в спину, когда на них обратно рухнула… Юха.

Она закусила губу, чтобы убедить себя: это не сон.

У нее получилось.

Получилось прожить тысячу лет и стать змеей-оборотнем.

Вот эт-то да-а…

* * *

Таков закон: если змея проживет сто лет – станет драконом-аждахой. Если аждаха проживет тысячу лет – превратится в юху.

Аждахой из обычного ужа она стала совершенно случайно, и будучи драконом не задумывалась о будущем. Интриги карьерного роста ее никогда не интересовали, ей было достаточно радости: ела и дрыхла.

Но теперь у Юхи по-другому работал мозг. Быстрее, глубже, шире… Она сразу собрала в голове пазл происходящего, прокипятив как следует память: ученые сказали про газ, который усыпляет на две тысячи лет. Она разбила колбу с этим газом, надышалась – и вот результат. Лежала на дне озера тысячу лет, стала юхой… пролежала еще тысячу лет… Озеро уже давным-давно высохло, и на его месте люди вырыли глубокий карьер: добывать медь. До нее не докопались – видимо, спряталась она глубоко.

О, вот что значит «выспалась на всю жизнь»! Сколько сил накопилось, сколько возможностей было теперь! Юхе казалось, что в ней стянули гигантскую пружину, и в каждом витке – кипучая жажда действий. Подмывало изнутри. Страшно хотелось что-нибудь вычудить.

С этой мыслью Юха змеиным движением освободилась из трещины, поднялась, расправила плечи. Людей вокруг не было.

И никто ее теперь не остановит.

Лицо Юхи дрогнуло усмешкой голодной радости.

Она прошла два шага – упала, обернувшись волком, прошла еще два шага – юркнула меж камней ящерицей – встала медведем. Но и этого было мало. Мышцы надулись, принимая самый лучший, самый удобный образ. Воздух рванул в лицо, заскользил по чешуе… Над уступами гигантского карьера поднялся гигантский дракон.

Жуткий, отвратительный.

Пусть дрожит мир! Она проснулась.

Юха взвилась до серой пелены неба, смеясь всеми двенадцатью мордами. Увидела сразу весь город. «Сибай» – это сознанию Юхи подсказала Вселенная. Новые слова в голове – для юхи нормальное дело.

Всё в мире меняется, перерождается время от времени, и с каждой секундой Юха постепенно привыкала чувствовать себя другим существом.

Дымка облаков щекотала крылья.

Одно только жаль: нет рядом людей. В маленьком башкирском городке проснулось мировое зло, Годзилла «версия два-ноль» – и никто этого не видит!

А мирок-то поистлел за два тысячелетия.

Асфальтовый, бетонный, под сетью металла…

Плывущий в запахе сероводорода.

У Юхи странно царапнулось сердце. Детская радость растаяла, с каждым толчком в груди кровь разносила по жилам холодок напряжения…

Что-то с этим миром было не так. Уже в образе девушки она приземлилась на край карьера, прикрыла глаза и постаралась нащупать тонкую нить, что всегда связывала ее и планету.

Она почувствовала разом всё: и как пульсирует камень под ее ногой, и как дышит травинка, бьющаяся из-под него, и как под огрубевшей шкурой планеты сжимается земное сердце, теряя ритм, пропуская удары…

Земля рассказала свою историю.

* * *

Вышло, что цивилизация, которую застала Юха в двадцать четвертом году нашей эры, – давно сгинула. Люди просто исчезли, неизвестно почему и как. Может быть, улетели на звезды…

На место старых людей пришли новые, смешались с остатками исчезнувших, переняли язык и традиции… Время обтесывало этот народ, который и теперь, в две тысячи двадцать четвертом году, жил на земле Урала и четырех его сыновей.

История народа была героическая. Великая. Как и история великой страны, частью которой они стали однажды. А мир шел вперед по ступеням прогресса, пока не дошел до настоящей секунды.

Люди жили теперь в городах, забрасывали сёла. Строили машины и космические корабли, обзавелись телефонами и Интернетом… Юха диву давалась: насколько история любит проходить по спирали одни и те же события! Ведь и две тысячи лет назад было то же самое.

И причитали старые юхи, что скоро наступит Оно.

Безверье. В быту – «пофигниль».

Юха, будучи аждахой, не вдавалась в подробности, лишь набивала пузо и качалась на волнах… Но теперь вокруг не было старших, а к горлу подступил холодный нож ужасной догадки.

Нет, армагеддон подождет. Первым делом надо выяснить, что происходит с миром и откуда в душе взялся запах страха. Надо найти «своих». Кажется, юхи умеют телепортироваться…

Она закрыла глаза, слушая астматическое дыхание ветра.

Стрекот ЛЭП плавно перетек в сухую тишину.

* * *

Когда босые ступни вместо пыльных камней ощутили шершавое дерево, внутри Юхи что-то взвизгнуло восторгом от новой способности. Платье и волосы дернул кусок ветра, который она перенесла с собой. Она знала, что появилась эффектно, прямо из воздуха, и выглядела сногсшибательно – но обрадоваться всерьез не смогла.

Она стояла посреди дряхлой избушки, что пряталась в чащобе липника. «Й-йорт»³⁷ – подумала Юха. Почерневшее дерево стен пропускало иглы солнечного света – в них порхали мириады пылинок.

Посреди йорта стоял стол. За столом – те, кого она искала.

Здесь был один аждаха – сгорбленный, с бивнями на каждой из шести голов (Юха сразу окрестила его «Мамонтом»), одна дряхлая ведьма Мяскяй, три лохматых дива, маленькие бисура – человечки в красных рубашках, которых Юхе стало лень считать.

С другой стороны от стола на нее глядели две девушки: у одной – золотые волосы, у второй – родинка на щеке. Хумай и Айхылу. Рядом со златовласой Хумай стоял, подремывая, конь-тулпар – Акбузат. С боков его свисали примятые крылья, которые, как и грива, раньше были белоснежными – а теперь походили разве что на снег городских дорог. В руках и лапах существ застыли игральные карты.

Юха удивленно приподняла одну бровь. Все вытаращенные на нее глаза одновременно моргнули. Тогда Юха сказала холодно, но с нажимом:

– Не поняла. Почему играем средь бела дня?

Вопрос потонул в тишине. Только один див прошептал:

– Это Юха…

– А ты тут главный Мозг? – она не любила, когда тупят. – Тогда отвечай: почему вы все не работаете?

Див поспешно ответил, растягивая губы в улыбке.

– Это… уважаемая госпожа Юха, мы, это, типа… сердечно признательны, что вы, это… типа…

– Без эпических предисловий! – оборвала его Юха.

– Да это, типа… работы нет. Ни шайтанам, ни ангелам. Типа вот.

Юха сразу решила: этого дива она назовет «Мозг». Захотелось съязвить – но не вышло. Страх, боль, отчаяние блестели на Юху из всех глаз.

Теперь она была старшей.

– Шар мне, – тихо потребовала Юха, не задумываясь о том, откуда знает, что надо делать.

* * *

Сияющую модель земного шара выкатили из какого-то пыльного угла, положили прямо на игральные карты.

Юху пробило как молнией: она со стоном нависла над сферой. Маленький глобус лежал Евразией вверх, в буром шраме Уральских гор отражались нервные глаза Юхи.

Весь шарик окутала серая дымка.

И Юха слишком хорошо знала, что это значит.

Это значит: мир умирал. В нем загнивало волшебство.

Люди перестали верить в чудовищ и чудесных помощников. Забыли, что значит «мечтать». Потонули в рутине будней, больше не совершали подвигов…

Не было больше на свете батыров. Тулпарам, волшебным птицам некого было окрылять на пути добра; ведьмам и гадам – некого наказывать на пути зла. Люди не различали больше толком, где свет, а где тьма. Рассыпались на мелкие грехи – и больше этого не пугались. Добро и зло – аксиомы мира – спутались в клубок, перемешались, потушили все краски мира. И осталась только тягучая каша, серая муть…

Пофигниль.

В йорте стало тихо, как… как вы поняли, где.

– Вы, – голос Юхи сорвался в змеиный шепот, – шайтаны недоделанные и спасители беспомощные… вы для чего родились? Чтобы охранять от Безверья Землю! А вы чем тут занимались две тысячи лет?!

– Юха, остынь, – с отчаянностью в голосе зашептала Хумай, – мы делали, что могли…

– Это не зависит от нас, ты знаешь, – поддержала сестру Айхылу, – так работает мир: люди живут, горят пламенем… А потом выгорают и умирают. Исчезает цивилизация – приходит другая. И всё начинается снова. Мир перерождается из одного в другое, он вечен только в этом течении жизни и смерти…

Встрял Мозг:

– А у человеков теперь же это, типа… оружие всякое. Нас гасят на раз-два, почти всех перебили… Мы это… типа… больше не контролируем их зло.

– И никак не получается зажечь в них добро, – вздохнула Хумай.

– Нарушен баланс, – засипел Мамонт. – Юха, это конец.

Она всё стояла, опустив голову, так что темные волосы закрывали от всех ее лицо. Все они были правы. Юха знала: так и должно быть, вот только в сердце впилось горькое чувство – ей смертельно хотелось жить. Пепельные тучи заволакивали Землю, сказка стала людям не нужной – и потому осыпалась золой. И она, Юха, тоже превратится в золу вместе с верой людей, с их счастьем и горем, с их жаждой жизни…

Не верилось, что еще минут двадцать назад она встала из воронки, полная сил и энергии. Духотой облезли теперь все мечты и планы… Уже никогда она не вдохнет полной грудью того воздуха битвы и бури, никогда не будет сражаться, не будет душить глупцов и трусов – и ни один храбрец никогда не отсечет ей голову.

На щеках Юхи набухли две влажных полоски. Она зажмурилась, пытаясь задавить ощущение собственной слабости. И понимание, что даже она не верит в чудо и злится за это на всех. На мир. На саму себя.

Вот так и умирают чудеса – когда сами в себя перестают верить.

Здесь надо было сказать что-то сильное… но слова пересохли и выцвели. Юха приоткрыла рот – и по йорту разлетелся стук в дверь.

* * *

Все замерли, перепуганные. Один Акбузат мирно похрапывал. Он спал почти всегда с тех пор, как разучился летать.

– Это Туча. За мной, – Мамонт попятился под стол, – если что, я – голограмма.

Что-то странное случилось с моделью Земли: пелена на шарике заворочалась вихрами… Юха не смогла долго думать: взяла в руки сферу, в два шага оказалась у двери.

– Не открывай! – ткнулся ей в спину коллективный шепот.

Юха не стала кричать на весь йорт: волной сознания установила со всеми телепатическую связь. Шепнула им мысленно: «Не откроешь дверь – не получишь пиццу», – и выглянула на улицу.

На пороге стоял мальчишка лет двенадцати, темноволосый и кареглазый. Юха не успела удивиться или расстроиться – мальчик выпалил:

– Здравствуйте-извините-пожалуйста-вы тут не видели мячик? Такой… синий… с конем нарисованным. Девчонка одна потеряла… Говорит, гуляла, где старый домик… Я вот ищу его… Мячик. Синий. Вот, – его голос плавно стек в тишину.

Парня явно испугал горящий взгляд незнакомки. А Юха молчала, пытаясь понять, почему земной шарик начал греть ей ладонь. Над припухшим выступом Урала серая пелена стала не такой плотной.

Что-то здесь было не так.

– Девочка? – переспросила Юха, чтобы только он не ушел.

– Д-да, соседка. Она мелкая совсем, я сказал, чтоб в лес одна не ходила, мало ли… Ну, я это… пойду.

– Да постой. Этот мячик?

И она полностью вышла из йорта с земным шаром на ладони. Шар послушно замаскировался: стал синим, с крылатым конем на боку.

Мальчик вспыхнул радостью.

– Да-да-да! Спасибо!

Но Юха закрыла шар другой ладонью:

– Не-ет, Митя. Не задарма.

Его имя ей тоже подсказала Вселенная. А мальчик явно растерялся:

– Э… да зачем вам мячик детский? А девчонка плачет…

Сфера на ладони у Юхи стала еще теплее. «Что ты творишь? – зашипел в ее мыслях Мамонт, – всё и так хуже некуда, а ты хочешь балбесу нашу Землю отдать?»

«Если и так хуже некуда, – откликнулась Юха, – чего тогда ты боишься? Говорите, они в нас не верят. А мы – в них?»

«Что за бред ты несешь…»

«Я – несу мир. На ладони. А вы все – куркаки!³⁸».

Митя продолжал бормотать что-то про полицию и конвенцию о правах ребенка, когда Юха оборвала:

– Так, хорош душнить! Нужен мяч? Забирай.

* * *

В следующее мгновение из-за спины Юхи вылетел Мозг, схватил мяч в сантиметре от Митиных пальцев, кувыркнулся и приземлился на обе ноги.

Митя шарахнулся от дива.

Случайно обронил матерок.

О чем он думал в эту секунду? Юха не знала, только увидела в его глазах всплеск ужаса и растерянности. Другие два дива выглянули из-за ее спины. «Он просто убежит, – шепнул мыслями Мамонт, – в чем смысл?».

А Митя смотрел на мяч. Что бы он ни думал сейчас про состояние своей психики, – мячик все равно был у дива. Надо было броситься наутек…

Юха ждала.

Земной шар – ждал.

И Митя бросился. На дива.

Вскинул руки, гаркнул не своим голосом… Мозг вздрогнул от неожиданности, выпустил мяч. Мальчишка подхватил его на лету – и дал деру.

С мячом.

Все случилось слишком быстро, чтобы понять. Дивы застыли, раскрыв рты… Зрачки у Юхи расширились:

– Догнать.

Дивы рванули вниз по тропинке.

Митя резко свернул в кусты: надеялся запутать след. Юха стояла на крыльце и наблюдала за погоней, глядя, как рентген, сквозь стволы лип.

Дивы завязли в кустах.

Тогда под ноги Мите высыпали бисура, стали хватать его за штанины, кроссовки, шнурки… Митя ругался, отбиваясь от тварей, и, видимо, ничему уже не удивлялся. Мозг разодрал кусты, дернул из-за пояса нож.

Лебедем рванулась из йорта Хумай. С воплем «Что вы творите, изверги?!» схватила дива за руку, заломила назад.

– Он ребенок, бестолковая твоя голова!

Юха слышала, как шепчет за спиной у нее Айхылу, подзывая бисура. Малыши выпустили Митю, подкупленные обещанием дочери Луны спонсировать их печеньем… но Митя не убежал. Он смотрел, как див замахнулся ножом на Хумай.

Это было в шутку, и дочь Солнца не испугалась. А вот див взвизгнул: Митя что было сил пнул его по коленке, схватил Хумай за руку и вытолкнул из кустов:

– Беги!

А сам рванул в другую сторону, прижимая к сердцу синий мячик, уводя за собой дивов. Хумай осталась стоять на поляне, открыв рот и округлив глаза. Потом резко обернулась на Юху:

– Зачем ты все это устроила? Они же его прибьют!

Юха не изменилась в лице:

– Этот мальчик – батыр.

– Че-го?! – взвизгнул Мамонт, выглянув из йорта. – Кто? Да ты сбрендила, он же – малявка!

– А ты вспомни историю детей Урал-батыра. Во сколько лет они совершили первые подвиги? Батыр – это не по росту, а по духу.

– Не было такого афоризма в былинах.

– Да! Но мы и не в былинах живем, проснись! Вы правы: мир изменился. Так не значит ли это, что пора меняться и нам?

– Юха, ты о чем?! Шкет стырил мяч. Это не подвиг. Не спасение мира.

Юха покачала головой.

– Если все будут спасать один только мир – кто спасет маленькую девочку, которой очень плохо без своей игрушки? Улови суть…

Но Мамонт ее уже не слушал – юркнул в йорт, почуяв далекий раскат грома. Вместо аждахи из-за двери выглянул Акбузат, внимательно задвигал ушами.

– Проснулся? – искренне удивилась Юха. – Это к дождю.

Акбузат коротко фыркнул. Вышел на порог и тихонько раздвинул крылья. Обвисшие… куцые… в пятнах грязи. Хумай всхлипнула, обливаясь слезами, когда из глубины липняка раздалась отборная детская ругань: Митя споткнулся и полетел в овраг.

Дивы крушили кусты совсем рядом, а у Мити кружилась голова, руки ныли, сжимая мяч… «Оставь его, – шепнули липы голосом Юхи, – тебя не тронут, если бросишь мяч».

Митя закусил разбитую губу.

Тяжело поднялся на подрагивающих ногах.

Выдохнул: «Да пошли вы…», – и крепче прижал к себе игрушку.

Юха видела по его лицу, как сильно он пытается убедить себя, что это всё – просто кошмарный сон. Воздух дернулся конским ржанием, но Митя его не услышал.

Акбузат сам подхватил его мордой, как игрушечного, забросил себе на спину и прежде чем Митя успел понять, что происходит, – галопом прошил овраг. Митя заорал, вцепился в конскую шею, всё запрыгало, понеслось…

Дивы рухнули в овраг – затормозить Акбузат не успел, дико всхрапнул. Прыгнул, заржал в восторге… И грянул лихую «Хай-хай, Салават!»

* * *

Митя смог вдохнуть, только когда по макушке резанули тучи.

– Я лечу… – он сам не понял, с какой эмоцией это сказал.

Акбузат откликнулся, допев «Салавата»:

– Ты спас мою дорогую Хумай. Спасибо тебе, батыр.

– Какой я батыр… – прошептал Митя. – Это в сказках… что за дичь тут творится, вообще…

– Ты летишь на тулпаре, отрок. Причем на самом знаменитом тулпаре!

– Да, я чокнулся три минуты назад…

* * *

Юха смотрела, как пошел на взлет Акбузат. Как обнимает сестру Хумай, заливаясь слезами и криком: «Взлетел!», как танцуют они и смеются… Акбузат тем временем загремел с небес: «Баймак – Сибай юлдары!»

И Юхе тоже в самой глубине души захотелось петь высокими струнами.

Хотя… есть ли у Юхи душа?

Эта мысль отрезвила, оборвав радость.

Слишком поздно она поняла: городской ребенок – не джигит. Митю кренило набок, он даже не успел закричать. Страх пережал легкие, когда гладкий бок тулпара проскользнул мимо, швырнув наездника в пустоту…

Юха видела, как Митя пикирует мешком на деревья. Как рвет крылья Акбузат, пытаясь его догнать. Как заломили ладони Хумай и Айхылу. Видела: конь не успеет.

Юха сдвинула брови – и толкнулась в небо прямо с крыльца.

Становиться собой было не сложно.

Особенно, когда твердо знаешь, что должен сделать.

Юха вцепилась когтями в Митину куртку, окутала его крыльями. Поняла, что куда-то телепортируется, и не смогла с этим совладать.

* * *

Ее протащило по камням, пушистым от сырого мха. Несколько секунд Юха лежала, ощущая на боку теплый взгляд солнца, слушая паническую дробь Митиного сердца. Глаза еще не успели привыкнуть к свету, а Юха знала уже, что будет дальше: она разожмет лапы, Митя увидит перед собой дракона, омерзительного, леденящего душу – и закричит или просто будет стоять столбом, в ужасе тараща на нее глаза. Так должно было быть.

Поэтому, поднявшись и оставив Митю на изумрудном мхе, она нарочно не стала смотреть на мальчишку – вместо этого отползла в сторону и огляделась.

Вот эт-то да-а-а…

Они с Митей оказались на травянистом островке среди океана персиковых облаков. Краешек солнца подмигивал у горизонта. Стройные птицы выныривали из облачной пены, вспыхивали искрами и таяли в свежем закате.

Небо над ними было чистое-чистое, синее-синее…

Здесь ничто не мешало ему быть синим.

Юха уже обычной девушкой села на светящуюся от сока траву, обхватила колени. Ветер играл длинными волосами, обнимал розовым туманом… И всё это казалось каким-то мультяшным, за гранью реального мира.

Она почувствовала, как Митя сел рядом. Воздух тронул севший голос:

– Ты Юха, да?

Она улыбнулась ему через плечо, надеясь, что это выглядит дружелюбно… но он больше не смотрел на нее, как на обычную девушку.

– Да, – кивнула Юха, – откуда знаешь?

– Бабушка сказки читала. Ты обманываешь людей, превращаясь в человека, а потом выпиваешь их кровь.

– Ага.

– И меня ты сюда принесла, чтобы съесть? Подавись, я так просто не сдамся!

Он сидел, ссутулившись, обхватив плечи, а Юха не знала, что ответить, и просто смотрела, как ветер гладит его темные вихры. Потом призналась:

– Вообще-то, я случайно. Понятия не имею, почему нас сюда выкинуло, – она призадумалась. – Это Каф-Тау – гора, куда силы Света уносят аждаху, чтобы он не успел превратиться в юху… а ведь я всю жизнь боялась здесь оказаться. Вот эт-то да-а-а… Все мы чего-то боимся, только одни – прячутся, а другие – сражаются и побеждают.

– Или проигрывают…

Юха обернулась на Митю так резко, что он вздрогнул.

– Если ты сражался до конца – значит, ты победил. Как сегодня. Знаешь, что ты сделал? Ты мне сердце вверх тормашками перевернул! – Юха толкнула его в плечо. – А вдруг ты последний в мире батыр? И туда же: разбиться удумал! Иди, встречай боевого товарища, пока я его на колбасу не пустила за превышение скорости.

Шум крыльев вырвался из ваты облаков, о горную площадку цокнули копыта. Крылья Акбузата подрагивали, напружинились мышцы под перьями. Ровными, белоснежными…

Митя взвизгнул от радости и бросился обнимать коня.

– Баты-ыр, – хрипел Акбузат, – прости меня… Стар я стал… Ты жив, отрок, какое чудо! Жив! Юха, а сможешь ли ты нас… перенести обратно?

– Прямо с Каф-Тау – нет. Отлететь придется.

Акбузат вздохнул, но перечить не стал. Шепнул Мите:

– Я осторожен буду на сей раз…

Юха подняла с земли мяч, – почти горячий, – и протянула Мите. Мальчик сжал пальцы на сфере, спросил:

– А ты… остаешься здесь?

Юха обернулась на облака. Хорошо тут было, не поспоришь. Прямо как в древних былинах…

И все-таки…

– Ну не-ет. Я соскучусь в этом номере-люкс без вашего ненормального мира! Скажу тебе по секрету, Мить… – она вдруг хлестко ударила его по плечу: – Ты водишь!

И ринулась драконом в облака.

* * *

Они помчались, обгоняя друг друга. Митя смеялся, подскакивая на коне, хватая руками молочный туман… А Юхе думалось почему-то: может быть, рано она чудеса хоронила?

Ведь разве это не чудо, что существуют такие вот облака? Разве не чудо, что в далеком Башкортостане, в маленьком Сибае, возле карьера хрупкая травинка пробивает валун на пути к солнцу? Разве это не чудо, что кто-то может вот так смеяться, как Митя, разгоняя все тучи?

Пространство перетекло в реальность, облака из розовых стали черными. Юха дунула двенадцатью головами в разные стороны и тучи пошли рябью: это она вспомнила про еще одну свою новую способность – управление погодой.

Над головами проснулось небо: тонкое, голубое. Слабыми крупинками коснулись его первые звезды. Пушистый шар солнца щурился, клонясь к земле. А земля расстилалась волнами холмов, взлетала к небу горами. Мишура рек обнимала леса, их темные кудри. Облаками плыли кроны лип…

Вдалеке показался город: прогретый солнцем, с разноцветными крышами. Асфальтово-теплый, бетонно-разукрашенный, под защитой блестящего металла.

В голову пробились голоса.

«Юха, ты где!», – звала Айхылу. «Немедленно возвращай мальчугана на родину!», – сердилась Хумай. Свора бисура шелестела: «Тётенька Юшенька, не ешьте его, пожалуйста! Он нам ощень нравится, и шнурки у него замещательные!»

«Да ну тебя в баню! – рявкнул Мамонт. – Я есть щенка не стану, и ты не позорься». «Да, пусть он, это… типа… пусть подрастет». Юха с улыбкой обернулась к Мите: он лежал на шее тулпара и рассматривал облака.

– Ты живой там, Митя-батыр? – забеспокоился Акбузат.

Физическая усталость, глубокое удивление от происходящего, разреженный воздух – всё это развезло Митю до такого состояния, что он просто без сил улыбался. Верил ли он в то, что происходило вокруг? Кто его знает! Только он сказал:

– Да не батыр я. Вот папа у меня – настоящий герой. Он следователь в полиции. В него даже стреляли… придурки какие-то. А мама потом его лечила. Она врач. Тоже, вообще-то, герой… Когда ковид был, все, это… по домам сидели, а она – на операциях… А еще брат у меня… карьер видел? Он там работает… Думаешь, легко? Вот они – настоящие герои!

Акбузат вздохнул:

– Хотел бы я познакомиться с ними, отрок… Но, увы, мне придется оставить тебя. Я не выживу в вашем мире: нельзя, чтобы кто-то увидел мои крылья. Но я не бросаю тебя, Митя-батыр. Я – твои крылья по жизни. Буду летать высоко и быстро, чтобы ты ловил меня и рос вверх… – Акбузат навострил уши. – Аждаха тебе привет передает, отрок. Говорит, будет сниться тебе в кошмарах и научит тебя ценить воду. А вот бисура… Хотят сказать, что ты им понравился. Они поселятся в твоем доме, станут оберегать тебя от напастей. Но если вздумаешь поссориться с близкими – они начнут пакостить, ой держись тогда, Митя-батыр!

– А кто еще что говорит?

– Мяскяй обещает давать тебе по жизни трудные задания, чтобы ты их выполнял и становился еще сильнее. Дивы… о, все твои невзгоды – это они! Будут закалять твой характер. Моя ненаглядная Хумай и ее сестренка Айхылу будут учить тебя видеть красоту… Мы всегда будем рядом, только умей нас увидеть.

– Так вы что… меня отпускаете? – Юха почувствовала на себе Митин взгляд. – И зачем тогда вообще всё это было?

– Эксперимент, – ответила Юха, – по спасению мира. Да, а мир… в смысле, мяч, забирай с собой. Заслужил, – она кивнула на мячик в его руках.

– Ничего себе экспериментик…

– Да, считай, что ты спас девять отчаявшихся существ. Плюс толпу бисура. Живи, Митя, расти. Станешь взрослее – мы с тобой еще сразимся, и не раз – Акбузат прав.

– А ты… чему меня будешь учить?

Юха задумалась, глядя на него двенадцатой головой.

– Смотреть в душу. В суть. Люди часто сходят с ума от блестящей обертки, забывая заглянуть, что там внутри, – в ее голосе заиграла неожиданная грустинка. – Как Юха: на вид прелестная девушка, а на самом деле – змей-старикашка. Я очень хочу, чтобы ты научился это видеть и различать.

Митя кивнул с очень понимающим выражением лица. И тогда Юха не сдержалась: сказала то, что уже давно кипело в ее душе, нарастало в сознании:

– Знаешь, мне иногда кажется… что весь наш мир – как огромная Юха. Только наоборот. Юха наизнанку. Он выглядит страшным и серым, а на самом деле – весь соткан из волшебства и света. Только надо присмотреться, в самое сердце его заглянуть.

И вот теперь, когда сказано было всё, в ее собственном сердце прорвались, наконец, и запели высокие нотки струн, отдаваясь резонансом в каждой клеточке тела… А Митя улыбнулся, глядя ей прямо в глаза… прямо в душу.

– Ты и сама – «Юха наоборот».

– Это еще почему? – она фыркнула всеми головами.

– Тоже страшная только снаружи.

Юха задумалась.

– Ну… Как там говорится… «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»…

Митя рассмеялся:

– Да нет, ты просто Юха! Наизнанку. И хорош душнить!

Она хотела было возразить его озорной улыбке…

Но опять не нашла слов.

Да! Вот такая она в этом странном мире, где перемешались добро и зло. И оставалось просто улыбнуться – и парить над блистающим миром, обнимать крыльями поющий воздух, чувствовать сердцем, как бьется сердце Земли, и знать, что пока летит над планетой вот такой живой и заразный смех – она будет жить, эта планета. И будут смотреть на нее звезды из космоса.

Смотреть на ее чудеса, которые не умрут.

Ведь Земля и сама – чудо, а главное волшебство ее вечно меняющегося мира – то, как он вовек не устанет жить. И любить…

Так было, есть и будет – верьте или не верьте.

Всегда.

И навсегда.

11

Вот мы и долетели! Видишь эту величественную гору? Это гора Иремель! Одна из самых высоких точек в нашем мире. Но самое главное – она священная и волшебная. Взобравшись на вершину, ты можешь загадать желание, которое обязательно исполнится. Однако твои помыслы должны быть чисты. Кроме того, важно самому верить в это волшебство, иначе ничего не выйдет, гора тебя не пустит. Но я думаю, у тебя это получится, ты хороший человек и в волшебство веришь. Правда ведь?..

Кстати, давай я за компанию поднимусь вместе с тобой, а по дороге ты прочитай рассказ, чтобы наш пеший путь ускорился и было веселее.

А после прочтения ответь, кем является существо по кличке Мозг? Ответ подскажет название следующей истории.

Ева Смольникова. Девица-куница

По одноименной башкирской легенде

Серое небо на востоке окрашивалось в нежный полóвый цвет. Облака, пробуждаясь, проявлялись сквозь туман силуэтом коня под стать самому Алпамыше. Эх, помощь его мне бы пригодилась. Я промокнул рукавом лоб. Тяжелые доски то и дело выскальзывали из рук, но я успевал вовремя уравновесить и подловить их. Это была последняя ходка. Я сбросил свою ношу на берег реки и еще раз оглядел брод. Пожалуй, хватит.

Руки делали дело, а мысли снова вернулись к разговору с отцом. Как не стало матери, сильно он загрустил. Да еще и взял обыкновение каждый вечер ходить на то поле за пригорком. И ладно бы только ноги размять да тоску развеять на просторе. Так ведь толкует про небылицы всякие, уж не тронулся ли умом…

– Ни свет ни заря, а ты уже за работой, Юлай-агай³⁹, – звонкий голосок отвлек меня от тяжких дум.

– Ах, это ты, Тансылу⁴⁰! Салям!

Тансылу стояла с коромыслом наперевес и с любопытством разглядывала мои инструменты. На груди красовался селтэр⁴¹, монетки в косах звенели на легком ветру. «С самого утра, а уже нарядилась», – подумал я. Иные в ее возрасте уже стыдливо прикрывают лицо платком, сторонясь егетов, но Тансылу была еще непосредственной девчушкой. И хотя называла она меня агай, разница между нами была всего год. Но я был не против, а наоборот – солидно отряхнул опилки со штанов и напустил на себя важный вид.

– Салям! Что это ты делаешь? Неужели мост?

– Да.

– Зачем? – Она кокетливо пожала плечами. – Тут мелко. Любой мальчишка пробежит да жеребенок перескочит.

– Не знаю, можно ли тебе секреты доверять? Разболтаешь… – я многозначительно сложил руки на груди.

– Я не из болтливых, агай, – ее глаза цвета спелой черники доверчиво смотрели на меня.

– Ладно уж, – я поманил ее поближе. – На том берегу есть поле, оно не простое, иногда там вырастает курай…

– Врешь, агай, курай там не растет! – зазвенел смех Тансылу.

– Это не простой курай, – начал я, понизив голос, но нарочито оборвал фразу.

– А какой же? – нетерпеливо зашептала она.

– Волшебный, – вскинул я палец кверху. – Мелодия, сыгранная на нем, способна разогнать любое горе, любую скорбь на сердце.

– Но зачем тебе мост?

– Мой отец каждый день ходит на то поле в поисках волшебного стебля. Камни брода скользкие, а вода студеная. Вчера он оступился и поранил ногу…

Тансылу молча оглядела черничными глазами тот берег, мои инструменты и заявила:

– Я помогу тебе, агай, – и принялась спускать полные ведра с коромысла на землю.

Я ухмыльнулся. Тансылу была единственной дочерью Буранши-бабая. Семья их не знала бедности, а отец почитал свою дочь за драгоценность. Она, конечно, была приучена к труду, но не от нужды, а скорей для порядка. Да и чем мне могла помочь мелкая девчушка в строительстве моста?

– Что ты, тут работы на несколько дней! – я попытался ее напугать.

– Вместе быстрее управимся! – деловито заключила Тансылу и подняла молоток с земли.

Я вздохнул. Не хватало еще, чтобы нас тут увидели ребята. Задразнят потом, проходу не дадут. Но, глядя в доверчивые глаза Тансылу, не смог отказать. «Ладно, как устанет, так сама сбежит», – успокоил я себя.

Мы принялись за работу. Я вбивал тяжелые бревна в скользкое дно, стоя по колено в воде, а Тансылу подкатывала их мне одно за другим. Это была непростая задача: скользкие спины гладких бревен то и дело выскальзывали из рук, а босые ноги напарывались на острые камни, но Тансылу не роптала. Через некоторое время я взглянул на помощницу: тонкие пряди волос выбились из-под такыи⁴², подол платья весь вымок, селтэр и сапожки лежали на берегу, руки ее уже не слушались, но она, поджав губы, упорно катила мне очередное бревно.

– Ну все, это пока последнее, передохнем, – сжалился я над ней.

Тансылу просияла, но тут же, вскинув брови, деловито спросила:

– Ты уже устал, агай?

– Нет… Но надо бы домой сходить, дела. Да и тебя с водицей заждались.

– Верно, – заметила она и принялась отжимать мокрый подол.

Я собрал инструменты, помог Тансылу с ведрами и уже хотел направиться в сторону дома, как она спросила:

– Когда еще подойти на помощь?

«Ох и упрямая!» – я расхохотался, но вслух сказал:

– Приходи под вечер, как спадет зной.

* * *

Тансылу скинула в сенях тесные сапоги. Красные ноги гудели и все еще были холодными, подол неприятно прилипал к ногам. Повесив коромысло на гвоздь, она толкнула скрипучую дверь.

– Где ты была, кызым⁴³? – стряхивая с рук муку, спросила мать.

– Доброму человеку в деле помогала.

– Кому же? В каком деле?

– Юлай-агаю, там, где брод через речушку на краю деревни. Мост строили.

– Зачем? – опешила мать.

– Ну как же, егетам рыбу ловить, женщинам белье полоскать сподручней. Да и до базара этим путем ближе.

Мать недоверчиво хмыкнула:

– И что же, достроили?

– Нет, что ты, там работы на несколько дней! – важно заявила Тансылу. – Юлай-агай позвал меня к вечеру прийти. Уж больно помощь ему нужна, один он строит. Отпустишь?

– Ишь, нашел дочь Алпамыши! – засмеялась мать, и по ее смеху было понятно, что отпустит.

* * *

С холма показалась деревенька. Тонкая шебутная речушка мягко огибала ее, прижимая к себе. Вдали виднелись серые воды величественной Агидели. Высокая вода уже спала, и теперь у берегов горела зеленью молодая травка. Сладкий запах весеннего простора переполнил мое сердце, и ноги побежали вниз. «А тропинка стала шире прежней», – только подумал я и увидел наш мост. Он стоял на своем месте, соединяя два берега. Ленточкой через него тянулась пыльная тропка от самой деревни. Пригодился.

Прошло уже два года с тех пор, как мы построили его. Той осенью я ушел в русское село пастухом и вот теперь не мог надышаться запахом родной земли!

Я спустился с холма и по-хозяйски осмотрел мост. Кое-где дощечки подгнили. «Ничего, подлатаем», – похлопал я его, будто друга по плечу.

– Юлай-агай, ты ли это? – услышал я звонкий голос и хихиканье за спиной.

Я поднял голову, меня окружили с десяток девчушек нашей деревни. Вот дочка мурзы – Гульсафа, а вон двойняшки – Бибинур и Бибисара и сестренка Ямиль-агая, Айбика. Взгляд выхватывал знакомые лица. Все они изменились, повзрослели, вытянулись.

– Салям, кыззар!

– Салям! – на меня из-под красного платка смотрели веселые глаза цвета спелой черники. – Вернулся?

– Тансылу? – я удивился своему голосу. – Как ты выросла!

Девицы засмеялись и, прикрыв лица, зашептались. Я смутился и сбивчиво ответил на ее вопрос:

– Да, воротился домой…

– А мы на базар пошли, – бойко заявила самая младшая среди них – Айбика, – теперь дорога через мост вдвое короче.

– Зачем же?

– У брата скоро свадьба, мать послала посмотреть цены – будет мне и сестре новый отрез, а отцу бархат на казакин… – щебетала она, загибая пальцы.

Но слушал я вполуха. В пестрой толпе девушек взгляд мой притягивала Тансылу.

– Да ведь, Юлай-агай? – Айбика пытливо глядела на меня.

– А? – рассеянно промямлил я, и девицы рассмеялись.

– Пойдем мы, агай, а то базар закончится! – улыбнулась мне глазами Тансылу.

Девушки проскользнули мимо меня, перешли через мост и стали взбираться на холм. А я растерянно смотрел им вслед. В моей голове, словно колокольчик, звучало: «Тансылу, Тансылу, Тансылу…»

* * *

Теплая ночь накрыла деревню. Луна округлилась и сияла желтым румянцем у самого горизонта. Каждую ночь слушала она волнения сердца девицы, прибавляя к своему тонкому стану по ломтику белесого тела, будто утешая: пройдет время – пройдет горе. И вот сегодня река вместо горьких слез внимала пению. Затаившись, слушали чистый голос и луна, и величественный холм, и коренастый мост.

Сегодня впервые после зимней стужи и весенней сутолоки появилась в сердце Тансылу надежда. Что не выдаст отец ее в семью Габбас-бея, что не согнется под корыстью от подносимых подарков и лестных слов. Отчего влилась теплой струей в ее сердце надежда – она и сама не знала. От доброго ли взгляда Юлая, от простых ли его слов, оттого ли, что он вернулся в деревню – милый сердцу человек? Луна права: прошло время – прошло горе.

* * *

На время моего отсутствия старшие братья помогали отцу по хозяйству, хотя были людьми семейными. А я смог заработать немного денег и теперь лелеял надежду подлатать дом и прикупить одежды. Отец совсем не изменился за это время, только по-прежнему ходил на холм в поисках волшебного стебля курая.

Работы по дому скопилось много: печь после зимы начала дымить – надобно чистить, крыша дома прохудилась да дверь у сарая совсем провисла – надобно чинить. И хоть домашние дела захлестнули с головой, меня неотступно преследовал образ Тансылу. Ее игривый взгляд и звонкий смех снились каждую ночь.

Буранша-бабай выстроил выше по течению мельницу, и теперь дела его шли в гору. Семьи наши были дружны, правой рукой Буранши-бабая был отец: каждое утро он запрягал коня и отправлялся на помощь. Однако спустя несколько дней после моего возвращения отец вернулся раньше обычного и сообщил печальную новость: Габбас-бей⁴⁴ забрал коня в счет давнего долга, о котором вспомнил внезапно.

– Что еще за долг, отец? – вспыхнул я.

– Было дело, улым, ты еще мальцом ходил, одолжил он мне кобылу на сносях, перевезти с базара хлеба на зиму. Осень стояла промозглая, не успел я дотемна домой воротиться. Кобыла та ночью и ожеребилась, и принесла не одного, а двух! Ох и намаялся я тогда, до утра глаз не сомкнул… Да только один-то жеребенок хилым родился и помер.

– В чем же твоя вина?

– Да видно в том, что не уберег…

– Хилого жеребенка?

Отец лишь развел руками.

– Пропадем без лошади, – сокрушался я, расхаживая по дому, – придется новую покупать на все заработанные деньги… Да и тех не хватит!

– Жалко нашего Акборона⁴⁵, загоняет его Габбас-бей. Может, сжалится да позволит выкупить его обратно, улым?

– Ладно, схожу, узнаю, сколько хочет за него, – пробурчал я.

– Я сам, улым, сам. Вот остынет он, придет в себя…

– Все ему мало, дом – полная чаша! – продолжал кипятиться я. – Что ему без нашего коня не жилось? И цена не равносильна! Наш Акборон за хилого жеребенка!

– Задумал он сына младшего женить, да сколько сватов ни засылал, не торопится Буранша дочь свою за Тагира отдавать, – отец ухмыльнулся в усы. – Вот и собирает калым достойный. Видно, хочет купить старика.

– Тансылу и Тагир-диуана⁴⁶?! – я так и сел на сундук.

Тагир был моим одногодкой. Все детство бегали мы по полям с гурьбой мальчишек, играя. Да только все выросли, появились у нас важные дела, а у кого-то и семьи, а Тагир-диуана так и бегает до сих пор с детьми. Только возвышается среди оравы ребятишек его высокая худощавая фигура…

* * *

Промучившись всю ночь в тяжелых мыслях, не дождавшись рассвета, я вышел на улицу. Во дворе одиноко стояла телега. «Что с ней делать? Найти нового хозяина или поберечь, авось выкупим Акборона?» – думал я, а ноги несли меня к реке. Сам не зная почему, вопреки домашним заботам, я решил подлатать мост.

Тишина звенела хрустальной росой в мягкой траве. Небо за деревней покрывалось шелком рассвета. Не откладывая, принялся я за работу, пока не загудела вокруг деревенская жизнь. Солнце показалось из-за домов, но только выбил я гнилые доски и начал прилаживать новые – небо вновь потемнело. Я оглянулся: из-за холма, будто черный дэв, поднималась туча. Я заторопился. Хорошо бы успеть до грозы. Как только забил я последний гвоздь – перед носом упала жирным пятном первая капля. Успел! Собрав наскоро инструменты, я посмотрел по сторонам: сочная зелень оттеняла грозное небо, а камни обрыва, нарисованного мелом, затихли над тревожными водами Агидели. Я пошел через мост и на середине глянул в реку: вода бурлила и переливалась, будто в солнечных лучах. Я замер. Порыв ветра окатил меня пылью, и ливанул дождь. Кругом было темно, и лишь река серебрилась светом! Бросив инструменты на берегу, я зашел в воду и запустил руку в ледяную струю. Приглядевшись, вынул камешек. Меленький, словно застывшая слеза. Хрусталем переливался он в моей ладони. Забыв обо всем на свете, я завернул подол рубахи и стал собирать чудные камешки. Их было так много, что не раз я сбегал к дому, чтобы выгрузить свою находку. Ноги болели от холода, я насквозь промок и дрожал, но был счастлив до безумия: хватит и на починку дома, и на добротную одежду для отца, и на то, чтобы выкупить коня, и… я боялся думать – на калым для Тансылу! Драгоценных слезинок набрался целый сундук!

– Что же тебе не сидится дома в такую-то бурю, улым? – сокрушалась соседка на пороге ветхой избушки. – Откуда опять бежишь?

– С речки, Асылбикэ-эбей! – оглянулся я.

– Что тащишь?

– Камешки несу.

– Камни! – хлопнула она себя по бедрам от удивления. – Зачем? Заки на старости лет задумал баню строить?

Но я уже скрылся за крыльцом своего дома.

– Глянь, старик, – толкнула она задремавшего рядом на полене мужа, – сосед собрался баню строить! И нам не помешает!

– У Заки сын есть, посмотри какой! – вяло проворчал старик и зевнул.

– Да… – протянула Асылбикэ-эбей, – работы не боится, дело свое знает! Но чудаковат. Камни для бани, будто драгоценности, в подоле рубашки носит!

* * *

Непросто было выцепить Айбику из шумной гурьбы девчонок незамеченной, но я ухитрился. Пошел с ними в лес и спрятался в кустах на опушке. Дождавшись звонких голосов, зарычал медведем: все с визгом бросились врассыпную, а я, выследив Айбику, затащил ее за вековой дуб.

– Ой, Юлай-агай, – она испуганно вцепилась в мою руку, – медведь в кустах рычал! Так рычал!

– Да вы своим визгом уже давно распугали всех косолапых в округе, – рассмеялся я.

– Тише! – она округлила глаза.

– Медведи любят тишину, ты знаешь? Как затихнем, пожалует к нам. Не боишься?

– Ох, тогда не молчи, Юлай-агай, говори что-нибудь! А лучше пойдем скорей домой, – Айбика скривилась, чтобы захныкать.

– Не бойся, – потрепал я ее по макушке, – разберемся. Ты лучше послушай. Поди сейчас же к Тансылу и передай ей подарочек. Да еще скажи, что жду ее сегодня, как стемнеет, на нашем мосту.

Айбика сразу же изменилась в лице, напрочь позабыв о страхе. Игриво заулыбалась и уже открыла рот, чтобы прощебетать что-то, но я ее прервал:

– И не вздумай кому-то взболтнуть! Если узнает Буранша-бабай, выдаст Тансылу в семью Габбас-бея!

– Нет, агай, никому не скажу! – Айбика трижды постучала ладошкой по губам. – Тансылу так плакала, так плакала всю весну. Тебя ждала!

– Ждала, говоришь? – Будто горячий чай выпил – все потеплело внутри.

– Ждала, взаправду ждала, – уверяла меня маленькая кокетка. – Сестра Мадине рассказывала, они думали, я сплю, а я все слышала, но никому не разболтала, – серьезно подняв пальчик кверху, выложила Айбика. – И про подарочек твой не расскажу, агай, и про свидание, – она заулыбалась.

– А если скажешь?

– А если скажу, то пусть все зубы у меня выпадут! – и она щелкнула пальцем прямо по белому переднему зубу.

* * *

День казался бесконечным. Я собрал тальник на берегу и разложил его сушиться на крышу, законопатил северную стену дома, подлатал отцовские сапоги и наточил косу. Вечер не наступал. Я разжег печь и поставил томиться похлебку, а сам присел на лавочку. «Понравится ли Тансылу мой подарочек? Придет ли она на свидание? Не соврала ли Айбика про ее расположение?» – мысли жужжали в голове роем. Теплая печь разморила меня. Очнулся я, когда в маленьком оконце мелькали тени в красном зареве: с мычанием и блеяньем мимо шло стадо. «Чуть не проспал свое счастье!» – ругая себя, спешно натянул я новые штаны и схватился за праздничный казакин. «Пригодится», – подумал я, засунул его в мешок и, закинув его на спину для отвода глаз, вышел на дорогу: никого. Обошлось.

Белесые обрывы задумчиво глядели в темную гладь затихшей реки. Мягкий запах дыма, теплых лепешек и парных сливок стелился вдоль берега. С Агидели тянуло свежестью. Сумерки подмешивали серость в бархатную палитру весны, сливая крутой берег реки, заросли ив и переливы облаков в одну линию горизонта. Наконец стемнело, и я уже собирался спуститься к мосту, как вдруг на мое плечо опустилась чья-то рука. Я подскочил и обернулся: передо мной стояла Тансылу. Она хихикнула, глаза цвета спелой черники игриво смотрели на меня.

– Салям, Юлай-агай.

– Салям, – отодрал я присохший язык от нёба.

«Отчего я раньше не замечал ее красоты, не дающей мне покоя теперь? Или она изменилась, или у меня открылись глаза…», – глупо улыбаясь, думал я.

Мы вышли к реке. От воды шел холод, и Тансылу поежилась.

– Замерзла?

– Немного, – она пожала плечами.

Я достал из мешка казакин и накинул ей на плечи. Пригодился. Первая робость прошла, и я уже рассказывал про свою жизнь на чужбине, про отца и домашние хлопоты. Колокольчиком разливался смех Тансылу, сплетаясь с журчанием реки, и снова наступала тишина – одна на двоих. Из-за деревенских крыш поднялась убывающая луна, и все сделалось прозрачным.

– Полночь, – внезапно сказала Тансылу, снимая казакин, – пора мне домой, Юлай-агай.

– Подожди, – набравшись решимости, я сделал шаг вперед. – Выходи за меня замуж.

– Была бы моя воля, Юлай-агай. Отец не благословит, ждет достойного калыма за единственную дочь.

– И правильно. Пусть просит у сватов сундук драгоценностей!

– Что ты говоришь, Юлай-агай, такого богатства и у Габбас-бея не найдется!

– Пусть просит, – я коснулся ее плеча. – Остальное – моя забота.

– Хорошо… – пролепетала она.

Я приблизился и почувствовал тонкий запах медовых уст. Черничные глаза сияли в лунном свете.

– Торопишься, Юлай-агай! – Моих губ коснулась ее холодная рука.

– Какой я тебе агай! – я хотел удержать ее кисть, но Тансылу, будто ручей, выскользнула из моей ладони, и тень ее уже слилась с ночью.

* * *

Буранша-бабай до полуночи ворочался: не давали уснуть то мысли о дочери, то хлопоты, которые внезапно навались на мельнице. «Кому доверить дело, которое в одиночку не поднять?» – перебирал он в уме своих односельчан. Несколько дней как Заки остался без коня, а он уже ничего не успевает. Купил бы новую лошадь, да денег не накопил достаточно, а вкладывать последнее – рука не поднималась: не сегодня завтра – свадьба Тансылу. Буранша-бабай тяжело вздохнул и перевернулся на другой бок. Противен ему был Габбас-бей со сладкими речами. «Конечно, в семье их достаток и статус, не того ль желал он для единственной дочери? – в очередной раз принялся Буранша-бабай уговаривать себя. – Не сделают Тансылу счастливой ни Тагир-диуана, ни богатства». Червь совести точил его сердце. Только начал поднимать голову из непроглядной бедности, а ежели отказать Габбас-бею, тот может приложить руку и разорить его мельницу. Хоть не дал он окончательного ответа сватам, но в сердце своем уже сделал малодушный выбор.

Спутанные мысли Буранши-бабая перенеслись в обрывистый сон. Перед ним возникал то огромных размеров Габбас-бей, властно сгребающий крошечную мельницу, то доверчивые глаза дочери, то ржущий конь Заки и множество мешков муки, мокнущей под дождем… Под конец перед ним явилась его давно умершая мать и, с укором гладя на него, бросила:

– Мэмэй⁴⁷! Лучше в бедности коротать свой век, чем в страхе!

От последнего видения Буранша-бабай вскочил в холодном поту. Летние ночи коротки, и уже занимался рассвет. Жена с дочерью спали. Буранша-бабай вышел во двор и сел на скамью возле дома. Запел петух, небо озарялось первыми лучами. А он все сидел, обхватив голову руками, погруженный во тьму.

– Отец, что с тобой? – черные глаза Тансылу тревожно смотрели на него.

– Прости, кызым, – вдруг сказал Буранша-бабай, – не могу больше тянуть время, не знаю, как отказать Габбас-бею.

– Не отказывай, – она присела и коснулась руки отца щекой, – попроси сундук драгоценных камней.

– Что ты говоришь, дочь? – горько усмехнулся Буранша-бабай блажной затее дочери. – Габбас-бей хоть и богат, но даже у него не найдется такого калыма!

– Правильно, – улыбнулась Тансылу, – тогда откажется он, а не ты.

– Но ты останешься в девках на всю жизнь! Нет у нас в округе таких богачей!

– Лучше мне остаться в девках, чем жить в их семье.

Буранша-бабай молчал. Какое из зол меньшее?

– Вместо весенней радости на сердце моем – могильный камень. Какова цена моих пролитых слез, отец?

«Лишь сундук драгоценностей», – согласился про себя Буранша-бабай.

* * *

Вот уже два дня гудит деревня слухами: просит Буранша-бабай сундук драгоценностей за свою дочь!

– Ай-хай! – упершись кулаками в крутые бока, качала головой Асылбикэ-эбей. – Мэмэй наш в баи решил податься!

– Какой же он мэмэй, – вступился за Бураншу-бабая старик. – Габбас-бею нос утер и поделом! Хоть кто-то решился ему слово поперек сказать!

– Сгубил девчонку своей жадностью, а ведь какова, ай! – не слыша мужа, продолжала Асылбикэ-эбей. – И лицом вышла, и умом!

А у меня словно крылья выросли. Собрал все заработанные деньги да отправил отца к Габбас-бею коня нашего выкупать. С Акбороном и свататься не стыдно и сундук довезти будет на чем.

Но недолгой была моя радость. Вернулся отец, головы поднять не может: Габбас-бей в ярости, просит за коня сундук драгоценностей! Грозится зарезать Акборона, сроку дал три дня. «Под горячую руку жадного бея попал – только беду накликал!» – корил я себя за скоропалительную глупость. А отец сел у окна, подпер ладонью подбородок, смотрит невидящим взглядом, а по щеке слеза катится.

– Прости меня, отец, – склонил я голову, – возомнил себя вершителем судеб, оступился и всех погубил.

Отец поднял на меня непонимающий взгляд, а я подошел и снял с подушек тушэк тартма⁴⁸, стянул одеяла на пол и распахнул сундук. Дом озарился светом: тысячи камушков переливались один краше другого. Каждый – словно прозрачная слеза. Ахнул отец, слова вымолвить не может. Я ему и выложил все: как влюбился в Тансылу, как нашел дивные камни, как задумал Габбас-бея перехитрить.

– Богатство мне Всевышний дал, да ума не хватило им распорядиться. Пусть же у тебя мудрости хватит, отец! – в носу предательски защекотало, и я выбежал из дома вон.

* * *

Целый день дождь мелкой россыпью кропил наливные поля. Я весь продрог и был насквозь мокрый, когда вернулся в пустой дом. Телеги на дворе не было, как и отца с сундуком. Не в силах больше выносить неопределенность, я упал в постель и провалился в сон до первых петухов.

А наутро вся деревня вновь гудела слухами: нашелся богач и посватал Тансылу за сундук драгоценных камней!

– Разве можно за девчонку сундук драгоценностей отдавать? – кудахтала во дворе Асылбикэ-эбей. – Или денег богачу этому девать некуда? Что за исэр⁴⁹?

– А что? Девица хороша! И лицом вышла, и умом, – почесывая затылок, протянул старик. – А лошадь нашу вчера Заки брал неспроста!

– Да ты и есть исэр! – расхохоталась Асылбикэ-эбей. – Откуда у Заки такие сокровища?

– Видно, сын заработал!

– Многие на заработки уходили, да никто сундуков с сокровищами не привозил!

А я места себе не находил. Горька цена моему счастью. И отец совсем закручинился, еще до рассвета ушел в поле: видно, снова ищет свой волшебный курай. Ах, как он сейчас нужен! Развеять волшебной мелодией в песок этот камень на сердце…

Вышел и я пройтись, все равно работа из рук валится. Ноги вынесли меня к реке, а там, на берегу, возилась ребятня.

– Салям, Юлай-агай, – ко мне подсела Айбика, – смотрю я, думаю… Или кажется мне?

– Что кажется? – не поворачиваясь, откликнулся я.

– Будто вовсе это не ты, Юлай-агай. Сидишь, грустишь. Что случилось?

– Хочет Габбас-бей Акборона погубить. А отец уж больно любит его, да и для меня конь родной – столько лет верой-правдой служил, а мы его бею отдали, – выложил я все как на духу.

– Вызволим коня! – Айбика вскочила. – Я мальчишкам расскажу, всем-всем расскажу, спасем Акборона! – притопнула грозно ножкой.

– Нет, Айбика, обещай хранить наш секрет.

– Разве молчат об этом, агай? – нахмурилась Айбика. – Коня выручать – не девицу замуж выдавать!

Не успел я и рта раскрыть, как сверкали уже ее пятки.

* * *

А в доме Габбас-бея тихо, будто на кладбище: затихли споры старших сыновей, не смакуют более сплетни байские жены, не слышен даже детский плач. Каждый затаился в своем уголке. А сам-то хозяин сидит весь серый на дорогой парчовой подушке да худое замышляет.

В ночи собрался и отправился через всю деревню, через мост да на холм. Идет, в исступлении ног под собой не чует. А в ладони запотела золотая монета. Только заменит ли сладость мести простую человеческую радость? И какова будет цена за злодеяние? Откупится ли одной монетой жадный бей?

* * *

– Акборон! Акборон вернулся! – проснулся я от крика отца.

Выбежал на улицу, а отец коня обнимает и плачет, как ребенок. Ёкнуло у меня сердце, но виду я не подал. Отчего-то сразу все мысли к Тансылу унеслись. Потрепал я по холке коня, а самого ноги за плетень несут, к дому Буранши-бабая. А там горе. Проснулись родители с утра, а на месте Тансылу – куница. Хотел Буранша-бабай поймать ее, а она не далась. Лишь пискнула и в дверную щель юркнула. Ждали Тансылу, звали – нет нигде. Всей деревней искали ее три дня. И следа не нашли.

А слухи по деревне ходят один безумнее другого.

– Говорю же, что живет за семью холмами колдун. За золотую монету любую службу сослужить может, – не унималась Асылбикэ-эбей.

– Тьфу, старая! – сплюнул старик. – И ты туда же!

– Видела Сахби-инэй, как переходил бей вброд реку на рассвете да жаловался старухе, что мост его не держит! Неспроста Габбас-бей с того дня носа не кажет. Он-то и превратил девицу в куницу!

* * *

Подходит уже к концу урагай⁵⁰. Работы на мельнице невпроворот. Буранша-бабай после исчезновения дочери долго сидел взаперти, а потом дни напролет проводил за работой. Осунулся, постарел. Сундук с камнями высыпал в речушку рядом с мельницей. К чему они, если главной драгоценности теперь нет? А на жизнь собственным трудом заработать не стыдно. Отец – его главная опора, да я помогаю.

Сам я Габбас-бея не видел еще с того дня, как Акборон вернулся, но люди говорят, будто тот умом тронулся. Везде ему куница мерещится, ни в лес, ни в поле не выходит, дела забросил. На базар и то окольным путем идет, хоть он и крапивой порос. Все на мост грешит – мол, шаткий. Но мост наш так и стоит, что ему будет? Только отец оставил поиски волшебного курая. А жаль. Иной раз сяду вечером на берегу, а луна терпеливо выслушивает мое молчаливое горе, раз за разом прибавляя к своему стану тонкий белесый кусочек. Тут бы волшебную мелодию курая не помешало послушать, но и та не в силах мое желание исполнить. А нужно мне одно: хоть раз заглянуть в глаза цвета спелой черники, услышать звонкий голос, увидеть Тансылу хоть девицей, хоть куницей!

* * *

Красный закат разлился по небу. Значит, постоят еще погожие деньки, успеем обмолоть последнее до осенних дождей.

– Грустишь, улым? – Неслышно подошел отец.

Я промолчал.

– Пойдем пройдемся. Давно я на холме нашем не был.

Вдоль деревни мы шли молча, а у реки я спросил:

– Отец, неужели и вправду там может расти волшебный курай?

– Нет, улым, – отец похлопал меня по плечу, – курай там, даже обычный, никогда не рос.

– Тогда зачем ты ходил туда каждый день?

– Мать твоя любила наш холм. Сяду я там на камень, а она будто рядом стоит. Все расскажу ей: про тебя, про новости да про свои горести. И на душе легче становится.

– Так и я, отец. Чуть что, ноги меня сами к мосту нашему ведут.

– Ничего, улым. Пройдет время – сгладится горе…

Отец поставил ногу на мост и замер. Стоит, не шелохнется. Глянул я, а на том берегу зверек: хвост широкий, пушистый, сам коричневый, а впереди пятно желтеет, словно девический нагрудник. Куница! Стоит, смотрит на нас, мордочку острую вытянула, принюхивается. Я на мост шагнул, а она не шелохнется. Стал ближе подбираться, а куница дернула хвостом и поскакала по тропинке вверх. Мы с отцом поспешили следом, а она оборачивается, будто ждет нас. Взобрались на холм, куница с тропинки сошла и бежит по полю.

– Оставь ее, все равно не догоним, – запыхался отец.

Но куница остановилась, хвостом дергает, на нас поглядывает.

«Будто зовет, отец», – взмолился я взглядом.

Он только головой мотнул, и пошли мы за куницей. Она за полем в ложбинку спустилась и, обогнув осиновую рощу, у самой березовой опушки замерла. Подошли мы ближе, смотрим: мощный стебель, ростом почти с меня, из земли к небу тянется, а на верхушке – отцветшее соцветие.

– Курай… – благоговейно опустился на колени рядом с ним отец, трепетно взял нож и, воздев руки к небу, срезал стебель у самой земли.

Растение уже немного подсохло, успели вовремя. Отец счистил лишние ветки, положил стебель горизонтально на ладони и присмотрелся: идеально ровный – хороший выйдет курай.

А я оглянулся на куницу. Она стояла поодаль, дернула хвостом и хотела скрыться, но я крикнул:

– Стой!

Зверек замер. Боясь его спугнуть, я тихонько протянул вперед руку и присел на корточки. Куница подскочила, обнюхала мою ладонь и коснулась пальцев острыми коготками. Я замер. На меня смотрели глазки цвета спелой черники. Я взял ее дрожащими руками, поднес ближе и почувствовал тонкий медовый запах.

– Тансылу… – прошептал я и поцеловал ее маленький холодный носик.

Голова пошла кругом, земля ушла из-под ног. Я открыл глаза и не поверил себе: передо мной стояла Тансылу! Я прижал ее к себе в страхе, что это видение, что оно сейчас исчезнет. Но тут раздался звонкий смех и голос, который я уже не надеялся услышать:

– Салям, Юлай-агай!

* * *

Прошло с тех пор время, построили мы еще несколько мельниц. И несмотря на то, что стоит наша деревенька на берегах могучей Агидели, весь люд все равно к нашей речушке за водой ходит – она здесь необыкновенная. Мост стал широким – приложили руку молодые деревенские умельцы. Шли теперь по нему повозки с сенокоса и обозы с базара, женщины с хворостом из лесу и детвора с ягодами.

А сегодня, как начался cабантуй, вся деревня потянулась через мост на поле, где когда-то отец нашел стебель волшебного курая. И только старый бей, разменявший седьмой десяток лет, переходил вброд по воде, опираясь на палку.

– Что ж ты не идешь по мосту, чудак? – бросила сверху Асылбикэ-эбей.

– Шаткий ваш мост, ненадежный! – задрав голову, крикнул старый бей.

– А вот мы его сейчас проверим! – расхохоталась Асылбикэ-эбей и пустилась в пляс, несмотря на свой преклонный возраст.

К ней присоединился люд, рядом зазвучал курай, и уже никто не обращал внимания на одинокую фигуру, переходящую реку вброд.

А мост⁵¹ долго еще стоял на том месте. Уже выросли дома на том и этом берегах, зашумел город, загудели дивные машины, идущие и по воде, и по суше, круче стали берега сутолочной речушки, но и по сей день помнит народ об этой истории. А если и спросит какой заезжий: «Как можешь ты верить в эдакие небылицы?» – так мы без лишних слов раскинем перед ним герб нашего города, с которого и сегодня подмигивает своими глазками цвета спелой черники куница.

6

Сейчас под нами находится башкирская деревня, которая в вашем мире уже превратилась в большой современный город!..

Эх, как быстро всё меняется… Нам сейчас не помешала бы чудесная музыка, чтобы мою тоску развеять! Да не простая, а сыгранная на… Стоп, а чего это я говорю, давай лучше ты отгадай!

Какой музыкальный инструмент упоминается в тексте? Как поймешь, переходи к истории с иллюстрацией этого инструмента.

БЛАГОДАРНОСТИ

Проект «Квест-антология “По тропам башкирского фэнтези”» стал для меня первым детищем такого большого масштаба, и я бы не осуществил его без добрых людей, каждый из которых внес свой значимый вклад.

Поэтому хочу поблагодарить всех причастных к этой книге, а особенно:

Благодарю своих близких и родных. Благодарю свою маму, которая поддерживала и продолжает поддерживать мои начинания и помогать мне во многих делах.

Благодарю Госкомитет по молодежной политике РБ и Молодежный проектный офис РБ. Вы очень помогли развить мне мою идею и правильно оформить проект, отправляли на форумы и продвигали меня.

Благодарю Федеральное агентство по делам молодежи за то, что консультировали и помогали улучшить проект, а после – вручили грант для реализации идеи.

Благодарю всех участников и финалистов литературного конкурса за то, что внимательно изучили башкирскую мифологию и написали на эту тему замечательные истории.

Благодарю всех членов жюри за оценку конкурсных работ и дополнительную помощь. Отдельное большое спасибо моим наставникам-писателям Елене Булгановой и Олегу Кожину. А также выражаю благодарность Миляуше Кагармановой и Светлане Чураевой.

Благодарю за прекрасные иллюстрации к рассказам и обложку книги художницу Любовь Петухову (Луба Карасик).

Благодарю издательство «Прокопий» за оперативную и качественную работу над книгой.

Благодарю за информационную помощь форум «iВолга», Национальную библиотеку им. Ахмет-Заки Валиди, журнал «Бельские просторы» и различные группы литературных конкурсов.

Благодарю самого себя за то, что я не сдался и смог успешно завершить свой проект.

И, конечно же, благодарю тебя, мой дорогой читатель, что взял в руки эту книгу и прочел ее. Надеюсь, тебе понравилось.

Улиахметов Н.И.