Kitobni o'qish: «Беседы с Г.К. Жуковым. 16 встреч дома у маршала»

Name: Беседы с Г.К. Жуковым. 16 встреч дома у маршала
Author: Александр Хазанов
ISBN: 978-5-227-10689-6

Shrift:

Вступительное слово

Эту книгу написал мой отец. Он был ярким, благородным, глубоким, смелым, мужественным, широко образованным человеком с большим чувством юмора. Любил людей. Сделал в жизни все, что хотел. Война стала главным событием его жизни, а изучение и осмысление истории войны – второй профессией после медицины. Эта книга возникла благодаря его службе в Главном военном клиническом госпитале им. Н.Н. Бурденко, где отец долгое время был начальником гастроэнтерологического отделения. В этом отделении работала жена маршала Жукова – Галина Александровна, благодаря которой и состоялось знакомство и сотрудничество отца с Г.К. Жуковым. Галине Александровне посвящена одна из глав.

Во вступлении к книге отец кратко рассказывает историю ее создания и совсем немного говорит о себе. Хочется рассказать о нем более подробно.

Отец – коренной москвич. Жил на Сретенке и около Патриарших прудов, окончил школу № 119. В 1939 г. поступил в Первый мединститут. В начале октября 1941-го он учился на третьем курсе. Однажды вместе с однокурсником они сидели возле анатомического корпуса на Моховой, обсуждали приближение немцев к Москве.

Отец произнес:

– Придется идти на фронт. Немцы близко.

– Что ты агитацию разводишь? – раздраженно ответил однокурсник. – Не на собрании! (Отец был комсоргом курса.)

По закону студенты-медики с третьего курса имели отсрочку от призыва на фронт. 16 октября, когда в Москве была паника и мародерство, отец записался в ополчение добровольцем, в 3-ю коммунистическую дивизию.

Воевал под Москвой на северном направлении – сначала пулеметчиком, потом санинструктором роты.

Уже ближе к концу жизни он рассказал одну историю, которая поразила меня. В 1941-м под Москвой мороз был 40 градусов. Земля – как камень. Они бежали в атаку, но из-за немецких мин приходилось постоянно падать. Взрывы выворачивали из земли замерзшие комья с острыми ранящими краями. Падая, солдаты больно ударялись лицами о них. Чтобы хоть как-то заглушить боль, отец нецензурно ругался. После боя к нему подошел немолодой старшина: «Что ж ты так материшься? А еще студент…»

Из 130 солдат их 1-й стрелковой роты 664-го стрелкового полка 130-й стрелковой дивизии до конца войны дожили только 13¹.

Отец с боями дошел до Старой Руссы. В конце февраля 1942-го ранен осколком мины. Вместе с другими ранеными его вывозили в госпиталь на полуторке. В какой-то момент в небе появился фашистский самолет и начал пикировать на них, стреляя из крупнокалиберного пулемета. Было настолько страшно, что несколько раненых не выдержали и перевалились через борт машины. Они так и остались лежать на земле. Отцу повезло: их машина добралась до госпиталя.

После лечения в госпиталях Нижнего Новгорода отец был направлен доучиваться в Военно-медицинскую академию. В марте 1944 г. окончил ее. Последующую службу на фронте описывал кратко:

«Вернулся на фронт врачом. Служил в ППГ². В 1944–1945 гг. ППГ входил в состав 1-го механизированного Красноградского корпуса. Участвовал в операции «Багратион», далее входил в состав 33-й армии (участвовал в операции „От Вислы до Одера“). Затем вошел в состав 3-й ударной армии (Берлинская операция)»³.

Отец обладал незаурядной памятью. Очень хорошо знал историю и географию, и не только нашей страны.

Вспоминал, когда их корпус перешел границу, они двигались по чужой территории, отец иногда говорил коллегам, какой городок впереди, сколько там жителей, каковы их основные занятия, какие полезные ископаемые добываются. Они приходили в это место, и все оказывалось именно так. Его спрашивали: «Откуда ты это знаешь? Ты здесь бывал?»

Он отвечал: «Нет, не бывал. У нас в школе был замечательный учитель географии, и я любил географию».

Несколько раз он рассказывал: когда они вошли в Берлин, его поразило, что повсюду виднелись белые куски материи. Они свешивались из окон, болтались на дверях подъездов, торчали из форточек цокольных этажей. Это означало, что капитулировали все, от мала до велика, без исключений.

В скором времени их госпиталь отправили обслуживать санатории в Карловых Варах, где после войны поправляли здоровье и отдыхали члены правительства и представители высшего командного состава. После военных будней, бомбежек, потока раненых, бесконечных переездов госпиталя Карловы Вары оказались сказочным местом. Через некоторое время, понимая, что терапия освоена недостаточно, испытывая потребность учиться дальше, отец неоднократно просил начальника санатория направить его на учебу. Осенью 1946 г. пришло направление на учебу в ЦИУВ (Центральный институт усовершенствования врачей), на военный факультет. Проучился 6 месяцев. Считал эту учебу полезной. Вернулся служить в Карловы Вары, а в 1948 г. его перевели на службу в Москву. Затем направили в ГВГ имени Н.Н. Бурденко – ординатором. Свою службу в госпитале от ординатора до начальника гастроэнтерологического отделения отец описал в книге «40 лет в Лефортово, на берегу Яузы»⁴.

«Беседы с Г.К. Жуковым. Война и жизнь» – это книга о бесчисленных, постоянных усилиях самых разных людей – от солдата до маршала. О преодолении тягот войны, страха смерти, боли от ран и потерь. О тупиковых обстоятельствах, из которых, казалось, не было выходов, но они находились – чтобы приблизить победу.

Хочу искренне поблагодарить Дарью Корнилову, без которой эта книга вряд ли бы увидела свет, – за тщательную вычитку текста, постоянную готовность к сотрудничеству и помощь в решении различных вопросов.

Также отдельное спасибо мне хочется сказать Алексею Безугольному, благодаря усилиям которого эта книга была издана.

М.А. Хазанова

От автора

В период с 1945 по 1990 г. я собирал воспоминания участников Великой Отечественной войны. В этом деле мне помогала профессия военного врача: большинство собеседников были пациентами, лишь иногда – коллегами по работе. Мое участие к войне располагало их обычно к откровенному разговору, проходившему, как правило, с глазу на глаз.

Много интересного рассказали мне А.М. Василевский, К.К. Рокоссовский и многие другие, стоявшие на более скромных ступенях военной лестницы. Среди собеседников особое место занимает Г.К. Жуков, с которым судьба свела меня относительно близко.

Из всего услышанного я выбрал рассказы о Жукове. Конечно, потому, что он – крупнейший полководец Второй мировой войны. Но не только поэтому. В действиях отдельного человека боевая жизнь выглядит конкретнее и до известной степени понятнее. Приближаясь, становясь более доступной пониманию, война не теряет ни грамма трагичности и значительности.

Тональность большинства рассказов существенно отличается от современной, но я решил ее сохранить в первозданном виде. То же касается оценок отдельных событий войны. Но так думали мои собеседники, в огромном большинстве хорошие, умные люди и действительно великолепные воины. На Жукова они смотрят не совсем современно, но явно по-разному. Все это мне хотелось не менять: читатель имеет право посмотреть на события великой войны с разных точек зрения.

Мне неоднократно, а иногда и подолгу доводилось говорить с Жуковым. Возвращаясь домой, я по памяти воспроизводил нашу беседу. Кроме того, в разные годы я общался со многими другими высшими офицерами Советской армии, поделившимися своими впечатлениями о совместной службе с Жуковым. Мое изложение рассуждений Г.К. Жукова и других моих собеседников приводится в этой книге другим шрифтом и без кавычек.

Тешу себя надеждой, что книга в чем-то дополнит описание великих деяний советского народа, ценой неимоверных усилий и бесчисленных жертв приведшего войну к победе. Надеюсь также, что будет внесено несколько новых черт в образ крупнейшего полководца Второй мировой войны – Г.К. Жукова.

В заключение немного о себе, то есть об авторе. Я – участник Великой Отечественной войны. Мне довелось видеть ужасные картины неудач войны, но также и белые флаги в окнах Берлина. Был ранен. Мой брат и двое близких друзей погибли. Как и у большинства моего поколения, годы войны оставили самое яркое и самое тяжелое впечатление в жизни. С первых послевоенных лет я изучаю всю доступную отечественную и зарубежную литературу о войне. В ее освоении оказались полезными знания, полученные в Военно-медицинской академии. При изучении военных дисциплин в методическом отношении мне помогали также занятия медицинской наукой (я доктор наук, профессор). Постоянная длительная работа по овладению этим кругом знаний фактически приобщила меня ко второй специальности – военной истории.

Глава 1
Дома у Г.К. Жукова

На протяжении целого десятилетия – с 1962 по 1973 г. – мне доводилось неоднократно бывать у Г.К. Жукова. Двери его дома открыла мне совместная работа с женой маршала – военным врачом Галиной Александровной Жуковой. Мы служили в Главном военном клиническом госпитале им. Бурденко. Галина Александровна пришла в госпиталь в 1953 г. С 1960 г. мы работали в одном отделении.

Хорошо известно, что с конца 1957 г. Г.К. Жуков был в опале, точнее – во второй опале. С момента снятия его с высоких должностей можно было ожидать неприятностей по службе и его жене, тогда Семеновой. По должности Галина Александровна была всего-навсего скромным госпитальным ординатором, тем не менее судьба ее решалась самим новым министром обороны – маршалом Р.Я. Малиновским⁵. Тот относился к Г.К. Жукову – по крайней мере в конце 1957 г. – резко отрицательно. Несмотря на свое отношение к опальному полководцу, вопрос о продолжении военной службы Галины Александровны он решил справедливо: приказал работникам Центрального медицинского управления выяснить, соответствует ли капитан медицинской службы Г.А. Семенова занимаемой должности, и далее поступать в зависимости от выявленного ее служебного соответствия или, наоборот, несоответствия.

Галина Александровна была серьезным, профессионально грамотным врачом, никогда не манкировала своими обязанностями – ни в момент успехов мужа, ни в период его опалы. Держалась ровно, хорошо относилась к больным, умела отстаивать их интересы. Командование госпиталя, в первую очередь его начальник генерал-майор медслужбы Николай Михайлович Невский, подошло к аттестации Г.А. Семеновой объективно, по совести преодолев искушение подыграть известным настроениям начальства. Галина Александровна продолжала служить. Правда, в самом конце 50-х – начале 60-х годов, в период «расцвета» опалы Жукова, на нее неоднократно подыскивался компрометирующий материал. Но никого из врачей госпиталя не удалось подбить на такое неблаговидное дело. Впоследствии ряд врачей ГВКГ им. Бурденко, ее товарищей по работе (О.В. Шныренкова, Г.К. Алексеев), бывали в доме Жуковых чаще меня.

Должен подчеркнуть, что почти всегда я видел маршала только в домашней обстановке и лишь однажды – на полигоне. Все встречи проходили в период его опалы. Правда, с момента прихода к власти Л.И. Брежнева опала стала существенно менее заметной, и жизнь жуковской семьи приблизилась к нормальной. Брежнев относился к Жукову лучше, чем Н.С. Хрущев.

Что можно сказать о Жукове в домашней обстановке?

Маршал отлично понимал, что переступающий порог его дома, особенно совершающий это паломничество впервые, волнуется совершенно невероятно. Видимо, подобное волнение новичка столь закономерно, что у Георгия Константиновича выработалось особое поведение для начала первого приема: он совершенно не замечал волнений новичка и становился необычайно простым и доступным.

Проходило полчаса, сверхволнение гостя сходило на нет, и Жуков становился обычным для дома – подчеркнуто гостеприимным, но всегда сохраняющим с вами некоторую дистанцию.

Обычно Георгий Константинович охотно выступал в роли рассказчика, останавливаясь чаще всего на значительных обстоятельствах собственной жизни, а значит, по большей части – на обстоятельствах войны. Он явно не любил направляющих вопросов и тему рассказа выбирал обычно сам. Вопросы уточняющего характера принимались спокойно, по-деловому.

Рассказы о войне касались как Первой мировой и Гражданской, так и Великой Отечественной. Львиная доля рассказов, естественно, падала на Великую Отечественную. Этой темы он касался особенно охотно, правда, в основном отсчет как бы велся с Московской битвы. Самое начало войны, Ельню, Ленинград, вспоминал сравнительно мало.

Я не слышал ни одного пространного рассказа маршала о первой половине 1941 г., непосредственно примыкающего к войне. Думаю, это не случайно. Жуков, как это видно из его мемуаров, был во многом не удовлетворен своей деятельностью в первые семь месяцев 1941 г. В его пользу можно напомнить, что начальником Генштаба он пробыл перед войной менее полугода. Также следует уточнить, что ранее он никогда не был на штабных должностях. Конечно, возглавляя Генштаб, Жуков терял в определенной мере свои важнейшие преимущества – быстрое проникновение в суть боевой обстановки и необычно плодотворное понимание существа боя. Все это так. Но, видимо, червь сомнения маршала все-таки грыз. Ему казалось, что он как начальник Генерального штаба что-то недоделал. А недоделок Жуков не прощал никому, включая себя. Слабым утешением была высказанная кем-то мысль, что вряд ли К.А. Мерецков⁶ сделал бы за то же время больше. Я уверен, что полноценный начальник Генерального штаба непосредственно перед войной обязан был набраться мужества и еще многого, многого и перестать обожествлять Сталина. Необязательно демонстрировать этот отказ от отожествления. Но надо опираться только на интересы дела. Тогда, бесспорно, мы и войну встретили бы по-иному. Конечно, при условии, что подобному начальнику Генерального штаба, то есть переставшему обожествлять Сталина, была бы сохранена жизнь. По словам Жукова, он расстался с обожествлением Сталина лишь к Московской битве.

Наверное, поэтому Георгий Константинович любил вспоминать войну именно с обороны Москвы. Кроме исторического значения этого сражения примешивалось и личное: с этого времени воевал уже «полностью самостоятельный» Жуков. Маршал знал цену своим словам, тем не менее был щедр на исторические зарисовки. Как-то в конце встреч (было это в 1965 г.), чуть иронически улыбаясь, он обратился ко мне:

– Сегодняшних разговоров, пожалуй, на две статьи хватит…

Я был смущен, но возражать не стал. Спустя четверть века выполняю этот совет Георгия Константиновича.

Вернемся к его гостеприимству. Приглашенного к себе на дачу Жуков встречал у машины и провожал до нее. Любил застолья, но не переносил пьяных: теряющих над собой контроль людей больше никогда не приглашал. Любил поднимать тосты за гостей, особенно впервые вошедших в дом. С интересом слушал удачные тосты соседей по столу. Чаще других хозяин дома предпочитал коньяк «Тбилиси».

За столом, как правило, царила добрая, достаточно непринужденная обстановка. Во многом она определялась теплотой отношений хозяина и хозяйки. Обычно было не принято надолго останавливаться на отрицательном.

Нельзя пройти мимо постоянства оценок маршалом людей и событий. Конечно, с годами какая-то эволюция происходила, но эти изменения, скорее, касались отдельных лиц и частностей. С другой стороны, должен отметить, что если эти факты говорили однозначно против его оценки, то он отказывался от прежней позиции. Особенно заметны такие перемены были при работе над книгой «Воспоминания и размышления»⁷. Правда, в случаях, когда вопрос относился больше к области оценок, маршал менял свою позицию крайне неохотно. И совершенно неистребимое постоянство бросалось в глаза при общих оценках России и Советского Союза. Без преувеличения их можно относить к его святыням. Этими именами он пользовался редко – не терпел трепать их всуе. Очень трезво видел слабости и проблемы своей Родины. Готов был их обсуждать и обсуждать. Но человек, задевавший, по его мнению, честь России или Советского Союза, сразу становился врагом. Такие люди, как правило, не попадали к нему в дом. Речь шла обычно лишь об их печатных выступлениях. Высказывания маршала на их счет были резки, несдержанны, а нередко – просто грубы.

Мне приходилось слышать его мнение о Германии. До последних своих дней Жуков не мог простить ей тех бед, что она принесла нашей Родине. Как-то раз, обсуждая эту очень болезненную тему, он сказал:

– Когда мы пришли в Германию, я не разрешал своим солдатам делать то, что делали немецкие в России. Не разрешал и строго за этим следил.

Уже тяжелобольной Жуков не без гордости показывал мне свои мемуары, изданные в ФРГ. Он признавал, что немецкое издание «Воспоминаний и размышлений» было, пожалуй, лучшим из всех увидевших свет. И в момент, когда я с некоторым смущением читал по-немецки нелестные высказывания в адрес Германии, Жуков заметил мою реакцию и спросил:

– Что, по-немецки что-то звучит не так?

– Наоборот, именно так, как по-русски, но я не мог себе представить, что они решатся публиковать все слово в слово.

– Я бы не согласился ни на какую правку. А мое отношение к Германии, вернее, к ее походу на Россию, не изменило ни время, ни издание книги.

В чисто военном плане Жуков оценивал немецкую армию вполне объективно. О ее боеспособности он отзывался с похвалой. Отмечал организованность, дисциплину, развитое чувство долга у личного состава армии. В первой половине войны немецкая армия отличалась маневренностью, гибкостью. После Курска эти качества в значительной мере были утрачены. Из военачальников выделял Браухича⁸ и Манштейна⁹. На мой прямой вопрос о достоинствах Паулюса¹⁰ ответил:

– Неплохой оператор.

Жуков был совершенно равнодушен к вопросам религии. В Бога не верил. Но добрых дел служителей церкви, свидетелем которых стал, не забывал. Впрочем, как и дел недобрых.

В рассказах о войне просматривалось несколько общих закономерностей. О характере его оценок, сделанных во время войны, мне рассказывали генералы – мои пациенты.

В разговорах 60—70-х гг. у меня появилась возможность сопоставления оценок военных и мирных лет. Именно поэтому могу утверждать – по мере отдаления события Жуков оценивал действия его участников мягче и снисходительнее. С обязательным добавлением: если вокруг этого военачальника или события не возникала конфликтная с Жуковым ситуация. Как было, например, с Рокоссовским, о чем разговор ниже.

Жуков охотно давал оценки нижестоящим и примерно равным себе. На людях не любил критиковать вышестоящих. Если же критиковал, то только с глазу на глаз и с собеседником, которому доверял. От этого правила он начал отходить лишь в последние пять-шесть лет своей жизни. Думаю, что осторожность в оценках великих мира сего, выработанная печальной практикой, спасла Жукову жизнь во время первой опалы (1947–1952 гг.).

Можно только удивляться его достаточно широкой эрудиции, при, в общем-то, более чем скромном «официальном» образовании. Пару раз мне довелось от него слышать: «Я учусь всю жизнь». Наверное, Георгий Константинович по справедливости заслужил причисления к роду «великих самоучек». Он много читал, не пропускал новые интересные повести и романы. За литературой о войне следил, даже будучи тяжело больным. Очень любил театр. Семья Жуковых особенно тянулась к Театру Вахтангова и, по-моему, была знакома со всем репертуаром этой сцены. Также очень любил кино. Вскоре после выхода первых двух серий картины «Освобождение» о второй половине Великой Отечественной войны рассказывал о своих впечатлениях:

– Картина в целом мне понравилась. Есть некоторые несуразности. Я никогда не надевал во время войны, на службе, ордена. Сталин говорил нам: после войны будете носить – именно тогда ордена будут в самую пору. Неверно показаны совещания узкого круга лиц по оперативным вопросам, проходившие перед решающими битвами. Точнее – неверно показана роль политработников на этих совещаниях. Небольшое число их присутствовало, но в обсуждении чисто военных вопросов участия не принимали. И несомненно, правильно делали, что не лезли в дела, им непонятные.

Но с экрана они вдруг заговорили при обсуждении стратегических проблем. Выглядит это совершенно нелепо. Конечно, теперь они спокойно и солидно могут обсуждать, скажем, Киевскую операцию. Ведь все разобрано, все известно, все оценено, а главное, ясно, как она закончилась. Совершенно иное дело обсуждать то же самое до операции. Уровень подготовки должен быть совсем другим. Да и зачем им было брать на себя лишнюю ответственность? Ляпнет что-нибудь невпопад, и дойдет эта дурь до Верховного. Тогда уже много шансов расстаться с должностью. Поэтому на всех подобных совещаниях члены военных советов молчали. Они включались обычно в разговор, лишь когда речь заходила о моральном облике войск, о тыловом обеспечении операции.

Конечно, теперь по знакомству им могут дать в картине любую роль. Но таких ролей в жизни они не играли.

Я коснулся актерского исполнения в этой картине. Очень люблю Михаила Ульянова, но роль Жукова, по-моему, далеко не лучшая в его карьере. Одно из основных зрелищных впечатлений от живого Жукова заключено в необычайно выраженной естественности. Все, что он делал и говорил, выглядело именно так, как и должно было быть. Иного в тот момент не представлялось. Редкое качество! Мне кажется, что этой необычайной естественности Ульянов не поймал. По своему таланту этот большой актер мог сыграть Жукова более естественным. Беда в том, что Ульянов не общался с маршалом.

Всего этого я Георгию Константиновичу не стал, конечно, говорить. Просто заметил, что, по-моему, роль Жукова Ульянову не вполне удалась. Жуков решительно не согласился с моей оценкой. Ульянов в этой роли ему явно понравился. Вообще он очень любил Михаила Ульянова и Юлию Борисову. Может быть, поэтому он так оценил и это исполнение. В отношении ульяновской трактовки Жукова я остался при своем мнении.

Жесткие принципы, которые неумолимо действовали в оценке поведения других людей, Георгий Константинович считал обязательным, также и для себя и своих близких. Выше всего в человеке он ценил мужество и ум в сочетании с профессиональной подготовкой, трудолюбием, обязательностью и чувством долга.

В подтверждение этих особенностей его характера можно приводить бесконечное число примеров. Вот некоторые из них.

Жуков со свойственной ему обстоятельностью и добросовестностью работал над рукописью «Воспоминания и размышления». По многу часов пропадал в архиве Генштаба. С утра до вечера сидел над страницами рукописи. Тщательно выверял листы, напечатанные на машинке Клавдией Евгеньевной – матерью Галины Александровны. И так изо дня в день. Подходило время сдачи рукописи. Жуков делал невероятные усилия, чтобы уложиться в оговоренный заранее срок. Уложился. Через два дня последовал приступ болей в сердце и развился первый инфаркт миокарда.

Жуков только начал восстанавливаться после тяжелой болезни, как у него на даче раздался телефонный звонок. Звонил министр обороны маршал А.А. Гречко:

– Георгий Константинович, политбюро и лично Леонид Ильич просят вас поехать на открытие мемориального комплекса «Сталинградская битва».

– Я основательно болен. Поездка для меня тяжела. Но если это необходимо, готов ехать без надежды на возвращение.

Такая постановка вопроса буквально ужаснула Гречко.

– Что вы, что вы, Георгий Константинович, так вопрос не может стоять. Доложу, что вы больны.

Еще один случай. Одна из родственниц маршала грубо нарушила обещание, данное Жукову. С этого момента нарушительнице был закрыт доступ в дом Жуковых. Как раз подошло время смены номера домашнего телефона – новый номер ей не сообщили. Спустя некоторое время Галина Александровна простила отступницу и даже помогла ей в одном серьезном деле. Георгий Константинович же по-прежнему не разрешал произносить в доме имя этого необязательного человека.

Глава 2
Детство, отрочество, юность Г.К. Жукова

Разговор о жизненном пути начался почему-то с темы бедности калужской деревни. Жуков говорил:

Вы не можете представить себе, насколько была бедна калужская деревня. Конечно, и у нас в деревне были два мужика из тех, кого называют кулаками. Но десятки домов жили на грани нищенства. Земля у нас не чернозем, земли немного, урожаи низкие, их обычно хватало только до января, максимум до февраля. А дальше до нового урожая необходимы какие-то приработки, иначе семья умрет с голоду. По этой причине – жизни в бедности – нет фотографий моего детства, нет вообще снимков моего отца, а мать впервые сфотографировалась, когда я уже был генералом. Мне, конечно, хотелось запечатлеть родителей, и примерно к 1913 г. по заработку я мог себе это позволить. Но я знал, что ни мать, ни отец не согласятся «бросать такие деньги на ветер» – фото тогда стоило дорого.
При такой бедности вокруг меня было невероятное трудолюбие. Только на этом трудолюбии и могли мы существовать. Но никаких шансов на улучшение не было. За счет чего мог улучшить свою жизнь калужский крестьянин? В первую очередь за счет удачной женитьбы сыновей. Но такое случалось редко. Конечно, если в семье несколько взрослых сыновей и была возможность собрать деньги на хорошую лошадь – то появлялись кой-какие перспективы. Но столько бесконечных «если»! В общем, выбиться из нищеты удавалось за жизнь одному из пятнадцати или двадцати односельчан. Поэтому и отец и мать говорили: «Не хочешь быть нищим – езжай в город».
Так и порешили.
В Москве я работал в меховой мастерской своего дяди – М.А. Пилихина. Относился он ко мне далеко не по-родственному. Правда, спустя годы он все-таки заметил какие-то мои выгодные качества и стал поручать развоз готового товара заказчикам. Подобные поездки были выгодны: за «экспедиции» я получал немного денег, мог попутно лишний раз посмотреть на Москву. Но за эти поручения на меня страшно обижался сын хозяина. Думаю, что злили его не доходы от поездок, а принцип отца: выходило, что Пилихин-старший доверял мне больше, чем сыну. С этим он смириться не мог, и дело частенько доходило до драк. Но к дракам я всегда относился спокойно, и в дальнейшем с Пилихиным-младшим у нас остались крепкие родственные отношения.

От себя автор может добавить, что после Великой Отечественной войны Пилихин круглый год жил во флигеле дачного участка Жукова. Он продолжал работать скорняком. Его дочь – известный деятель кино – была нередким гостем в доме Жуковых. Сам маршал навсегда сохранил умение держать мех в руках и даже профессионально дуть на меховое изделие. Все это производило большое впечатление на его гостей, становившихся свидетелями этого действа.

Глава 3
Старая армия, Гражданская война

Георгий Константинович считал, что большинство офицеров и генералов Генерального штаба Русской армии во времена Гражданской войны обладали должным уровнем подготовки, хорошо разбирались в военном деле.

Иное дело – высший генералитет, – командующие фронтами и армиями. За исключением Брусилова¹¹, ярких личностей – таких, скажем, как командующие основными фронтами Великой Отечественной войны, – на высших должностях не было. Конечно, встречались командующие-середняки, но немало было и откровенно слабых.
В дивизиях генералитет и офицерство тоже выглядели очень пестро. Встречались и сильные командиры дивизий и полков, но очень нередко попадались совершенно бездарные. А вот в звене батальон – рота офицеры в массе своей соответствовали занимаемой должности.
Такое странное распределение сильных и слабых офицеров объяснялось протекционизмом, царствовавшим в мирное время. Хорошо было известно, что в Генштабе надо много работать и решать сложные вопросы, поэтому великосветские лоботрясы туда не рвались, а состав набирался из хороших, подготовленных кадров. А в полках и в дивизиях люди со связями заглядывали на службу лишь пару дней в неделю. Конечно, такая порочная практика отрицательно влияла на боеспособность армии.
Младшие командиры в большинстве своем были хорошо подготовлены и обладали высоким чувством ответственности. Неудачи русской армии на протяжении войны 1914–1917 гг. связаны в первую очередь со слабостью промышленности, которая не могла обеспечить армию оружием и боеприпасами. Отрицательно сказывалось на подготовке армии в целом малое количество по-настоящему грамотных людей в стране и практически полное отсутствие специалистов с техническим образованием. Наконец, как я уже говорил, слабоват был высший генералитет. Именно это и приводило к неудачам. Храбрости и самоотверженности русской армии не занимать.

После темы подготовки армии разговор перешел к боям за Нижней Волгой в 1919 г.:

Кавалерия Деникина превосходила кавалерию красных по численности и вооружению. Неудивительно, что бои были достаточно тяжелыми и часто оказывались для нас малоуспешными. Однажды после особенно трудного, просто безысходного боя наш полк оказался прижат к Волге, и противник уже вполне реально предвкушал конец красных. На совсем узенькой, остающейся у нас полоске берега мы лишний раз убеждались, как широка и могуча эта река. Но другого пути к спасению не было. Плыть с лошадью через реку – дело непростое. Большинство из нас было этому обучено. И все же делать было нечего.
Проплыв большую часть пути, и я, и лошадь совершенно выбились из сил. В полном смысле – смерть была совсем рядом. На счастье, довольно далеко от берега конь смог нащупать отмель. Отмель переходила в песчаную косу. По ним мы и выбрались на правый берег. Многие однополчане тоже смогли спастись, но немало навсегда осталось в реке.

Глава 4
После Гражданской войны

Хорошо известно, как неторопливо шел Г.К. Жуков по ступенькам военной службы. Особенно надолго он задержался на должности командира кавалерийского полка. Много раз маршал подчеркивал, что знания и навыки, полученные в полку, для него оказались бесценными. Ключевая роль этой должности понятна: в ней Жуков впервые в полном объеме осуществлял взаимодействие различных родов войск – кавалерии, артиллерии, связи, инженерных и разведывательных подразделений и др. При этом он сохранил непосредственный контакт со всеми офицерами и множеством младших командиров и солдат в полку – видел их рост, учился сам правильной оценке людей.

Наконец, комполка в своей работе обычно достаточно самостоятелен. Все это в идеале может формировать военачальника высокого класса. По мнению Г.К. Жукова, военачальник, не постигший до мелочей работы командира полка, будет обязательно хромать на войне, причем на обе ноги.

Георгию Константиновичу не удалось получить академического образования. Вероятно, этот пробел временами серьезно мешал его работе, особенно в периоды быстрого продвижения вверх по служебной лестнице. Но как только на новом месте ему удавалось накопить определенный опыт, ум и служебное рвение быстро перекрывали недостаток образования. И все же несколько видов организованной военной учебы за плечами Жукова были: это рязанские кавалерийские курсы (январь – июль 1920 г.), годичное пребывание в Высшей кавалерийской школе (Ленинград, 1924–1925 гг.) и подготовка на курсах по усовершенствованию высшего командного состава (Москва, 1929–1930 гг.).

В 1930 г. Жуков попал в центральный аппарат Наркомата обороны. Эта работа заметно расширила общий и военный кругозор. Существенно уточнились его собственные оценки ведущих военачальников. Именно в это время он узнал ближе А.М. Василевского¹², П.А. Белова¹³, чуть раньше – А.В. Горбатова¹⁴ и многих других.

Знания людей, обстановки в верхах очень пригодились ему в дальнейшем. Начала формироваться сильная сторона творчества Жукова – умение быстро и верно определять военную ценность офицера и генерала. Но в общем-то его тянуло в родную стихию – в войска. И, воспользовавшись первой возможностью, ни секунды не задумываясь, он сменил относительно благополучную Москву на абсолютно неблагоустроенный Слуцк и отправился командовать дивизией.

О деятельности Г.К. Жукова-комдива хорошо рассказал полковник Роман Петрович Опарин. Он родом из Волгоградской области, из бедных крестьян. С Первой мировой войны был завзятым конником. Мы уже достаточно хорошо знали друг друга, когда однажды (в апреле 1949 г.) он коснулся щекотливой для того времени темы.

– Я заметил, что вы интересуетесь Жуковым, – сказал он мне. – В присутствии свидетелей я, конечно, подобный разговор поддерживать не стал, но теперь нас никто не слышит. Так вот, с Жуковым я сталкивался давно, задолго до Великой Отечественной войны.

И он рассказал мне следующее.

Весной 1933 г. командующий Белорусским военным округом командир 1-го ранга И.П. Уборевич сообщил наркому обороны К.Е. Ворошилову¹⁵, что в 4-й Донской казачьей дивизии им. Ворошилова дела идут из рук вон плохо и необходима замена комдива. Просил подыскать кандидата. Подходящей кандидатурой оказался Жуков.

Так Георгий Константинович оказался командиром 4-й Донской казачьей дивизии. (Забегая вперед, скажем, что в 1937 г. за отличную подготовку этой самой дивизии Жуков был награжден орденом Ленина.)

Опарин в начале 30-х годов служил в одном из полков 4-й кавалерийской дивизии. Тогда он был заместителем начальника полковой школы – готовил младших командиров. Полк стоял в Белоруссии под городом Слуцком.

Осенью 1934 г., под выходной, около 22 часов Роман Петрович услышал сигнал тревоги. Жил он рядом с казармой. По сигналу тревоги мгновенно сунул ноги в сапоги и, одеваясь на ходу, выбежал из дома. У ворот школы увидел двух незнакомых ему всадников. Одному из них уже рапортовал начальник полковой школы Васильцев. Чуть позже Васильцев тихонько сказал Опарину, что докладывал он командиру дивизии – Жукову. Второй всадник был адъютантом комдива.

Школа построилась быстро, главное – уложилась в норматив. Далее комдив придирчиво проверил оружие и снаряжение, но сколько-нибудь серьезных замечаний не сделал. Следом приступил к основной цели своего приезда в полк – проведению небольшого учения. Поставил задачу:

– Силою в два эскадрона противник нарушил госграницу в двадцати километрах южнее Слуцка. Приказываю выдвинуться ему навстречу, задержать его продвижение до подхода нашей пехоты.

– Разрешите следовать через Слуцк? – спросил Васильцев.

Жуков недобро посмотрел на него, но сдержался. Лишь скомандовал:

– Не сквозь город, а через Случь!

В колонне по два школа двинулась вперед. Во главе – начальник, Опарин – замыкающий. Жуков следовал в пяти метрах сзади. Все время молчал. Ни во что не вмешивался.

Подошли к реке. Начальник школы начал форсирование первым. Когда Опарин направил коня в воду, то посмотрел в сторону Жукова. Комдив с адъютантом с тем же постоянным пятиметровым интервалом последовали за ним в Случь.

Школа вброд и вплавь форсировала небольшую, но быструю и глубокую реку. По-осеннему вздувшаяся Случь неохотно пропускала конников. И все же, к счастью, на западный берег перебрались все. Как ни в чем не бывало начальник школы подал команду:

– Вылить воду из сапог. Отжать промокшее обмундирование.

Через десять минут все, включая Жукова, закончили необходимый «туалет». Далее на рысях подошли к госгранице. Сблизились с «противником». Затем от рубежа к рубежу стали отходить в сторону Слуцка.

Не переставая моросил нудный дождь. Погода, о которой говорят, что хороший хозяин в нее собаку из дома не выгонит, стояла всю ночь. Учение закончилось лишь в 7 часов утра, когда школа вернулась в Слуцк.

На прощание Жуков объявил всем благодарность.

Видимо, это учение комдив не забыл. История получила продолжение – правда, не для самого Опарина, но для Васильцева, который потом и пересказал ее Опарину.

В начале Великой Отечественной войны бывший начальник полковой школы стал командиром батальона, капитаном. В октябре 1941 г. под Медынью, будучи больным, капитан Васильцев попал к немцам в плен. Там и лежал в немецком лагере. Только начал поправляться – наши отбили Медынь. Из плена освободился, но был отправлен в «фильтрационный» лагерь на Урал. Фильтрация шла неторопливо, и лишь летом 1942 г. в составе маршевой роты рядовым Васильцев проследовал на фронт.

В Горьком, на станции, он случайно услышал разговор двух полковников. Один из них только что приехал из Москвы и рассказывал встречавшему его знакомому:

– Вчера, в Генштабе, у Жукова…

В этот момент раздалась команда «по вагонам». Дальше слушать не пришлось. Но и услышанного Васильцеву было достаточно. Эшелон двинулся к Москве. Стучали стыки рельсов, дуло из щелей товарного вагона. Но Васильцеву сон не шел. Было о чем подумать.

Попасть на фронт – мечта. Единственный путь к реабилитации. Но – «отправить на фронт рядовым»? Ничего умнее не придумали. Кадрового командира с боевым опытом? Кому это нужно?

Конечно, надо попытаться попасть на прием к Жукову. Васильцев много раз сталкивался со своим комдивом под Слуцком. Ему казалось, что он хорошо постиг натуру Жукова. Сейчас, обдумывая свой будущий визит, он не удержался от улыбки: «Сперва, конечно, отругает отчаянно, а потом решит по-человечески».

Даже от одной этой мысли на душе стало легче. Весь вопрос состоял в том, как попасть к Жукову?

Проскочить в таком виде через всю Москву в Генштаб? Шансов мало. Но они есть. Какой же он командир, если их не использует? Грош ему тогда цена. Главное, связаться с адъютантом. А дальше – почти наверняка ждет успех.

И вот в маленьком окошечке замелькала окраина Москвы – Васильцев понял, что идут по Окружной. В эшелоне он сблизился с таким же разжалованным комбатом. Разбудил соседа и рассказал о своем намерении.

– Ты окончательно рехнулся? – воскликнул тот. – Тебе плена мало, нужно еще дезертирство… Под трибунал, что ли, захотел?

– Попробую обойтись без трибунала, – ответил Васильцев. – Задвинь за мной дверь теплушки.

Рассвет только угадывался. Приближались к Хорошевскому шоссе. Неплохо зная Москву, Васильцев специально выбрал для побега именно это место. Приоткрыл дверь – поезд шел километров двадцать в час. Пожал руку такому же горемыке-комбату и прыгнул. Получилось удачно.

Двинулся к Арбатской площади. Наверное, Бог есть: пройти на рассвете прифронтовую Москву и войти в бюро пропусков на улице Фрунзе, не повстречав ни одного патруля, не привлекая внимание ни одного милиционера, – редкая удача.

В бюро пропусков узнал телефон порученца Жукова. Трубку снял подполковник.

– С вами говорит капитан Васильцев – давний подчиненный генерала армии Жукова. Он меня помнит. Прошу доложить обо мне генералу. Нуждаюсь в его приеме.

– Генерал очень занят.

– Займу у него не более трех минут.

– Вы в бюро пропусков?

– Да.

– Позвоните через десять минут.

Через десять минут, как было сказано, капитан набрал снова.

– Генерал вас примет. Пропуск заказан. Получайте его и проходите.

– Товарищ подполковник, у меня особые обстоятельства. Прошу спуститься в бюро пропусков.

– Что вы придумали? – с возмущением отчеканил голос в трубке. – Я не могу уйти отсюда. Заказывайте пропуск и поднимайтесь.

– Товарищ подполковник, у меня нет удостоверения личности.

– Как так?

– Спуститесь, пожалуйста, и я вам объясню.

Комбат рассчитал все правильно: порученец не решился передокладывать Жукову. Меньшей бедой для себя он счел спуститься в бюро пропусков. Когда увидел одежду Васильцева, то понял, что его – порученца – дела много хуже, чем можно было предположить у телефонной трубки. Но когда комбат объяснил ему свое истинное положение, порученец пришел в отчаяние и тихо, стараясь не привлекать внимания посторонних, буквально зашипел:

– Вы с ума сошли?! Разжалованному, бог знает как одетому идти на прием к Жукову?! Без удостоверения личности пропуск все равно не выпишут! Без пропуска в Генштаб не пройдете. Уходите. Прием не состоится.

Васильцев такую реакцию, конечно, предвидел и гневную тираду выслушал совершенно спокойно.

– Так не пойдет, товарищ подполковник, – сказал он. – Я напишу или сообщу Жукову другим путем, что вы меня обманули, не выполнили обещанного. Вы знаете, что генерал Жуков этого не прощает никому.

– А как же прикажете выполнить обещанное?

– Вызовите караульного начальника. Пусть он нас сопровождает. Тогда можно пройти и без пропуска.

Порученец грубо выругался. Как обычно, ругань не помогла. Подполковник быстро понял, что посетитель подсказал ему единственно верный выход. Видно было, что теперь порученец больше всего боится самой встречи Васильцева с Жуковым. Как отреагирует генерал армии на этого оборванца?

Но пути к отступлению действительно не было. И вот в сопровождении порученца Жукова и караульного начальника Васильцев проходил мимо недоумевающих часовых. Много часовые повидали в этом здании, но свидетелями такой процессии, по всей видимости, становились впервые! Справа следовал щеголеватый подполковник, слева – еще более щеголеватый карнач. С каменными лицами эта пара вела третьего. А этот третий – в оборванной одежде неясного происхождения и все время тщательно смотрит себе под ноги, будто идет не по ковровым дорожкам мраморных лестниц, а по очень ухабистой, крайне опасной дороге.

Так процессия дошла до приемной генерала Жукова.

Васильцев представился генералу. Тот нахмурился:

– Хуже вырядиться не смогли? В таком виде в Генштаб являться?! Не ожидал от вас. Всегда считал дельным командиром. Ничего в вас от 4-й дивизии, видно, не осталось?

– Товарищ генерал, я был в плену, сейчас из лагеря. Поэтому такая одежда.

– А чего ко мне пришел?

– Направляют на фронт рядовым. Прошу хотя бы командиром взвода. Почти полгода воевал комбатом. Зачем же все это выбрасывать?

– Рассказывай, как попал в плен, но как на духу.

Этот рассказ у Васильцева уже был подготовлен.

– Воевать начал на старой границе. Воевал как все, старался, но не всегда получалось. С 24-й армией попал в окружение. Думал выходить на Малоярославец. Под Медынью свалило воспаление легких. Попал в плен.

Комбат замолк. Жуков задумался. Понятно, проблема была немаленькая. Тяжелым, немигающим взором он уставился на Васильцева. Капитану показалось, что все кончено. К счастью, только показалось. Оставаясь хмурым, Жуков повернулся к адъютанту и будто начал диктовать приказ:

– Через управление кадров выпишите удостоверение личности капитану Васильцеву. Оденьте как положено и направьте в резерв командного состава Западного фронта. В направлении укажите: последняя должность – комбат.

– Век вам не забуду этого, товарищ генерал армии, – вытянулся Васильцев.

– Не столько для тебя стараюсь, сколько для Красной армии. Только дурак может послать воевавшего комбата рядовым.

Видно, хорошо воевал дальше комбат. Войну кончил полковником, командиром дивизии. С Жуковым ему больше никогда встретиться не довелось.

Дела Васильцева, по-видимому, интересовали многих. Во всяком случае – кому положено не забывали о его рискованном визите летом сорок второго на улицу Фрунзе. Как только Г.К. Жукова после войны отправили с понижением в Одесский округ, бывшего комбата уволили из армии. К счастью, у полковника была гражданская специальность – агроном. В общем, Васильцев и здесь не пропал.

Глава 5
Из общих оценок Великой Отечественной войны

Как-то во время беседы с маршалом к нам подошла Галина Александровна, его супруга, по-видимому, с давно назревшим вопросом. Посмотрев с улыбкой на мужа, она повернулась ко мне:

– Георгий говорит, что он не проиграл ни одного сражения. Скажите, у него и на самом деле никогда не было неудач?

Вопрос показался мне не очень деликатным, и я отмолчался. Но Галина Александровна была неумолима:

– Видишь, Георгий, он стесняется говорить, а, наверное, ему есть что сказать.

С явной неохотой Георгий Константинович качнул головой:

– Ну, давайте, критикуйте.

Мне пришлось заговорить:

– Я думаю, что разговор идет в надуманной плоскости. Георгий Константинович знаменит не неудачами, а успехами…

Но Жуков не принял моей уклончивости.

– Нет, раз уж решили говорить о моих неудачах, то давайте.

Без особого энтузиазма я начал:

– К первой неудаче можно отнести продолжение контрнаступления под Москвой в январе – феврале 1942 г. Для этого не было сил, боеприпасов. И результатом стала Вяземская катастрофа 33-й армии.

– Я был против наступления в начале 1942 г., – сказал Жуков. – На наступлении настаивал Сталин. Когда же он забрал 1-ю ударную армию, то вообще наступать было невозможно. В отношении 33-й армии могу сказать только одно: пробиться к ней мы пытались отчаянно. Сил не хватило. Но если бы командующий 33-й армией Ефремов послушал бы меня, то, может быть, он и остался бы жив. Я ему предлагал длинный путь на юг – от Вязьмы в сторону Кирова. А он пошел напрямую – на восток. Путь явно короче, но надо пробиваться через плотную оборону немцев. Но Ефремов на это получил персональное разрешение Сталина. А кавалерийский корпус Белова и десантники Казанки-на¹⁶ пошли по предложенному мной пути – и вышли.

Мы немного помолчали, потом Галина Александровна снова вопросительно посмотрела на меня. Пришлось продолжить разговор:

– Вторая неудача – выход 1-й танковой армии немцев из окружения южнее Тернополя весной 1944 г.

Жуков кивнул:

– Да, конечно, в этом деле мы выглядели не лучшим образом. Мы не представляли себе истинных размеров окруженной группировки. Как и под Сталинградом, нас напрочь подвела разведка. Она давала цифры окруженных в три-четыре раза меньше, чем на самом деле оказалось вражеских войск. Но даже если бы мы знали истинную силу немцев, не исключена возможность прорыва нашего кольца окружения. Очень уж слабы были пехотные части Красной армии, замкнувшие кольцо. В полках и дивизиях было мало активных штыков. В предшествующих боях и в весенней грязи они потеряли много техники. Снабжать наши войска в отдалении от баз было невероятно трудно. Все это, конечно, способствовало прорыву 1-й танковой армии немцев в западном направлении.

Надо отметить, что два моих критических замечания Жуков перенес удивительно спокойно. Я осмелел и продолжил:

– К третьей неудаче можно отнести неточное определение основной линии обороны немцев под Берлином, на Одере.

Но тут Жуков не удержался и позволил себе в адрес гостя – то есть меня – резкость (что, надо сказать, было большой редкостью!).

– Вы рассуждаете как…

Его гнев вызвал, как мне показалось, малооправданное веселье у Галины Александровны.

– Ты сердишься, значит, не прав!

Жуков быстро смягчился и ответил по существу:

– Да, действительно, мы неверно определили основную полосу обороны немцев под Берлином. Оборона немцев была столь плотной, что послать разведгруппу на глубину 10–30 км было невозможно. А для дела такие походы абсолютно необходимы. В разведке нам всегда основательно помогали партизаны. Здесь их не было, и пришлось с начала и до конца базироваться только на данных авиаразведки. Когда мы рассматривали фотографии, у нас возникали кое-какие сомнения, но, к сожалению, специалистам авиаразведки удалось «рассеять» наши подозрения.

В другой визит мне показалось, что разговор становится очень откровенным, и я позволил себе задать вопрос, который мучил меня многие годы:

– Когда вы стали Жуковым?

Маршал засмеялся и не ответил. Я расценил его молчание просто: правду говорить не хочет, а врать не любит. Зато он начал вспоминать про подготовку военачальников периода начала войны:

– Все те, кто вначале командовал фронтами, к сожалению, оказались не на высоте. И Кузнецов¹⁷, и Павлов¹⁸, и Кирпонос¹⁹, и Черевиченко²⁰. Ну что можно сказать про Черевиченко?! Начинал командующим округом, а окончил командиром корпуса. Проделал тот же путь, что и Рокоссовский²¹, только в обратном направлении. Конечно, разные причины объясняют неудачи этой четверки. Но две причины общие. Первая причина – недостаточная оперативная подготовка этих генералов, непонимание законов современной войны. А вторая – неумение и нежелание отстаивать правильные взгляды перед начальством. Всегда вспоминаю Суворова: «Отвага нужна солдату, смелость необходима офицеру, и только мужество помогает генералу».

У всех четверых командующих фронтами в начале войны отваги хватало с избытком. А мужества – кот наплакал.

Изречения Суворова очень интересны. А изречение относительно разных оттенков храбрости можно было бы вывешивать на стенах парадного вестибюля военных академий.

Глава 6
Начало войны

Начиная разговор о войне, не обойти оценок руководства страны. Единоличным правителем СССР перед войной являлся И.В. Сталин. Властитель был умным человеком, обладавшим хорошей памятью и незаурядными организаторскими способностями. Отличался патологической жестокостью, безжалостностью, крайним властолюбием. Существенные огрехи в образовании восполнял знаниями, полученными из «практического опыта», к которому шел методом проб и ошибок. К явным слабостям следует отнести недостаток мудрости. Этот дефект бывал особенно заметен на высоте успехов – дав какому-то явлению поспешную оценку, из-за упрямства не хотел исправлять очевидную ошибку и из десяти фактов, относящихся к этому событию, принимал лишь один, заведомо игнорируя девять. Хотя сам говорил: «Руководить – значит предвидеть», даром предвидения в больших государственных делах не обладал. Отличался высокими волевыми качествами и неразборчивостью средств в достижении цели. Недостаток мудрости особенно явствен в сложных, запутанных ситуациях, например перед войной. И наоборот, в тяжелейших, но ясных ситуациях мог выйти победителем за счет воли и организаторских качеств.

К началу Великой Отечественной войны Сталин добился самодержавной формы правления. Именно для достижения самодержавия он провел невиданные в истории массовые убийства своих сторонников в 1937–1938 гг.

О его политических взглядах в последние два десятилетия жизни судить трудно. На словах он стоял за социализм. Но, скорее всего, приверженность к социализму объяснялась тем, что именно в таком государстве он достиг и удерживал абсолютную власть. По духу, по методу ближе всего подходил к царизму, к самодержавию. О какой социалистической психологии у него может идти речь, если перед войной были отданы в лапы гестапо (на верную смерть!) немецкие коммунисты-эмигранты? Что социалистическое могло быть близко ему, если в новом гимне страны не нашлось места упомянуть социализм?

Если же все-таки принять на веру его слова о приверженности социализму, то тогда придется допустить возможность существования жандармского социализма.

Став единоличным руководителем страны, Сталин, сосредоточив в своих руках абсолютную власть, безусловно, стоял на страже интересов государства – конечно, в меру своего понимания этих интересов. Перед войной начал уважительно относиться ко многим разделам русской истории. Поэтому снова нашли общее признание подвиги Александра Невского, Александра Суворова, Михаила Кутузова.

К глубокому сожалению, Сталин, видимо, действительно поверил в свою гениальность и смог убедить в этом все свое ближайшее окружение и значительную часть народа. К 1941 году руководитель государства довольно основательно познакомился с управлением промышленностью и во многих вопросах этого раздела народного хозяйства неплохо разбирался. Его заслуга в индустриализации страны бесспорна. Серьезные знания помогли удачно подобрать руководителей индустрии. В большинстве своем наркомы и директора крупных заводов были квалифицированными специалистами. Индустриализация страны, удачный подбор руководителей промышленности оказали очень важное влияние на весь ход войны.

Но военное дело, как и сельское хозяйство, оставалось для Сталина, по крайней мере перед войной, тайной за семью печатями. Не понимая главных закономерностей войны, Сталин не мог верно подобрать руководителей Вооруженных сил. Очень мешало нормальному выдвижению военачальников решающее значение личной преданности вождю. При своей подозрительности (прямо-таки патологической) он мог заподозрить в нелояльности любого самостоятельно мыслящего генерала. Конечно, такой подбор привел к самому плачевному результату: ни один из руководителей наркомата обороны, ни один из командующих пограничными округами на начало войны не соответствовали занимаемой должности. В стране возникла своеобразная ситуация: проводилась самая напряженная подготовка к войне, но во главе всего стоял самодержец. И этого оказалось достаточно, чтобы все результаты упорной подготовки на первом этапе войны пошли насмарку.

За последние семьдесят лет дома Романовых Россия проиграла три войны из четырех. Проиграла при богатейших традициях офицерского корпуса и мужественных солдатах. Проиграла из-за самодержавия. Уже с середины XIX века стала явным анахронизмом ситуация, когда одиночка – будь то царь или кто-то другой – мог самостоятельно решать судьбу страны. В числе судьбоносных вопросов были и такие: вступать ли в войну? Готовы ли мы сейчас к этой войне? Достаточно царю было изречь: «Надо воевать» – и наша армия могла бы попасть в столь неблагоприятные условия, будто ее специально направляли по дороге неудач.

Известно, как Николай I начал Севастопольскую кампанию, не имея за спиной нормальной воинской повинности, а значит, и мало-мальски достаточных воинских резервов, необходимых для ведения продолжительной войны. Он не позаботился о нарезных ружьях, об основном оружии основного рода войск – пехоты, и англичане и французы стреляли дальше и точнее нас. Не позаботился он и о дорогах на Руси. К середине XIX века они стали сущим проклятием страны. Шоссе на юг от Москвы было только до Курска, а дальше обозы купались в непролазной грязи, оставляя действующую армию в районе Севастополя то без сухарей, то без пороха – в то время как союзники многое подвозили на пароходах.

Николай II также бездумно и непредусмотрительно затеял совершенно бесцельную войну на Дальнем Востоке. Снабжение шло по одноколейной дороге в несколько тысяч километров – ничего хорошего для армии опять не получалось. Но, конечно, особенно мешали старые пушки, неподготовленный флот и даже форма солдат. Белые гимнастерки в век пулеметов резко увеличивали потери. Это было особенно заметно в сравнении с японскими гимнастерками цвета хаки. Да и пулеметов у японцев было в 18 раз больше, чем у нас.

Итог обеих этих войн был плачевный.

Примерно в положение царя-самодержца поставил себя Сталин к 1941 году и получил на первом этапе войны тот же результат, как, скажем, Николай II в Русско-японскую войну. Как только Сталин начинал слегка делиться властью с военачальниками, скажем, на уровне самых малых ограничений конституционной монархии, появлялись успехи. Так было под Москвой. А когда к «конституционной монархии» добавилась и личная осведомленность в военном деле, то положение на фронте оказалось совсем иным. Подтверждение тому – наши военные успехи начиная с Курской битвы.

Вернемся к июню 1941 г. К началу войны Красная армия располагала 9,3 млн винтовок, 22,6 тысячи танков, 20 тысячами боевых самолетов, 112 тысячами боевых орудий. Личный состав Вооруженных сил включал 5,5 млн человек.

Если верить начальнику Генерального штаба сухопутных сил Германии генералу Гальдеру²², то мощь нашего Северо-Западного фронта была примерно равна противостоящей немецкой группировке. Силы Юго-Западного фронта существенно превосходили противостоящие ей силы немцев. Только войска Западного фронта по своей суммарной мощи уступали группировке противника. Так что командующему Западным фронтом генералу армии Д.Г. Павлову пришлось тяжелее, чем командующему Северо-Западным фронтом генерал-полковнику Ф.И. Кузнецову, и существенно тяжелее, чем командующему Юго-Западным фронтом генерал-полковнику М.П. Кирпоносу.

Первоначально Генштаб верно определил направление главного удара немцев. Сталин же решил, что главный удар врагом будет нанесен на юго-западе. Он объяснял это экономическими причинами: украинской пшеницей, углем Донбасса, дорогой к кавказской нефти.

Впрочем, если ознакомиться с немецкими источниками, видно, что Гитлер долго колебался по поводу места нанесения основного удара. И в конце концов он выбрал направление севернее Припяти. Именно этим и определилось соотношение сил противоборствующих сторон на различных участках фронта.

Разговоры об устаревшей военной технике не совсем соответствуют истине. Можно сказать, что в одних видах преимущество было у немцев, в других – у нас. По артиллерийским системам немцы нас не превосходили. Современных средних танков (Т-IV) у противника было не больше, чем у нас существенно более мощных Т-34 и КВ. Только по числу современных самолетов немцы несколько превосходили нас. Правда, по качеству современных самолетов, в первую очередь истребителей, противник ушел от нас далеко вперед. Но в общем количестве танков и самолетов мы превосходили противника в четыре-пять раз. Гигантское превосходство! И мы не сумели им воспользоваться.

Еще два слова о качественных характеристиках. К этому времени были созданы совершенно оригинальные системы, часть из них немцы смогли воссоздать примерно за первые два года войны (танк Т-34 и др.), а часть не смогли воспроизвести вплоть до самого окончания войны (штурмовик Ил-2, установки реактивной артиллерии и др.). Все упомянутые системы были крайне необходимы нам, но не меньше и немцам.

Поэтому неудивительно мнение большинства офицеров и генералов, начавших войну у границы, с кем мне довелось беседовать:

– Если бы мы сами не помогли немцам устроить «неожиданность» нападения и если бы нами командовали не Павлов и не Кирпонос, то дальше старой границы мы бы не отошли.

Уже умудренные опытом всей войны, эти офицеры и генералы однозначно указывали на две основные причины катастрофы июня 1941 г.:

– слабость высшего руководства Вооруженных сил;

– неожиданность немецкого нападения.

О слабости высшего руководящего звена уже говорилось. Можно добавить, что кроме Б.М. Шапошникова²³ (и то с определенными оговорками) никто из маршалов – ни Буденный²⁴, ни Ворошилов, ни Кулик²⁵, ни Тимошенко²⁶ – не оказались на необходимой высоте.

Немецкие листовки того времени не отличались умом. Но, пожалуй, одна из них произвела на меня впечатление. Правда, подобрал я ее на Ленинградском шоссе под Москвой, то есть много позднее. Так вот, в правом углу листовки стоит Суворов, перед ним сидят Буденный, Ворошилов, Тимошенко. Из уст Суворова вылетает реплика: «А вы, друзья, как ни садитесь, все в музыканты не годитесь», – явный намек на бесплодные перемещения этих маршалов в начале войны с одного стратегического направления на другое.

В целом же ни они, ни тем более Кулик к современной войне не были готовы.

В руководстве Вооруженных сил к началу войны выделялись двое – Б.М. Шапошников и Г.К. Жуков. Правда, Шапошников к 1941 г. уже оказался на жизненном излете, а Жукову еще было далеко до полководческой вершины. И все же их обоих – Шапошникова и Жукова – в первые дни войны, словно по злому умыслу, самодержец фактически отстранил от общего руководства Вооруженными силами. Б.М. Шапошников застрял под Минском, где без особой пользы смотрел на метавшегося командующего Западным фронтом Д.Г. Павлова. Волевое начало никогда не было сильной стороной Шапошникова. Его сила – в умении продуктивно думать и работать с Генштабом. А под Минском Генштаба, естественно, не было. Шапошников несколько дней не мог понять, что происходит на Западном фронте, и просто не был способен образумить Павлова.

Г.К. Жуков – в тот момент начальник Генерального штаба – в первый день войны был послан в Тернополь для усиления командования Юго-Западного фронта. Для самого Жукова поездка была очень полезной: с близкого расстояния он посмотрел на воюющие армии – нашу и немецкую. Но если бы Жуков оставался в Москве, может быть, не появилось бы в первые дни войны приказов удручающей вредности. В этих директивах забывалось, что мы сторона, подвергшаяся внезапному мощному нападению, что из-за силы ударов немецкой армии и работы немецких диверсионных групп, по крайней мере, с половиной дивизий и корпусов нет устойчивой связи и приказы не могут вовремя дойти до них. Что по тем же причинам почти четверть дивизий и корпусов уже истекают кровью. И вот в таких условиях Сталин требовал наступать на Люблин, в сторону Варшавы, в Восточную Пруссию. Абсолютно не следовавшее из обстановки и соотношения сил неразумное «наступление» только довершило разгром наших войск прикрытия границы.

Во время встречи в 1964 г. бывший командующий 5-й армией генерал-полковник М.И. Потапов²⁷ рассказал мне следующее: на второй день войны, видя удручающе неудачное для нас начало и получив эту пресловутую шифровку, он не смог сдержаться и прокомментировал: «В Москве, кажется, окончательно рехнулись».

В разговоре о подготовке крупных военачальников времен войны не миновать еще одного вопроса. Октябрьская революция открыла низам путь к образованию. Сейчас можно услышать утверждение, будто революция лишь разрушила культуру страны. Этот постулат по меньшей мере неточен. Революция существенно повредила тонкий слой элитарной интеллигенции. Бесспорно, печальный факт! Но говорить о высокой культуре страны до революции может только предвзятость. Половина населения была неграмотной или малограмотной. Стране катастрофически не хватало врачей, учителей, не говоря уже о технической интеллигенции. Значительную часть инженеров составляли иностранные специалисты. Как это сказывалось на армии, видно из монографий, вышедших в Западной Европе и посвященных Русско-японской войне. В них утверждается, что Русско-японскую войну выиграл японский учитель.

В этом отношении за годы советской власти был достигнут огромный и очевидный прогресс. Прогресс в системе образования был одной из причин нашего конечного успеха в Великой Отечественной войне. Кстати, отлично завершавшие войну Г.К. Жуков, И.С. Конев²⁸, Л.А. Говоров²⁹ были из крестьян, Рокоссовский – сын железнодорожного машиниста. Не будь революции, вряд ли бы они получили должное образование и стали маршалами. Вообще к концу Великой Отечественной войны советские Вооруженные силы располагали такой плеядой ярких, талантливых полководцев (Жуков, Василевский, Конев, Рокоссовский, Говоров, Черняховский³⁰ и др.), какую нелегко найти во всеобщей истории. Разве что среди маршалов Наполеона!

Еще один очень важный вопрос. Сейчас нередко можно встретить заявления, будто народ не хотел защищать в 1941–1945 гг. советскую власть и только репрессии удерживали солдат на фронте. Договорились до того, что якобы в атаку шли потому, что сзади двигалась цепь из заградотрядовцев.

Я лично несколько раз ходил в атаку. Могу назвать вымыслы о цепях заградотрядовцев бредовыми. Конечно, идти в атаку очень тяжело, умирать не хотел никто, но вперед нас толкали не заградотряды. Как с подобных позиций объяснить поступок почти 2 млн человек, которые добровольцами ушли на фронт?

Надо сразу оговориться, что просоветски были настроены не все, но врагов советской власти в те годы было относительно немного. Конечно, все мы знали (правда, далеко не в полном объеме) о кровавом 1937 г., об ужасах голода в 1933-м, о разорении многих деревень. Но нам достаточно искусно внушали, что эти несчастья оказываются результатом классовой борьбы и происков зарубежных и внутренних врагов. Мы совершенно искренне гордились успехами своей страны, своей армии. Хочу уверить моих нынешних современников: мы по-настоящему любили свою Родину и шли в бой именно за нее.

Обратите внимание на призывы, принятые в армии в Первой мировой и в Великой Отечественной войнах. В дореволюционную эпоху он звучал как «За веру, царя и отечество!», во время же Великой Отечественной нередко использовали клич «За Родину, за Сталина!». Конечно, расположение слов в призывах не имеет абсолютного значения, но можно твердо сказать, что здесь действует не воля случая. Мы видим, что «отечество» (Родина) с последнего места у воинов Первой мировой войны передвинулось на первое место у солдат Великой Отечественной войны. Думаю, что эти перемещения объясняют очень многое.

Никогда мы не сможем забыть, что такие яркие полководцы, незаурядные личности, как К.К. Рокоссовский, А.В. Горбатов, В.А. Юшкевич³¹ и др., попали на войну вскоре после освобождения из тюрьмы, а часть из них – прямо-таки из тюремной камеры. Судьба ведущих полководцев Великой Отечественной Г.К. Жукова, И.С. Конева, Д.А. Говорова в 1937–1938 гг. висела буквально на волоске, и счастье, что палачам не удалось до них добраться.

Никогда бы Великая Отечественная война не стала столь кровавой, если бы не был уничтожен мозговой центр Красной армии – не погибли бы М.Н. Тухачевский³², А.И. Егоров³³, В.К. Блюхер³⁴, И.П. Уборевич³⁵, И.Э. Якир³⁶ и многие другие. Встреть в 1941 г. немцев войска, возглавляемые высококвалифицированными профессионалами, исход приграничного сражения, вероятнее всего, был бы другим.

Здесь же уместно заметить, что огромная масса способных людей, поднятая Октябрьской революцией из глубин народа, сравнительно быстро выделила новых военачальников, которым суждено было прославиться в Великую Отечественную войну.

Итак, те, кто был бы готов достойно встретить врага в 1941 г., были уничтожены Сталиным в 1937–1938 гг., а их преемники не успели за такое короткое время еще дозреть до необходимых кондиций. В этом одна из главных причин трагедии лета 1941 г.

Какие же наиболее существенные просчеты допустило в то время руководство страны и Вооруженных сил? Первый и главный: ни военное, ни, конечно, политическое руководство страны не смогло глубоко разобраться в особенностях современной войны и потому не смогло выработать верную концепцию-программу будущих действий нашей армии. Программу, учитывающую подготовку и техническую оснащенность, состояние театра будущих военных действий, а также своеобразие стратегии и тактики немецкой армии, что выявили в предшествующих кампаниях в Польше и Франции. В вырабатываемой концепции важнейшим вопросом являлись наши намерения, касающиеся начального периода войны: наступать или обороняться в случае нападения немцев? Вопрос этот не академический. Он определяет расположение наших войск, их специальную боевую подготовку, которая различается в отношении наступательных и оборонительных действий. Наконец, даже обеспечение войск несколько различается в зависимости от вида боя. Например, для обороны нужно несравненно большее количество мин – без них крепкий защитный рубеж не создать.

Перед войной предстояло фактически решить основной вопрос: если нападающей стороной будут немцы, то какой обороны мы будем придерживаться – преднамеренной или вынужденной? Военное руководство страны, к сожалению, вплотную приблизилось к сомнительному довоенному тезису Сталина, что единственным достойным видом боевых действий Красной армии является наступление. Опубликованные в № 1 и № 2 «Военно-исторического журнала» за 1992 г. данные о планируемом контрнаступлении в начале войны в общем лишь подтвердили позицию, изложенную в популярной довоенной песне:

Мы войны не хотим, но себя защитим —
Оборону крепим мы недаром.
И на вражьей земле мы врага разобьем
Малой кровью, могучим ударом.

Но в жизни все выглядело совсем по-иному. И это необходимо было предвидеть. Зная, как развертывались боевые действия в Польше и Франции, можно было выбрать наиболее подходящую для нас доктрину. Нельзя признать удачей предпочтение, отданное мощному контрнаступлению как наиболее рациональной форме отпора врагу. Еще перед войной надо было задуматься, насколько реален немедленный перенос боевых действий на территорию врага при наличии мощной немецкой авиации и танковых войск (об этом мы знали) и высокоэффективного абвера (об этом мы не знали, хотя обязаны были знать).

В руководстве Вооруженных сил перед войной не нашлось таких трезвых дальновидных голов, которые бы смогли мудро взвесить все за и против и предложить наиболее выгодное нам решение. Жесткий диктат Сталина в пользу наступательной доктрины вряд ли полностью оправдывает военачальников.

Давайте коснемся одной оценки этого планируемого «упреждающего удара». Напомню, что этот план был предложен 15 мая 1941 г. Оставалось 36 дней до начала войны. Реализовать его за такой короткий срок было нереально. Так что невозможность выполнения плана предрешена самим ходом истории.

Но допустим, что мы бы успели подготовиться и начали бы наступать. Что бы произошло?

В. Карпов пишет: «Мне представляется: все, что произошло в первые дни на нашей земле после удара гитлеровцев, точно так же, по такому же сценарию, развернулось бы на территории противника»³⁷.

Можно только удивляться, что бывший генштабист, блистательный офицер Великой Отечественной войны так странно прогнозирует события. Ведь кое-что можно рассчитать вполне реалистически.

Опыт наступательных боев у нас в то время был – в Финляндии. Давал ли он основания для таких сверхоптимистических оценок?

130 тысяч убитых, 325 тысяч раненых. Потеряно было 570 самолетов и 2,5 тысячи танков. На Карельском перешейке и в снегах Карелии нашим противником была маленькая Финляндия, обладавшая небольшой армией. Забыть так скоро финский урок было совершенно непозволительно.

Что же сбрасывает со счетов В. Карпов? Очень многое.

Мы не успели завершить подготовку своей армии к войне. Можно ли в такой ситуации бросать войска в наступление на самую сильную (по крайней мере, в тот момент) армию мира?

Война показала, что все четверо командующих приграничных округов (Ф.И. Кузнецов, Д.Г. Павлов, М.П. Кир-понос, Я.Т. Черевиченко) вскоре проявили себя с отрицательной стороны. Все основания предполагать, что в наступлении они действовали бы таким же образом. На что можно рассчитывать при недостаточно подготовленной, фактически обезглавленной армии…

Не забыть важно и ряд вопросов военной техники. Для наступления нужен автотранспорт. У нас тогда во всей армии имелось 270 тысяч грузовиков. Лишь к концу 1942 г., когда мы получили сотни тысяч «студебеккеров»³⁸, мы смогли успешно наступать.

Также нельзя наступать с ничтожным количеством радиостанций. Это подтвердили неудачные контрудары мех-корпусов в июне – июле 1941 г.

Наиболее распространенным танком был Т-26. Его броню пробивало противотанковое ружье, а часто и крупнокалиберный пулемет.

А еще надо вспомнить также проблемы авиации, вопрос о нехватке автоматов и многое другое.

Но все-таки главное – это отсутствие полноценного руководства округов-фронтов и объективные преимущества, имевшиеся у немецкой стороны, о которых говорится ниже. Поэтому, вероятнее всего, наше «предупредительное» наступление потерпело бы неудачу. Во всяком случае, можно утверждать, что блистательный успех, предполагаемый В. Карповым, был абсолютно недостижим.

Все сказанное касается чисто военной стороны проблемы. Но не менее важна политическая сторона. Наступать начинаем мы – значит, мы совершаем агрессию. Разница между агрессивной и оборонительной войной понятна всем и каждому. Если вероломное нападение немцев сплотило большую часть народа, то в случае агрессивной войны можно было ожидать иной реакции. Финская война в народе была непопулярна. На поле боя случались и выстрелы в спину командирам – то, чего практически не наблюдалось в Отечественную. Наконец, во всем мире отношение к агрессивной войне даже против фашистской Германии, конечно же, было бы совсем другим. Так что можно считать за счастье, что план превентивного нападения не был осуществлен. Спасительной для нас в 1941-м могла быть только разумная оборонительная война. Имеется в виду, конечно, начало войны.

Собственно, начало любой войны несет в себе неожиданности. Но если боевые действия полностью развиваются по сценарию одной стороны и абсолютно не соответствуют планам другой, то ясно, что одна из них исходила из реальности и тщательно готовилась именно к реалистической войне, а вторая занималась маниловщиной и готовилась к войне мифической. Можно утверждать, что руководители страны, армия которой полностью проигрывала приграничные сражения перед войной, не хотели и не умели смотреть правде в глаза. Нужно подчеркнуть, что верно оценить во всем объеме характер будущей войны – большое искусство. Конечно, обладать большим искусством – удел немногих. И все же это не оправдывает простаков.

Просчеты в выборе оборонительной или наступательной стратегии в начальный период войны усугубляются недостаточно точным определением особенностей наступательной тактики врага.

К сожалению, не было учтено (просто не было замечено) умение немцев создавать пятикратное и более превосходство своих войск на направлении главных ударов. Такие необычайно высокие плотности войск требуют исключительно четкой и продуманной организации. Немцы подобную организацию отработать сумели. Мы же сумели не обратить на нее должного внимания. По сути дела, нашей важнейшей задачей предвоенного периода являлось определение направления этих дьявольской силы основных ударов врага. Сделав это, необходимо было в зоне ударов сосредоточить заранее наши войска в таком количестве, чтоб они могли остановить противника.

К сожалению, вся эта важнейшая работа выполнена не была. Мы не установили перед войной места этих ударов, а именно: 1) район севернее Гродно; 2) район Бреста; 3) район южнее Владимира-Волынского. Не смогли, к сожалению, установить эти районы и в первые двое суток войны.

На стыке Западного и Северо-Западного фронтов главная группировка противника прорвалась севернее города Гродно. При этом вспомогательным ударом немцы захватили и сам город. В течение трех дней мы прилагали страшные усилия, чтобы освободить Гродно. Мы рвались с юго-востока к Гродно… А в это время основная сила противника – 3-я танковая группа Гота, прорвавшаяся в 30–50 км севернее Гродно, быстро уходила на восток, встречая наше явно недостаточно организованное сопротивление. Пройдя Молодечно, она устремилась к Минску. Немецкая танковая группа вела бои уже в 200 км восточнее Гродно, а мы все еще упорно пробивались к этому городу, сосредоточив в этом контрударе серьезные силы, включая два мехкорпуса. Одно из этих соединений – 6-й мехкорпус – почти целиком было вооружено танками Т-34 и КВ. Конечно, этот корпус надо было использовать кулаком против Гота, а мы побатальонно вводили его южнее Гродно против пехотных дивизий врага. Словно нарочно давали свободу немецким танковым дивизиям, а сами все более старательно залезали в готовящийся немцами мешок!

Примерно такая же удручающая картина была и на Юго-Западном фронте. 41-я танковая дивизия (22-го мех-корпуса) в первый день войны была перемещена с направления главного удара немцев (Владимир-Волынский) на второстепенное направление – в район Ковеля.

Пожалуй, самый сильный в Красной армии 4-й мех-корпус, почти полностью укомплектованный танками Т-34 и КВ, использовался на второстепенном направлении в районе Яворова, километрах в 80 южнее главного удара немцев.

Другой мощный мехкорпус – 8-й – в течение первых двух суток трижды перебрасывался в далеко отстоящие друг от друга районы. Проделав бесплодно сотни километров по прифронтовым дорогам под ожесточенными бомбежками немецкой авиации, корпус, наконец, вступил в бой под Бродами. К этому времени в нем недосчитывались уже почти половины танков.

Словно нарочно (на самом деле – неумело) мы бросали основные силы на второстепенные участки и таким образом, к явной радости немцев, оголяли направления главных ударов противника.

Сегодня стоит вспомнить тех, кто в 1940-м и начале 1941-го доступными средствами отчаянно боролся за разумное расположение наших войск в будущей войне. Такие были.

Рассказ генерал-полковника В.З. Романовского³⁹
(1967 г.)

Трагедия 10-й армии

В конце 1940 – начале 1941 г. генерал-лейтенант Романовский командовал 10-й армией Западного округа. Армия располагалась на так называемом Белостокском выступе – территории, клином выступающей на запад. Позднее этот выступ отошел к Польше. Но перед войной и в самом начале войны Белосток, Ломжа, Осовец упоминались многократно. Белостокский выступ с трех сторон почти охватывался немцами. С юго-востока 10-я армия соседствовала с нашей 4-й, с северо-востока – с 3-й. Можно отметить, что главные силы Западного округа были сосредоточены именно в 10-й армии. Неудачи этого фронта в начале войны генерал Романовский связывал в первую очередь с неудачным расположением наших войск, особенно 10-й армии. Вот его рассказ.

В 10-й армии было семнадцать дивизий, в том числе 6-й механизированный корпус, целиком укомплектованный новейшими танками Т-34 и КВ. Сила по тому времени невероятная. Даже трудно себе ее реально представить.
К сожалению, все дивизии армии стояли в одну линию. При таком расположении войска не годны ни для наступления, ни для обороны – в этом заключалась одна из слабостей армии.
Последствия репрессий 1937 г. к началу войны в дивизионном звене удалось в какой-то мере преодолеть. Во всяком случае, все семнадцать комдивов 10-й армии были с высшим образованием. Большинство из них показали себя на войне с хорошей стороны. Из шести командиров корпусов пятеро, безусловно, соответствовали своей должности.
Иначе обстояло дело с последствиями опустошения Генерального штаба Красной армии в 1937–1938 гг. Генералы в Генштабе растут очень медленно. Объем работы у них колоссальный. Знать им надо невероятно много. И главное – они должны научиться предвидеть. Быстро приобрести такие знания и умения просто невозможно. И если в войсках к началу войны последствия 1937 г. в какой-то мере удалось компенсировать, то в Генеральном штабе продолжала оставаться зияющая пустота. Ни Василевский, ни Ватутин, ни даже Жуков не соответствовали в полной мере тем должностям, которые они занимали на начало войны. В служебном отношении эти три генерала росли необычайно быстро и уже через год от начала войны полноценно справлялись со своими нелегкими обязанностями. Правда, другие, привлеченные к руководству Красной армии (такие как Тимошенко и Мерецков), ни тогда, ни позже занимаемым высшим должностям не соответствовали.
Отсутствие в Генштабе генералов, в полном объеме представляющих характер современной войны, фазы ее развития, и явилось основной причиной неудач лета 1941 г.
Ошибки с расположением войск были характерны не только для Западного фронта. На Юго-Западном неверно предположили направление главного удара немцев, то же самое фактически произошло и на Северо-Западном фронте. И там войска на начало войны занимали далеко не самое удачное для отражения удара врага положение.
Началась война, и в Генштабе не оказалось ни одного человека, который бы смог охватить все сложности войны. Отсюда в первые десять дней на фронт пошли указания, явно не соответствующие обстановке. Они лишь усиливали сумятицу.
Я высоко оцениваю роль Сталина в Великой Отечественной войне. Думаю, ее неудачное начало и внезапность нападения немцев в какой-то мере связано с тем, что он слепо поверил в концепцию Бисмарка о нежелательности войны с Россией. О ней Сталину говорил Риббентроп, а Молотову – Гитлер. Неудачные директивы начала войны относятся к слабости руководства Вооруженными силами, хотя и самого Сталина, конечно, тоже. Но в общем в чисто военных неудачах я больше склонен винить самих военачальников, чем руководителя государства⁴⁰.
Положение 10-й армии к началу войны было крайне невыгодным. Уже в то время мы знали, что на наших флангах сосредоточиваются две мощные группировки противника – Варшавская (позднее ее стали называть Брестской) и Восточно-Прусская. Было очевидно: как только немцы начнут наступать, 10-я армия попадет в мешок.
В Западном округе войска расставили «без ума». Главные силы были сосредоточены в 10-й армии. Основные же удары немцев, учитывая конфигурацию фронта и наличие дорог, следовало ожидать на флангах 10-й армии. Следовательно, в особенно тяжелое положение с начала войны попадали соседние – 3-я и 4-я армии. Между тем эти две армии, вместе взятые, располагали меньшими силами, чем одна 10-я.
Я убежден: при правильном распределении наших сил противник не смог бы продвинуться дальше старой границы. Даже при внезапности нападения.
Отчетливо видя, что при существующем расположении войск никакого прока на войне от 10-й армии не будет, я трижды обращался по этому вопросу к командующему округом Павлову.
Павлова я знал хорошо. Когда-то мы оба по соседству командовали полками: я – пехотным, Павлов – кавалерийским. Он был неглуп, но звезд с неба не хватал. На дивизии, наверное, был бы на месте. Возможно, даже и на корпусе. Но это уже твердо его потолок. Командовать округом Павлову явно было не под силу. Одно только отношение его к диспозиции 10-й армии однозначно подтверждает это положение: Павлов просто не понимал убийственно неудачного расположения моей армии. В январе 1941 г. я в третий раз обратился к Павлову по поводу расположения вверенной ему армии. Тот вскипел:
– Ты что, думаешь, я твою дурь в прошлые два раза не расслышал? Но я же промолчал. Мог бы и догадаться, что нельзя тебе с этим ко мне официально обращаться!
Я проговорил:
– А я обращаюсь, иначе не могу.
– Ну и дурак, – ответил тот. – Пиши тогда докладную. И я тебе больше помочь не смогу. Пеняй на себя.
Полтора месяца я напряженно работал со штабом, отрабатывал материал, который должен был обосновать неправильное размещение 10-й армии. Штаб у нас был хороший, все штабные командиры работали с пониманием дела, и все они явно разделяли мое мнение. Они проявили не только профессиональную подготовленность, но и мужество, ибо знали, что командование округа и Москва придерживаются иной точки зрения.
В начале марта 1941 г. командование 10-й армии передало в штаб округа эту «историческую» докладную записку. 10 апреля пришел приказ: меня освобождали от командования армией и направляли помощником командующего Приволжского округа по вузам (должность полковника).
В Куйбышев я поехал с репутацией паникера и труса. Об этом больно вспоминать и сейчас. Вот судьба: сидел бы, как сурок, и плевал бы на интересы дела. Тогда считался бы умным и мужественным. А сказал в глаза горькую правду – сразу стал дураком и трусом. Но о содеянном я не пожалел никогда.

Когда мы беседовали с генералом Романовским, я осмелился задать ему вопрос:

– Владимир Захарович, может, ваш шаг и на самом деле перст судьбы. Не подали бы колючую докладную – почти наверняка встретили бы войну в 10-й армии. Ведь вы ушли оттуда всего за два с половиной месяца до нападения немцев! Спасти армию от разгрома вам бы вряд ли удалось, вы меня извините, – ориентируюсь на ваш же рассказ.

Романовский нахмурился, но ничего не сказал. После паузы я продолжал:

– А командующего разгромленной армии могла не миновать чаша Коробкова⁴¹.

На это замечание Романовский среагировал живо, правда протянул озадаченно:

– Вы думаете? Что-то подобное мне даже в голову не приходило…

В середине июня командующий округом генерал Герасименко должен был ехать с полевым управлением округа и несколькими дивизиями в Белоруссию, якобы на учения. С Герасименко мы давно знакомы, были друг с другом на «ты». Услышав о командировке, я не удержался:
– На войну едешь, а полк связи пускаешь в хвосте. Как будешь управлять войсками? Пальцами? Счастье твое, если все довезешь.
Герасименко со злостью мне отвечает:
– Ты окончательно помешался на близкой войне. Я на маневры еду. Можешь ты понять? Не узнаю я тебя, Владимир.
– Генералу много лучше помешаться на войне, чем ее прохлопать, – возразил я, но тот не воспринял мои слова:
– Разговаривать с тобой бесполезно.
Совсем неприятный случай произошел 21 июня.
В штабе округа проводилась лекция о международном положении. Докладчик был из Москвы, из Главного политического управления Красной армии. Во время доклада поступило много записок. На все вопросы докладчик ответил. После него встал председательствующий (председатель окружной парткомиссии) и сказал следующее:
– Докладчик ответил на все вопросы, за исключением двух провокационных вопросов генерал-лейтенанта Романовского. Их мы обсудим на партийной комиссии в понедельник 23 июня.
Я понял, что обвинение в провокационных вопросах может закончиться для меня тюрьмой, поэтому встал и, несмотря на возражения председательствующего, сказал:
– Пусть командиры штаба сами решат, провокационные мои вопросы или, наоборот, разумные. Мой первый вопрос: зачем немцы создали крупные Восточно-Прусскую и Варшавскую группировки, если они не собираются нападать на нас в ближайшее время? И второй: с весны 1941 г. немцы забрасывают к нам не только шпионов, но и диверсантов, которые рвут связь и мосты, а в отдельных случаях даже убивают командиров. Разве можно это объяснить иначе, как не близкой войной?
Докладчик на мои вопросы отвечать не стал, а председатель партийной комиссии повторил, что разбираться со мной они будут послезавтра, 23 июня.
Дома я, крайне расстроенный, рассказал жене о происшедшем. Та не выдержала:
– Если уж ты о себе окончательно не думаешь, то хоть бы о семье подумал. Это ведь просто так для тебя не кончится…
Но я, к ее удивлению, ответил:
– Планировали на рыбалку поехать с тобой на ночь. Что бы ни было, туда и поедем. Мне надо прийти в себя.
Ночь провели за Волгой, наловили рыбы и примерно к часу дня переправились обратно в Куйбышев. Я привязал лодку и увидел бегущего, размахивающего руками мужчину.
– Ты что, с цепи сорвался? – удивился я.
– Во дурак! А тебе что, на войну наплевать?
– Какая война, с кем?
– Во дурак! С немцами.
– Ты не шутишь?
– Ну, такими вещами не шутят. Молотов выступал.
Я послал жену домой, а сам как был, в рыбацкой робе, пошел в штаб округа. По штабу в этот день дежурил председатель парткомиссии. Часовой с изумлением посмотрел на мою рыбацкую одежду и, наверное, решил, что во время войны именно так и следует ходить. Я прошел в дежурку. Председатель парткомиссии вскочил:
– Ну, в котором часу будет завтра парткомиссия? – спросил я.
– Товарищ генерал-лейтенант, кто бы мог подумать…
– У кого мозги есть – думает. А у кого нет – балаболят. – Повернулся и ушел.

Обсуждая начало войны, Романовский не согласился с тем, что причиной наших неудач было перевооружение армии. Перевооружение армии, по его словам, происходит постоянно. В 1941 г., может быть, немножко больше, чем обычно. Но предполагать, что это могло быть основной причиной, невозможно.

Когда началась война, он пристально следил за судьбой 10-й армии. Она вся в первые же дни попала в окружение. Значительная часть дивизий все же смогла вырваться. Особенно Романовский сожалел о 6-м механизированном корпусе Хацкилевича⁴², вооруженного Т-34 и КВ. Эта огромная сила не была по-настоящему использована. Во-первых, потому, что в самом начале войны авиабомбой был убит сам командир корпуса Хацкилевич, а его заместитель в военном отношении был откровенно слаб. Во-вторых, в дела корпуса крайне неудачно вмешался маршал Кулик, который растаскивал танки буквально поротно на затыкание мелких дыр.

Серьезной причиной неудачных действий корпуса и всей 10-й армии было отсутствие организации тыла. Командиры полков и дивизий не знали заранее, где им получать боеприпасы и горючее. Иногда приходилось взрывать наши танки в 20 километрах от складов, ибо баки были пусты, а где взять топливо, никто не знал. Примерно об этом же говорил и командующий соседней, 4-й армией генерал В.И. Чуйков⁴³.

Вместо двух «строптивых» командармов 4-й и 10-й армий во главе их поставили двух покладистых генералов. Естественно, что покладистые командармы оказались бессильными, когда началась война. Но за разгром наших армий кто-то должен платить. И генерал А.А. Коробков – преемник В.И. Чуйкова – был расстрелян вместе с командующим Западным фронтом Д.Г. Павловым. Сменившего Романовского К.Д. Голубева⁴⁴, видимо, спасло время: попав в Белостокский котел, он довольно долго выбирался из окружения и карательные страсти успели, к счастью, несколько поутихнуть к моменту его выхода на Большую землю.

Недостаточно четкие и продуманные представления командования Красной армии о современном характере войны особенно тяжело сказались на самых молодых и эффективных родах войск – танковых и авиационных.

Танковые войска. Усилиями К.И. Калиновского и других военачальников в стране была создана первая в мире танковая бригада (1931 г.), а вскоре и первый механизированный корпус. 3 ноябре 1939 г., перечеркивая серьезные достижения в организации этого рода войск и полностью игнорируя успешный опыт немцев в Польской кампании, мы расформировали имевшиеся к тому времени четыре танковых корпуса и снова вернулись к бригадной организации. Исправляя ошибку, в июне 1940 г., восстановили корпусную организацию и начали формировать девять мехкорпусов, а в начале 1941 г. – еще двадцать.

Наспех созданные механизированные соединения не успели достаточно подготовиться к войне. Тем более что ни в Москве, ни в округах не представляли себе в полном объеме действия танкового полка или тем более танковой дивизии в современном бою. Но если этого не представляло высшее командование, то кто же мог научить командиров полков, батальонов, рот, взводов? Им пришлось учиться в боях. А там царствует дикий отсев учеников. Из пограничных боев вышли не более одной пятой танкистов. Этому страшному отсеву способствовало многое. В начале боев не было должного артиллерийского и зенитного обеспечения, отлаженной ремонтной службы, из-за чего приходилось бросать чуть поврежденный танк, не было радиостанций достаточной мощности. Части постоянно отрывались друг от друга, снабжение их было фантастически трудным делом.

По ногам и рукам связала танкистов «секретомания». Экипажи были поздно допущены к освоению танков Т-34. Именно плохая подготовка экипажей не дала возможность полноценно использовать эти отличные новые машины. Возникла странная ситуация. В приграничном сражении участвовало много сотен Т-34, но, к сожалению, эти великолепные танки большого влияния на исход боев не оказали. В битве под Москвой действовали всего десятки танков Т-34, но их действия были существенно более заметными, особенно в боях под Мценском, где танкисты М.Е. Катукова⁴⁵ реально показали, чего стоят хорошо освоенные танки Т-34. Танкисты А.А. Власова⁴⁶ (4-й мех-корпус), М.Г. Хацкилевича (6-й мехкорпус) и А.В. Куркина⁴⁷ (3-й мехкорпус) плохо владели этой грозной техникой, используя ее превосходство над немецкими машинами откровенно слабо.

Разговор об авиации предстоит ниже. Говоря о первых днях войны, никак не обойти другой существенный недостаток.

Главной фигурой в государстве был Сталин. Его деспотизм требовал жесточайшей регламентации всей деятельности в государстве, включая и военную сферу. Многие регламентации были малоудачными, а некоторые просто сомнительными. Но все они прямо или косвенно были скреплены вождем.

Такое сверхрегулирование деятельности любых звеньев государственной машины удручающе подавляло самостоятельность и инициативу всех работников, включая военачальников. В первый день войны при нарушенной связи многие генералы ждали указаний сверху, упуская драгоценные часы. В 1982 г. мне рассказывал об этой обстановке генерал-лейтенант Я.Д. Чанышев⁴⁸. Он прибыл в штаб 10-й армии 22 июня, примерно в 13 часов. Командарм все еще не поставил к этому времени задач корпусам – а война шла уже восемь часов. К.Д. Голубев ждал и надеялся получить указания из Минска.

Возникла небывалая ситуация, о которой потом рассказывали генералы – участники приграничного сражения. Хотя бы относительно успешно воевать с немцами в тот момент можно было только игнорируя или даже нарушая приказы и наставления. Со второго-третьего дня войны они и вынуждены были так поступать. Часто докладывали о выполнении указаний или директивы, хотя в действительности существенно отступали от нее. Иначе и быть не могло – большинство приказов в первые дни войны можно твердо относить к невыполнимым, а значит, как правило, к вредным.

Разумные пределы переступила излишняя секретность. Мы уже говорили о танках Т-34. То же самое произошло и со штурмовиками Ил-2.

Большинство командиров корпусов и дивизий пограничных округов не были ознакомлены с районами своей будущей боевой деятельности. Возникало парадоксальное явление. Немецкие генералы по картам и разведданным «проходили» заранее по местам будущих боев. Наши же генералы на своей территории обычно начинали бой на незнакомой местности. К тому же они были плохо обеспечены картами.

Совершенный ералаш вызывала сверхсекретность в транспортировке войск. Даже командиры дивизий не знали точно района сосредоточения своего соединения в прифронтовой полосе. В результате такой организованной безалаберности ни одна дивизия в июне – июле 1941 г., переброшенная по железной дороге, не вступала в бой в полном составе, – обязательно какой-нибудь полк попадал не туда, где был костяк соединения, и дивизия начинала воевать уже существенно ослабленной, но не противником, а недомыслием нашего начальства.

Совершенно не обсуждался заранее вопрос об охране войскового тыла частями НКВД. Деятельность этого ведомства была абсолютно секретной. Началась война, и НКВД пришлось бороться не с нашими несчастными согражданами, а с настоящим противником. Палачу и оперативнику присущи совершенно разные функции. По крайней мере, первые полгода войны НКВД вчистую проигрывало борьбу с немецким абвером⁴⁹. До войсковых соединений не доходили приказы – оказывалась нарушенной проводная связь, бывали убиты офицеры связи. Агенты абвера наводили свои самолеты на важные объекты, взрывали склады горючего и боеприпасов, довершая беспорядок и сумятицу в ближайшем войсковом тылу.

Неожиданность нападения – вторая основная причина июньской неудачи. Начать следует с того, что успех приграничного сражения в значительной мере решался до 22 мая 1941 г. Именно тогда было необходимо отдавать приказ о подготовке к обороне границ. Ибо быстрее, чем за месяц, невозможно проделать необходимое:

– оптимально разместить войска в интересах предстоящего оборонительного сражения;

– отработать взаимодействие войск применительно к оборонительным задачам и местности;

– уточнить окончательно источники снабжения боеприпасами, горючим и всем необходимым каждому соединению, каждой части;

– создать в каждой части, находящейся вблизи от границы, запас боеприпасов и горючего хотя бы на 2–3 дня боя;

– наметить пути эвакуации раненых, подготовить сеть госпиталей и медсанбатов.

Наш перечень далеко не охватывает все стороны сложнейшей непосредственной подготовки к войне. Но и в представленном виде эта огромная работа требует по меньшей мере месяца. Она не была выполнена нами, и этот пробел предопределял неудачи июня и начала июля 1941 г.

При каких условиях можно было избежать неожиданности нападения?

По созданному им же самим положению Сталин обязан был разбираться в военных делах, а Молотов – в дипломатических. К сожалению, приходится признать, что в этих вопросах Гитлер полностью переиграл Сталина, а Риббентроп – Молотова.

Конечно, Сталиным руководило благое желание: максимально оттянуть начало войны. Но, как говорится, любое усердие – по разуму. Увы, у вождя не хватило мудрости верно оценить очень сложную обстановку. Простые задачи Сталин решал легко, в решении сложных бывал бессилен. В апреле – мае и даже в начале июня 1941 г. он, к сожалению, не смог понять, что оттягивать войну больше не удастся. Многим миллионам погибших не легче от того, что катастрофа, рожденная интеллектуальной слабостью Сталина, возникла при наличии самых «благих побуждений» вождя.

Уничтожив всех самостоятельно мыслящих руководителей разведки, Сталин поставил во главе этого важнейшего ведомства Ф.И. Голикова⁵⁰, человека незнакомого с основами разведки. Главную ценность для Филиппа Ивановича представляли не содержание сообщений наших разведчиков, а точка зрения товарища Сталина на развитие международной обстановки. Так Сталин сам себя лишил абсолютно необходимой опоры на реальные данные советской разведки.

«Сейчас война нам не нужна», – говорил вождь, и все вокруг обязаны были подпевать (хотя бы из инстинкта самосохранения!) очередной глубочайшей мудрости вождя.

Не приходится удивляться, что реалистические сообщения наших разведчиков по существу встречались в ГРУ в штыки. Стоило Р. Зорге⁵¹ сообщить о предстоящем нападении немцев, как он был отнесен к разряду агентов-двойников. За несколько дней до войны Ш. Радо из Женевы назвал точно дату и время нападения немцев. Голиков положил это важнейшее сообщение под сукно. Л. Треппер⁵² накануне войны специально приехал к нашему атташе в Виши, чтобы предупредить Сталина о завтрашнем нападении немцев. Телеграмма доходит до вождя, но вызывает у него лишь удивление. Трепперу еще повезло. На сообщение одного из руководителей «Красной капеллы» (Германия) о начале войны в ближайшее время от 17 июня 1941 г.

Сталин наложил нецензурную резолюцию, обозвав разведчика дезинформатором. С подачи Сталина руководителям нашей разведки как по линии Наркомата обороны, так и НКВД фактически удалось в значительной мере забить или нейтрализовать почти все сообщения о близком начале войны.

Не только зарубежные агенты сообщали о приближении беды. Значительное количество разведчиков работало в приграничной зоне. Часть из них служили в пограничных войсках, часть – в Красной армии. Практически у 95 % офицеров, имевших дело с границей и закордонной агентурой, не оставалось сомнений, что война начнется в ближайшее время. Большинство из них набрались мужества и докладывали наверх обстановку у границы достаточно объективно. Я беседовал с несколькими из них. Офицеры разведотделов приграничных корпусов и дивизий, словно сговорившись, описывали обстановку удивительно одинаково.

Скрыть немецкую группировку войск, как и нашу, в зоне примерно 100–150 км по обеим сторонам границы было абсолютно невозможно. Перед войной в Польшу была репатриирована часть поляков, в Германию – большая часть немцев, а на Украину и Белоруссию из Польши – часть украинцев и белорусов. Среди репатриантов было достаточно много завербованных как немцами, так и нами. Так что по обеим сторонам границы все просвечивалось совершенно отчетливо до мелких деталей. Просвечивало и документировалось. В штаб округа с границы шли номера новых немецких частей, появившихся против нас, а немецких частей и соединений там накопилось и за предшествующие месяцы предостаточно.

Несмотря на серьезные предупреждения низового звена, разведсводки округа рисовали ситуацию на границе уже в существенно менее тревожных тонах, а от чтения секретных разведсводок из Москвы у разведчиков приграничья пухла голова. Казалось, московские сводки хотели всех запутать: почти каждый тревожный факт отыгрывался таким образом, будто он не стоил ломаного гроша. Надо было проделать, несомненно, большую работу, чтобы нейтрализовать сообщения из-за рубежа, а также из пограничной зоны.

Другой важный вопрос. В прошлые войны проходило обычно 10–15 дней с момента объявления войны до начала активных действий больших армейских групп. На такую закономерность и ориентировались наши планы. Между тем ко второй половине 1940 г. по опыту войны в Польше и Франции стало ясно, что немцы всей своей мощью внезапно нападают на очередную жертву и лишь потом по дипломатическим каналам ей объявляется война.

О возможности мощного внезапного нападения крупных немецких группировок сообщили в печати начальники кафедр Академии Генштаба Г.С. Иссерсон⁵³ и В.А. Меликов⁵⁴. За распространение «панических сведений» они были упрятаны в тюрьму. Естественно, проблему внезапного нападения немцев обсуждать реалистически больше никто не решался – это было равносильно выписке ордера на собственный арест.

Последний кол в боеготовность армии Сталин забил как раз за неделю до войны с помощью сообщения ТАСС. В сообщении говорилось, что слухи о близкой советско-германской войне не обоснованны и стороны соблюдают пакт о ненападении.

Подобное утверждение совершенно не соответствовало реальной обстановке и, как позднее выяснилось, проводилось с целью зондажа позиций немцев – дескать, посмотрим, как они прореагируют на такое сообщение. Уровень руководства страны выглядит в этом случае самым неприглядным образом. Ни Сталин, ни Молотов не смогли предвидеть всех последствий их зондажа, оформленного как заявление ТАСС. События развивались прямо в противоположном направлении, чем предполагали наши лидеры.

Немцы на сообщение ТАСС не прореагировали. А вот наши пограничные округа среагировали очень чутко. Так как никаких дополнительных замечаний по линии секретной переписки на этот счет не последовало, то войска в приграничье приняли сообщение ТАСС за чистую монету. Командование соединений в этих регионах сразу разрешило прежде запрещенное:

1. Отпуска офицерскому составу.

2. Ночевки офицерам и сверхсрочникам вне расположения части.

3. Разбор боевой техники (танки, самолеты, орудия и др.) для проведения планового профилактического осмотра.

Результаты разрешений, сделанных на основании печально знаменитого сообщения ТАСС:

– на рассвете 22 июня на аэродромах и вблизи них не оказалось большинства летчиков;

– масса командиров из частей прикрытия границы оказалась в отпусках;

– нельзя даже примерно установить количество танков, самолетов, орудий и другой техники, доставшейся немцам в разобранном виде.

Редко какое событие вызывало такую дружную ненависть у начавших войну невдалеке от западной границы, как упомянутое сообщение ТАСС. Большинство офицеров и генералов называли это бездумное и бездушное в отношении своей армии сообщение настоящим вредительством. Почти половина из фронтовиков добавляла:

– Из-за него мы потеряли на всем фронте не меньше миллиона людей, а техники – без числа…

Это все к вопросу о неожиданности немецкого нападения. Не может служить оправданием Сталину и тот печальный факт, что при нападении на Польшу в 1939 г. и на Францию в 1940 г. немцам также удалось обрушиться на противника вполне неожиданно. Более того, эти обстоятельства только подчеркивают, как плохо мы извлекали уроки из чужих ошибок.

К счастью, наряду с поразительным легкомыслием и наивностью руководства страны в вопросе о внезапном нападении, руководству Вооруженных сил в последние два месяца перед войной удалось провести ряд важных, явно целесообразных мероприятий.

В первую очередь, речь идет о выдвижении четырех армий (16-й, 19-й, 21-й и 22-й) из внутренних округов в районы восточнее старой границы.

Такова же значимость призыва под видом сборов 700–800 тысяч военнообязанных. Сюда же можно отнести подготовку полевых командных пунктов будущих фронтов и распоряжение Генштаба перед самой войной об увеличении состава войск, предназначенных для прикрытия границы. Важное значение имели формирования противотанковых артиллерийских бригад в приграничных округах.

В этот период очень интенсивно работала оборонная промышленность: начинали выпускаться первые экземпляры установок реактивной артиллерии, все более налаживался массовый выпуск новых марок самолетов и танков, бронебойных снарядов и многого другого. Большинство училищ буквально в последние предвоенные дни успело осуществить досрочные выпуски офицеров.

Остановимся на решающих часах: с вечера 21 июня до середины 22 июня.

Во второй половине субботы 21 июня 1941 г. наркому обороны С.К. Тимошенко и начальнику Генштаба Г.К. Жукову стало ясно, что завтра на рассвете немцы, вероятнее всего, нападут на Советский Союз. Оба руководителя Вооруженных сил поехали к Сталину и пробыли у него с 20 ч. 50 мин. до 22 ч. 20 мин. Вместе с ним (с 20 ч. 50 мин. до 22 ч. 00 мин.) там же был С.М. Буденный. В конце этого совещания на короткое время (с 21 ч. 55 мин. до 22 ч. 20 мин.) к ним присоединялся Л.З. Мехлис⁵⁵.

Текст проекта директивы пограничным округам, подготовленный Тимошенко и Жуковым, остался неизвестным.

В директиве, отредактированной Сталиным, предупреждалось, что «22.06 возможно внезапное нападение немцев, которое может начаться с провокационных действий. Наша задача не поддаваться на провокации, встретить в полной боевой готовности внезапный удар немцев. В течение ночи на 22.06.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе; перед рассветом 22.06.41 г. рассредоточить и замаскировать по полевым аэродромам самолеты. Все части, включая ПВО, привести в боевую готовность». Последняя фраза директивы: «Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить».

Итак, Сталину и военному руководству вечером 21 июня было совершенно необходимо решить, что ожидает страну на рассвете – война или провокация?

Решить главный вопрос, имеющий историческую важность, авторам директивы, включая в первую очередь Сталина, оказалось не по плечу, и проблему завтрашнего дня страны и армии они перевели в нереальное, какое-то «взвешенное» состояние. Его можно обозначить примерно так: завтра ждем ни мира, ни войны…

Подобный неопределенный подход в той предвоенной обстановке имел совершенно конкретные удручающие последствия.

С первых чисел июня следовали повторные указания, запрещающие нашим зенитчикам и истребителям открывать огонь по нарушителям границы – немецким самолетам. Директива не отменила старое распоряжение, следовательно, и теперь немецкие самолеты ни сегодня, ни завтра сбивать было нельзя. Таким же иезуитством попахивает формулировка «встретить в полной боевой готовности внезапный удар немцев». До сих пор считалось, что удар врага можно встретить и отразить только ударом, то есть огнем, – теперь, оказывается, достаточно одной боевой готовности. Разрешения стрелять по наземным целям Москва также не давала. Следовательно, позиция авторов директивы может быть оправдана только в том случае, если завтра немцами будет предпринята провокация. Если же начнется война, то такая директива близка к удару в спину войскам пограничных округов. Кстати, штабы округов, ознакомившись с директивой ночью с 21 на 22 июня, однозначно решили: немцами готовится невиданная провокация.

Таким образом, можно утверждать, что Сталин и военное руководство страны вечером 21 июня 1941 г. накануне войны приняли решение, явно несоответствующее реальной обстановке и сыгравшее далее крайне отрицательную роль в развитии событий начала войны.

1.Хазанов А.И. Далекая, но вечно близкая война: к 60-летию Победы в Великой Отечественной войне / А.И. Хазанов. М.: М-Вести, 2005. С. 5.

2.ППГ – передвижной полевой госпиталь.

3.Цит. из кн.: Хазанов А.И. Далекая, но вечно близкая война: к 60-летию Победы в Великой Отечественной войне. (Текст с обложки.)

4.Хазанов А.И. 40 лет в Лефортово, на берегу Яузы: (записки врача Главного военного клинического госпиталя им. Н.Н. Бурденко) /А.И. Хазанов. 2-е изд., испр. и доп. М.: ГВКГ им. Н.Н. Бурденко, 2009. 279 с.

5.Малиновский Родион Яковлевич (1898–1967) – советский военачальник и государственный деятель, Маршал Советского Союза (1944), дважды Герой Советского Союза (1945, 1958), кавалер ордена Победы (1945). Министр обороны СССР (1957–1967).

6.Мерецков Кирилл Афанасьевич (1897–1968) – советский военачальник, Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза. Кавалер ордена Победы, кавалер семи орденов Ленина. С июня 1937 г. заместитель начальника Генерального штаба РККА, в августе 1940 – январе 1941 г. начальник Генерального штаба РККА.

7.Жуков Г.К. Воспоминания и размышления: В 2 т. М., 2015.

8.Браухич Вальтер фон (1881–1948) – главнокомандующий сухопутными войсками Германии (1938–1941), генерал-фельдмаршал немецкой армии (1940).

9.Манштейн Эрих фон (1887–1973) – немецкий военачальник и военный теоретик, генерал-фельдмаршал (1942).

10.Паулюс Фридрих (1890–1957) – немецкий военачальник и командующий 6-й армией, окруженной и капитулировавшей под Сталинградом. Генерал-фельдмаршал (1943). Один из авторов плана нападения на Советский Союз «Барбаросса».

11.Брусилов Алексей Алексеевич – русский и советский военачальник и военный педагог, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Верховный главнокомандующий Русской армии (1917), главный инспектор кавалерии РККА (1923).

12.Василевский Александр Михайлович (1895–1977) – советский полководец, Маршал Советского Союза (1943), начальник Генерального штаба Красной армии (1942–1945), член Ставки Верховного главнокомандования. Главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке, министр Вооруженных сил СССР и военный министр СССР (1949–1953). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945), кавалер двух орденов Победы.

13.Белов Павел Алексеевич (1897–1962) – советский военачальник, гвардии генерал-полковник (1944), Герой Советского Союза (1944).

14.Горбатов Александр Васильевич (1891–1973) – советский военачальник, генерал армии (1955), командующий 3-й армией (1943–1945), командующий ВДВ (1950–1954). Герой Советского Союза (1945).

15.Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) – российский революционер, советский военный, государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны, один из первых Маршалов Советского Союза (1935). Нарком по военным и морским делам (1925–1934), Нарком обороны СССР (1934–1940). Дважды Герой Советского Союза (1956, 1968), Герой Социалистического Труда (1960).

16.Казанкин Александр Федорович (1900–1955) – советский военачальник, генерал-лейтенант (1944).

17.Кузнецов Федор Исидорович (1898–1961) – советский военачальник, генерал-полковник (1941). С 22 июня по 10 июля 1941 г. командовал войсками Северо-Западного фронта.

18.Павлов Дмитрий Григорьевич (1897–1941) – советский военачальник, генерал армии (1941), Герой Советского Союза (1937). С 7 июня 1940 г. – командующий войсками Белорусского особого военного округа (с 11.07.1940 г. – Западный особый военный округ). 22 июля 1941 г. Военной коллегией Верховного суда СССР был приговорен «за трусость, самовольное оставление стратегических пунктов без разрешения высшего командования, развал управления войсками, бездействие власти» к высшей мере наказания и расстрелян. В 1957 г. посмертно реабилитирован и восстановлен в воинском звании.

19.Кирпонос Михаил Петрович (1892–1941) – советский военачальник, генерал-полковник (1941), Герой Советского Союза (1940). С начала войны – командующий Юго-Западным фронтом. Погиб в бою в сентябре 1941 г.

20.Черевиченко Яков Тимофеевич (1894–1976) – советский военачальник, генерал-полковник (1941). Во время войны командовал 9-й армией (22 июня – 9 сентября 1941 г.) на Южном фронте.

21.Рокоссовский Константин Константинович (1896–1968) – советский и польский военачальник, дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). Кавалер ордена Победы (1945). Единственный в истории СССР маршал двух стран: Маршал Советского Союза (1944) и Маршал Польши (1949).

22.Гальдер Франц (1884–1972) – военный деятель Германии, генерал-полковник, начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии (1938–1942).

23.Шапошников Борис Михайлович (1882–1945) – русский и советский военачальник, военный и государственный деятель, военный теоретик. Маршал Советского Союза (1940).

24.Буденный Семен Михайлович (1883–1973) – советский военный деятель и полководец, один из первых Маршалов Советского Союза (1935), трижды Герой Советского Союза (1958, 1963, 1968).

25.Кулик Григорий Иванович (1890–1950) – Маршал Советского Союза (1940), Герой Советского Союза (1940). С 1939 г. – зам. Наркома обороны СССР и начальник Главного артиллерийского управления. В Великую Отечественную войну командовал армиями. 24 августа 1950 г. осужден по обвинению в «организации заговорщической группы для борьбы с Советской властью» и расстрелян. После смерти Сталина реабилитирован за отсутствием состава преступления.

26.Тимошенко Семен Константинович (1890–1970) – советский полководец и государственный деятель, Маршал Советского Союза (1940), дважды Герой Советского Союза (1940, 1965), кавалер ордена Победы (1945).

27.Потапов Михаил Иванович (1902–1965) – советский военачальник, генерал-полковник. В первые месяцы Великой Отечественной войны командовал 5-й армией. С сентября 1941 по апрель 1945 г. находился в германском плену. После войны продолжил службу в рядах Советской армии.

28.Конев Иван Степанович – советский полководец и государственный деятель, Маршал Советского Союза (1944), дважды Герой Советского Союза (1944, 1945), кавалер ордена Победы (1945).

29.Говоров Леонид Александрович (1897–1955) – советский военачальник, Маршал Советского Союза (18 июня 1944 г.), Герой Советского Союза (1945). Кавалер ордена Победы (1945).

30.Черняховский Иван Данилович (1907–1945) – советский военачальник, командующий армией и фронтом во время Великой Отечественной войны, дважды Герой Советского Союза (1943, 1944). Генерал армии (1944).

31.Юшкевич Василий Александрович – советский военачальник (1897–1951), генерал-полковник (1945). В 1941 г. – командир 44-го стрелкового корпуса Западного Особого военного округа. В дальнейшем командовал армиями, с 1944 г. – командующий войсками Одесского военного округа.

32.Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) – российский и советский военный деятель, военачальник РККА времен Гражданской войны. Военный теоретик, Маршал Советского Союза (1935). Расстрелян в 1937 г. по «делу антисоветской троцкистской военной организации», реабилитирован в 1957 г.

33.Егоров Александр Ильич (1883–1939) – советский военачальник и военно-политический деятель. Один из самых выдающихся полководцев Гражданской войны в России. Один из первых Маршалов Советского Союза (1935). В 1939 г. приговорен к расстрелу по обвинению в шпионаже и принадлежности к военному заговору. Реабилитирован в 1956 г.

34.Блюхер Василий Константинович (1889–1938) – советский военный, государственный и партийный деятель. Маршал Советского Союза (1935), первый кавалер ордена Красного Знамени (1918) и ордена Красной Звезды (1930). Командующий Особой Дальневосточной армией (с 1929). Убит в тюрьме в ноябре 1938 г.

35.Уборевич Иероним Петрович (1896–1937) – советский военный и политический деятель, командарм 1-го ранга (1935). Расстрелян по «делу Тухачевского» (1937). Посмертно реабилитирован в 1957 г.

36.Якир Иона Эммануилович (1896–1937) – советский военный деятель, командарм 1-го ранга (1935). Военачальник времен Гражданской войны. Осужден и расстрелян по «делу Тухачевского» (1937). Реабилитирован посмертно в 1957 г.

37.Карпов В. Маршал Жуков. М., 1992. С. 215–218.

38.Studebaker («Студебеккер») US6 – трехосный грузовой автомобиль фирмы Studebaker Co., выпускавшийся с 1941 по 1945 г. Был самым массовым транспортным средством, поставлявшимся Советскому Союзу по ленд-лизу.

39.Романовский Владимир Захарович (1896–1967) – советский военачальник, командующий армиями в Великой Отечественной войне. Генерал-полковник (1945).

40.У автора сложилось впечатление, что этот суровый и требовательный генерал был к Сталину снисходительнее, чем ко всем прочим. Вероятно, сказались его личные контакты со Сталиным. (Примеч. авт.)

41.Коробков Александр Андреевич (1897–1941) – командующий 4-й армией. Был расстрелян вместе с Д.Г. Павловым в июле 1941 г. «за потерю управления войсками». После смерти Сталина был посмертно реабилитирован «за отсутствием состава преступления», восстановлен в воинском звании и правах на награды.

42.Хацкилевич Михаил Георгиевич (1895–1941) – советский военачальник, командир 6-го механизированного корпуса, сражавшегося в первые дни Великой Отечественной войны, генерал-майор. Погиб в бою 25 июня 1941 г.

43.Чуйков Василий Иванович (1900–1982) – советский военачальник. Маршал Советского Союза (1955). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).

44.Голубев Константин Дмитриевич (1896–1956) – советский военачальник, командующий армиями в годы Великой Отечественной войны. Генерал-лейтенант (1942).

45.Катуков Михаил Ефимович (1900–1976) – советский военный деятель, маршал бронетанковых войск (1959), дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).

46.Власов Андрей Андреевич (1901–1946) – советский военачальник, генерал-лейтенант. В 1941 г. командовал 4-м мехкорпусом. После пленения в 1942 г. перешел на сторону нацистской Германии и формировал антисоветские части.

47.Куркин Алексей Васильевич (1901–1948) – советский военачальник, генерал-полковник танковых войск (1944).

48.Чанышев Якуб Джангирович (1892–1987) – советский военный деятель, генерал-лейтенант (1944). В годы войны командовал 103-й, 333-й стрелковыми дивизиями, 96-м стрелковым корпусом.

49.Абвер – орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и нацистской Германии; в 1921–1944 гг. входил в состав Верховного командования вермахта.

50.Голиков Филипп Иванович (1900–1980) – советский военачальник, Маршал Советского Союза (1961). С 26 июля 1940 г. – заместитель начальника Генерального штаба РККА – начальник Главного разведывательного управления РККА. В годы Великой Отечественной войны командовал армиями, Брянским, Воронежским фронтами. С октября 1944 г. – Уполномоченный СНК СССР по делам репатриации граждан СССР из Германии и оккупированных ею стран.

51.Зорге Рихард (1895–1944) – немецкий журналист, дипломат, советский разведчик нелегальной резидентуры времен Второй мировой войны, резидент советской разведки в Японии (1933–1941). Герой Советского Союза (1964, посмертно).

52.Треппер Лев Захарович (1904–1982) – советский разведчик, организатор и руководитель советской разведывательной сети в Западной Европе во время Второй мировой войны, известной как «Красная капелла».

53.Иссерсон Георгий Самойлович (1898–1976) – советский военачальник и военный теоретик, полковник РККА (1940 г.). Один из разработчиков превентивно-наступательной теории глубокой операции. Арестован 7 июня 1941 г. Военным трибуналом Приволжского военного округа 21 января 1942 г. по обвинению в участии в военном заговоре и в преступных действиях во время советско-финской войны, был приговорен к высшей мере наказания. Приговор заменен на 10 лет заключения. Реабилитирован и освобожден в 1955 г.

54.Меликов Владимир Арсеньевич (1897–1946) – советский военный деятель, военный историк и теоретик, доктор военных наук, генерал-майор (1940). Арестован 18 января 1942 г. по обвинению в ведении контрреволюционной пропаганды. Следствие вменяло ему дружбу и антисоветские разговоры с М.Н. Тухачевским, А.И. Егоровым, Я.И. Алкснисом, клевету на руководителей ВКП(б) и советского правительства, критику с враждебных позиций мероприятий по укреплению обороны страны и построения Красной армии, восхваление германской армии. Умер в тюрьме во время следствия в 1946 г. Реабилитирован в 1953 г.

55.Мехлис Лев Захарович (1889–1953) – советский государственный и военно-политический деятель, генерал-полковник (1944). С 4 по 12 июля 1941 г. член Военного совета Западного фронта. С 10 июля 1941 г. – зам. Наркомобороны СССР. В 1942 г. был представителем Ставки на Крымском фронте.

Bepul matn qismi tugad.