Kitobni o'qish: «Историческая традиция Франции»

Name: Историческая традиция Франции
Author: Александр Гордон
ISBN: 978-5-98712-124-5

Shrift:

Введение

Для исторической науки современность предстает временем «историографического сознания» (П. Нора). Не один десяток лет мы слышим о «кризисе» исторической науки, о том, что она «разлетается на осколки» (Ф. Досс), что критерии достоверности «размываются», утрачивается ценность исторического факта и т. д. Все это верно, но лишь отчасти, как частные определения эволюции исторического знания, выводящей его не только за пределы классической парадигмы Леопольда Ранке, но и за пределы методологии основателей школы «Анналов».

Вместе с включением все новых и новых тем, с привлечением все новых и все более разнообразных источников происходит очевидное расширение самого предмета исторического знания. В этот предмет входит собственно историческое сознание и – далеко не в последнюю очередь – самосознание историков. Их историческая рефлексия становится объектом научного анализа.

Прошло, думается, время, когда историк мог безапелляционно заявить что-нибудь вроде «физика, берегись метафизики!». Наука истории активно берется за историческую «метафизику», не пасуя перед теми мифологемами, что издавна утвердились и, растворившись в апориях исторического знания, сделались его неотъемлемым элементом. Противопоставление истории-знания истории-памяти, по Морису Хальбваксу, уступает место диалектике их взаимодействия, которую впитывает в себя современная историографическая наука. Именно углубленное понимание предмета этой науки, расширившиеся возможности историографического исследования позволяют браться за такие темы, как историческая традиция, представляющие прочный сплав научного знания и национального самосознания.

Обращение к теме «Историческая традиция Франции» обусловлено богатством этой традиции, давним и глубоким интересом к ней в России (достаточно вспомнить о популярности Александра Дюма или Проспера Мериме, Виктора Гюго или Мориса Дрюона), наконец – начавшимся в эпоху Просвещения интенсивным взаимодействием двух национальных исторических традиций. Немаловажно, что такое обращение хорошо подготовлено историографически – развитием французской исторической науки.

Вступив в 1980-х годах в «эру коммемораций», мощных общественно-политических кампаний, сопровождавших торжественное празднование основополагающих дат национальной истории (1500-летие крещения Хлодвига c его войском, 1000-летие династии Капетингов, 200-летие Французской революции), французское общество предъявило высокие требования к исторической науке. Если ученые не хотели отдать свой приоритет в интерпретации прошлого политикам и журналистам, если они рассчитывали вмешаться в государственную «политику памяти», они сами должны были основательно заняться злободневными сюжетами национальной исторической памяти. К чести французского научного сообщества так и произошло. Можно констатировать, что авторитет науки, «символический капитал» (термин Бурдьё), накопленный французскими историками, позволил им стать лидерами в выработке общественного мнения по вопросам национального наследия¹.

Ярким примером квалифицированной «работы над памятью» стал многолетний труд большого коллектива французских (преимущественно) ученых во главе с академиком Пьером Нора, увенчавшийся созданием монументального издания «Места памяти», своеобразного путеводителя по пространству национальной традиции. Многотомное издание охватило важнейшие события, памятники, символы культурного наследия страны (включая не в последнюю очередь ее историографическую традицию), в его создании участвовали десятки видных специалистов различных направлений². «Места памяти» характеризуют историографическую ситуацию рубежа ХХ – ХХI вв. примерно так же, как коллективная и многотомная «История Франции» Эрнеста Лависса ситуацию рубежа ХIХ – ХХ вв.

Образцом «мемориальной истории» становится «история дат» – событий, означенных, воспринятых и запечатленных национальным сознанием. Характерный пример – подготовленный большим коллективом французских ученых (50 человек) под руководством Алена Корбена компендиум толкований 75 дат французской истории, которые належало запомнить школьникам по учебнику 1938 г.³.

Обращение к проблематике исторической памяти было в значительной степени подготовлено работами «третьего поколения» школы «Анналов», в первую очередь трудами Жоржа Дюби и Жака Ле Гоффа, которые, углубляя «историю ментальностей», пришли к обстоятельному выявлению исторических форм общественного сознания в тесной связи с характеристикой самого общества. Такова, например, капитальная монография Дюби о триединой структуре средневекового общества. Историк показал, как в разработке учения о «молящихся», «воюющих» и «трудящихся» выразились представления о реальности раннесредневекового общества и как затем это учение стало, в свою очередь, реализовываться в становлении феодализма и сословной монархии⁴.

С монографией Дюби своеобразно перекликается книга Ле Гоффа «Рождение Чистилища», где на основе анализа представлений о загробной жизни фиксируется переход от двоичных к более дифференцированным троичным категориям мировосприятия, а это движение, в свою очередь, вписывается в становление личностного самосознания людей Cредних веков, формирование у них чувства личности⁵.

Монографию Дюби «Бувинское воскресенье» (1973)⁶ можно назвать первой крупной современной работой, предвосхитившей обращение к проблематике исторической памяти. Убедительную победу французского войска короля Филиппа II Августа над армией императора Оттона IV Немецкого у Бувинского моста (Фландрия) 27 июля 1214 г. Дюби попытался воссоздать в том культурном контексте, в котором воспринимали ее сами участники и современники. Весьма показательный для новейшей французской историографии (Дюби скончался в 1996 г.) случай, когда маститый историк, академик выступает в двойном амплуа – исследователя прошлого и толкователя-восприемника определенной исторической традиции. Выступая в роли «распорядителя» исторической памятью, ученый раскрыл значение битвы для формирования национального сознания и объединения различных частей страны вокруг королевского домена.

Ле Гофф откликнулся на проблематику памяти спустя четверть века всесторонним исследованием мифологии самого популярного правителя средневековой Франции, Людовика IХ⁷. Проникая в харизму легендарной личности, историк показывает, как сливались в исторической традиции два пласта реальности – события того времени и их восприятие современниками и потомками. В результате раскрываются обстоятельства формирования культа правителя, приобщенного – единственным среди королей Франции – к лику святых.

В общем, современные французские историки явственно осознают необходимость «приручения» исторической памяти. Между тем обращение к ней заставляет задуматься о совмещении, казалось бы, несовместимого: «Память оправдывает себя в собственных глазах своей морально-политической правильностью и черпает силу в тех чувствах, которые она пробуждает. История же требует доводов и доказательств». Нельзя поэтому, доказывает современный французский историограф, «идти в услужение к памяти», в то же время необходимо считаться со «спросом на память», чтобы «превратить этот спрос в историю»⁸.

«Распоряжение» национальной памятью – крайне деликатная задача еще и потому, что вопрос переносится в плоскость отношений между политикой и наукой, государственной властью и профессиональным сообществом. Со времени «больших коммемораций» 1980-х годов государственная власть во Франции активно занимается вопросами исторической памяти, отвечая со своей стороны на запросы общества. Впечатляющим откликом стали так называемые мемориальные законы – об еврейском геноциде и преследовании армян, о работорговле и колонизации. Видные представители научного сообщества во главе с Рене Ремоном и Пьером Нора увидели в правовой оценке исторических событий покушение на профессиональную компетенцию, выразив негативное отношение в «петиции девятнадцати» под броским названием «Свободу истории» и основании одноименной ассоциации (2006).

В ходе последовавшей полемики⁹ часть историков вернулись на исходные позиции: истории – факты, памяти – мифы. Часть пошла за амбициозными претензиями на руководительство исторической памятью, представив историческую науку в виде некоей верховной инстанции в определении исторической истины. Вернулись и к некогда высказанному мнению о том, что «память умирает в истории», т. е. долг ученых переработать коллективную память как один из исторических источников и, сопоставив ее с другими видами источников, произвести искомый продукт – точное и объективное знание, удовлетворяющее всех в силу беспристрастности его носителей.

Заявленная таким образом претензия профессионального сообщества на преимущественное право распоряжения национальной памятью вызвала критику с разных сторон, в том числе внутри самого сообщества. В ходе объяснений между сторонами были сделаны существенные уточнения к позиции тех, кто претендовал на особые права историков.

Во-первых, представители исторического знания не претендуют на истину в последней инстанции, поскольку это противоречит самой логике этого знания, которое на всех этапах остается открытым для дальнейшей эволюции. Во-вторых, ученые не оспаривают права государства в лице власти, как центральной, так и – знамение современности – региональной, определять свою позицию в оценке прошлого. Разумеется, такое же право, считают историки, должно быть обеспечено самому обществу в лице каждого его индивида.

По некоторым вопросам консенсуса явлено не было. Прежде всего в отношении оценок прошлого. «Автономисты» доказывают, что историки, устанавливая факты, должны избегать какой-либо их оценки. Оппоненты утверждают, что подобная позиция чревата аполитичностью и даже аморальностью. По их мнению, хотя ученому следует избегать субъективизма в оценках, он как носитель фундаментальных ценностей современного гражданского общества не должен скрывать своей позиции. Вовлеченность ученого в политическую борьбу, которая во второй половине ХХ в. была названа «ангажированностью», утвердилась во французском научном сообществе уже при его становлении, в конце ХIХ в. (во время «дела Дрейфуса»)¹⁰.

Еще один принципиальный в методологическом отношении вопрос, оставшийся спорным, – историческая память общества как источник научного знания. Вместо архиклассической позиции полного элиминирования мифологем памяти утверждается позиция ее «использования» в качестве объекта исторического анализа. Однако оппоненты отмечают нравственную уязвимость подобной объективации. Поскольку в исторической памяти кроется представление нации о самой себе, источниковедческий релятивизм угрожает размыванию национальной идентичности. Говоря другими словами, для человечества и нации память субъектна, и в этом смысле она на соответствующем историческом этапе и у конкретной части общества абсолютна. Разумеется, с учетом того, что установки на запоминание и сами критерии мемориализации – селекции исторических фактов меняются в ходе становления и развития нации.

Важна и другая сторона вопроса. Отношения исторической памяти и науки, перерастая в проблему взаимодействия исторического знания и национального сознания, делают «автономизм» историков весьма хрупким. На самом деле, ученый выступает одновременно в двух амплуа – носителя исторического знания и выразителя исторического сознания нации. И только от его профессионализма зависит, говоря словами Пьера Нора, «быть историком памяти», а не ее «слугой».

К сказанному французским академиком требуется добавить, что историческая память отнюдь не безлична и далеко не всегда анонимна. У нее есть заказчики, есть механизмы транслирования, есть и авторы из научного сообщества. Характерным примером является рассмотренное в монографии (гл. 2) бытование генетического мифа. Возникшая еще при Меровингах версия того, «откуда есть пошла земля Французская», отсылала к откровенно баснословным временам и одновременно выполняла отчетливо выраженную вполне прагматическую функцию легитимации нового государственного устройства. Соединяя полуварварское королевство нитью генетической преемственности с классической цивилизацией древности, миф о предках-троянцах возводил в цивилизационный статус и само королевство в образе его правящего слоя.

Эволюционируя, обволакиваясь подробностями, вбирая сюжетные повороты, генетический миф в своей троянской, а затем и галло-троянской версии бытийствовал едва ли ни тысячелетие, постепенно превращаясь из династической легенды в этно-государственную мифологию, обосновывавшую место Французского королевства в кругу средневековых государств европейского мира.

Разительную трансформацию генетический миф испытал в Новое время. Мифологемы стали превращаться в идеологемы зарождавшегося классового сознания. Единый этно-государственный миф распался на две части, отражая раскол французского общества и узаконивая по существу этот раскол. В столкновении «германской» и «галльской» версий генетического мифа, в споре между профессионалами-знатоками начала ХVIII в. графом Буленвилье и аббатом Дюбосом, отчетливо выразилось стремление одной части общества к сохранению своего привилегированного положения и стремление другой покончить с сословными привилегиями.

В кровавой схватке победило сословие непривилегированных, а с ним торжествовал и «галльский миф», к которому имперско-бонапартистская идея добавила коннотации из истории Древнего Рима. В период Второй империи и Третьей республики этот миф приобрел отчетливую антигерманскую направленность. Так, на первый план выходила внешнеполитическая заостренность генетической мифологии. Одновременно «галльский миф» становился историческим основанием политического единства Республики, сотрясаемой жестокими схватками с монархистами, которым совсем не подходила официальная формула этого протоединства «наши предки – галлы».

Заметим, что, несмотря на отчетливо политическую подоплеку генетического мифа, участие в его разработке ученых – а среди наиболее ярких и ярых протагонистов «галльского мифа» были такие крупные историки, как Н.-Д. Фюстель де Куланж и Камилл Жюллиан, – отнюдь не сводилось к политической конъюнктуре. В течение всего ХIХ в. предпринимались серьезные усилия для воссоздания «галльской цивилизации», истории и культуры доримской Галлии и осмысления характера влияния на нее римского завоевания.

Совершенно по-иному начинала развертываться мифология национального «вопроса», того, что получило имя Насьён/Нация (см. гл. 3). Французы не только изобрели понятие в современном значении государственной принадлежности, более известном правда в его англосаксонском звучании – «nation-state (нация-государство)», они в сущности и прославили его на весь мир в войнах Французской революции. Вначале же категория Нации обрела по-новому сакральное значение как высшая революционная ценность в определении государственного суверенитета. Заместив центральную фигуру королевского мифа, Нация сделалась опорной точкой национальной мифологии.

В качестве высшей ценности Нация вошла в историческое знание Франции основополагающего для формирования современных европейских наций ХIХ в., когда это знание обретало характер национальной науки. Ее представители, начиная с Огюстена Тьерри и «школы историков периода Реставрации» (как она обозначена в учебниках), с позиций своего времени переосмыслили историю страны, придав ей «национальную» субстанцию. Так возникла мифологема «национальной династии».

Озабоченные исторической реабилитацией третьего сословия, сынами которого они себя представляли, эти либеральные историки отыскали «родоначальников». Отмежевываясь от аристократического «германского мифа», Тьерри указал на Капетингов как на первую «национальную династию». Критерием явилось их обособление от имперско-германской династии Каролингов, степень которого историк заметно преувеличил. «Коммеморация» 1980-х годов закрепила выбор Гуго Капета и в качестве основателя французской государственности.

Все же нельзя не отметить, что «национальный» характер Капетингов даже в значении обособления от империи (этнически Капетинги были такими же франко-германцами, как и основатели Священной Римской империи германской нации), которое подчеркивал Тьерри, выявился лишь спустя два столетия в той самой битве у Бувинского моста. Логично поэтому, что место «отца-основателя» у автора «Бувинского воскресения» Дюби занимает Филипп II Август.

Несравненно большая интенсивность национальных чувств ассоциируется в историографии со следующей французской династией Валуа, начало правления которой было ознаменовано первыми битвами Столетней войны. Беспримерная по продолжительности англо-французская война получила, что весьма знаменательно, диаметрально противоположную оценку по разным берегам Ла-Манша. В английской историографии речь идет о ряде феодальных междоусобиц, вылившихся в борьбу за наследство между близкими родственниками; во французской – о войне за национальную независимость.

Патриотическая линия отчетливо прослеживается в творчестве крупнейшего французского историка середины ХIX в. Жюля Мишле. Он-то своим описанием Столетней войны и способствовал больше всех превращению драматических (и трагических для народа) событий ХIV – ХV вв. в основополагающий отечественный миф. Героем этого мифа оказался французский народ в лице национальной героини Жанны д’Арк, которая, воплощая народную волю, выбрала для страны «национального» короля.

В союзе народа с королем выявилась под пером самого популярного французского историка мистическая связь государства, территории, которую оно занимает, и населения, на ней проживающего – та самая связь, что и сделалась доминантой французского определения Нации. Неслучайно оно закрепилось на рубеже ХVII и ХVIII вв. как итог «классического века» торжества абсолютизма, как кульминация монархии Божьей милостью; неслучайно притом, что абсолютизм привел к редуцированию «национального мифа» к роялистскому, что и обернулось катастрофическими последствиями для королевской власти, когда у «национального мифа» в национальном же сознании обнаружились более широкие основания.

Революция жестко отсекла вместе с роялизмом не только монархическое основание «национального мифа», но и все составляющие мифологии «королевской нации», попытавшись начать национальную историю с «чистого листа». Третья республика, несмотря на очевидные попытки «наведения мостов» («История Франции», связанная с именем Эрнеста Лависса, тому свидетельство), закрепила в символах преемственности революционного наследия элиминирование монархической традиции. С тех пор средоточием идентичности для французов сделалась Республика как государственная формула Нации.

Разумеется, определенная часть французского общества не могла с этим согласиться. В атаке на республиканскую форму национальной идентичности монархисты использовали кардинальное переосмысление последней, что привнесли национал-радикалы из «Аксьён франсез», заменив критерий государственной принадлежности «зовом предков». То была замена политического определения нации как общности граждан данного государства воображаемым этнокультурным единством с отчетливыми расовыми коннотациями – прибегая к популярным ныне терминам, «праву почвы» было противопоставлено «право крови».

Этноцентрические постулаты, временно восторжествовавшие после национальной катастрофы 1940 г., были отброшены вместе с идеологией поражения бойцами Сопротивления. Этноцентризму был противопоставлен универсализм как коренная особенность французской нации. На этой основе сложился голлистский синтез, соединивший идею Нации-Республики и мифологию «вечной Франции» с ее «сорока королями» и архетипами свободолюбия, гуманности, великодержавности. Вобрав в себя мифологию Освобождения, миф об антифашистском единстве Франции перед лицом гитлеровской Германии, голлистский синтез явился основой национального консенсуса Пятой республики.

Хотя ассоциировавшееся с Третьим рейхом «право крови» было дискредитировано, «синдром Виши», по слову Анри Руссо¹¹, возвращающий к идеологемам «зова предков», отнюдь не исчерпал себя. Более того, пропаганда современных национал-радикалов из Национального фронта, отстаивающего принцип «Франция для французов» и противопоставляющего «коренных французов» «инородцам», находит широкий отклик в связи с обострением проблем массовой иммиграции.

Эти же проблемы породили идейное расслоение среди республиканцев. Наряду с утвердившейся в период Третьей республики унитаристской моделью Нации (единый народ, культура, язык), которая была в сущности воспроизведением и предельным развитием роялистской формулы Старого порядка («один король – одна вера – одна нация»), в широкий политический обиход вошел плюрализм. Франция повернулась лицом к своему природному и культурному многообразию, которое отмечали как выдающуюся черту Отечества крупнейшие историки и географы страны (см. гл. 1).

Движущей силой современного проекта Нации становится «политика многообразия (diversité)», включающая возрождение культуры исторических регионов Франции, региональных и миноритарных языков, признание Франции полиэтнической и поликонфессиональной страной при соблюдении фундаментального принципа отделения религии от государства, от школы, от политики (см. гл. 6).

Новое направление в национальном конструировании соответствует тенденциям, которые условно были названы французскими социологами «возвращением» – религиозности, этничности, регионализма. Сложный и еще не раскрывшийся с достаточной определенностью феномен включает активное обращение молодых поколений к духовной сфере, притом, что такое обращение, как правило, не подразумевает прочной институционной принадлежности. «Believing not belonging (верить, не принадлежа)» – так было охарактеризовано это международное явление в западной социологии¹².

Одновременно во Франции сохраняется и религиозность традиционного типа, а Церковь обрела, наконец, как представляется, свое место в духовной жизни общества, исповедующего конституционный принцип светского государства. Отказавшись от монополии, Церковь претендует на роль своеобразного эксперта, одновременно цензора и консультанта в вопросах общественной нравственности. Лишенная поддержки государства, она полноценно использует свою автономию (см. гл. 4).

Церковь – самый древний институт французского общества, ее деятельность в стране насчитывает почти два тысячелетия. Церковная традиция в стране обращает нас к первым векам христианства, начинаясь задолго до крещения Хлодвига, которое было избрано в качестве объекта государственной «коммеморации». Предводитель франков был первым из варварских королей, крещенным по римско-католическому обряду, а Франция в ознаменование этого акта обрела статус «старшей дочери Церкви». И французские короли стремились оправдать это высокое звание, выступая в качестве защитников Церкви, принимая деятельное участие в Крестовых походах и искореняя ереси, занимаясь строительством храмов и покровительствуя многочисленным религиозным учреждениям.

Всем этим прославил себя в полной мере Людовик IХ, который и был признан религиозной традицией образцом «христианнейшего короля», в сущности, правление Людовика Святого оказалось и апогеем самой традиции в ее средневековой форме.

Случившееся в ХVI в., по слову Жана Делюмо, «религиозное возбуждение» вернуло Церкви христианскую массу населения, оттолкнув одновременно протестантское меньшинство. По мнению этого историка религии, Контрреформация, которую он называет Католической, или Тридентской Реформацией, явилась «католическим возрождением» и, подобно Реформации протестантской, способствовала более основательной катехизации религиозных масс.

Однако раскол между католиками и протестантами-гугенотами и последовавшая за ним жестокая междоусобица, а затем борьба между ультрамонтанами и галликанами, иезуитами и янсенистами сделали Церковь заложницей политики светской власти и свели к минимуму долговременные перспективы религиозного обновления.

Революция, сохраняя зависимость Церкви от государства, одновременно лишила Церковь государственной поддержки. Утверждение принципа свободы совести началось с того, что католичество утратило статус государственной религии. В этих условиях значительная часть духовенства и верующих в некоторых регионах Франции влилась в контрреволюционное движение. Ответом стала ожесточенная борьба с Церковью, сопровождавшаяся поиском новых форм религиозности.

Эта борьба продолжалась и при Третьей республике, пролонгируя раскол французского общества. Известным компромиссом в этой ситуации явился лаицизм – французский тип секуляризации: государство прекращало борьбу с Церковью с условием, что Церковь не станет вмешиваться в политику. Отделенная от государства Церковь могла рассчитывать на свою автономию. Этот, продиктованный стремлением к общественной консолидации компромисс утвердился далеко не сразу.

Разумеется, лаицизм не был простой политической мерой; на глубинном уровне то была своего рода культурная революция, и она была основательно подготовлена культурно-историческим развитием страны (см. гл. 5). С начала Нового времени Церковь утратила монополию на духовную жизнь французского общества. Уже Высокое Средневековье знало явления духовной жизни – куртуазная культура, поэзия трубадуров, философия Абеляра и аверроизм, не говоря уже об альбигойцах – которые были дистанцированы от религиозной ортодоксии, а то и враждебны ей. Начиная с Возрождения, можно говорить о противоречивом взаимодействии ортодоксальности с формировавшейся на основе цивилизации античности нерелигиозной традицией.

Это взаимодействие сделалось во второй половине ХХ в. предметом серьезного рассмотрения и глубокого переосмысления. Почином стал труд Люсьена Февра «Проблема неверия в ХVI в.»¹³. В противовес восторжествовавшей в ХIХ в. идеологеме исходной антирелигиозности культуры Нового времени и поступательного вытеснения из нее элементов религиозной традиции выдвинулась доктрина религиозного происхождения этой культуры и глубокой религиозности основателей цивилизации Нового времени.

Новая доктрина носила откровенно полемический характер: абсолютизации нерелигиозных элементов в одном случае противопоставлялось возведение в абсолют им противоположных. Полемичность отчетливо выявляется в трудах академика Пьера Шоню, который в обоснование фидеистической трактовки генезиса культуры Нового времени последовательно редуцировал ее к научной революции ХVII в., последнюю к математизации знания, а математизацию к чуду Благодати, вдохновлявшему великие умы революционеров науки¹⁴.

Иную линию развития знаний, образованности и самой науки в ХVII в. проследил Рене Пентар, подчеркнувший роль неортодоксального культурного движения, представленного «либертинамиэрудитами»¹⁵. Если Февр, борясь с анахронизмом, навязыванием людям прошлого поздних представлений и понятий, подчеркнул специфичность форм сохранения религиозной веры в раннее Новое время, работавший одновременно с классиком школы «Анналов» Пентар сосредоточился на выявлении специфических форм инаковерия и неверия.

Для Поля Азара эволюция положения либертинов в обществе, преследуемых духовной властью, до признаваемых идейных авторитетов – своего рода сколок с драматических изменений на рубеже ХVII – ХVIII вв., которые он назвал «кризисом европейского сознания». Без этого культурного движения, как показывает Азар, создавший свой классический труд по истории общественной мысли Франции еще перед войной, невозможно понять произошедший сдвиг от католической ортодоксии к Просвещению: «Большинство французов думало как Боссюэ и вдруг стало думать как Вольтер»¹⁶.

В столкновении крайностей религиозной и антирелигиозной версий наметился между тем оптимальный путь, предпосылки которого встречаются еще у Февра. Речь идет о плюрализме генезиса культуры Нового времени, о том, что выше было названо взаимодействием различных традиций. Концепцию взаимодействия античной и христианской цивилизаций развивает в характеристике Возрождения Жан Делюмо¹⁷. Он же в своих специальных исследованиях показывает содержательную эволюцию самой религиозной традиции с наступлением Нового времени.

Отчетливо выражена плодотворная тенденция последних десятилетий к отстаиванию исторического континуитета, преемственности цивилизационного развития между различными эпохами; однако порой она оборачивается дискредитацией принятой исторической периодизации в целом и оспариванием ее целесообразности. Так происходит с расширением временны´х рамок культурно-цивилизационного переворота, который еще в недалеком прошлом связывали исключительно с Веком Просвещения.

Справедливо отмечается значение предшествовавших веков, ассоциирующихся с ранним Новым временем (ХVI – ХVII вв.). Но при этом спорными становятся собственно временные рамки Нового времени, да и целесообразность самого выделения этой эпохи и цивилизации, поскольку параллельно подвергается сомнению и культурно-исторический переход от Средних веков к Новому времени. Тенденция ведет к отрицанию цивилизационного значения Ренессанса/Возрождения в том метаисторическом смысле духовного обновления общества, который ему придал Мишле.

Столкновением различных подходов с сопутствующим ему вбросом антагонистических идеологем отмечена современная трактовка Просвещения. Концепция поступательного формирования цивилизации Нового времени: Просвещение – Революция – Модерность, утратила свою гегемонию. От «ревизии» исторической роли Французской революции в 1960-1970-х годах, которая выразила общую для «постмодернистских обществ» и многообразно проявляемую дереволюционизацию их настоящего, прошлого, будущего, тень дискредитации пала и на Просвещение как на духовную подготовку Революции.

Постмодернизм поставил под вопрос идеологию исторического прогресса, утверждение которой связано с Просвещением. Исходя из трагического опыта ХХ в. обосновывается дефектность этой идеологии, а заодно провал проекта преобразования общества и духовного совершенствования человека, выдвинутого Просвещением.

Однако совершенно отказаться от Просвещения, как и – при всем консерватизме современных европейских обществ – от Революции, да и по большому счету от идеологии прогресса национальная традиция никак не может. С Просвещением органически связана одна из важнейших идеологем французского исторического сознания – цивилизационной миссии страны, а эта идеологема, в свою очередь, является одной из опор того духовного и психологического комплекса, что именуется «Величием Франции».

По-прежнему для университетского образования сохраняет значение разграничение эпох: Античность, Средние века, Новое время, новейшая история. Однако наряду с этой «канонической периодизацией» в ход идет так называемая живая периодизация, которую автор приспособляет к предмету своего исследования. Столкновение тенденций континуальности и дисконтинуитета, подчеркивания преемственности, с одной стороны, и разрывов, когда «распадается связь времен» – с другой, привело к тому, что историк оказывается перед «свободой выбора временной шкалы и неопределенным множеством исторических времен»¹⁸.

Возникающее в рамках исследования одного исторического сюжета «наложение различных темпоральностей» позволяет более гибко и полно отразить особенности конкретного времени. Однако создает большую сложность, когда требуется передать процессы «длительного времени», подобные формированию и эволюции национальной исторической традиции. Не меньшую сложность в данном случае создает совмещение исторического времени и времени историографического. А оно неизбежно происходит в рамках исследования нашего предмета, ибо значим не только объективный «ход истории», но и динамика освещения различных событий и эпох в идейно-теоретической эволюции исторического знания.

В различных главах монографии речь идет об одной и той же традиции, которая предстает перед читателем своими различными сторонами, выделением тех или иных элементов – Нация, Религия, Цивилизация. Пересекаясь и взаимодействуя друг с другом, эти элементы традиции обладают вместе с тем присущими им особенностями эволюции.

Особый вопрос – соотношение местных традиций и традиции общефранцузской. Введением к рассмотрению этого соотношения служит первая глава. Обстоятельное историческое районирование, предпринятое в тридцатых годах ХIХ в. Жюлем Мишле в рамках его многотомной «Истории Франции», сплавило традиции исторических областей страны с общенациональной традицией, постольку-поскольку последняя была представлена восприятием местных традиций исторической наукой того времени. Ставшую историографическим памятником, «Картину Франции»¹⁹ Мишле дополняет, уточняет, оспаривает историческая наука ХХ в.

* * * Замысел исследования возник в 2007 г., когда по инициативе Евгения Васильевича Старостина я читал курс лекций по историографии Франции на факультете архивного дела РГГУ. Именно в беседах с профессионально подготовленными и любознательными выпускницами французской группы я понял, что интерес к теме выходит далеко за пределы традиционного обзора школ и направлений, что требуется радикально изменить характер историографического исследования, сделав его настоящим введением в знание истории и культуры страны, представив основные проблемы и направления франковедения в освещении национальной историографии.

Поскольку жанр историографического страноведения совершенно не освоен, чрезвычайно многое значила дружеская поддержка коллег. И мне посчастливилось ее получить. Хочу выразить искреннюю благодарность тем, кто взял на себя труд прочесть отдельные части и различные варианты монографии, кто высказал замечания и дал полезные советы, наконец, кто морально и душевно поддержал автора в реализации столь амбициозного проекта.

Это – Тамара Альбертовна Воробьева (Листак), Тимур Казбекович Кораев, Наталья Юрьевна Лапина, Ксавье Ле Торривеллек, Владимир Николаевич Малов, Вера Аркадьевна Мильчина, Людмила Александровна Пименова, Лорина Петровна Репина, Владислав Павлович Смирнов.

Глава 1
Страна и ее исторические регионы

При всей древности Франции ее системное страноведческое изучение насчитывает не более двух веков. Весь ХIХ век – в условиях революционного разрыва, гражданских войн и завершившихся утратой пограничных территорий военных поражений – был заполнен поисками ответа на вопрос «Что такое Франция?». В этих поисках немалая роль отводилась географии в ее «человеческой» разновидности. Географы были призваны, говоря словами основателя «географии человека» (géographie humaine) Поля Видаля де Лаблаша, ответить на вопрос: «Каким образом часть земной поверхности, которая не является ни островом, ни полуостровом и которую физическая география не может считать собственно единым целым… сделалась в конечном счете Отечеством?»²⁰

В происходившем процессе самоопределения французской нации был востребован образ территории, которую она исторически занимала. Не случайно географической панорамой страны Видаля де Лаблаша (1903) открывалось (в качестве первого тома) монументальное коллективное издание по истории Франции. Осуществленному перед Первой мировой войной Эрнестом Лависсом, многотомному и неоднократно выходившему в свет, в том числе, в иллюстрированном виде, изданию предназначалось стать моделью национальной истории в республиканском духе, руководством патриотического воспитания для вступающих в сознательную жизнь поколений французов!

Тогда же республиканские педагоги озаботились «имагологией» Франции, приданием ее территориальному облику яркого, запоминающегося образа. Именно с конца ХIХ в. в обиход входит понятие «гексагона – шестиугольника». Фердинанд Бюиссон в своей педагогической энциклопедии («Dictionnaire de pédagogie et d’instruction primaire», 1887) предлагал уже на первом уроке географии указать учащимся его вершины: 1) Дюнкерк, 2) косу Сен-Матье у Бреста, 3) устье Бидассоа, 4) мыс Cербер, 5) устье Ройя у Ментона²¹ и 6) гору Донон в Вогезах. Выдвигались и другие геометрические фигуры – «пятиугольника», «восьмиугольника», говорили о «квадрате» и даже «круге». Общий смысл всех определений, говоря словами выдающегося французского географа Элизе Реклю – восхищение «уравновешенностью и элегантностью» формы страны²².

Целостный образ Франции сложился в сравнительно недавнее время, хотя для определения страны по ее внешним очертаниям предпосылки безусловно существовали. У средневековых правителей, озабоченных феодальной раздробленностью, образ страны создавали именно границы их владений. Объезд превратился в традицию, ритуально поддерживавшуюся странствованием кочующего двора в XVI – ХVII вв.²³ Относящееся к XV в. классическое определение Франции по ее тогдашним пределам – «в длину двадцать два дня, а в ширину – шестнадцать»²⁴ – из той же области эмпирического постижения пространства.

C обретением королями постоянной резиденции в Версале происходят существенные изменения. Начиная с Людовика ХIV, на смену путевым впечатлениям приходят географические карты. Однако они имели ту особенность, что до ХVIII в. не давали общей картины страны, и карта Франции XVI в. еще представляла «кучу разрозненных лоскутков» из изображений отдельных областей. Долгое время за деталями скрадывалась общая картина. К тому же карты из-за их дороговизны были малодоступными, и привычка французов к их употреблению сложилась, по мнению Вебера, лишь во время Первой мировой войны²⁵.

Между тем уже в XVI в., пишет Нордман, завершился долгий и медленный процесс «генезиса пределов» Французского королевства, еще не в реальности, а «в образах и представлениях». В них Франция выглядела «архаически идеальной». Стремление вписать территорию страны в самые совершенные геометрические формы шло как бы из глубины веков, образуя «память самую что ни есть долговременную»²⁶. География страны стала опорой национального сознания проживавшего в ней народа (и, как увидим дальше – народов).

Континентальность

Представления об упорядоченности французской территории перемежались представлениями об ее бескрайней протяженности. И дело не в том, что страна еще в Средних веках сделалась, по европейским меркам, сверхкрупным государством. Образовавшая современную Францию территория являла собой, по Фернану Броделю, «целый континент», или в политических терминах – «целую империю», объединявшую части, «лишь с трудом удерживаемые вместе»²⁷. «Францией стало то, что представляло полностью или частично различные государственные образования. Западная оконечность Европы оказалась ее перекрестком.

Многообразие и открытость, «выход ко многим разным соседям и многим разным морям при сохранении общей сухопутности»!²⁸ Объективно Франция и сухопутная, и морская страна. Протяженность ее границ на суше и на море почти одинакова: соответственно 2800 и 2700 км, притом что сухопутная граница на треть (1000 км.) проходит по высоким горам (Альпы, Пиренеи) и потому малодоступна для трансграничного сообщения. Напротив, страна открыта Средиземному морю и еще более широко – Атлантике. На ее территории нет ни одной географической точки, от которой до морского побережья было бы более 500 км.

По оценке современного классика «географии человека» Пьера Гуру, «ни одна страна в Европе не обладает столь протяженным, разнообразным и удобным морским побережьем» с обилием «отличных гаваней, расположенных в устье широких рек, что ведут в глубь страны». К тому же, добавлял Бродель, начиная с присоединения Нормандии (XIII в.), затем Лангедока, Прованса и, наконец, Бретани (XVI в.), Франция приобрела и «целые народности потомственных мореходов». У страны, резюмировал историк, «имелось все необходимое для завоевания океана». А океанские просторы сулили богатство и власть: ведь именно на море в Новое время «суждено было решаться судьбам современного мира».

«На протяжении всей французской истории встает вопрос об этом ее несбывшемся, едва лишь наметившемся призвании – быть морской державой». Между тем, сожалел Бродель, Франция ощущала себя, в первую очередь, сухопутной державой, органичным продолжением континентальной Европы. «Море за англичан, оно не любит Францию», – выражал этот континентальный дух Мишле, резюмируя вековое соперничество двух стран²⁹.

Сухопутность, считал Бродель, сделалась историческим выбором страны, потому что, в конечном счете, то был выбор ее правителей: «правительство и само смотрело на мир с сухопутной колокольни». Слишком тяготило бремя сухопутных границ: «Для ведения и планирования широкомасштабной политики на морях Франция должна была… вырваться из осиного гнезда беспрерывных сухопутных войн, с тем чтобы, подобно англичанам, вести только одну войну – на море и иметь только один военный бюджет – военно-морской». А для этого «требовались не только прозорливость, удачливость, настойчивость, но и способность противостоять давлению воинственного дворянства, готового в любой момент выступить в поход по дорогам Европы»³⁰.

Континентальную ориентацию закрепил выбор столицей Парижа. То, что столица оказалась прочно включенной, как бы «вросшей во внутренние районы страны», имело важные последствия для всей Франции – «если только не считать, – подчеркивал Бродель, – что сама Франция после долгих колебаний сделала подобный выбор, согласившись сознательно и добровольно стать чисто сухопутной державой», а соответственно и иметь сухопутную столицу³¹.

Выбор произошел в весьма отдаленную эпоху. «Со времен Цезаря, если не раньше, вплоть до варварских нашествий V в., история Франции всегда была частью средиземноморской истории». Но после гораздо большее значение приобрели связи Франции с Центральной и Восточной Европой. Европа, сетовал Бродель, «давит на нас, лепит нашу судьбу». В итоге «Французское пространство» стало «куском пространства европейского»³².

«Генетическое древо Франции и сущность ее цивилизации», отмечал Видаль де Лаблаш, связывали ее с континентом, придав ей здесь особое положение. Франция избежала катастрофических вторжений с Востока и оказалась менее втянутой в европейские проблемы, чем Германия или Россия; но в то же время была ограничена в возможностях территориального расширения, в отличие от той же Германии и особенно от России. Ее уделом сделалось распространение не в ширь, а в глубь. «Своим растительным миром, этническим составом и начальными следами цивилизации она вбирает в себя феномены, которые развивались в более обширном пространстве. Ее роль – это их синтез (de les résumer)»³³. Так, французские ученые с разных сторон подходили к идее Франции как «синтеза цивилизаций», между тем как вопрос о генезисе этого синтеза был далеко не прост.

Рассматривая Европу как массив земель между Средиземноморьем и северными морями, Бродель выделял первостепенную «посредническую роль» русского, польского, немецкого и французского «перешейков». Вместе с тем, на примере последнего он показал, что эта роль, имея общеевропейское значение, мало что дала для формирования собственно французского ареала. Бесспорно, тот меридиональный путь, который прорезал «французский перешеек» во времена Рима, составлял «одну из главных магистралей, своего рода пуповину». Однако «служил-то он Империи – той сети больших дорог, городов и цветущих деревень, что возникла с легкой руки римлян в междуречье Мозеля и Рейна».

Положение мало изменилось в Средние века: водный путь Рона – Сона – Сена (или Рейн) стал источником процветания ряда городов от Авиньона до Лиона и целых областей – Франш-Конте, Лионне, Дофине, Лангедока, Прованса. «Всюду, где есть дорога, вдоль нее вырастает и разветвленная корневая система истории», – замечал Бродель. Но фактически Рона начала жить одной жизнью с Францией лишь в результате медленного и многотрудного продвижения границ страны на юг и восток – после присоединения Лангедока (1271), Лиона (1311), Дофине (1349), Прованса и Марселя (1481–1483), центрального Бресса (1601), Эльзаса (1648), Франш-Конте (1678), Лотарингии (1766), Авиньона (1790), Монбельяра (1793), Савойи и Ниццы (1860). Так, исторический «французский перешеек» на протяжении веков «оставался за чертой или почти за чертой французской территории».

По меркам своего времени, продолжал Бродель, грузооборот по Роне был исключительно велик (в четыре раза превышая грузооборот по самой протяженной реке страны Луаре). Именно по Роне перевозили все товары, закупленные северными территориями на грандиозной Бокерской ярмарке, существовавшей по крайней мере с 1315 г., куда съезжались до 100 тыс. гостей; сменившие их Лионские ярмарки стали центром не только торговли, но и кредита. И в ХIХ в. «перекресток» оставался крупнейшей транспортной артерией Франции³⁴.

Однако лицо страны определила не торговля, а земледелие и не международные пути сообщения, а собственно земля Франции. Благодатность почвы и климата представляла охраняемый традицией предмет национальной гордости. Не случайно в критический для государственной независимости период (ХIV–XV вв.) одной из иконографических версий национального самоутверждения страны сделалось изображение «Франции-сада». Навеянное библейскими образами райских кущей, оно символизировало природное богатство страны, благоприятность климата, плодородие почвы. В центре был человек, культивировавший эту землю, а та, в свою очередь, представала идеально упорядоченным пространством с четко очерченными границами. Так материализовалась сугубо патриотическая идея – цельность и неприкосновенность французской земли, для чего и потребовалось живописать «лучшее из 98 королевств, которые создал Бог»³⁵.

И республиканский календарь, введенный в годы Революции (1793) и просуществовавший до начала Империи (1806), точно так же ставил во главу угла территорию страны, землю Франции. Античных богов в названиях месяцев заменили явления природы или сельскохозяйственные работы, приуроченные к природным особенностям страны³⁶. Таким образом, само Время – ведь республиканский календарь утверждал начало новой революционной эры – оказывалось сопряженным с национальным Пространством.

Перефразируя фразу древних «Египет – дар Нила», можно сказать, что в географических представлениях, дошедших из глубины веков и сформулированных наукой ХIХ в., Франция оказывалась даром ее благодатной почвы и климата. В отличие от соседей, и прежде всего от Великобритании, Франция «оказалась способной поглотить преобладающую часть своей эмиграции»³⁷. Отменное плодородие земли («bonté du sol»), и соответственно – восприятие территории страны как земной благодати сделалось, по Видаль де Лаблашу, квинтэссенцией национального самосознания.

Известно, в стране немало худородных земель; но при том, что разница между плодородными и неплодородными и соответственно преуспевающими и обездоленными областями велика, главное, что делает Францию Францией, в представлении самих французов, это, утверждал Видаль де Лаблаш, обилие плодов земли. «Германия для немца – это преимущественно этническая идея. Француз выделяет во Франции – и об этом свидетельствуют его сожаления, когда он ее покидает – плодородие почвы, удовольствие здесь жить. Она для него именно страна, т. е. нечто глубоко связанное с подсознательным идеалом жизни»³⁸.

«Нация – следствие желания жить вместе», – комментирует тезис географа современный историк, рассматривая эту концепцию нации как антитезу этническому («расовому») фундаментализму, который у французских ученых Третьей республики (1871–1940) ассоциировался неизменно с германским национализмом³⁹. Для основателя французской географической школы французская нация как целое являет собой единство многообразия, противопоставляя исключительным различиям исключительную «силу ассимиляции». В результате «контрасты смягчаются», а внешние «вторжения затухают»; Франция «преобразует то, что получила»⁴⁰.

Секрет такого единства, доказывал Видаль де Лаблаш, в самой органике страны; исходным выступает собственно земля Франции, ее «почва» в буквальном смысле слова. Не случайно французов, живущих в различных частях страны, объединяет между собой и отличает от соседей национальная кухня. Ведь она напрямую связана с плодородием земли и, конечно, умением ее обрабатывать. Еще Гёте, сравнивая французскую и немецкую культуры, отправной точкой указывал то, что французы едят белый хлеб, тогда как немцы – черный. Помимо белого хлеба и мясных блюд (наличие которых в рационе обеспечено распространением пастбищ), своеобразие французской кухне придает также разнообразие овощей на любом столе, проистекающее от искусства огородничества, которое радикально отличает французов от англичан.

Закономерно, что органическую, или «природную» Францию олицетворяла для географа деревня с ее жителями. Именно крестьянская жизнь, бытие людей, обрабатывающих землю Франции, оказывается объединяющим началом. Она формирует общие обычаи, манеру поведения, способы общения, вкусы и предпочтения. Создав сами предпосылки совместного существования этнически и культурно различных групп, эти природные силы – настоящие «духи местности» – исподволь и подготовили, по Видалю де Лаблашу, формирование нации⁴¹.

Единство многообразия

При становлении основ республиканского строя в период Третьей республики, отмеченный административной централизацией и культурной унификацией, основатель французской географической школы предложил оригинальный подход, во многом близкий современной «политике многообразия» (см. гл. 6) – органическое единство страны при многообразии составляющих ее частей является ее особенностью, ее исторической ценностью.

Франция, утверждал Видаль де Лаблаш, имеет «уникальную физиономию в Европе»: на сравнительно ограниченной территории геоморфологическая эволюция в соединении с различием климата породила предельное различие между отдельными частями. Что же тогда создает единство страны, препятствуя развитию центробежных сил? Прежде всего, отвечал географ, наличие множества переходных зон («regions de transition») между полярными областями – «богатство оттенков, которое не найти нигде». Традиционное деление Франции на Север-Юг справедливо, считал Видаль, лишь с тем дополнением, что вся страна благодаря этим «переходным зонам» представляет «смесь Севера и Юга».

Одним из примеров такой переходной зоны он называл южную часть Парижского региона. В макрогеографическом плане это Северная Франция: геологическая эволюция четко разделила бассейны Сены и Луары. Вместе с тем, «влияния Запада и Юга» оспаривают здесь «влияние Севера». «Фундаментальное единство» Парижского региона не нарушается; но создаются новые отношения⁴².

А наиболее ярким образцом переходной зоны Видаль де Лаблашу служила долина Луары: Орлеан, как место максимального сближения Луары и Сены, «направляет к Парижу дороги Центра и Юга Франции». «Ничто больше так не способствовало меридионализации Парижа», – резюмировал географ, указывая на историю вопроса. Французские короли вовремя поняли значение Орлеана:

присоединение этого города позволило им продвигаться в южном направлении и объединить разрозненные части «наследия Рима». Париж был с тех пор «навсегда связан с Югом»⁴³.

Особая часть долины Луары – Турень, «соединение долин» (кроме Луары – долины ее притоков Вьенны, Эндра, Шеры). Это «врата» на одном из важнейших путей перемещения народов. Две большие, издревле противостоявшие друг другу части страны – «Аквитания, передняя иберийского мира», и Северная Франция, сформированная германским влиянием – «входят здесь в контакт и медленно примиряются во французском единстве». Такие центры обретают особое значение в массовом сознании, становясь маяками для народной памяти. Не случайно этот район освящен народными легендами, а его столица, г. Тур стал центром национального культа Св. Мартина и местом векового паломничества⁴⁴.

Долина Луары с Туренью – квинтэссенция Франции, считал Видаль де Лаблаш. Она не менее значима, чем долина Сены, и может еще больше претендовать на роль исторического центра страны, ибо цементирует связь Севера, где возникла французская государственность, с Югом, «колыбелью цивилизаций». Подобные «переходные зоны» служат иллюстрацией основного тезиса географа об естественном характере единства страны. В противовес Мишле, который, отстаивая значение Парижа, дал, по выражению современного историка, «иерархизированное видение» страны, Видаль де Лаблаш предложил картину «решительно эгалитарную»⁴⁵.

«При отсутствии структурного единства возможна живая гармоничность; она и смягчает действительные и глубокие контрасты, которые образуют лицо Франции». Разнообразие, стимулируя торговые обмены между соседними районами, порождает, в результате, взаимозависимость всех частей страны. Взаимная дополнительность, а не единообразие оказывается системообразующим началом. Этот вывод Видаль де Лаблаш превращал в универсальный постулат культурной географии: «Нет края (contrée), который являлся бы единственным творцом своей цивилизации. Если это только не самодовлеющая цивилизация, которая быстро останавливается» в своем развитии⁴⁶.

Следуя тогдашней научной традиции, Видаль де Лаблаш сосредоточился на характеристике отдельных частей Франции, заметно обеднив общую часть. И он находил для этого объяснение. Географически – ни климатом, ни флорой или фауной, ни геологией – Франция не образует целостность. Целостностью ее, в конечном счете, сделала не сама по себе природа страны, а хозяйствующий в этой среде и органически сращенный с ней человек, т. е. народ Франции.

Аналогичную мысль о роли субъекта высказывал Мишле, однако историк прямо-таки противопоставлял при этом природе политическую волю: «Влияние почвы, климата, расы уступает социальной и политической деятельности. Фатальность локальной зависимости была побеждена… Общество, свобода обуздали природу, история устранила географию». Единство страны определил ее исторический центр – Иль-де-Франс.

«Чтобы найти центр Франции, ядро, вокруг которого все должно было сплотиться, не нужно выделять центральную точку в пространстве. Не нужно искать главные водоразделы или даже места разграничения рас. Это не Бурж и не Бурбонне, колыбель династии; не плато Дижона или Лангре между истоками Соны, Сены и Мёза; не Луара между Бретанью, Овернью и Туренью. Нет, центр определяется обстоятельствами скорее политическими, чем природными. Это эксцентрический центр, сдвинутый к северу – главная арена национальной активности (курсив мой. – А.Г.)».

Мишле не отказывался от географического фактора, но наделял географическое положение цивилизационными характеристиками: «Сена в полном смысле слова первая из наших рек, самая цивилизованная, самая совершенная. У нее нет ни капризности и обманчивой мягкости Луары, ни резкости Гаронны, ни свирепости Роны, кидающейся с Альп подобно дикому зверю». Сене не нужны дамбы для укрепления берегов, она предоставляет свои воды многочисленным мануфактурам, она поит Париж. Соединяет с Парижем своими притоками Шампань (через Марну) и Пикардию (через Уазу), а Руан и Гавр вместе с Парижем точно дома на одной улице, которой и является Сена⁴⁷.

Мишле в определении роли Парижа и Иль-де-Франса поддерживал Бродель: «Единая Франция зародилась… между Соммой и Луарой, в пределах окружности с Парижем в центре и радиусом, достигающим от него до Орлеана или же Руана; помимо небольшой области Иль-де-Франс, сюда входят также Орлеанне, частично Шампань, Пикардия и Нормандия. Это как бы родной дом Франции… Она вышла именно из этого ядра, из этого средостения (курсив мой. – А.Г.)»⁴⁸.

Исключительное преимущество Парижа заключалось в окружающих его известняковых возвышенностях, где дождевые воды легко просачиваются под землю и не застаиваются, а в случае засухи впитавшаяся в землю вода поднимается на поверхность и не дает растениям зачахнуть. Кроме того, на этих возвышенностях (Бос, Бри, Суассонне) сохранился слой рыхлой наносной почвы, которая благодаря своей легкости для вспашки влекла к себе со всей Европы первые земледельческие народы доисторической эпохи.

Избыток населения здесь имел место уже к моменту крушения римской Галлии, что могло послужить сохранению «римских порядков». А затем благодаря изобилию населения Иль-де-Франс и соседние области послужили опорой для грандиозных «транснациональных» завоеваний Каролингов. Хорошая продовольственная и кормовая база обеспечили формирование тяжеловооруженной рыцарской кавалерии, которая, в свою очередь, стала основанием французского могущества вплоть до Столетней войны⁴⁹.

Итак, Париж мыслится географическим центром, вокруг которого концентрически располагается вся остальная территория: «первый круг» городов, которые он увлекает в своем движении – Руан, Амьен, Орлеан, Шалон, Реймс. Далее «внешний круг» – Нант, Бордо, Клермон-Ферран, Тулуза, Безансон, Мец и Страсбург. Париж «воспроизводит себя в Лионе» (этот «центр Юга», скорее, город Севера, чем Юга), чтобы достичь по Роне «эксцентрического Марселя». Этими кругами распространяется, по Мишле, «поток национальной жизни», наиболее интенсивный на Севере и ослабевающий к Югу⁵⁰.

Сeвер – Юг

Многообразие страны уже на заре современного страноведения вызвало к жизни попытки обобщения региональных различий, при этом экономгеографические подходы соединялись с культурно-историческими, а от типов хозяйствования или особенностей местных диалектов мысль исследователей восходила к полицивилизационности страны. Наиболее распространенным остается широтное деление Франции. Восходившая к Средним векам лингвистическая граница, проходившая к северу и к югу от Луары по линии от Ла Реоль на Гаронне до бассейна Вар и выраженная особенностями произношения «да» в северо-французском (ойль) и окситанских языках (ок), была осмыслена в цивилизационных категориях.

«В течение долгих столетий, – писал Бродель, – на нашей территории сосуществовали по крайней мере две могучие цивилизации, каждая в своем языковом пространстве; цивилизация ойль в конце концов победила, цивилизации ок суждено было превратиться едва ли не в колонию». Для историка, писавшего в конце ХХ в., фундаментальные культурно-исторические различия продолжали существовать: «На севере и на юге люди по-разному появляются на свет, живут, любят, вступают в брак, думают, веруют, смеются, едят, одеваются, строят дома и распахивают поля, держатся друг с другом»⁵¹.

Генезис и эволюцию различий между Севером и Югом⁵² прослеживает Ле Руа Ладюри. Вначале то были хозяйственные различия, и возникли они за 5–6 тысячелетий до н. э. Особенности этносов, участвовавших в двух волнах переселения народов – придунайской на Севере, средиземноморской на Юге – закрепились в различии систем земледелия. На Юге благодаря свойствам выращиваемого зерна раньше научились выпекать хлеб, здесь преобладали овцы и козы, пахали на быках, долгое время сохранялась соха, пашня и пар менялись ежегодно, формируя двухпольный севооборот. На Севере разводили коров и свиней, при пахоте использовали конную тягу и плуг, применяли трехполье.

В античную эпоху благодаря греческой колонизации, а потом римскому завоеванию на Юге появляются виноград и оливковые деревья; в сочетании с зерновыми они составили «классическую триаду» продовольственных культур. Обращенный в римскую провинцию Юг сполна черпает культурные достижения античной цивилизации, пожинает все выгоды тесных экономических связей и административные привилегии. В это время опережение Юга в развитии достигает максимума⁵³.

В Средних веках, по мере складывания военно-политического превосходства Севера положение радикально меняется. Феодальная экономика с крупным землевладением и серважем слабее внедрилась на Юге, где оставалось немало мелких собственников, поскольку, в отличие от Севера с его принципом «Нет земли без сеньора», здесь господствовал другой «Нет сеньора без титула», т. е. документально оформленного права на землю. В результате землевладение на Юге было более раздробленным, а дворянство более слабым. И в военных столкновениях «южное дворянство не шло в сравнение с… могущественными северянами, закованными в железо и жестокие идеи», самой могущественной из которых была идея централизации. На Юге, констатировал Ле Руа Ладюри, «не хватало централизаторской воли».

В Х – ХI вв. упрочивается культурное своеобразие Юга, первейшей основой которого становится размежевание лингвистических ареалов. Французский диалект ойль, пишет Ле Руа Ладюри, был «незаконнорожденным сыном латинских наречий», на которые местами «наложился кельтский субстрат (более ранний) и мощный франкский “суперстрат” (более поздний)». А на Юге местное наречие римлян, легионеров-язычников и христианских проповедников долгое время сохраняло чистоту латинского языка – на этой основе сложились диалекты «южного галло-романского языка», образовавшие зону ок. Несмотря на постепенное внедрение формировавшегося на Севере французского языка, даже в ХVIХVII вв. здесь еще процветала «строго диалектная литература». А в эпоху господства на Севере религиозного аскетизма Юг прославил себя поэзией трубадуров, воспевавшей любовь и иные земные ценности⁵⁴.

Культурные различия Юга и Севера отчетливо проявлялись и в области права – господство римского права на Юге и кутюмов на Севере. Еще в XIII в., отмечает Ле Руа Ладюри, в королевских указах «Франция писанного права» (Тулуза, Каркассон, Бокер, Перигор, Руэрг, Керси) отделялась от остальной части королевства, подчинявшейся обычному праву – кутюму (consuetudо). Предпринятая в XVI в. кодификация кутюмов превратила их в писанное право; однако некоторые существенные различия продолжали сохраняться: на Севере для ротюрье сохранялось равенство наследников, на Юге глава семьи сам определял наследника, следуя, как правило, принципу старшинства по мужской линии. Защищаемый римским правом постулат неограниченности владения и распоряжения частной собственностью препятствовал укоренению на Юге феодализма, а затем и торжеству абсолютизма⁵⁵.

Наиболее исторически значимыми и поистине трагическими для судеб Юга оказались религиозные различия. В античную эпоху здесь было распространено поклонение римскому пантеону, о чем свидетельствуют многочисленные сохранившиеся памятники. С Юга в первых веках н. э. начало распространяться в Галлии христианство, а тысячелетием позже здесь же возникли такие своеобразные феномены, как альбигойство (катарство) и вальденство, общей чертой которых было неприятие официальной Церкви, верховенства пап и особого статуса священства.

Реабилитация альбигойства как «внутрихристианского неортодоксального движения»⁵⁶ в новейшей историографии выглядит запоздавшей на несколько исторических эпох реакцией на его длительное шельмование и жесточайшее подавление. Объявленный против альбигойцев Крестовый поход возглавил в 1226 г. сам король Франции Людовик VIII. Последовавшие за упорным сопротивлением репрессии с многочисленными жертвами ускорили присоединение Юга к королевству.

Спустя три века религиозное своеобразие Юга проявилось при Реформации. Хотя были определенные созвучия между учением Кальвина и катарами в отрицании церковной иерархии и прямые связи между последователями Вальдо (Вальдеса) и гугенотами, важнейшую роль в религиозном сепаратизме Юга, как подчеркивает Ле Руа Ладюри, сыграла его отдаленность: «Католическая сила теряла свою мощь и смягчалась по мере удаления» от центров принятия репрессивных мер (королевского трона, Сорбонны, парижского парламента). Поэтому при наличии в регионе оплотов католицизма (в Оверни, Провансе, Руэрге, Жеводане) Юг прославился «гугенотским полумесяцем»: от Ла-Рошели до Нима через Тонне, Монтобан, Соммьер⁵⁷.

Последним отзвуком Религиозных войн на Юге стало восстание камизаров в остававшихся «цитаделью протестантства»⁵⁸ Севенских горах (1702–1705 гг.). Для крестьян и ремесленников, живших на южных отрогах Центрального массива, верность протестантству cделалась выражением социального протеста.

На Юге «существовала, существует по сей день и будет существовать “вечно другая” Франция», – констатировал Бродель, ссылаясь на наблюдения классиков французской литературы от Расина до Стендаля. Заодно историк указывал на тех «северян», кто, подобно Эрнесту Ренану, изобличал «легкомыслие» южан, считая вредным их влияние на французскую историю. «Жителям Севера, – критиковал Бродель этот культурный шовинизм, – нередко случалось без зазрения совести похваляться, приписывая себе заслуги мнимые или даже подлинные, но объясняющиеся не столько их собственными талантами, сколько политическими и экономическими преимуществами, какими Северная Франция на деле обязана почти исключительно одной истории»⁵⁹.

Своеобразную историософскую базу под культурно-историческую дихотомию подводил Мишле: «Весь Юг, сколь бы он ни был прекрасен, в сравнении с Севером – край руин». Живописуя города-памятники Лангедока и местные традиции Прованса, он отчетливо проводил мысль, что самые замечательные страницы истории Юга относятся к прошлому – к Средним векам, эпохе римского владычества или еще более ранним временам. Эти южные провинции, «обособленные самим своим своеобразием, не могли способствовать формированию французского единства». Нужны были, и эту мысль Мишле неоднократно повторял, люди, более склонные к централизованному порядку, «более способные образовать компактное ядро»⁶⁰.

Сен-Мало – Женева

Наряду с культурно-историческим («цивилизационным») разделением страны по широте, сложившимся в отдаленном прошлом, в недавнее время вводится ее «диагональное» социально-экономическое разделение.

Еще в 1827 г. барон Шарль Дюпен отметил («Производственные и торговые силы Франции»), что экономика развивается быстрее к северо-востоку от воображаемой линии Сен-Мало – Женева. В 1856 г. Адольф д’Анжевиль («Опыт статистики населения Франции») подтвердил это предположение как демографическими сведениями, так и «данными морального свойства»⁶¹. При взгляде на карту выясняется, что проведенная таким образом черта отделяет меньшую, северо-восточную часть страны от вдвое большей – Запада, Центрального массива и Юга – и что в первую попадают почти все пограничные провинции: Пикардия, Фландрия, Эльзас и Лотарингия, Бургундия, Франш-Конте, а также Иль-де-Франс, Нормандия и Шампань.

Предпосылки «диагонального» раздела сложились, по предположению Ле Руа Ладюри к Ренессансу; в ХVII в. по способности подписаться под брачным договором уже можно стало установить уровень культурного развития провинций. При военных наборах было замечено различие в росте новобранцев, обусловленное разницей в питании населения двух зон. В ХVIII – ХIХ вв. констатировали, что жители Северо-Востока лучше платят налоги, в том числе «налог кровью», пополняя ряды армии. Тогда же обнаружилась своеобразная «география преступности»: преступления против собственности были более распространены в развитых частях – Иль-де-Франс, Нормандия, а убийства – в районах Пиренеев и Средиземноморья⁶².

Ле Руа Ладюри предполагает, что в основе относительного преуспеяния Северо-Востока и его форсированного промышленного роста было более производительное и более интенсивное, а как следствие – более прибыльное сельское хозяйство⁶³. Напротив, к юго-западу от «диагонали» cпособ хозяйствования оставался традиционно-экстенсивным – преобладание паров в севообороте, пшеницу заменяли посевы гречихи (Бретань), ржи (Центральный массив), кукурузы на Юге. «Демократические виноградники» на больших площадях (в Лангедоке) с посредственными по качеству и дешевыми плодами представляли контраст с небольшими «элитарными и утонченными» в Шампани и Бургундии. В Пуату, Лангедоке, Провансе лошадей заменяли мулы, коровы использовались как рабочий скот, а тех и других вместе взятых превосходили по численности козы. Обилие последних от Пуату и Лимузена до Прованса и Дофине беспокоило даже интендантов, прежде всего из-за угрозы лесам, и они в ХVIII в. периодически объявляли «войну козам»⁶⁴. Неразвитое лесоводство представляли преимущественно заросли каштана.

Бродель отметил совпадение линии Сен-Мало – Женева с границей между «зоной густой застройки» и «зоной, изобилующей деревушками и хуторами»: компактные деревни к северо-востоку от линии и рассеянное поселение к юго-западу. Особое внимание историк обращал на «географию севооборота» – распространение трехполья с разделением участков под озимые, яровые (мартовские посадки) культуры и пар, с одной стороны, и двуполья (зерновые и пар) – с другой. «Область трехполья» воплотила, по Броделю, «максимальное усилие овладеть максимумом пахотных земель – да здравствует ager, долой saltus!».

В зоне двуполья, наоборот, «saltus не ущемлен в правах», повсюду растут деревья. И эти деревья, за которыми почти не ухаживают, являются важным подспорьем. Зимы в зоне двуполья короткие, поэтому там в изобилии произрастают бобовые культуры (обеспечивающие почву питательными веществами, а население продуктами питания).

Хозяйственным типам соответствует психологический склад местных жителей: «За пределами трехполья свободы действий больше, индивидуализму там раздолье»; напротив, в зоне трехполья – торжество коллективного труда, «торжество порядка»⁶⁵.

Все же Бродель предпочитал дихотомии более дифференцированную картину, в частности, говорил о «трех сельских Франциях». Первая – собственно уже отмеченная часть к северо-востоку от линии Сен-Мало – Женева, «Франция открытых полей», четко расчерченных на отличающиеся цветом сектора севооборота. В центре этих полей большая деревня, где дома жмутся друг к другу, где нет деревьев, изгородей между полями, зачастую даже нет заборов между домами⁶⁶.

«Вторая Франция» – это Запад и Центр, «Франция бокажей», заросших густым кустарником перелесков, образующих в сочетании с полями и лугами своеобразный аграрный пейзаж: «Поля окаймлены живой изгородью» из деревьев, посаженных на насыпном грунте. Хозяйства занимают в среднем 30–40 га, но есть и значительно меньшие, которые так и называются «выгородки», ибо представляют один огороженный земельный участок. Возникает впечатление «шкафчика со множеством отделений». Вокруг домов яблони и груши (для сидра). А, кроме того, «ухабистые дороги и болотистые ланды, поросшие дроком и утесником». Наиболее известны Нормандский и Вандейский бакажи, охватывающие значительную часть территории провинций Бретань, Пуату, Нормандия, Мен.

«Третья Франция» – прежде всего юго-восток, по одну и другую сторону долины Соны и Роны, а в широком смысле – Юг при всем его многообразии. Кроме двухпольного севооборота, эту часть страны отличают от северо-востока многочисленные пустоши, при всей видимой хозяйственной бесполезности поражающие, однако, богатством фауны и флоры. Еще одно принципиальное отличие – многообразие культурных растений и плотность их размещения. Высоко в горах – «царство каштанов и грецкого ореха», ниже олива, шелковица, финиковая пальма, яблони и вишни, инжир, начинающий цвести до окончания зимы. Местами прямо в открытом грунте растут цитрусовые. Характерна редкая плотность культур, когда на мельчайшем участке земли где-нибудь в горах фруктовые и масличные деревья сосуществуют с хлебами и овощами, виноград с цветами⁶⁷.

Природное своеобразие различных частей Франции в известной степени предопределило различие их исторических судеб. Историографическая традиция выделяет как образец соединения природного и исторического своеобразия Запад, имея в виду, в первую очередь, устойчивый сепаратизм его жителей, отчетливо проявлявшийся в ХVIII – ХIХ вв. в политической оппозиции Революции и становлению республиканского строя.

Запад

Кроме Запада в узком смысле, отождествляемого с Бретанью, современная научная и политическая традиция выделяет «великий» или «большой Запад (Grand Ouest)». К этому последнему, помимо Бретани, обычно относят соседние с ней края Нормандии – полуостров Котантен и Нормандский бокаж – а также частично провинции Мен и Анжу и ту область Пуату, что получила название Вандеи.

Здесь на пространстве 600 тыс. кв. км. (больше 10 % территории Франции), образующем двойное каменистое плато (одно от Пуату до мыса Раз и другое простирающееся от Нормандского бокажа, Котантена и Мен на запад), отмечаются, писал Видаль де Лаблаш, относительно единообразные условия существования. Их геологические предпосылки созданы такими мощными породами, как гнейс, гранит, cланцы, к которым в центре добавляются более благоприятные для земледелия известняки. Несмотря на обширное морское побережье и тесную связь с морем, запечатленную в географическом названии Армориканский полуостров (armor — букв. приморье в кельтском), это, скорее, «внутренняя и сельская» область⁶⁸.

Как «великая сельская страна»⁶⁹ Запад имеет свои особенности, обусловленные, прежде всего, бедностью почв на большей части территории. Это побуждало к длительному оставлению земли под пар, а поскольку неплодородие полей компенсируется изобилием угодий, то здесь получило преобладание пастбищное скотоводство. Обычная картина – небольшие участки для выпаса, огороженные живой изгородью из кустарника (или невысоких деревьев). Удобрений хватает лишь для примыкающих к жилищу огородов, которые тщательно обихаживаются.

Такой тип хозяйствования порождал хуторную систему расселения. В отличие от северной и восточной Франции, где сельские жители сосредоточивались в деревнях и поселках-бургах, сельское население Запада при всей своей многочисленности было предельно рассредоточено. Если на северо-востоке более 90 % сельского населения «группируется непосредственно вокруг колокольни», то на Западе – 56–73 %. Это дает географу основание для вывода: в Лотарингии, Бургундии, Пикардии, Шампани селянин – «житель деревни», на Западе – «крестьянин», иными словами, человек, который ведет исключительно изолированный образ жизни⁷⁰. Здесь край мелкой собственности и семейного хозяйства, в котором женщина играет самую заметную роль⁷¹. На Западе часы истории, писал Видаль де Лаблаш, как бы остановились: изменения происходят там «иначе, чем в других краях, и иным темпом»⁷².

Бретань. Мнение основателя «географии человека» об отсталости и изолированности Запада опирается на устойчивую научную и культурную традицию, одним из ярких выразителей которой явился Мишле. Его романтическая увлеченность Западом и особенно Бретанью всецело обращена в прошлое, что делает воссозданный им исторический образ провинции исключительно колоритным⁷³. Бретань – это край, в котором сохраняются патриархальные порядки, уже изжитые в других частях Франции. Этим историк и объяснял отчуждение жителей Бретани от современной ему Франции середины ХIХ в.

«И тем не менее, – отмечал он, – эта бедная старая провинция не раз спасала нас». Сопротивление норманнам начал Номеноэ (IХ в.); в ХIV в., период Столетней войны, «англичане были отражены Дю Гекленом; в ХV в. – Ришмоном; в ХVII в. их на всех морях преследовал Дюге-Труэн». У войн за религиозную и политическую свободу были свои герои среди бретонцев. И на Ватерлоо последним прозвучал возглас уроженца Нанта: «Гвардия погибает, но не сдается!» «Дух Бретани, – заключал свой краткий экскурс Мишле, – это дух неукротимого сопротивления и непреклонной оппозиции», приводя в качестве примеров типичного для Бретани свободомыслия уроженцев края Пелагия⁷⁴, Абеляра, Декарта, Ламетри, Шатобриана, Ламенне.

Представляющая ныне отдельный регион с центром в Ренне, историческая Бретань до ХVI в. сохраняла государственную самостоятельность, будучи герцогством (936—1547), а затем, став провинцией с центром в Ренне, обладала самой значительной в королевстве автономией. И в географическом отношении – это самая замечательная часть Запада (достаточно указать на протяженность береговой линии – 2,5 тыс. км.). И, наконец, область характеризует этнокультурное своеобразие – кельтские корни, бретонский язык.

Свое название Бретань получила в связи с тем, что население края составили переселенцы с Британских островов. Теснимые скоттами, они в V–VI вв. заселили малолюдную до того северо-западную оконечность Галлии. Историческая область имеет внутри «настоящую Бретань», зону бретонского языка, на котором еще говорит около миллиона людей⁷⁵. Ее географическое название – Нижняя Бретань, в отличие от Верхней Бретани, где был распространен галло, один из языков группы ойль, затем эта восточная часть Бретани стала очагом распространения французского языка.

Границы области обозначены двумя лесными массивами – Нормандским и Вандейским бокажами и двумя городами – Сен-Мало на севере и Нантом на юге. Нант был столицей герцогства Бретань, но ныне является центром региона Земли Луары, что вызывает возмущение в Бретани, общественное мнение которой требует его возвращения.

Сен-Мало – «город корсаров», небольшой (сейчас это территория intro muros – маленькая часть современного города), но богатый с обширной бухтой, окруженной многочисленным островами и рифами, бывшими обиталищем грифов и орланов. При приливах он становился островом. К юго-западу от Сен-Мало находится созданный «по замыслу Ришелье волей Людовика ХIV» военный порт Брест, представляющий «мощь Франции на краю Франции», «вызов Англии и природе». Море между тем нередко одерживало победу над людьми, следами его торжества было кладбище кораблей в окрестностях Бреста: каждую зиму, по свидетельству Мишле, гибло 60 судов.

Жизнь человека на побережье поразила историка своим крайним неблагополучием: «Природа безжалостна к нему. Щадит ли его волна, когда страшными зимними ночами он выходит собирать на рифах плавучие водоросли для того, чтобы удобрить свое жалкое поле? Щадит ли она его, когда, дрожа, он проходит под красными скалами мыса Раз, у входа в ад Плогофа рядом с бухтой Трепассе, где течение столько веков выносит трупы?»

Жизнь на грани смертельного риска ожесточала местных жителей. При этом природа и человек порой выступали будто в сговоре: «Когда море выбрасывает на берег несчастный корабль, мужчины, женщины, дети сбегаются и набрасываются на эту добычу». Сами жандармы признавали за жителями средневековую привилегию пользоваться имуществом, ставшим бесхозным в результате кораблекрушений (droit d’alluvion).

Местный пейзаж погружает в мистику архаических верований. Прежде всего сам мыс Раз, скала в 300 футов, откуда видно побережье на 7 лье, – это «в некотором роде святилище кельтского мира». За бухтой Трепассе виден остров Сен, а это «обиталище священных дев, которые предвещали кельтам хорошую погоду или кораблекрушение. Там происходят их печальные и смертоносные оргии». Скалы – это «ушедший под воду… Ис, бретонский Содом; и эти два ворона, постоянно летающие вместе над побережьем, ни что иное, как души короля Граллона (Гладрона) и его дочери». А эти «хриплые крики… издают crierien, души потерпевших кораблекрушение, требующие захоронения».

За этим миром легенд многочисленные артефакты первобытной цивилизации. Все южное побережье Бретани от Ланво до Лорьяна и от Лорьяна до Киберона и Карнака усеяно монументами друидов. Впечатление сильное, но, по Мишле, тягостное: в этом «первом опыте искусства» чувствуется рука «разумная, но столь же грубая… как скала, которую она обрабатывала». Местные люди называют монументы «жилищем кориганов и курил», маленьких человечков, которые вечерами выходят на дорогу и заставляют путников танцевать с ними, пока те не падают замертво. В Анжу говорили, что эти камни приносят в своих передниках спускающиеся с гор феи. .

Крупнейшие монументы расположены возле Оре. С берега видны острова, их «больше, чем дней в году». Поднимается туман, который по полгода накрывает побережье. Хлипкие мостки над болотами ведут к низкому и сумрачному замку с длинной аллеей дубов, свято оберегаемых в Бретани. Однако деревья не вырастают высокими. Повсюду обширные ланды, «печально подкрашенные розовым вереском и разнообразными желтыми растениями; рядом белые поля гречихи».

От мрачного вида местности Мишле влечет к тягостным воспоминаниям недавнего прошлого, к которым он будет возвращаться вновь и вновь, умозрительно путешествуя по Западу и увлекая за собой читателя. Революция. Население Бретани и соседних краев не принимало в своей массе революционные преобразования, начиная с гражданского устройства Церкви, превратившего священников в государственных служащих. Опубликование декрета Конвента о военном наборе 24 февраля 1793 г. явилось сигналом к восстанию, вылившемуся в Вандее в широкомасштабные военные действия.

В Бретани антиреволюционное восстание приняло форму партизанской войны – «шуанерии», которую вели с республиканскими частями небольшие отряды местных крестьян. Они получили от республиканцев прозвище «шуаны», по одной из этимологических версий от крика совы, служившего повстанцам опознавательным знаком. Вот почему у местного крестьянина Мишле, спусти полвека после событий, отмечает «проницательный взгляд совы», а центр восстания – департамент Морбиан, по его словам, «край застарелой ненависти, богомолья и гражданской войны», и даже Оре с его артефактами культуры друидов предстает, в первую очередь, «священным городом шуанов».

В распространенную характеристику «шуанерии» и Вандейских войн как религиозно-монархического движения Мишле внес серьезные коррективы. Отметив влияние священников, историк уточнял: «Большая ошибка считать население Запада, бретонцев и вандейцев, глубоко религиозными… В Бретани, подобно Ирландии, католицизм дорог людям как символ национальной принадлежности. Главным является политическое влияние религии… Ни одна Церковь в Средние века не оставалась дольше независимой от Рима, чем Церкви Ирландии и Бретани. Последняя пыталась отделаться от приматства Тура, противопоставив ему приматство Доля» (старинного, основанного в середине IХ в. епископства на северном побережье Бретани, ныне Доль-де-Бретань).

Равным образом не следовало, по Мишле, преувеличивать влияние дворян. «Многочисленное и бедное дворянство Бретани было ближе к пахарям (laboureur)⁷⁶». Сохранялись и реликты клановых обычаев. «Масса крестьянских семей считали себя благородными; некоторые – потомками короля Артура или феи Морганы… Они позволяли себе в знак независимости сидеть, не снимая головных уборов перед своим сеньором. В некоторых частях провинции не знали серважа: доманье и кевезье, сколь ни тяжелым было их положение, оставались лично свободными, хотя их земля и находилась в зависимости. Они не сгибались перед самым высокомерным из герцогов Роганов, приговаривая выразительным тоном: “Я тоже бретонец”».

Так под пером Мишле очерчивался культурно-исторический парадокс: участники монархического движения вовсе не были закоренелыми роялистами. Напротив, и в Вандее, и в Бретани «эти люди по своей психологической природе являются республиканцами»; «республиканство социальное, не политическое», – уточнял историк. Определенно и то, что демократизм населения Бретани имел этнокультурный аспект.

И в Новое время Бретань продолжала «отстаивать свою национальную идентичность, так же как делала это в Средние века». За нее боролись английская и французская «партии», пока вследствие брака Анны Бретонской с Карлом VIII герцогство не присоединилось к Франции. «Тогда началась правовая борьба», «война провинциальных привилегий против монархической централизации», парламент Ренна (столицы провинции) защищал кутюмы против римского права. Жестоко подавленное Людовиком ХIV сопротивление центральной власти возобновилось при Людовике ХV.

«Ныне сопротивление выдохлось, – считал Мишле, – и Бретань постепенно становится единой со всей Францией. Старое наречие, подрываемое продолжительной инфильтрацией французского языка, мало-помалу отступает. Гений поэтической импровизации, столь долго существовавший у кельтов Ирландии и Шотландии и который у наших бретонцев не совсем угас, становится тем не менее большой редкостью. Когда-то при сватовстве сват (bazvalan) пел куплет собственного сочинения; девушка отвечала несколькими стихами. Теперь они декламируют заученные формулы». Рассказав о судьбе местного патриота, отдавшего жизнь изучению истории и культуре Бретани, Мишле констатировал: «Попытки бретонцев, скорее упорные, чем успешные, оживить при посредстве науки идентичность края встретили лишь насмешки»⁷⁷.

Однако уже в конце ХIХ и особенно в ХХ в. бретонский регионализм получил заметное развитие, одновременно развернулось экономическое возрождение Бретани⁷⁸. Неслучайно картина, нарисованная Видаль де Лаблашем на рубеже ХIХ – ХХ вв., более оптимистична (в том числе и в ретроспективном плане, по отношению к прошлому Бретани). Сославшись на пример Нормандского бокажа, географ отметил хозяйственную активность местного населения, Это, писал он, один из тех случаев, когда бедность делает людей изобретательными. «Приученные накапливать минимальную прибыль», те «добиваются достатка разнообразием продуктов, соединяют ресурсы мелкого сельского хозяйства с ресурсами мелких промыслов и доходами, полученными на стороне»⁷⁹.

Географ указывал на предприимчивость жителей побережья, на искусность бретонских моряков. Уже со второй половины ХIV в., после перемещения международной торговли на морские пути, Бретань испытала подъем, став «краем транзитной торговли и рыболовства». Бретонцы приняли участие в освоении Америки, и в ХVI в. их слава искусных мореходов была оценена: испанские короли рекомендовали комплектовать экипажи бретонцами. Экспансию бретонцев на море тормозила, однако, бедность внутренних районов⁸⁰.

Но и в ХVII в. бретонские мореплаватели активно участвовали в качестве посредников в межконтинентальной и очень прибыльной торговле между испанскими владениями в Америке и Китаем. В Сен-Мало в 1698 г. была учреждена Китайская, а в 1715 г. местная Ост-Индская компании. На рубеже ХVII – ХVIII вв. две трети отправлявшихся в Америку французских торговых судов были снаряжены негоциантами Сен-Мало. Однако в ХVIII в. характер мировой экономики изменился, торговля серебром перестала приносить прежний доход, и жители Сен-Мало вновь занялись дальним рыболовством, преимущественно у берегов Америки. В целом, активность жителей Бретани на море далеко выходила за рамки «корсарской войны», в которой они тоже себя проявили⁸¹.

Корсаром начинал свою карьеру самый яркий флотоводец Франции, упомянутый Мишле Дюге-Труэн (Duguay-Trouin) (1673–1736). В 18 лет выходец из семьи мореплавателей Сен-Мало Рене Труэн – капитан корсарского корабля, в 24 стал капитаном королевского фрегата, в 42 – получил звание командующего эскадрой. В Сен-Мало воздвигнута статуя Дюге-Труэна, в связи с 300-летием со дня рождения его останки были перезахоронены в городском кафедральном соборе. Уроженцем Сен-Мало был и «король корсаров», захвативший более полусотни вражеских судов Робер Сюркуф (1773–1827). По традиции имена Дюге-Труэна и Сюркуфа присваиваются боевым кораблям, вступающим в состав военно-морского флота Франции.

А жители старинного Сен-Мало высоко чтят еще одного своего земляка – знаменитого писателя-романтика и государственного деятеля Франции Франсуа-Рене де Шатобриана (1768–1848), могила которого по завещанию находится на скале возле города.

Во внутренней жизни Бретани (при всех традиционных голодовках и эпидемиях) были периоды относительного благополучия (1465–1675), когда она становилась поставщиком зерна, гречихи, сидра, сливочного масла для внутренних областей Франции. Так было после присоединения Бретани к Франции, когда провинция максимально пользовалась выгодами своей автономии⁸².

Скованная до поры социальной структурой и аграрным перенаселением человеческая энергетика коренным образом изменила жизнь Бретани и всего региона во второй половине ХХ в. Бретонские крестьяне оказались в авангарде аграрного движения, которое начиналось при участии традиционных институтов, в том числе Церкви. Религиозное благочестие не помешало проявлению новаторского духа. В стремлении к нововведениям современная Бретань оказалась «ничуть не хуже Фландрии»⁸³, прославившейся своим прогрессизмом еще во времена Мишле. Возникшая в 1920-х годах организация Католическая сельская молодежь (Jeunesse agricole catholique) способствовала переориентации сельскохозяйственных профсоюзов Франции на производственные вопросы (профессиональное обучение, механизация, коммерциализация, внедрение новой агротехники).

При поддержке правительства Пятой республики движение привело к радикальной модернизации аграрной сферы всей страны. «И на граните, в принципе бесплодном», сформировалось сельское хозяйство, ставшее, по оценке Ле Руа Ладюри, в ряд самых развитых во Франции. А это привело к повышению общего уровня жизни и к постепенному изменению к лучшему даже у малоимущих семей вместе с всеобщим приобщением к культуре. «Стратегия выживания» уступала место «стратегии комфорта»⁸⁴.

Все же новейшая литература и личные впечатления 19992002 гг. свидетельствуют, что по характеру сельского хозяйства Бретань еще значительно отличается от более развитых аграрных районов. Урожайность пшеницы и надои молока в Шампани (о которой речь дальше) вдвое превышают показатели семейных ферм окрестностей Ренна, наиболее плодородного района Бретани. Качественно различны уровни механизации: на семейной шампанской ферме довелось видеть три трактора, тогда как под Ренном встречался и один трактор на две фермы. В Бретани сохраняется описанное еще классиками ХIХ в. пастбищное скотоводство, в Шампани – стойловое содержание, «выгородки» в одном случае, «открытые поля» – в другом. Тем не менее остается фактом: Бретань занимает первые места в стране по валовой продукции животноводства.

Сельское хозяйство вместе с перерабатывающей промышленностью составляет одну из основ благосостояния края. Процветает и традиционная отрасль рыболовства. Более половины национальной продукции поставляет Бретань. Развиваются одновременно современные производства – электроника, машиностроение (заводы Ситроен в Ренне)⁸⁵.

Бретань отделяет от Вандеи Луара с Нантом, средневековой столицей Бретани. Это – шестой по численности населения город Франции, административный центр департамента Атлантическая Луара и региона Земли Луары, один из финансовых центров страны, ведущий центр авиакосмической и судостроительной, а также легкой и пищевой промышленности.

В Новое время Нант, по Мишле, вошел как «город работорговцев», «наполовину Бордо, менее блестящий и более благоразумный, где смешиваются колониальная роскошь с бретонской умеренностью, центр цивилизации между двумя областями варварства, центр торговли между двумя очагами гражданской войны»⁸⁶ – областью «шуанерии» и Вандейских войн. Вандейское войско осаждало Нант, но штурм города окончился неудачей и смертью вандейского предводителя Кателино.

Нант был центром не только работорговли, но шире – колониальной торговли, преимущественно с Америкой, откуда ввозился в первую очередь сахар, потребление которого во Франции в ХVIII в. резко выросло. Нант стал ярким примером быстро развивавшегося портового города, который, живя внешними связями, «отворачивался» от внутренних областей Франции. Город к концу ХVIII в. утратил связь с окружающей его сельской местностью, и городские буржуа стали продавать свои земельные владения. Это привело в изумление оставившего классическое описание предреволюционной Франции английского путешественника Артура Юнга «Что за диво – все это богатство и великолепие (Нанта. – А.Г.) никак не связаны с деревней!»⁸⁷.

Разобщение города и деревни, превратившись в фактор экономической и культурной замкнутости последней, трагически сказалось на истории региона. Отчуждение соседствовавших с Нантом сельских областей от политической жизни страны полномасштабно проявилось во время Революции, выразившись в Вандейском восстании 1793 г.

Выше Нанта по течению Луары расположен Сен-Флоран, перекресток эпох. Здесь в окрестностях был один из очагов Вандейского восстания, здесь поднялась колонна в честь предводителя вандейского войска Боншана. И здесь же правитель Бретани Номеноэ I (800–826—851)⁸⁸ поставил свою статую. Она неслучайно была обращена к Анжу, эту область государства Каролингов Номеноэ, объявивший о независимости Бретани, считал своей добычей. А статуя Карла Лысого, от сюзеренитета которого отказался герцог Бретани, была, напротив, обращена к Бретани.

Победа в вековом противостоянии оказалась на стороне Анжу, что, по Мишле, было закономерно: «Крупный феодализм господствовал у этого более дисциплинированного населения; Бретань со своим бесчисленным мелким дворянством была неспособна ни к большой войне, ни к завоеваниям»⁸⁹.

Облик Анже, центра провинции Анжу, напоминает об этом феодальном наследии огромным, семнадцатибашенным крепостным замком XIII в. и величественным кафедральным собором. Эта церковь Св. Маврикия XII–XIII вв. «наполнена не святыми, а вооруженными с ног до головы рыцарями», а ее разностильные башни (высотой 75 м), выражают, говоря словами Мишле, «несвершившуюся судьбу» Анжу⁹⁰.

Еще при предках Капетингов Анже имел особое стратегическое значение: когда норманны устраивали свои набеги на земли вдоль плодородной долины Луары, когда бретонцы выходили за пределы своего полуострова или когда поднимали бунт сами анжуйцы. Город стал опорным пунктом Капетингов, будущие короли Франции были здесь «маркизами Анжу», по существу «военачальниками королевства»⁹¹.

В XII в. Анже оказался «выездной» для английских королей столицей владений Плантагенетов, включавших Англию, Нормандию, Бретань и Аквитанию. А в XV в. при герое местного фольклора «добром короле Рене» и его сыновьях владетели герцогства Анжуйского домогались небезуспешно тронов Неаполитанского, Арагонского, Иерусалимского королевств и обладания Провансом⁹².

Город, замок, как и вся провинция, пострадали во время Столетней войны и особенно серьезно в Религиозных войнах. С тех пор значение Анже, несмотря на исключительно выгодное географическое положение, на трех рукавах Майен у ее впадения в Луару, непрерывно падает, и после Революции он производил впечатление спящего города.

Такова же была участь оставивших заметный след в истории Франции и расположенных выше Анже по течению Луары Сомюра и Тура. История Сомюра восходит к Х в., когда здесь, при впадении р. Туэ в Луару, возникло небольшое укрепление. Какое-то время за Сомюр шла борьба между графами Анжу и Блуа, и последние противопоставляли Сомюр Анже; но победа осталась за владетелями (графами, затем герцогами) Анжу. Сомюр как крепость уступил свое стратегическое значение Анжерскому замку. Тем не менее герцоги Анжуйские позаботились о благоустройстве Сомюрского замка, и их стараниями он в ХIV–XV вв. сделался одним из красивейших на Луаре.

Во время религиозных войн Сомюр достался королю Наваррскому, будущему Генриху IV, который передал его в управление своему сподвижнику Филиппу Дюплесси-Морне, а тот в 1593 г. основал в замке первую во Франции протестантскую академию. Так почти на целое столетие, вплоть до отмены Нантского эдикта Людовиком ХIV Сомюр стал «городом предикантов», протестантских проповедников. Реставрированный в ХIХ – ХХ вв. белокаменный замок на высоком берегу Луары и большой дольмен (40 футов в длину, 10 в ширину и 8 в высоту) в виде искусственного грота «навсегда сделали Сомюр историческим городом»⁹³.

Священным для традиционного вероисповедания является соседний город Тур с могилой Св. Мартина, святителя IV в. и первого епископа Тура, любимейшего священномученика католической Франции. Это, кроме того, «французские Дельфы», куда еще Меровинги направлялись узнать свой жребий, и прежде всего это прибыльное место паломничества, за которое «многократно ломали копья графы Блуа и Анжу». Ле Ман, Анже, вся Бретань зависели от Турского архиепископства, его канониками были Капетинги, герцоги Бургундии и Бретани, граф Фландрии и иерусалимский патриарх, архиепископы Майнца, Кельна, Компостеля. Здесь чеканили монету, как в Париже;

здесь когда-то выделывали шелк, дорогие ткани, а также те конфитюры и паштеты, которые в равной степени прославили Тур и Реймс, «города священников и сладострастия». Однако Париж, Лион и Нант своими предприятиями подорвали промышленность Тура.

Мягкий климат Тура, Блуа и Шинона, ласковое солнце, расслабляющие воды Луары, полагал Мишле, не располагали к упорному индустриальному труду. Эта земля была создана для наслаждения и умиротворения. Все королевские любимцы и фаворитки эпохи Возрождения владели замками вдоль Луары: Шенонсо, Шамбор, Монбазон переходили из рук в руки этой придворной знати. И немало королевских особ добивались чести быть здесь погребенными, в том числе «король-бродяга», неистовый Ричард Львиное Сердце (1157 – 6 апреля 1199), нашедший упокоение в аббатстве Фонтевро, вблизи Сомюра. Здесь же, в аббатстве провела последние годы своей долгой, полной драматических превратностей жизни (ок. 1124 – 31 марта 1204) и похоронена его мать Алиенора Аквитанская. А в 40 км. от Тура в Шато де Лош могила официальной «дамы красоты», любовницы Карла VII Агнессы Сорель (1421 – 9 февраля 1450). В Амбуазе, как гость Франциска I, нашел убежище (1516–1519) и упокоение Леонардо да Винчи.

Однако с замками Луары связаны и подлинно драматические события. Во время Столетней войны в Шинон явилась Жанна д’Арк, здесь в феврале 1429 г. состоялась ее беседа с дофином, будущим Карлом VII, подготовившая поворот в ходе войны. А во время Религиозных войн, 23 декабря 1588 г. в замке Блуа был по распоряжению Генриха III убит открыто домогавшийся королевского престола глава Католической лиги герцог Генрих Гиз.

В cердце долины Луары расположен центр региона Центр Орлеан: Мишле сходился с Видалем де Лаблашем (см. выше) в оценке значения этого города в истории Франции. Орлеан, отметил историк, «серьезный город». Город средневековых легистов, затем кальвинистов, а потом и янсенистов, в ХIХ в. он сделался и «городом промышленников»⁹⁴.

Начинающаяся на правом берегу Луары провинция Пуату – «край очень различных, но не смешивающихся элементов». Неслучайно история этой провинции, которая несколько веков была самостоятельным графством, полна противоречий: три разные группы населения обособились здесь в направлении с севера на юг. В XVI в. Пуату – центр кальвинизма, где формировались войска адмирала Колиньи и где «попытались основать протестантскую республику».

И именно из Пуату в ХVIII в. вышла католическая и роялистская оппозиция Революции. Героями первой эпохи были главным образом люди с побережья; второй – население Вандейского бокажа. «Притом, – подчеркивал Мишле, – в обоих случаях действовал общий принцип… И республиканский кальвинизм, и католический роялизм выражали дух неукротимой оппозиции центральной власти»⁹⁵.

Пуату – это «сражение Юга и Севера». У Пуатье Хлодвиг разгромил готов, Карл Мартел отбросил арабов, а в период Столетней войны англо-гасконская армия наследника английского престола герцога Эдуарда – Черного принца, пленила короля Франции Иоанна II Доброго. Область смешения римского права и кутюмов, давшая своих легистов Северу и трубадуров Югу, «край мулов» (которых вывозили в Овернь, Прованс и даже Испанию⁹⁶) и «край гадюк» (которых скупали фармацевты и отправляли за рубеж, вплоть до Венеции). Именно в этом смешении, заметил Мишле, следовало возникнуть мифу о Мелюзине, «полуженщине-полузмее». И именно этот «дух смешения и противоречий помешал Пуату что-нибудь завершить» в истории Франции. Здесь все только начиналось.

Древний римский город Пуатье вместе с Арлем и Лионом стал для галлов «первой школой христианства» и в определенном смысле – «колыбелью монархии». Здесь, по легенде, в городском соборе среди ночи заблистал огонь, который послужил путеводным ориентиром для войска Хлодвига. Французский король считался аббатом Сент-Илер де Пуатье, как и собора Св. Мартина в Туре, для которого церковь Пуатье была «старшей сестрой», чье влияние перехватила Турская епархия. Здесь, в Пуатье мелькнул в VI в. c Фортунатом, местным епископом и поэтом последний отблеск латинской поэзии, а в XII в. взошла заря новой литературы: герцог Аквитании Гильом VII «был первым трубадуром», тот самый, что был отлучен от Церкви за похищение виконтесы Шатлеро. Пуату была тогда «страной раскованных и свободомыслящих людей». Жильбер де ла Поре, сподвижник Абеляра родился в Пуатье и был местным епископом. С ним «родилась и умерла в Пуату философия».

У политического могущества Пуату, продолжал Мишле, была «ничуть не лучшая судьба». Оно началось в IХ в. с выступления против Карла Лысого графа Гасконского Эменона (Эмона) де Пуатье (828–839). Эта семья была большой и могущественной и некоторое время главенствовала на Юге, взяв титул герцогов Аквитанских. Из нее происходили два знаменитых героя средневековых романов: Св. Гильом Тулузский и Жерар де Руссильон, граф Бургундский⁹⁷.

Экономическая характеристика края Видаль де Лаблашем может объяснить подчеркнутую Мишле политическую слабость Пуату. Геологически провинция представляет продолжение армориканского массива, однако здесь преобладают известняки, что делает почву более легкой для обработки. «Нежная как шелк», по словам крестьян, земля позволяла использовать самые примитивные орудия типа сохи. В общем, констатировал географ, плодородия земли хватало, чтобы при посредственном инвентаре и невысоких урожаях прокормить немногочисленное население. В то же время «не хватало ни зерна, ни фруктовых деревьев, ни камня для строительства, ни глины для керамического производства, ни кремния для укрепления дорог – ничего такого, что позволяет стране самой себя обеспечивать»⁹⁸.

Присоединенная к королевству (ХV в.), территория восточного Пуату активно включилась в общефранцузские процессы. Фонтене дал «великих легистов», дворянство Пуату – искусных царедворцев. Из восточного Пуату вышли Ришелье и Вольтер. Иной была судьба той западной части провинции, где текут два Севра, один к Нанту, другой к Ниору и Ла-Рошели. Обе своеобразные местности, которые пересекают реки, были крайне изолированы от Франции.

Тот Севр, что течет к югу, образует Южное болото, и оно почти все было искусственного происхождения. Разливы Севра оказывалось труднее победить, чем морские приливы. Нуармутье, будучи на 12 футов ниже уровня моря, был окружен дамбами длиной в 11 тысяч туазов⁹⁹. Дамбы часто находились под угрозой. Кабанье (обитатели ферм, которые называли кабан – хижина) передвигались, по свидетельству Мишле, с шестами в 12 футов длиной, чтобы преодолевать рвы и каналы. Та часть, что находилась за пределами дамб, всю зиму пребывала под водой. Голландцы осушили Маре дю Пти-Пуату каналом, который прослыл «голландским бандажом»¹⁰⁰.

Большая часть Пуату была, подобно Бретани, краем мелкого землевладения, немногочисленных замков и мелкопоместного дворянства. В наибольшей мере это относится к Нижнему Пуату, которое вошло в историю в конце ХVIII в. под названием Вандеи – так был назван департамент по имени протекающей в этой местности реки. Со своей изолированностью и привязанностью крестьян к их маленькому мирку, с участками земли, огороженными кустарником, и рассеянным типом поселения Нижнее Пуату являлось «законченным выражением сельского Запада»¹⁰¹.

До Вандейского восстания 1793 г. эта область никак не проявляла себя, ее знали мало, и, по Мишле, «она сама себя не сознавала». Она вошла в историю Франции, бросив вызов Революции и оставшись вплоть до современности классическим примером сопротивления модернизации со стороны крестьянства. Изобиловавшие жестокостью с обеих сторон Вандейские войны, в которых, по различным оценкам, вместе с последовавшими репрессиями погибло более полумиллиона французов, превратились, по выражению академика Пьера Шоню, во «франко-французский геноцид».

Мишле предлагал свое объяснение крестьянскому протесту: «Бассейн нантского Севра, окружающие его мрачные ущелья, весь Вандейский бокаж — таков был первый и основной театр той ужасной войны, что охватила весь Запад, Эта Вандея со своими 14 несудоходными реками, затерянная в своих кустарниках и лесах, была… ни более религиозной, ни более роялистской, чем большинство остальных провинций Франции. Она держалась за свои обычаи. Монархия Старого порядка со своей несовершенной централизацией мало беспокоила жителей; Революция захотела немедленно приобщить их к национальному единству; резкая и насильственная, распространяя повсюду внезапный свет, она испугала этих людей, пребывавших в темноте».

А непосредственным поводом к крестьянскому восстанию явился декрет о наборе в армию. Известно, что один из первых и наиболее авторитетный предводитель возчик Кателино замешивал тесто, когда услышал прокламацию о наборе. «Он просто вытер руки и взял ружье. Каждый сделал так и выступил против республиканцев (bleus). И это не были отдельные люди, скрывавшиеся в лесах, атаковавшие в темноте, как шуаны Бретани. Выступила народная масса и выступила открыто. Их было около 100 тысяч при осаде Нанта. Если войну в Бретани можно назвать героической балладой шотландского порубежья, Вандейская война – Илиада»¹⁰².

Сохранявший свою изолированность и в ХIХ в., регион заметно преобразился во второй половине ХХ в., когда благодаря интенсивному промышленному предпринимательству к традиционному ткачеству района Шоле добавились современные виды производства. В то же время население Вандеи благоговейно чтит память о событиях 1793 г., посвящая своим предкам экспозиции местных музеев, фестивали, красочные представления и иные мемориальные мероприятия. Одним из наиболее посещаемых во Франции (полтора миллиона ежегодно) стал созданный в 1970—1980-х годах исторический парк Пюи-де-Фу.

В южной оконечности Нижнего Пуату расположен город-порт Ла-Рошель. Ставшая городом при графах Пуатье в ХII в. она уже с той поры приобретает значение океанского порта. «Белый город» – такое название Ла-Рошели дали англичане за выразительное отражение городских сооружений на темном фоне окружающих скал и утесов. Несколько веков владевшие, чередуясь с тамплиерами, Ла-Рошелью, они оценили ее географическое положение. Защищенная прибрежными островами от штормов бухта сделала город портом первой величины на Атлантическом побережье Франции, важнейшим центром торговли с Англией, Испанией, ганзейскими городами, а затем и с Новым Светом.

Подобно Сен-Мало, Ла-Рошель сделалась убежищем для евреев и сервов, а также «колиберов Пуату». «Вышедшие из этой разномастной массы авантюристы, – писал Мишле, – бороздили моря как торговцы и пираты, другие нашли прибежище при дворе, предоставив на службу королям свой демократический дух и ненависть к грандам»¹⁰³. Церковь и сама корона покровительствовали этим городам против сеньоров. Освобожденные от десятины и податей, они выросли и крепко держались за свои привилегии, что во многом объясняет сопротивление ларошельцев утверждавшемуся с ХVI в. абсолютизму, лишавшему их этих привилегий.

К экономическим добавились религиозные факторы. Вместе с другими торговыми городами Юга, жители Ла-Рошели поддержали Реформацию. Город провозгласил себя независимой протестантской республикой по образцу кальвинистской Женевы. Оказавшись последним прибежищем гугенотов, Ла-Рошель прославилась обороной против королевских войск – сначала Карла IХ (15721573), а затем Людовика ХIII и Ришелье (1627–1628).

Последнему (эти события отражены в романе Дюма «Три мушкетера») удалось справиться с отчаянно защищавшимися ларошельцами, только соорудив дамбу, которая изолировала город от моря. Прозванное «дамбой Ришелье», это грандиозное сооружение, над которым трудились 4 тысячи рабочих, простиралось на полтора километра и имело высоту 20 м и ширину основания 16 м (Мишле еще видел остатки дамбы). На верхних площадках шириной в 8 м были установлены пушки, огонь которых позволил отбить натиск английской эскадры. Лишенный подвоза продуктов, полностью блокированный город был обречен на вымирание. К моменту капитуляции из 28 тысяч городского населения осталось 5500 жителей и менее полторы сотни солдат – 62 англичанина и 78 ларошельцев.

300 знатных протестантских семей были немедленно выселены из города, немало их эмигрировали во время репрессий, предпринятых Людовиком ХIV. В ХVII – ХVIII вв. Ла-Рошель постепенно обретала прежнее торговое значение, однако и в конце ХIХ в., по свидетельству Видаля де Лаблаша, скорее прозябала, чем развивалась. Предназначенная благодаря своему географическому положению стать «торговой республикой», писал географ, Ла-Рошель – «маленький порт» с остатками «боевого прошлого среди мирного довольства и благодати». Утрата Францией в середине ХVIII в. большинства владений в Новом Свете нанесла сокрушительный удар по межконтинентальной торговле, от которого оправились лишь Нант и Бордо. Ла-Рошель разделила судьбу Сен-Мало. «Не столько география, сколько история изменила Ла-Рошели. Подобно другим городам океанского побережья, она пала жертвой нашей нереализованной мечты об океанском могуществе»¹⁰⁴.

Город стал расти только в ХХ в. Это по-прежнему прежде всего океанский порт¹⁰⁵ – торговый и рыболовный, а заодно центр морских путешествий. С населением 75 тыс. человек Ла-Рошель – важнейший населенный пункт между устьями Луары и Жиронды, центр департамента Приморская Шаранта с промышленной сферой, университетом (основанным в 1993 г.), аэропортом и транспортной инфраструктурой, стремительно развивавшимся в последние десятилетия ХХ в. туристским сервисом.

Расположенный к югу город Сент был крупным административным и культурным центром во времена Древнего Рима, а в Средних веках центром области Сентонж. Напоминанием о его богатой истории служат теперь остатки амфитеатра, арка Германикус (19 г. н. э.), церкви романской архитектуры и старинный городской центр. По соседству с Сентом в долине Шаранты находится винодельческий район, производящий хорошо известный «напиток богов», который получил свое имя по названию местного города Коньяк.

Рядом поля исторических сражений при Тайлебуре и Жарнаке. Тайлебур имел важное стратегическое значение благодаря мосту через Шаранту, по которому проходил путь из Северной в Южную Францию. Самым известным из боев за Тайлебур была битва 1242 г., в которой Людовик IХ Святой вместе со своим братом Альфонсом, графом Пуатье, разбил местных феодалов, поддержанных английским королем Генрихом III. При Жарнаке в 1569 г. произошла битва между католиками и гугенотами, в которой пал предводитель последних принц Конде.

Между Пуату и Центральным массивом расположен Лимузен. Это уже предгорье – «край высокий, холодный и дождливый» с множеством рек. Мишле по поводу местного многоводья вспоминал поговорку: «Лимузен не погибнет от засухи». Его «красивые гранитные ущелья, окруженные горами, его обширные каштановые леса питают население, людей добропорядочных, но неповоротливых, боязливых и неуклюжих от нерешительности». К этим людям история была немилосердна: долгое время остававшийся предметом спора между Англией и Францией Лимузен стал «краем страданий». Выделяется при том характером своего населения Нижний Лимузен, это – «живой и остроумный характер южан». Имена Сегюров, СентОлеров¹⁰⁶, Ноай¹⁰⁷, Вантадуров¹⁰⁸, Помпадур и, разумеется, маршала Тюренна – свидетельство, что люди этого края «были крепко привязаны к центральной власти и благодаря этому вполне преуспели»¹⁰⁹.

Центральный массив

Горы верхнего Лимузена – часть горного пояса, который продолжается в Оверни и далее в Севеннах. Бывшая провинция Овернь – расположена в долине реки Алье, над которой с запада господствует массив Мон-Дора, возвышающийся между вершиной Пюи-де-Дом и массивом Канталя. Все это потухшие вулканы, наследие деятельности которых тектонические отложения, термальные источники («нет долины, над которой бы не курился дымок»), застывшая базальтовая лава. Здесь дикие заросли кустарника соседствуют с оазисами плодородной, удобренной вулканическими массами земли (Лимань). Орешник на базальте и зерно, прорастающее на камнях, стали для Мишле символом этого края. «Города черны от лавы, из остатков которой они сооружены (Клермон-Ферран, Сен-Флур), но окружающая долина замечательна». Величественны горы, и самая величественная из них Пюи-де-Дом, «милый наперсток в 700 туазов (1464 м.) высотой»¹¹⁰.

Видаль де Лаблаш напоминал: «Эта вершина была священной для древней Галлии», с ней связано общее представление о стране. А Лимань (долина Алье между Клермон-Ферраном и Риомом) была одним из двух-трех мест, красотой и изобилием которых предки современных французов имели обыкновение гордиться. Это «синоним изобилия» для бедных районов, которые ее окружают, и «здесь в сердце Центральной Франции входит влияние Парижского бассейна», которое смягчает изоляцию Центрального массива.

«Между Лимань и Орлеанской долиной, другой областью ранней цивилизации, – продолжал Видаль де Лаблаш, – существуют старинные связи; следы взаимного влияния сохраняются в архитектуре». Как оазис преуспевания среди окружающей бедности, Лимань нередко становилась объектом вторжений и междоусобиц. «Нашим Меровингам она внушала чувства, сходные с теми, которые охотнику внушает отличная дичь; с каким вожделением не один из Хильдебертов вздыхал о “прекрасной Лимань”»!¹¹¹

Области к западу от Центрального массива Видаль де Лаблаш характеризовал, как место «встречи языков и рас», ок и ойль, долихоцефалов и брахицефалов, «перекресток влияний Севера, Востока и Юга». «Ни одна из частей Франции не может дать подобного представления о том, из каких глубоко различных элементов сложилась наша личность»¹¹², – подчеркнул географ.

И, по Мишле, Овернь – «холодный край под южным уже небом». Так же как в Лимузене, местные обычаи свидетельствуют о «южной расе, дрожащей под северным ветром и как бы сжавшейся, ожесточившейся под этим чужим небом». Грубое вино, горький сыр, как жесткая трава, от которой он происходит. Люди продают лаву, шлифованные камни. «Скорее работящие, чем предприимчивые», они и в середине ХIХ в. еще нередко пахали сохой, которая едва рыхлила тяжелую почву. Как результат – активная миграция: люди уезжали со своих гор, захватывая «немного денег, но мало идей»¹¹³.

Зато в плодородных долинах ни один клочок земли не пустовал, и это имело оборотной стороной истребление пастбищ. Для крестьянина как земледельца травы были врагом, «паразитом, который ворует землю у продовольственных культур». Кроме сохи, его основным орудием служила лопата, это «культура лопаты» (сulture à la bêche), по выражению Видаля де Лаблаша¹¹⁴.

Пастухи вынуждены были забираться высоко в горы, где и зимой ночевали вместе со своей скотиной. «В людях этой расы, – отмечал Мишле, – заключена настоящая сила с горьким, терпким привкусом, но живучая, как трава в Кантале. Возраст здесь ничего не значит. Посмотрите, как крепки здешние старики!». Отсюда вышли те «великие легисты, что стали логиками галликанской партии» (см. гл. 4). А это значит, заключал Мишле, что «непоследовательность и противоречивость, отмечаемые в других центральных провинциях страны, достигают в Оверни своего апогея»¹¹⁵.

Руэрг — историческая область с многочисленными средневековыми памятниками, графство в раннем Средневековье, перешедшее в XIII в. к французской короне – не привлек Мишле: «огромная груда угля, железа, меди, свинца, залегающих под мрачными кронами каштанов», прорезанная потоками Тарна и Авейрона. Залежи угля занимают более двух третей территории, и местами этот уголь веками воспламенялся. Плохо обработанной, покрытой гибельными трещинами, этой земле «едва ли могут завидовать даже Севенны с их суровостью»¹¹⁶.

Юго-Запад

Другое дело – Каор. Город на высоком берегу в излучине реки Ло (притока Гаронны) и центр одноименного департамента, был при римлянах столицей Аквитании, а в раннем Средневековье графства Керси. Сохранился собор XII в., мост с оборонительными башнями XIV в. При местном уроженце папе Иоанне XXII (1316–1334)¹¹⁷ в Каоре был основан университет, а приглашенные флорентийские мастера придали архитектуре города свой стиль. Уроженцем Каора был основатель Третьй республики Гамбетта. В мире город прославлен культурой красного сухого вина кагор, производимого из местного сорта винограда, который выращивается в специфических природных условиях края. Производятся также розовые и белые вина, которые регистрируют как «вино Земли Ло».

Здесь все покрыто виноградниками, вспоминал Мишле, а перед Монтобаном начинаются рощи тутовых деревьев. Широкое и одухотворенное «море агрикультуры», за которым возвышаются «своими серебряными главами Пиренеи»; «рогатые быки пашут плодородную долину». Слева в направлении гор начинается засушливая часть, обиталище коз и мулов¹¹⁸.

Важнейший центр Юго-Запада Бордо, где, по выражению Мишле, Гаронна, собрав все притоки, разливается «как море перед морем». Один из старейших городов Франции с двухтысячелетней историей (римское название Бурдигала) и мировая «столица вина», океанский порт, остается центром имеющего богатое прошлое региона Аквитании, на территории которого располагалось одноименное герцогство (впоследствие провинция Гиень). Учрежденное в VIII в. герцогство принадлежало в XII–XV вв. английской династии Плантагенетов. Как «столица английской Франции», Бордо и по возвращении герцогства Франции долгое время, по Мишле, был «привержен Англии душой»: торговые интерeсы связывали его с «Англией, Океаном, Америкой»¹¹⁹.

Однако после Войны за испанское наследство (1701–1714) внешнеэкономическая ориентация Бордо резко изменилась. И британцы тому способствовали, перейдя с бордо на португальский портвейн. Бордосцы сами стали вывозить свое вино в другие страны, для чего начали строить корабли и ходить по морю. Наряду с Нантом, Бордо сделался центром торговли с антильскими колониями, которая к концу ХVIII в. достигала трети внешнеторгового оборота Франции. Но, в отличие от Нанта и других французских портовых городов, Бордо «преобразовывал деревню», стимулируя развитие в прилегающих областях товарного производства, в первую очередь экспортных культур¹²⁰.

Тесно связанный с внутренними областями Аквитании, Бордо поставлял на острова тонны муки (изготовляемой на гароннских мельницах), вино и разнообразные промышленные изделия, поскольку сообщение с производившими их провинциями было налажено очень хорошо. А с Антильских островов везли так называемые колониальные товары, которые судовладельцы Бордо в основном перепродавали: такой «реэкспорт» достигал 87 % привезенного сахара, 95 % кофе, 76 % индиго. Наряду с Нантом, Бордо стал также центром работорговли, сформировавшей богатый слой купцов-негрье. В город стекались иностранцы – англичане, шотландцы, фламандцы, испанские евреи, жители внутренних районов страны. В ХVIII в. он бурно рос, опережая другие города Франции: с 45 до 110 тысяч за столетие¹²¹.

Одновременно Бордо со своим парламентом и торгово-промышленной буржуазией стал одним из региональных центров оппозиции королевской власти. Депутаты города в созданном Революцией национальном парламенте (с 1792 г. Конвент) составили ядро влиятельной политической группировки, получившей название по имени департамента Жиронды, столицей которого стал Бордо. Проигравшие в борьбе за власть якобинцам и уничтоженные ими, жирондисты остались в международном политическом лексиконе классическим образцом либерально-республиканской партии.

Как очаг культуры Бордо прославился еще в эпоху Просвещения. В 1712 г. в городе была учреждена Академия наук, литературы и искусств, одним из первых директоров которой был Монтескье. Кроме Академии, сейчас в городе действует три университета.

Юг – Средиземноморье

Тулуза – столица региона Юг – Пиренеи. Это – центр обширного южного бассейна: в ее окрестностях сливаются воды с Пиренеев и Севенн, Тарн и Гаронна, направляясь в океан. «С севера – это реки, с юга – потоки»¹²². И Тулуза – центр важного с древности сельскохозяйственного района. Благоприятные для пшеницы твердые земли долины Гаронны более двух тысяч лет, не переставая, давали урожаи, но требовали использования для пахоты тяжелого плуга с упряжкой мощных гасконских быков.

Поля господствуют в пейзаже, замечал Видаль де Лаблаш, притом, что купы деревьев, маленькие виноградники, небольшой луг, фруктовые деревья «вносят разнообразие». В отличие от больших плодородных пространств Севера, здесь все сосредоточивалось на небольших мызах (borde), каждая из которых имела все необходимое для своего существования и была отдалена от себе подобной на 300–400 м. Большие деревни были редким явлением, как и замки, а небольшие города края служили сельскими рынками¹²³.

Тулуза, писал Мишле, своим звучным наименованием напоминает об Италии. Однако это впечатление обманчиво: «Достаточно посмотреть на эти дома из дерева и кирпича!» А «резкая речь, энергичная и уверенная походка напомнят вам, что вы во Франции». Во всяком случае, зажиточные люди – французы, а простолюдины могут быть испанцами или маврами.

В Средние века Тулузское графство держало под своим контролем весь Юго-Запад, а провинция прославилась своим парламентом, сделавшим ее, по выражению Мишле, «королевством, или тиранией Юга». «Эти свирепые легисты, наградившие папу Бонифация VIII пощечиной от Филиппа Красивого¹²⁴, часто искупали свою вину за счет еретиков»: они сожгли их четыре сотни менее, чем за век¹²⁵.

В 1632 г. Тулузский парламент судил и приговорил к смерти герцога Анри де Монморанси, сыгравшего заметную роль в осаде Ла-Рошели (флот под его командованием очистил от гугенотов прибрежные острова, сделав возможным сооружение «дамбы Ришелье»), но затем примкнувшего к заговору против кардинала и казненного по обвинению в «оскорблении королевского величества».

В тулузском Капитолии, в железных шкафах, так же как архивы римских фламинов, хранились городские архивы. И парламент Тулузы, этот «гасконский сенат», по выражению Мишле, начертал на своих стенах, по примеру сенаторов Древнего Рима: Videant consules ne quid res publica detrimenti capiat¹²⁶.

Ныне, символизируя грандиозные перемены в судьбе многих исторических регионов, древняя Тулуза сделалась центром аэрокосмической промышленности.

Гасконь – историческая область, получившая свое название от латинского наименования басков, поселившихся здесь в VI в. – васконы. Стала франкским герцогством с IХ в. но вскоре распалась на несколько графств, включая Арманьяк и собственно Гасконь, занимавшую территорию нынешнего департамента Ланды. До ХIХ в. в ходу было местное наречие, разновидность окситанских языков; сохранялась и культурная идентичность жителей.

Край, писал Мишле, «бедных сорвиголов, очень благородных и очень нищих», которые все напоминают Генриха IV с его переходами из протестантства в католичество, возвращением в протестантство и новым причащением – согласно гасконской пословице «каждый порядочный гасконец может трижды отречься». Эти люди «любой ценой хотели добиться успеха и добивались его»¹²⁷. Легендарный герой романа Дюма д’Артаньян тому пример. Среди исторических примеров графы Арманьяки, которые возвысились, поддержав во время Столетней войны династию Валуа против Плантагенетов и их союзников-бургундцев; из имевшего гасконское происхождение дома Альбре вышел основатель династии Бурбонов Генрих IV.

От долины Гаронны в сторону Пиренеев простирается обширная, постоянно заливаемая водами Бискайского залива низина, образованная песчаными наносами, окаймленная небольшими озерцами и дюнами. Это – историческая область Ланды. «Океан ланд», по выражению Мишле, которому по дороге на юг «в компании черных баранов, совершающих свой вечный путь» между долиной и горами под присмотром ландского пастуха попадались лишь одинокие деревья-фелодендроны да просторные дома pinadas (исп. яз.).

Жизнь местных пастухов произвела сильное впечатление на историка-романтика: «Эти кочевники, переносящие все с собой, друзья звезд, частью астрономы – частью колдуны в своем извечном одиночестве, остаются приверженными азиатской жизни… среди нашего Запада»¹²⁸. По оценкам середины ХIХ в., численность перегоняемых здесь овечьих стад достигала миллиона голов.

С середины ХIХ в. в рамках общегосударственных мероприятий восстановления французских лесов началось облесение ланд, и в настоящее время посадки сосны занимают значительную часть департамента Ланды, сделавшись ресурсом для деревообрабатывающей промышленности. Другим нововведением явилось интенсивное разведение домашней птицы. Район остается и центром пастбищного животноводства.

«Чудовищным барьером» предстали взору Мишле Пиренеи – не комбинацией горных вершин и долин, как в Альпах, а сплошной стеной, понижающейся лишь с двух сторон к морскому побережью и потому недоступной для всякого сообщения бóльшую часть года. Эта огромная, почти непроходимая стена символизировала в глазах историка «границу двух миров» – тот самый рубеж, что предстал в «сражении между Европой и Африкой», франками и маврами во времена Роланда (VIII в.) и выявлялся в середине ХIХ в. контрастом между «дикостью» испанской приграничной территории по одну сторону Пиренеев и обжитостью французской земли по другую. Даже Барселона, удивлялся историк, «живет нашими быками; эта страна виноградников и пастбищ вынуждена покупать наш скот и наши вина»¹²⁹.

Земли на границе веками оставались предметом спора между Францией и Испанией, неоднократно переходя из рук в руки. Так средневековое каталонское графство Руссильон со своей столицей Перпиньян, теперь центр департамента Восточные Пиренеи, было окончательно присоединено к Франции лишь в 1659 г. Эта французская «малая Испания» запечатлелась Мишле зелеными лугами, черными овцами и каталонскими романсами в исполнении местных красавиц¹³⁰.

Все многообразие пограничного горного края ассоциировалось у Мишле с ярмарками в Тарбе. Нынешний административный центр департамента Верхние Пиренеи был с Х в. столицей графства Бигор, а стратегическим укреплением стал еще при римлянах и оставался таковым вплоть до недавних времен (с гарнизоном, казармами, оружейными и артиллерийскими мастерскими). Тарб – родина маршала Фоша, командовавшего войсками союзников на завершающем этапе Первой мировой войны, а также писателя Теофиля Готье.

Находясь в центре плодородной долины р. Адур, Тарб одновременно был известен как «город-рынок». На ярмарки в Тарбе сходились до 10 тысяч человек из округи более чем за 20 лье. Они представляли «все народности и все костюмы Пиренеев»: белый чепец Бигорры, коричневый из Фуа, красный Руссильона, иногда даже плоскую шляпу из Арагона или круглую из Наварры и остроконечный колпак с побережья Бискайскогозалива¹³¹.

Однако над этим живописным традиционным миром нависала угроза в виде коммерциализации и аграрного перенаселения. В крае интенсивно происходили распашка лугов и ставшее бедствием еще в ХVII в. сведение лесов. В результате от богатых пастбищ оставалась теряющая плодородие сухая земля, а воды, которые удерживались лугами и лесами, потоками устремлялись вниз, неся опустошения полям, ради которых разрушалась естественная экосистема. Сказывалась и нехватка топлива. «Сбегая от собственных разрушений», крестьяне покидали горные долины¹³².

Мысли об упадке древней цивилизации вызывала у Мишле судьба басков. Подобно руссильонцам, они – «привратники двух миров», не испанцы и не французы. К тому же баски – одна из древнейших народностей Европы, видевшая карфагенцев, кельтов, римлян, готов, арабов. Однако, обобщал Мишле, древние, «чистые расы», кельты и баски, Бретань и Наварра, должны были уступить первенство «смешанным расам» как периферия – Центру, природа – Цивилизации¹³³. Когда-то баски владели Аквитанией и оставили о себе память названием области Гасконь. В IХ в. перешли в Испанию, основав королевство Наварры, позднее отошедшее Франции, сейчас это департамент Атлантические Пиренеи с центром – Байонна¹³⁴.

Средиземноморское побережье страны образуют две исторические области Лангедок и Прованс. Лангедок представляет горную систему, прорезанную речными долинами. Побережье менее благоприятно для освоения, чем в Провансе, морские сообщения затруднены, береговая линия неустойчива. В результате с завершением римского владычества, когда предпринимались активные усилия по устроению портов при помощи каналов, как в Нарбонне, Лангедок «отступил от моря», его прибрежные города не стали крупными портами. История Лангедока оказалась «больше континентальной, чем морской»¹³⁵.

Гористое плато на севере и засоленные низины на юге не способствовали развитию агрикультуры. Однако местному населению «не откажешь в жизнелюбии и энергии»¹³⁶, – заметил Мишле. Люди Лангедока упорно и находчиво использовали местные ресурсы, создав уникальные виды производства, отчасти сохранившиеся до сих пор. Из века в век живут аквакультура (разведение устриц и мидий) и использование минеральных источников. Побережье превратилось в крупнейший бальнеологический курорт, а долина в центре провинции стала самым обширным во Франции виноградником (350 тыс. га)¹³⁷.

Древний и самобытный край (само название выдает принадлежность к ареалу окситанских языков – «ок»), Лангедок сделался и популярным местом исторического туризма. Назвав Юг «краем руин»¹³⁸, Мишле иллюстрировал эту мысль главным образом напластованиями культурного слоя («руины на руинах»). Яркий пример напластования культурных артефактов – Нарбонна, где стены зданий сооружались из могильных памятников, статуй, каменных стел с надписями античной эпохи, что превратило город в огромный музей. На сооружениях Арля остатки скульптур античного театра. Немало памятников между тем сохранились и, будучи реставрированными, сделались излюбленными объектами посещения многочисленных туристов.

Юг Франции – самый большой в стране (и в Европе за пределами Италии) мемориал культуры Древнего Рима. До сих пор используются для сценических представлений амфитеатр в Ниме на 16 300 мест и амфитеатр в Арле на 20 тыс., в первом разыгрываются гладиаторские бои, во втором происходит коррида. В том же Ниме от Древнего Рима остались Большая башня (тридцати с лишним метров высотой) и храм Мэзон-Карре («квадратный дом»), рядом Пон-дю-Гар – сложенный из шеститонных блоков, высотой с 16-этажный дом и длиной 275 м. мост через реку Гар.

Бесчисленными термальными источниками, смолами и бальзамами и в довершение раввинами и еврейскими школами Нарбонны Лангедок напомнил Мишле библейскую Иудею. Нарбонна была столицей римской провинции Южная, или Нарбоннская, Галлия. Специальный канал сделал ее портовым городом – соперником Массалии (Марселя). После крушения Римской империи и особенно после изменения русла Ода, которое отрезало город от моря, он пришел в упадок. Однако жители не примирились с этим и начали интенсивно выращивать salicor (солерос травянистый). Он хорошо произрастал на засоленных почвах побережья и даже именовался «нарбоннской содой», поскольку окрестности Нарбонны были основным местом его культивирования. Растение использовалось для выработки мыла и стекла, в том числе зеркального. Культура процветала в ХVII – ХVIII вв. «Нарбоннская сода» поставлялась даже для мануфактур зеркал в Венецию, которая была в ту пору европейским центром этого производства.

Крупнейший город Лангедока и один из самых больших во Франции, административный центр департамента Эро и всего региона Лангедок – Руссильон, расположенный в центре плодородной долины Монпелье. В 1141 г. граф Тулузский выстроил здесь замок и наделил Монпелье городскими привилегиями. Население города было полиэтничным и поликонфессиональным, большую роль играла еврейская община (сохранился ритуальный бассейн синагоги XII в.). Еврейские и арабские врачи, бежавшие из Испании, положили начало местной медицинской школе.

С конца XII в. в Монпелье стали съезжаться желающие выучиться лекарскому мастерству из разных частей Франции. В 1220 г.

был основан университет, самый старый медицинский университет Европы, статус которого был узаконен папской буллой 1289 г. Среди его студентов были Рабле и Нострадамус. А в 1593 г. по желанию Генриха IV был заложен первый в Европе ботанический сад, в котором уже полтысячи лет выращивают лекарственные растения (в помощь студентам университета). В настоящее время медицинский – один из трех университетов города студентов; в Монпелье их более 60 тыс.¹³⁹ В XVI – ХVIII вв. Монпелье, благодаря особенностям местной флоры, стал центром парфюмерного производства, а еще раньше – изготовления ярь-медянки (vert-de-gris), зеленой краски, получавшейся в результате обработки меди уксусной кислотой от выжимок винограда. В Средневековье здесь началась перегонка спирта, открытие которой связывают с Арно де Вильневом, местным медиком и ученым конца ХIV – нач. XV вв., описавшим способ получения виноградной водки. Расцвет спирто-водочного производства пришелся на время правления Людовика ХIV.

Городом-памятником является расположенный на границе Лангедока и Прованса, в устье Роны Арль. В римскую эпоху в нем жило около 100 тысяч человек (во времена Мишле 20 тысяч). Но история Арелата (древнее название города) уходит в более отдаленное прошлое. Около 800 г. до н. э. здесь обитали лигуры, важным торговым портом-факторией он стал для финикийцев. В римскую эпоху город явился очагом христианизации Галлии, первым местным епископом был сподвижник апостола Павла, «апостол от семидесяти» Св. Трофим. Город был галльским приматством и главным некрополем галлов, здесь в Алискан находится древнейшее христианское кладбище.

Религиозное и политическое значение Арля сохранялось в раннем Средневековье: кроме приматства (до перехода этого статуса лионской епархии в ХI в.), он был столицей Бургундско-Прованского королевства (IХ в.). Выше по течению Роны расположен Авиньон, резиденция папского престола в ХIV в. с многочисленными памятниками средневековой эпохи, включая Дворец пап, величественный готический ансамбль ХIV в.

«Находящийся на краю Юга Лангедок оказывался как бы выразителем его настроений, узловым пунктом противоречий и нередко бывал замешанным в борьбу народов и религий». Начиная со Средних веков, писал Мишле, политическая история Лангедока, как и всего Юга, была ознаменована «борьбой за религиозную свободу». Идеи катаров (альбигойцев) в XIII в., Реформация в XVI – ХVII вв. находили в крае отзывчивую среду. «Даже католики имели здесь свое протестантство в виде янсенизма»: в Aлe (Але-ле-Бен) объектом паломничества сделалась гробница (паломники, по свидетельству Мишле, скребли надгробную плиту, считая эту пыль излечивающей от лихорадки) местного епископа ХVII в. Павийона, который сочувствовал янсенистам¹⁴⁰.

Дух сопротивления центральной власти и Церкви поддерживался и старинными вольностями, связанными с реликтами римского права. Феодализм смог утвердиться лишь вследствие Крестового похода как «помощник Церкви и приятель Инквизиции». Предводитель крестоносцев Симон де Монфор yчредил 434 фьефа. Образовав «феодальную колонию», управлявшуюся на основе парижского кутюма, крестоносцы с Севера, однако, не смогли искоренить свободолюбивый дух провинции¹⁴¹.

Прованс уже своим названием (Прованс – провинсиа, лат.) указывает на связь края с античностью. Центр региона Прованс-Альпы-Лазурный берег, крупнейший по грузообороту порт и третий по численности населения город Франции Марсель (Массалия) стал греческой колонией в VI в. до н. э. А расположенный по соседству Тулон, главная военно-морская база Франции и столица департамента Вар, был основан еще финикийцами. Военным портом он стал две тысячи лет спустя, при кардинале Ришелье. В 1942 г. на рейде Тулона, во избежание захвата фашистской Германией, был затоплен военно-морской флот Франции.

Именно Прованс олицетворяет в полной мере Средиземноморское побережье Франции: «Если Лангедок отступил от моря, Прованс вышел в море», устремившись в «морские путешествия, крестовые походы, завоевания в Италии и Африке»¹⁴². Марсель разбогател в XVI – ХVII вв. благодаря исключительно прибыльной левантийской торговле, обеспечивавшей европейские страны высоко ценившимися уже в средневековой гастрономии пряностями. Новый расцвет пришелся на империалистическую эпоху. Значение Марселя и Тулона непрерывно возрастало во время колониальной экспансии ХIХ – ХХ вв. Во второй половине ХХ в. Марсель стал крупнейшим портом страны, ее нефтеналивным терминалом и центром нефтепереработки.

Однако и континентальная история этого своеобразного края исключительно богата. Символом здесь стала Рона, для населения Прованса река с большой буквы, его фетиш. Край был перевалочным пунктом на пути переселения народов: все останавливались у переправ через Рону, где сходились дороги Юга. Не случайно, заметил Мишле, святые Прованса строили мосты. Так, Св. Бенезе основал в XII в. орден Братьев-мостостроителей. По легенде пастух Бенуа из Бурзе (Виваре) по прозвищу Бенезе, будучи еще подростком, проникся небесным повелением построить мост в Авиньоне. За 8 лет (1177–1185) был сооружен почти километровый переход через Рону. Этот, позднее (в XII в.) одетый камнем мост с часовней Св. Бенезе, сохраняется и сейчас¹⁴³.

Работу по наведению межкультурных мостов предприняли девушки Прованса, «энергичные и красивые». Они, по Мишле, изобрели фарандолу, воплотившую арабские, испанские, итальянские мотивы. Историк мог восхищаться также мореской (мавританским) или сарацинской бравадой. Население Прованса исторически оказалось исключительно смешанным, а культурный вклад пришельцев очень заметным. Они оставляли после себя «греческие, итальянские, арабские города» и ввели террасное земледелие: на каменистых склонах, на которых произрастали только тимьян и лаванда, насадили виноградную лозу¹⁴⁴.

Культура Прованса долгое время сохраняла реликты самых архаических верований. В бурлящих водоворотах Роны люди видели конвульсии чудовища, которого называли драк или тараск. Происками этой разновидности дракона-черепахи (tortue-dragon), сшибающей все на своем пути при большом стечении народа, объясняли бурное проведение праздников, не обходившееся без членовредительства. Следы другого, митраистского, по определению Мишле, культа оставались в его время в виде «тавроболических алтарей»¹⁴⁵ в Арле, Тене, Валансе, Сент-Андеоле, Бати-Мон-Салеоне, Фурвьере. Историк усматривал в этих культах проявление местного «духа» – «резкого, шумного, варварского», того самого психологического склада, что сделал край «страной воинов и неустрашимых моряков»¹⁴⁶.

Неудивителен был и дух равенства в этом «краю республик», который знал античные образцы городского самоуправления – греческие сите и римские муниципии. Свободолюбие распространялось на деревенских жителей: серваж здесь никогда так не обременял, как в Северной Франции. Крестьяне, «победители мавров», освободили и самих себя; лишь свободные люди могли окультивировать крутые ущелья и закрепить русло потоков. Прованс – суровый край. Жаркое солнце иссушает поля, а постоянно дующий ветер засыпает песком сады и топит корабли. «С такой природой, – делал вывод Мишле, – нужны свободные и умные руки»¹⁴⁷.

«Свободный и смелый дух Прованса отразился в подъеме литературы и философии», – подчеркивал историк, отмечая духовную близость Прованса и Бретани и отклик, который находили в крае идеи сынов Бретани от Пелагия, выступавшего в V в. в защиту свободы человеческой воли, до Декарта, добивавшегося освобождения философии от теологии и поддержанного в этом уроженцем Прованса Гассенди.

«Дух» края выразился и в литературном творчестве, на этой стезе он явил себя «тонкостью и изяществом». Что касается вклада Прованса в литературу Франции, то в период расцвета XII–XIII вв., можно, считал Мишле, называть всю литературу Юга Провансальской. Прованс был страной прекрасных ораторов, велеречивых, страстных, становившихся подлинными мастерами слова. Яркий пример ораторского искусства времен Революции – это «потрясавший южной дерзостью» в Национальном собрании Мирабо¹⁴⁸.

Вклад края в историю и культуру всей Франции мог бы быть еще большим, если бы само его своеобразие и верность местным традициям, считал Мишле, не приводили долгое время к известному отчуждению от жизни страны.

Восток. Порубежье

Это, по Мишле, «ареал суровых краев и энергичных людей, которые заслоняют Францию с востока»: Дофине, Бресс, Франш-Конте, Лотарингия. Жизнь и поэзия здесь были связаны с войной, культивировались патриотические традиции, распространявшие свое влияние на женщин: «Вдовы и дочери солдат, они знают, что такое война, что такое страдать и умирать», и «при необходимости сами идут воевать». Отличавший эти провинции дух активного сопротивления внешним силам нередко сталкивал их с центральной властью, но был «спасением от иностранных вторжений»¹⁴⁹.

Позднейшая историографическая традиция (Бродель, Ле Руа Ладюри) не разделяет пылкой увлеченности классика ХIХ в. в живописании героизма и патриотизма жителей восточного порубежья. Историческая картина выглядит более нюансированной. Не все здесь и не всегда воевали за Францию, главное в большинстве случаев жители этих пограничных провинций отнюдь не были активными участниками событий. Им доставалась участь служить придатком театра военных действий; война разрушала их дома, вместе с самыми основами существования, не щадила человеческую жизнь. Сама территория неоднократно в ходе истории переходила из рук в руки, не создавая возможностей для формирования стойких государственных идентичностей. Одно дело – Мец или Дофине, другое – Безансон и Лотарингия.

Первой с юга в ряду пограничных провинций располагалась Дофине, «крепость на альпийском ветру», по Мишле, или «альпийский бульвар» (уже в современном, демилитаризованном лексиконе)¹⁵⁰. Не случайно, писал Мишле, население Прованса называет жителей Дофине франсами (Franciaux). Дофине принадлежит уже «к настоящей Франции», т. е., для Мишле – к Северу. Это, несмотря на географическую широту, «северная провинция». Входившая первоначально в состав Священной Римской империи, она перешла к французской короне в 1349 г., но до 1457 г. обладала автономией, являясь владением сына французского короля – дофина, за что и получила свое название¹⁵¹. Свой патриотизм жители Дофине продемонстрировали в самое недавнее время. Край стал одним из очагов Сопротивления во время фашистской оккупации Франции.

Среди «людей строгого и аналитического ума», которых провинция дала французской культуре, Мабли и Кондильяк из Гренобля, из Дофине происходила мать Д’Аламбера¹⁵². В Гренобле родился Стендаль, музей которого находится в городе.

В народной культуре Мишле привлекли искренняя простота горцев Дофине в соединении с учтивостью савояров, их патриархальные нравы: «старик пользуется уважением, это – центр семьи, два или три поколения которой зачастую совместно трудятся на одной ферме. Слуги едят за одним столом с хозяевами». 1 ноября, в день поминовения (ныне общенациональный праздник Всех святых), на стол ставят вареные яйца и мучное, у каждого умершего свой прибор. «Здесь, – замечал Мишле, – очень нужно, чтобы люди любили друг друга, ибо природа, кажется, совершенно не любит их». Под окаянным ветром с Альп «жизнь смягчают лишь доброе сердце и здравый смысл народа». Коммуны создают запасы для страховки от неурожая, из общинных хранилищ снабжают вдов.

Ежегодно люди уходят на заработки, причем в отличие от Лимузена, Оверни, Юры, Савойи, откуда уходят представители рабочих профессий, выходцы из Дофине становятся домашними учителями в Лионне и на другом берегу Роны. В долинах Дофине, замечал Мишле, «крестьянин не столь добр и не столь скромен», но «часто очень остроумен и сочиняет сатирические стихи»¹⁵³.

Никогда в Дофине феодализм не становился таким бременем, как в северной Франции. Сеньоры, пребывавшие в вечной войне с Савойей, были заинтересованы щадить своих людей. Поэтому Революция здесь не была кровопролитна; освобождение от феодального наследия свершилось там «заблаговременно». Собственно и «республиканский индустриализм» в образе частного предпринимательства, так же как в Лионе, Безансоне, Меце, имел в Гренобле истоком поддержку не только городского самоуправления, но и, особенно поначалу, церковное покровительство. Епископ, по меньшей мере до IХ в., оказывался «подлинным defensor civitatis». Гренобль был наследственным собственником (franc-alleu) под патронажем епископа. Однако экономика провинции пострадала от религиозных преследований вначале вальденсов, затем протестантов (последних только в департаменте Дромы было 34 тыс.)¹⁵⁴. Более 2000 гугенотов эмигрировали из Гренобля в пору жестоких преследований при Людовике ХIV.

Историческая столица Дофине (с ХI в.) – Гренобль находится в обширной котловине, образуемой долиной реки Изер. Город – административный центр одноименного департамента, располагающийся в самом предгорье, с окружающих его высот в подзорную трубу виден Монблан. Исторически он был и крепостью, и парламентским городом, а в конце ХХ в. стал промышленным и культурным центром общеевропейского масштаба.

Сохранились остатки крепостной стены еще римской эпохи. На окружающих возвышенностях располагается так называемая Бастилия, цепь укреплений, создание которых началось еще в Средних веках и которые превратились к началу ХVIII в. – отражая значение Гренобля как альпийской крепости – в наиболее протяженное фортификационное сооружение Франции. От эпохи Ренессанса сохранился дворец, где с XVI в. до самой Революции заседал местный парламент. Рядом храм (collegiale) XIII в. Сент-Андре, бывший придворной часовней при правлении дофинов.

Город энергично развивался в ХVIII в., став европейским центром пошива перчаток: накануне Революции их ежегодно производилось 160 тыс. пар. В производстве, сочетавшем небольшие мастерские с надомным промыслом, было занято больше шести тысяч человек. В ХIХ в. рынок сбыта еще больше расширился, захватив Россию и Америку¹⁵⁵.

Тем не менее, подобно другим торгово-промышленным городам, столица Дофине оказалась в оппозиции королевской власти. В Гренобле началось движение, приведшее к созыву Генеральных штатов. Выступая против реформ, ограничивавших прерогативу парламентов и городского самоуправления, жители вступили в схватку с войсками, в ходе которой закидывали солдат черепицей (День черепицы, 7 июня 1788 г.). А затем нотабли организовали в Визильском замке (сейчас в нем Музей истории Французской революции) собрание сословий провинции, которое потребовало созыва Генеральных штатов королевства с двойной нормой представительства от третьего сословия. В Национальном собрании Гренобль был представлен двумя выдающимися лидерами – Антуаном Барнавом и Жаном-Жозефом Мунье.

В настоящее время Гренобль – один из ведущих европейских центров высоко-технологического производства и научных исследований в области энергетики, электроники, информационной, нано- и биотехнологии. Одновременно это университетский город и центр подготовки инженерных кадров. Имеющий высокую международную репутацию Технологический институт выпускает ежегодно 5000 специалистов. Центр зимнего спорта, «альпийская столица» Франции, Гренобль явился в 1968 г. местом проведения зимней Олимпиады.

Франш-Конте – гористая область с многочисленными реками и озерами. Почти половину территории (второе место в стране после Аквитании) занимают густые леса: бук, дуб, пихта (самый обширный пихтач во Франции). Здесь «вечная война» с Германией сделала феодализм более обременительным, ибо много сил и средств шло на строительство укреплений, которые в сочетании с лесными массивами по Соне, Ду и Оньону являлись серьезным препятствием для вторжения¹⁵⁶. В провинции дольше других частей Франции сохранялись остатки личной зависимости крестьян от сеньоров. Накануне Революции почти половина местного населения были сервами.

У церковных сервов в Сен-Клоде и Нантуа зачиналась тем не менее местная промышленность. Будучи зависимыми, они шили шляпы для Испании и Италии; освобожденные Революцией, иронизировал Мишле, «заполнили французские дороги извозчиками и коробейниками»¹⁵⁷. После Революции и вплоть до середины ХХ в. продолжался массовый «исход» сельского населения в более развитые районы страны.

Безансон – столица провинции, ныне департамента Ду, впервые в исторических документах был отмечен под названием Весонтио Юлием Цезарем как столица галльского племени секванов. От тех времен сохранились остатки амфитеатра на 24 тысячи зрителей. Франкоязычный Безансон с ХI в. входил в состав Священной Римской империи на правах вольного имперского города, которые оспаривались Церковью, учредившей в городе архиепископство. Это была своего рода церковная республика с капитулом, где священникам требовалось доказывать свое благородное происхождение, в свое время архиепископами были бургундские герцоги.

Расцвет Безансона приходится на XVI в. и связан с тем, что в город перебрались купцы-банкиры Генуи. Тогда были построены лучшие здания города, а богатые переселенцы из различных областей Франции обеспечили городское благополучие. Напротив, ХVII век принес городу, как и всей области, разорение от войн и сопровождавших их эпидемий и голода. Только при попытке отвоевания Франш-Конте при Людовике XIII (1635–1644), погибло более половины ее жителей¹⁵⁸.

Немало сил на завоевание края потратил Людовик ХIV. Лишь в 1674 г. после месячной осады и мощной бомбардировки (было выпущено 20 тысяч ядер) Безансон сдался войскам короля. Получив статус центра провинции с обретенным парламентом, губернатором, интендантством, а также университетом и военным гарнизоном, Безансон сделался настоящей региональной столицей. А Вобан превратил город в мощнейшую крепость. Однако Революция нанесла тяжелый удар по Безансону, лишив его и парламента с интендантством, и монашеских общин, после чего город, писал Бродель, погрузился в «дремотную деградацию». Последняя продолжалась вплоть до середины ХХ в.¹⁵⁹.

Это не исключает того, что в Безансоне развивались отдельные отрасли промышленности, вроде производства часов, начало которому в ХIХ в. положили швейцарские мастера. Во второй половине ХХ в. к этому традиционному промыслу добавилась микро-технология. Сейчас город – крупный образовательный и научно-исследовательский центр. В области сохранилось пастбищное животноводство и сыроделие. Здесь производится знаменитый твердый сыр конте, близкий по консистенции к швейцарским. Основой местной экономики являются автомобильные заводы Пежо-Ситроен.

Противоречив и исторический облик Лотарингии. Эта была земля Австразии¹⁶⁰, отмеченная повсюду памятниками каролингской эпохи, со своими местными династиями и аристократией, с независимыми аббатствами. Наиболее престижным было Ремирмонское (620—1790), где перед аббатисой несли шпагу. Чтобы быть «дамой Ремирмона», требовалось свидетельство двухвекового дворянства по отцовской и материнской линии, а для канониссы, или демуазель в другом монастыре Эпинале – четыре поколения.

Настоятельницами Ремирмонского монастыря назначались представительницы Лотарингского дома. В 1638 г. аббатисса Екатерина Лотарингская, тетка правившего герцога, активно участвовала в обороне Ремирмона от армии Тюренна. В критический момент осады она вместе с монахинями увлекла жителей, которые спешно заделали проделанные французской артиллерией бреши в городской стене¹⁶¹. Красноречивое свидетельство сложностей с включением Лотарингии в состав Франции!

Изначально, с Верденского договора 843 г. о разделе империи Карла Великого Лотарингия была промежуточным образованием между западнофранкским и восточнофранкским королевствами, доставшимся вместе с императорским титулом старшему из братьев-наследников Лотарю, по имени которого и получила свое название. В 870 г. область обрела статус герцогства, а в 936 г. была «поглощена Германией», тогда Священной Римской империей, в состав которой герцогство входило до 1766 г.¹⁶².

Еще и в середине ХIХ в. Лотарингия, по свидетельству Мишле, представляла сложное в этнокультурном отношении образование: «Германия здесь повсеместно смешивается с Францией, и повсеместно образуется граница», так что тщетной была бы попытка составить кутюм из противоречивых обычаев «этой Вавилонской башни». Сначала во главе были герцоги эльзасского происхождения, «креатуры императора», которые постоянно враждовали с епископством Меца, с Шампанью, с Францией. Постепенно эта франкоязычная область подпадала под французское влияние. После женитьбы в 1255 г. одного из них на дочери графа Шампани владетели Лотарингии чаще выступали на стороне Франции. Из герцогов Лотарингии вышли Гизы, возглавившие Католическую лигу в войне с гугенотами, которых поддерживали Англия и Голландия¹⁶³.

В герцогстве параллельно шли процессы «германизации» и «романизации». Если в плане власти Лотарингия относилась к Германии, в культурном отношении она тяготела к Франции, сделавшись, по выражению Ле Руа Ладюри, ее «духовным фьефом». Происходило «офранцуживание» верхушки: сами герцоги все чаще происходили из французской аристократии, на француженках женились и местные дворяне. Государственный курс колебался. В сражении при Бувине герцог выступил на стороне германского императора, во время Столетней войны, в битвах при Кресси и Пуатье герцоги были в союзе с французским королем. До известной степени герцогство играло «роль амортизатора» в столкновениях между Империей и Францией¹⁶⁴.

Все же сохранялась неуверенность в отношении колебавшейся, нередко враждебной и постоянно подстрекаемой извне Лотарингии. Ее независимость раздражала французскую корону, и при малейшей угрозе войны герцогство подвергалось продолжительной оккупации французскими войсками (1633–1661, 1670–1697, 1702–1714 гг.). Как в завоеванной стране французы занимали крепости и собирали герцогские налоги, вводили новые подати, продавали должности и назначали новых чиновников. Так происходило, пока в ХVIII в. Лотарингия не была, наконец, присоединена к Франции¹⁶⁵.

Ставший центром Лотарингии еще при Лотаре Мец в древности был центром поселения одного из кельтских племен, а затем римским городом-крепостью. В Священной Римской империи имел статус вольного имперского города со своим самоуправлением, которое сохранилось и тогда, когда он, подобно двум другим пограничным городам Тулю и Вердену, стал епископством. Сюда стекались беглые сервы и евреи. Под сюзеренитет французской короны город перешел в 1552 г.

Выдающееся значение для Франции Мец обрел после того, как, одержав победу в Столетней войне и размежевавшись с Англией, а затем отказавшись от планов завоевания Италии, французские короли устремились к Рейну. Стратегическое значение Меца заключалось в его расположении на весьма уязвимом участке французской границы. Здесь не было естественного барьера против Германии, как в Дофине и Франш-Конте. Ни Вогезы, ни горы Эльзаса не являлись препятствием для военных действий.

Не случайно нечасто покидавший Версаль Людовик XIV шесть раз посещал Мец. Вобан говорил королю: «Прочие крепости королевства служат для прикрытия отдельных провинций, тогда как Мец – прикрытием всего государства». «Дабы ускорить фортификационное оборудование этой крепости, – утверждал крупнейший военный инженер эпохи, – каждый настоящий француз должен был бы принести сюда по корзине камней и земли». Не менее категоричен был другой выдающийся военный деятель правления Людовика ХIV маршал Тюренн: «Только Мец способен выручить нас в случае беды и военных поражений – принять в свои стены отступающую армию, защитить окрестные края и прикрыть тыловые пути сообщения. Только эта крепость, если привести ее в должный вид, могла бы дать решительный отпор всем объединенным силам Империи»¹⁶⁶.

Возраставшее в ХVII в. стратегическое значение Меца предопределило аннексию Лотарингии, поскольку герцогство виделось неким придатком к Мецу. Городские эшевены объясняли королю: «Владений города недостаточно, чтобы прокормить его жителей… даже в течение трех месяцев. Весь строительный лес, хлеб и вообще все потребное для жизни поступает к нам из Лотарингии»¹⁶⁷.

Город превратился в крупнейшую крепость, место пребывания многочисленного гарнизона, предельно стеснившего жителей. Вместе с тем гарнизон сделался отличным рынком сбыта для продукции городских ремесленников и виноградарей. К тому же в город шел постоянный приток казенных денег, да местный монетный двор и сам чеканил монету для солдатского жалованья. Несмотря на милитаризованность и даже благодаря ей, констатировал Бродель, в городе «можно было жить и даже жить неплохо». В общем, война, представлявшая для Меца повседневный способ существования, влекла за собой как «неизбежные неудобства, так и выгоды» – тем более что настоящая война, как правило, не доходила до его ворот и грозила больше сельским окрестностям, чем самому городу¹⁶⁸.

Город подвергся осаде во время Франко-прусской войны 18701871 гг., а после Первой мировой войны городские укрепления стали частью линии Мажино, на которую французские генералы возлагали чрезмерно большие и совершенно неоправдавшиеся надежды.

После поражения Франции в 1871 г. Лотарингия была аннексирована Германией, и возвращение ее вместе с Эльзасом явилось одним из мотивов развязывания Первой мировой войны. Яблоко раздора между Францией и Германией, Лотарингия с ее месторождениями угля и железной руды в ХIХ и ХХ вв. была крупнейшей базой французской индустриализации.

Северную часть выделенного Мишле восточного порубежья образовали Арденны – невысокое плато древнего происхождения, покрытое густыми зарослями и частично заболоченное. Исторически Арденны относились к Австразии, затем принадлежали епископству Меца. Обширный массив почти первобытного леса (кельтское ar duinn), несмотря на низкорослость деревьев, создавал определенные препятствия для вторжения. К этому добавлялся Мёз с укрепленными пунктами (Верден и Стене, Седан, Мезьер и Живе), которые господствовали над его течением. В том же лесу изредка попадались городки, деревушки, пастбища с мелкими овцами местной породы. «Убогие города и еще более нищие деревни»¹⁶⁹, – отмечал Бродель в конце ХХ в.

Этот мрачный и военизированный край, по наблюдению Мишле, резко отличался от соседней Шампани с ее светлыми и открытыми равнинами от Реймса до Ретеля. Красные черепичные крыши Шампани в Арденнах уступали место мрачному шиферному скату; стены защищала железная крошка (limaille de fer). В небольших промысловых городах работали мануфактуры оружия, кожаных изделий, шифера. Своеобразен был и характер народа: «Край не богат, и враг в двух шагах. Это заставляет думать. Житель серьезен, господствует критический дух», развито чувство собственного достоинства¹⁷⁰.

Внутренний Восток

За «суровой и героической зоной» Дофине, Франш-Конте, Лотарингией, Арденнами, писал Мишле, простирается другая, более благоприятная по природе и «более богатая плодами мысли» – Лионне, Бургундия, Шампань. «Зона виноделия, вдохновенной поэзии, красноречия, изысканной и искусной литературы». Не подвергаясь постоянным вторжениям, здесь могли лучше культивировать «деликатный цветок цивилизации»¹⁷¹.

Прежде всего это – Лион, дух которого, писал Мишле, объединял народы и культуры. Место было священным для друидов, здесь галльские племена воздвигли святилище Августа. Обнаруженные в ХVII в. бронзовые таблицы с записью речи императора Клавдия (I в.н. э.), уроженца Лиона, о допуске галлов в сенат – первый знак, по Мишле, принятия страны в цивилизованный мир. Свидетельства ранней христианизации края можно найти в катакомбах Св. Иринея, в крипте Сен-Потен, на горе паломников Фурвьер.

Расположенный у впадения Соны в Рону Лион с древнейших времен был узлом пересечения водных и сухопутных дорог. Географическое положение Лиона, названного ими Лугдуном (Lugdunum), было оценено римскими завоевателями. Узловой пункт всех перевозок, главный промежуточный лагерь для легионов, направлявшихся на Рейнскую границу, Лион сделался «колониальной столицей», политическим, экономическим, военным и религиозным центром владений древнего Рима во всей Галлии. Римляне построили форум, амфитеатр, храм. Водоснабжение осуществлялось по четырем акведукам. В городе возникли многочисленные лавки и мастерские, которые зачастую открывали ветераны легионов. Продукция лионских ремесленников ценилась по всей Империи¹⁷².

Лион переживал упадок вместе с Римской империей. В страшных потрясениях начала Средневековья Лион, открыв ворота беженцам, стал расти на фоне общего запустения. Беженцы занялись промышленностью и торговлей, поддержав городскую экономику. Однако город долгое время окружали феодальные владения, самодостаточность которых препятствовала ее развитию.

Былое значение города восстановилось спустя много веков с развитием товарно-денежных отношений и международных экономических и финансовых связей. Расцвет начался в 1450–1490 гг., чему способствовало несколько обстоятельств, сходящихся к превращению Лионской ярмарки при поддержке французской королевской власти в центр европейской торговли¹⁷³.

Кульминацией экономического расцвета и влияния Лиона оказалась первая половина XVI в., когда он держал под своим контролем капиталы страны, будучи крупным финансовым центром Европы (во многом за счет поселившихся в городе 80 итальянских семей, одно из которых считалось самым богатым в Европе). В условиях упорной борьбы французских королей за Италию важнейшими кредиторами этой экспансии оказались лионские банкиры, в это время Лион мог даже, по Броделю, сделаться столицей королевства.

Однако в середине того же века Европа повернулась к Атлантике. Средиземноморье утратило свое значение, а с этим и Италия перестала быть центром геополитического притяжения. Начался упадок лионской экономики, явственно обнаружившийся в банкротстве 1557 г.¹⁷⁴ Все же через город продолжали проходить торговые потоки, развивалось книгопечатание, а с XVI в. начался подъем шелкопрядения. В конце ХVIII в. в этом производстве была занята треть городского населения. Шелкопрядение сделало Лион европейским центром производства предметов роскоши.

Такая специализация сыграла роковую роль во время Революции. Изоляция революционной Франции и изгнание дворянства погрузили уже переживавшую упадок городскую экономику в состояние жесточайшего кризиса. Его сопровождала острая борьба между фабрикантами и ткачами, вылившаяся в череду политических переворотов, во время которых власть в городе переходила от умеренных республиканцев, поддержанных, а затем и оттесненных роялистами, к якобинцам и обратно. Объявленный декретом Конвента 12 июля 1793 г. «в состоянии мятежа против законной власти» город был осажден и после бомбардировки взят штурмом. За этим последовал декрет 12 октября, который гласил: «Лион объявил войну свободе. Лиона больше нет». Лиону было присвоено название «Освобожденного города». Были разрушены несколько десятков домов самых богатых промышленников, две тысячи жертв унес террор. После падения якобинцев новую жатву смерти собрал «белый террор».

В ХIХ в. Лион прославили восстания ткачей 1831 и 1834 гг., знаменовавшие начало рабочего движения в стране. Промышленная революция диверсифицировала городскую экономику, добавив к шелкопрядению, металлургию и металлообработку, а затем и химическую промышленность с фармацевтикой.

В настоящее время Лион, вместе с Греноблем и Парижским районом, стал важнейшим научно-производственным центром в сфере высокой технологии. Это город-миллионник (1260 тыс. жителей) и второй по численности населения город Франции, центр региона Рона-Альпы.

В качестве примера превратностей исторической судьбы Мишле выделил Отён, находящийся к северу от Лиона небольшой город (ныне 16 тыс. жителей) с богатейшим прошлым. Центр расселения одного из кельтских племен во времена друидов, от которых у него в гербе была змея, Отён стал городом в правление императора Августа. Тесно связанный исторически с Лионом как «мать и дочь», по выражению Мишле, Отён имел менее счастливую судьбу. Римляне предпочли ему Лион: напрасно, улещивая императоров, Отён сменил свое священное имя Бибракт на Августодун и затем Флавия, принял религию римлян, уподобившись вполне римским городам. Сохранились развалины амфитеатра на 17 тыс. зрителей. Известность ему в древнем мире принесли школы риторики. Но городу всегда не везло: возле него происходили крупнейшие сражения древности, оборачивавшиеся большими разрушениями¹⁷⁵.

В Средние века город переходил из рук в руки, довелось ему побывать даже под властью Омейядов (725–732.): Отён оказался крайней восточной точкой арабской экспансии в Европе. Ситуацию изменило образование Отёнского графства. При его владетеле в конце IХ в. графство стало ядром, вокруг которого образовалось Бургундское герцогство. Ричард, граф Отёнский, в 918 г. стал первым герцогом Бургундским. Выстроенный в начале XII в. городской кафедральный собор Сен-Лазар, пример романской архитектуры, был одно время часовней герцогов. А их дворец стал резиденцией местных епископов.

Возможно, от его знаменитых школ остался, как предположил Мишле, строгий дух воспитания. Вплоть до Нового времени город давал государственных деятелей. В Отёне жил и умер Николя Ролен, канцлер Бургундского герцогства в 1422–1462 гг. и меценат (особо известен заказанный им шедевр Ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена»). Перед Революцией и в ее начале епископом Отёнским служил Талейран¹⁷⁶.

Для Мишле «настоящая» Бургундия – это «приветливый, винодельческий край», который начинался к северу от Шалон-сюр-Сон и занимал дижонское плато, вплоть до Осера на западе. «Край жизнелюбцев и веселых сказочников», где в гербах городов виноградная лоза, а люди зовут друг друга «брат» или «кузен». «Древнейшая в этом краю культура виноделия отложила особый отпечаток на его историю», способствовав в том числе умножению населения¹⁷⁷.

Прославивший Бургундию и известный с римских времен винодельческий пояс сосредоточивался в пределах Золотого берега (ныне департамент Кот-д’Ор) долины Соны. Историческая Бургундия – регион, охватывающий сейчас четыре департамента (кроме Кот-д’Ора, Сона-и-Луара, Ньевр, Йонна). В ХI–XII вв. она включала Прованс на юге и прирейнские области на востоке, а в период Великого герцогства Бургундского (ХIV–XV вв.) расширилась до Нидерландов на севере.

Область получила свое название по имени германского племени бургундов, образовавших в V в. свое государство (regnum Burgundiae) со столицей сначала в Вормсе, затем в Лионе. Территория и статус собственно герцогства Бургундского стали определяться, начиная с Х в., когда упомянутый граф Отёнский Ричард, получивший прозвище Заступник, присоединил к своим владениям Невер, Осер, Сенс и Труа, а его сюзеренитет признали другие бургундские графы. Французский король Карл III присвоил Ричарду титул маркграфа, в 918 г. – герцога Бургундии.

Славу Бургундии в христианском мире принесли в Средние века ее монастыри. «Ни одна из провинций, – заметил Мишле, – не имела более крупных, более богатых, более плодовитых в создании сети родственных отпочкований аббатств». Наиболее знаменитыми и влиятельными среди них были бенедиктинское аббатство Клюни и центральный монастырь отпочковавшегося от бенедиктинцев ордена цистерцианцев Сито. Первое было основано в 909 г. и достигло апогея своего влияния, распространявшегося почти на полторы тысячи монастырей, в XII в. Это влияние затрагивало сферу культуры и искусства. Придавая большое значение торжественности службы, бенедиктинцы были активными строителями храмов, восприняв из Италии и переработав основы романского стиля.

В 1098 г. бенедиктинцами, желавшими утвердить более строгий устав монашеской жизни, было основано аббатство Сито, влияние которого стало быстро расти, когда к нему присоединился св. Бернард Клервоский (1112). Как дань его харизме вторым названием ордена стало «бернардинцы». В начале XIII в. цистерцианский (от латинского названия местности) орден насчитывал около 300 монастырей, в конце века уже около 500 обителей во Франции, Германии, Англии, Скандинавии, Испании, Италии, Венгрии¹⁷⁸. После непродолжительного спада влияние аббатства, неизменно пользовавшегося покровительством коронованных особ (особую симпатию к цистерцианцам питал Людовик IХ Святой), продолжало расти, к концу XV в. число цистерцианских монастырей превысило тысячу, а, по свидетельству Мишле, в 1491 г. 3252 монастыря признали аббата Сито своим главой¹⁷⁹.

Орден энергично боролся с иноверцами и неортодоксальными учениями, признаваемыми Церковью ересями. Св. Бернард был глашатаем Второго крестового похода (1147–1149) и воинствующим оппонентом Абеляра. В XII в. монахи Сито громили альбигойцев, в начале XIII в., во время Реконкисты основали рыцарские ордена в Испании.

Одновременно цистерцианцы внесли свой вклад в культуру, усовершенствовав технику каменного зодчества и введя в строительство храмов на востоке Франции готическую архитектуру, родившуюся в Иль-де-Франс. Бургундии они оставили замечательные памятники, в их числе базилику Сент-Мари-Мадлен в Везеле и аббатство Фонтене, внесенные в список объектов мирового наследия ЮНЕСКО.

В политической истории средневековой Франции наибольший отпечаток имело существование Великого герцогства бургундского. В Столетней войне, добиваясь независимости и расширения своих владений, герцоги стали союзниками Плантагенетов. Именно бургундцами была пленена и затем выдана англичанам Жанна д’Арк. Герцогов подвела жажда территориального расширения, встречавшая отпор со стороны соседей. Поражение от объединенного войска швейцарских кантонов и германских князей и смерть последнего из дома бургундских Валуа Карла Смелого в битве при Нанси 1477 г. положили конец Великой Бургундии и самому существованию герцогства, вместе с притязаниями ее правителей на независимость.

Войдя в состав Французского королевства и обретя статус провинции, Бургундия сохранила автономию с парламентом, осуществлявшим функции юстиции, и генеральными штатами провинции, распределявшими налоги. В 1722 г. был основан Университет, а вслед за ним и Дижонская академия, которая в 1750 г. наградила премией Ж.Ж. Руссо за сочинение «Речь о науках и искусствах», в котором классик Просвещения изложил основы своего эгалитаризма и культурного пессимизма.

Вольнолюбивые мысли, предвосхищавшие идеи Просвещения, высказывал уроженец Бургундии архитектор и зодчий обороны Франции в век Людовика ХIV маршал Вобан. Это – страна «пышного и торжественного красноречия», «страна ораторов», восхищался Мишле, приводя примеры, кроме Св. Бернарда, Боссюэ, ярчайшего проповедника века Людовика ХIV, окончившего коллеж иезуитов в Дижоне, а также писателя и натуралиста Бюффона. «Дружелюбная сентиментальность» Бургундии выразилась в уроженце Макона «поэте религиозной и одинокой души» Ламартине; а поэзия «истории и человечности» – в Эдгаре Кине, уроженце Шароля. В городке Паре-ле-Мониаль родился культ Св. Сердца Иисуса. Здесь «религиозность определенно носится в воздухе»¹⁸⁰.

1.Стотысячными тиражами расходились в 80-х годах журналы «Мируар дель истуар», «Историа», «Исторама», книги Ле Руа Ладюри, Дюби и других современных классиков (для сравнения тома «Истории Франции» Лависса выходили тиражами 7,5—11 тыс. экз., а иллюстрированное переиздание 1923 г. – 17–25 тыс.).

2.Lieux de mémoire. Paris: Gallimard, 1997 (1éd. – 1984). Есть краткая русская антология: Нора П. Франция – память / Пер. с фр. Д. Хапаевой. СПб.: Изд-во С.Петербургского ун-та, 1999.

3.1515 et les grandes dates de l’histoire de France, revisitées par les grands historiens d’aujourd’hui / A. Corbin, dir. Paris: Seuil, 2005.

4.Duby G. Les trois ordres ou l’imaginaire du féodalisme. Paris: Gallimard, 1979.

5.Le Goff J. La naissance de pourgatoire. Paris: Gallimard, 1981.

6.Duby J. Le dimanche de Bouvines. Paris: Gallimard, 1973.

7.Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой / Пер. с фр. В.И. Матузовой; коммент. Д.Э. Харитоновича. М.: Ладомир, 2001.

8.Про А. Двенадцать уроков по истории / Пер. с фр. Ю.В. Ткаченко. М.: РГГУ, 2000. С. 318–319.

9.La judiciarisation du passé et la crise mémorielle: La France malade de son passé (Dossier réalisé par J.-P. Husson. http:// www.cndp.fr/crdp-reims/memoire/enseigner/ memoire_histoire/05bishistoriens2.htm

10.Даже представители «методической школы», претендовавшей на сугубую объективность, не исключали для профессионального историка права ссылаться на собственную позицию. Шарль Сеньобос (он был на стороне «дрейфусаров») предупреждал читателя в предисловию к учебнику «Политическая история современной Европы» (1897) о «личных симпатиях к либеральному, светскому, демократическому и западному строю» (Про А. Указ. соч. С. 278).

11.Rousso H. Le syndrome de Vichy (1940—198…). Paris: Seuil, 1987; Idem. Vichy, un passé qui ne passe pas / avec É. Conan. Paris: Fayard, 1994.

12.«Belonging for believing (чтобы верить, надо принадлежать)» было ответом в клерикальных кругах.

13.Febvre L. Le problème de l’incroyance au XVIe siècle: La religion de Rabelais / 1 éd. – 1943. Paris: Albin Michel, 1947.

14.См.: Шоню П. Цивилизация классической Европы / Пер. с фр. В. Бабинцева. Екатеринбург: У-Фактория, 2008.

15.Pintard R. Le libertinage érudit dans la première moitié du XVIIe siècle. T. 1–2. Paris: Boivin, 1943.

16.Hazard P. La crise de la conscience européenne. 1680–1715. Paris: Fayard, 1961. Р. VII, 415.

17.Delumeau J. La civilisation de la Renaissance. Paris: Arthaud, 1973. (Русское издание: Делюмо Ж. Цивилизация Возрождения / Пер. с франц. И. Эльфонд. Екатеринбург: У-Фактория, 2006).

18.Словарь историка / Пер. с фр. Л.А.Пименовой. М.: РОССПЭН, 2011. С. 126.

19.Michelet J. Tableau de la France. // Histoire de France. T. 3. Paris, 1837.

20.Vidal de La Blache P. Tableau de la géographie de la France. Paris: Hachette, 1903. P. 8 (Lavisse E. Histoire de France. T. 1).

21.Устье Бидассоа и мыс Cербер находятся на границе с Испанией, Ментон – на Лазурном берегу.

22.Weber E. L’hexagone // Lieux de mémoire. T. 2: La Nation. Paris: Gallimard, 1997. P. 1172–1173.

23.Рекордным по длительности было почти двухгодичное путешествие Карла IХ со своей матерью Екатериной Медичи (1564–1566).

24.Бродель Ф. Что такое Франция. Кн. 1–2. / Пер. с фр. под ред. В.А. Мильчиной. М.: Изд-во Сабашниковых, 1994–1997. Кн. 2. Ч. 2. С. 62.

25.Weber E. Op. cit. P. 1176–1177.

26.Nordman D. Des limites d’État aux frontières nationales // Lieux de mémoire. T. 2: P. 1125, 1131.

27.Бродель Ф. Указ. соч. Кн. 1. С. 271.

28.Каганский В. Россия – Франция // Русский журнал (РЖ). Дата публикации 27 Декабря 2004. www. russ.ru

29.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 270, 286; Michelet J. Tableau de la France (1864). Éd. électronique de J.M. Simonet. Р. 8.

30.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 287.

31.Там же. С. 269.

32.Там же. Кн. 2. Ч. 2. С. 419.

33.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 27, 52–53.

34.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 239–244.

35.Beaune C. Naissance de la nation France. Paris: Gallimard, 1985. Р. 322.

36.Вандемьер – сбор винограда, брюмер – туманный, фример – холодный, нивоз – снежный, плювиоз – дождливый, вантоз – ветреный, жерминаль – прорастание семян, флореаль – время цветения, прериаль – покос лугов, мессидор – время жатвы, термидор – жаркий, фрюктидор – сбор плодов.

37.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 15.

38.Ibid. Р. 50.

39.Guiomar J.-Y. Le «Tableau de la géographie de la France» de Vidal de La Blache // Les lieux de mémoire. T. 2. Р. 1090.

40.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 40.

41.Ibid. Р. 51.

42.Ibid. Р. 49, 152.

43.Ibid. Р. 149, 163.

44.Ibid. Р. 168–169.

45.Guiomar J.-Y. Op. cit. Р. 1078–1079, 1088.

46.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 14, 17.

47.Michelet J. Op. сit. Р. 59.

48.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 264.

49.См.: Там же. С. 265–267.

50.Michelet J. Op. cit. P. 59–60.

51.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 64–65.

52.Существующая практика передачи указанной культурно-географической дифференциации как точек горизонта строчными буквами неудовлетворительна. В страноведческой литературе предлагают в качестве выхода ограничиться транскрипцией с французского – Миди (Федулов С. Французский мир. Фрагменты и комментарии // Питт Ж.-Р. Франция / Пер. с фр. – М.: Новый хронограф, 2010. С. 289). Тогда и север Франции должен обозначаться Нор. Очевидно, русскому читателю эти созвучия чужды. Мне представляется более близким по смыслу обозначение геополитического разделения современной мировой системы, включающее, кроме географической, политическую, экономическую и культурно-цивилизационную дифференциацию.

53.См.: Ле Руа Ладюри Э. История регионов Франции: Периферийные районы Франции от истоков до наших дней / Пер. с фр. М.Б. Ивановой. М.: РОССПЭН, 2005. С. 293–298.

54.См.: Там же. С. 303–305, 321, 331.

55.См.: Le Roy Ladurie E. Nord – Sud // Les lieux de mémoire. T. 2. Р. 1206–1209.

56.Ле Руа Ладюри Э. Указ. соч. С. 315.

57.Там же. С. 322.

58.Michaud G., Kimmel A. Le nouveau guide France. Paris: Hachette, 1994. P. 87.

59.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 67.

60.Michelet J. Op. cit. P. 29, 35.

61.Barral P. Depuis quand les paysans se sentent – ils français? // Ruralia. Р., 1998. № 3. P. 1—12. http://ruralia.revues.org/53

62.Историк оговаривается, что относительно развитые области вроде долины Гаронны от Тулузы до Бордо встречаются и к юго-западу от «линии» (Le Roy Ladurie E. Op. cit. P. 1191, 1196).

63.Ibid. P. 1192–1193.

64.Ibid. Р. 1194–1195.

65.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 113; Кн. 2. Ч. 2. С. 112, 120–121.

66.«Пейзаж вдруг резко изменился, – вспоминал историк о перелете из Германии на родину, – под нами была Пикардия, разделенная на узкие разноцветные полосы, границы которых были проведены словно по линейке; посадки всюду были аккуратные, чистенькие, словно с них только что смахнули пыль; колокольни довершали картину. Я понял, что я дома» (Там же. Кн. 2. Ч. 2. С. 118).

67.Там же. С. 119–120.

68.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 308.

69.Ibid., P. 313.

70.Французское paysan означает буквально человека, привязанного к своей местности, с кругозором, замкнутым пределами своего края (pays).

71.Ibid. P. 311–312, 338. Аналогичным было наблюдение Мишле о положении женщины, особенно на побережье Бретани: бретонки в условиях, когда мужчины надолго уходили в море, оставались главными труженицами и кормилицами, что и обеспечивало им высокий статус в местном обществе. Как одно из следствий – молодые крестьянки имели возможность «самим устраивать свое замужество» (Michelet J. Op. cit. Р. 9).

72.Vidal de La Blache P. Op. cit. P. 313.

73.Michelet J. Op. cit. Р. 6—13.

74.Монах кельтского происхождения (Бретань, Шотландия, Ирландия?), живший на рубеже IV–V вв. В противовес восторжествовавшему в Церкви учению Августина о благодати отстаивал значение собственных качеств и усилий верующего в обретении спасения. Своим учением (пелагианство) положил начало доктринальному конфликту между принципами свободы воли и божественного предопределения (см. гл. 4).

75.Michaud G., Kimmel A. Op. cit. Р. 27.

76.Так называли обеспеченных инвентарем и рабочим скотом крестьян, самостоятельно хозяйствовавших на земле (как правило арендованной). Это был верхний слой крестьянства, по степени зажиточности близкий к мелкому дворянству.

77.Michelet J. Op. cit. Р. 13.

78.См.: Ле Руа Ладюри Э. Указ. соч. С. 104–114.

79.Vidal de La Blache P. Op. cit. P. 313, 325–326.

80.Ibid. Р. 338.

81.См.: Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 2. Ч. 2. С. 326–329.

82.См.: Ле Руа Ладюри Э. Указ. соч. С. 80–84.

83.Там же. С. 95–96.

84.Там же. С. 95, 102 (скорее, речь идет о «стратегии преуспеяния»).

85.См.: Michaud G., Kimmel A. Op. cit. Р. 75.

86.Michelet J. Op. cit. Р. 14.

87.Цит. по: Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 2. Ч. 2. С. 190–191.

88.Здесь и далее по порядку: даты рождения – коронации – смерти. Если для коронованных особ указаны только две даты, то они обозначают время правления. Аналогично и для пап – даты понтификата.

89.Michelet J. Op. cit. Р. 14.

90.Ibid.

91.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 323.

92.Michelet J. Op. cit. Р. 14.

93.Ibid. Р. 14.

94.Michelet J. Op. cit. Р. 14–15.

95.Ibid. P. 15–16.

96.Мишле сделал здесь примечание, что рождение мула для местного населения больший праздник, чем рождение в семье сына.

97.Ibid. Р. 16–17.

98.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 315–316.

99.1 туаз – 1,949 м.

100.Michelet J. Op. cit. Р. 14.

101.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 319.

102.Michelet J. Op. cit. Р. 18–19.

103.Ibid. P. 14.

104.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 371–372.

105.Глубоководный порт Ла-Рошели во время Второй мировой войны служил базой для немецких подводных лодок, ее гарнизон капитулировал лишь 8 мая 1945 г.

106.Наиболее известен François-Joseph de Beaupoil, marquis de Sainte-Aulaire (16431742), поэт и член Французской Академии; современником Мишле был Louis-Clair de Beaupoil, comte de Sainte-Aulaire (1778–1854), политический деятель и член Академии.

107.Герцогский род, из которого вышло немало военных и государственных деятелей Франции ХVII – ХVIII вв.

108.Бернар де Вантадур – трубадур при дворе Алиеноры Аквитанской (XII в.).

109.Michelet J. Op. cit. Р. 19–20.

110.Ibid. P. 20.

111.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 296, 299–300.

112.Ibid. Р. 305.

113.Michelet J. Op. cit. Р. 20.

114.Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 299.

115.Michelet J. Op. cit. Р. 20–21.

116.Ibid. P. 21–22.

117.Даты понтификата.

118.Ibid. Р. 22.

119.Michelet J. Op. cit. Р. 22–23.

120.См.: Vidal de La Blache P. Op. cit. P. 374.

121.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 2. Ч. 2. С. 334–335.

122.Michelet J. Op. cit. Р. 22.

123.См.: Vidal de La Blache P. Op. cit. Р. 365–366.

124.Речь идет, скорее всего, об уроженце Тулузы, советнике Филиппа IV легисте Гийоме де Ногаре, который, чтобы сломить сопротивление Бонифация VIII притязаниям короля на церковное имущество (см. гл. 4), во главе банды авантюристов пленил папу (7 сентября 1303 г.).

125.Michelet J. Op. cit. Р. 22.

126.Ibid.

127.Michelet J. Op. cit. Р. 31–32.

128.Ibid. P. 23–24.

129.Ibid. P. 26.

130.Ibid. Р. 29.

131.См.: Ibid. P. 27.

132.Ibid. Р. 28–29.

133.Ibid. P. 24, 28.

134.Ориентировочная численность басков во Франции от 90 000 до 150 000 человек, в Испании – от 600 000 до 1 800 000 (www.vokrugsveta.ru/vs/article/7529/).

135.Michelet J. Op. cit. P. 32.

136.Ibid. Р. 31.

137.Michaud G., Kimmel A. Op. cit. Р. 86–87.

138.Michelet J. Op. cit. Р. 29–30.

139.http://archive.travel.ru/france/languedoc-roussillon/montpellier/

140.Michelet J. Op. cit. Р. 31–32.

141.Ibid. Р. 31.

142.Ibid. Р. 32.

143.fr.wikipedia.org/wiki/Pont_Saint-Bénézet

144.Michelet J. Op. cit. Р. 32–33.

145.Каменная стела с изображением бычьей головы.

146.Michelet J. Op. cit. Р. 33–34.

147.Ibid. Р 34.

148.Ibid. Р. 35.

149.Ibid. P. 38.

150.Michaud G., Kimmel A. Op. cit. Р. 88.

151.fr.wikipedia.org/wiki/Dauphiné

152.Michelet J. Op. cit. P. 38–39.

153.Michelet J. Op. cit. P. 39–40.

154.Ibid. P. 40–41.

155.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 2. Ч. 2. С. 270.; Vernay F. Petite histoire du Dauphiné. 1933. Р. 98; Bouchard G. L’histoire de l’Isère en BD. T. 5. 2004 (http:// en.wikipedia.org/wiki/Grenoble).

156.Michelet J. Op. cit. Р. 41.

157.Ibid.

158.fr.wikipedia.org/wiki/Franche-Comté.

159.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 162–172.

160.Восточная часть королевства Меровингов, включала северо-восточные департаменты нынешней Франции, Бельгию, Нидерланды, западные области ФРГ. Была объединена с Нейстрией (собственно Францией) Карлом Великим.

161.http://fr.wikipedia.org/wiki/Abbaye_de_Remiremont

162.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 275.

163.Michelet J. Op. cit. P. 42–43.

164.Ле Руа Ладюри Э. Указ. соч. С. 43–45.

165.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 295–296.

166.Там же. С. 296.

167.Там же. С. 295–296.

168.Там же. С. 296, 307, 309.

169.Там же. С. 295.

170.Michelet J. Op. cit. Р. 43–44.

171.Ibid. Р. 45.

172.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 242 См. также: Michelet J. Op.cit. Р. 45; http://www.culture.lyon.fr/culture/sections/fr/patrimoine__histoire/lyon/l_histoire_de_lyon

173.Pelletier А. et al. Histoire de Lyon: des origines à nos jours. Lyon: Éditions lyonnaises d’art et d’histoire, 2007 (http://fr.wikipedia.org/wiki/Histoire_de_Lyon).

174.Бродель Ф. Что такое Франция? Кн. 1. С. 257.

175.Michelet J. Op. cit. Р. 47–48.

176.http:))en.wikipedia.org)wiki)Autun

177.Michelet J. Op. cit. Р. 48–49.

178.ru.wikipedia.org/wiki/Цистерцианцы

179.Michelet J. Op. cit. Р. 48.

180.Michelet J. Op. cit. Р. 48–49.

Bepul matn qismi tugad.