Kitobni o'qish: «Служу России»

Глава 1. Тень на татами

Зал пахнет потом, резиной и старой краской. Этот запах Марат узнает с закрытыми глазами — он въелся в поры двадцать лет назад, когда отец впервые привел его в секцию. С тех пор запах не изменился. Как и скрип татами под босыми ступнями. Как и глухой звук удара ногой по мешку — «пум», словно по барабану.

— Ки-ай!

Крик подростков сливается в один хриплый выдох. Восемь пар глаз смотрят на Марата с той смесью страха и обожания, которую дают только годы и пропущенные удары. Он проходит вдоль шеренги, поправляет кому-то руку, кому-то корпус. Говорит тихо — но каждый звук режет тишину, как нож.

— Еще раз. Удар не в плечо. В корпус. Жестко. Без жалости.

Денис Коротков, которого все зовут Фитилем за худобу и вечную готовность вспыхнуть, бьет первым. Правильно. Хорошо. Мешок вздрагивает, цепь звенит. Марат кивает — скупое движение, которого Денис ждал всю тренировку.

— Фитиль, останься. Остальные — душ, домой.

Подростки расходятся, шум глохнет. Денис подходит, дышит тяжело, на лбу — бисеринки пота, смешанного с водой из бутылки. Он мнет полотенце, не зная, с чего начать.

— Марат Ильдарыч… — голос прыгает между любопытством и неловкостью. — Правда, что вы уволились? Слышал, там дело закрыли. Про того… уголовника.

Марат стягивает бинты с рук. Медленно, виток за витком. Костяшки сплющены, кожа в старых мозолях. Он молчит три удара сердца. Три тяжелых «пум» из угла, где качается мешок.

— Дело закрыто, — говорит он наконец. — Я свободный человек.

Пауза длится слишком долго. Денис уже открывает рот, чтобы спросить еще, но Марат поднимает ладонь — стоп.

— Фитиль. Не ищи правду в рапортах. Ищи в людях.

Он поворачивается к окну. Там, за мутным стеклом, — сумерки. Фонари еще не зажглись, город лежит серой массой, и где-то в этой массе бродят те, кого Марат сам когда-то вязал, вел по коридорам, сажал в «воронки». Он не верит в справедливость уже давно. Но до сегодняшнего дня он верил хотя бы в систему.

Теперь он не уверен ни в чем.

Денис собирает сумку, роняет смарт-часы на скамейку. Уходит, хлопнув дверью. Марат автоматически берет часы, чтобы окликнуть, — и видит мигающее уведомление.

«Корявый вышел. Передай Хасану — пусть валит из города. Ты понял?»

Он смотрит на экран. Корявый. Вадим Корчагин. Тот, кого он закрыл два года назад. Тот, кто поклялся на допросе: «Я тебя достану, Хасанов, даже из-за решетки». Все смеялись над этой угрозой — что может сделать сидящий?

Теперь Марат не смеется.

Он кладет часы в карман. Лицо не меняется ни на миллиметр.

Кафе «Витражи» — дешевый уют для тех, кто не хочет домой. Искусственный джаз, лампы под старину, и повсюду стекло — мозаика, витражи, будто здесь забыли, какой город за окном. Марат сидит за столиком у стены, спиной к углу. Перед ним — черный кофе и стакан воды. Напротив — пустой стул.

Он смотрит на дверь.

Входит она — он еще не знает, как ее зовут. Видел два дня назад, тоже в кафе, тоже одну. Что-то в ней было — не красота, нет. Точеные черты, темные внимательные глаза, старомодное темное пальто. И часы на запястье — старинные, с механическим тиканьем, которое слышно даже сквозь джаз.

Она садится напротив, даже не спросив разрешения.

— Вы всегда так смотрите? — ее голос низкий, чуть хрипловатый. — Как на допросе.

Она знает, кто он. Или догадалась.

— А вы всегда опаздываете? — отвечает Марат.

Она улыбается краем губ. Заказывает чай с бергамотом. Медленно снимает пальто — под ним простая черная водолазка, никаких украшений, кроме часов. Часы тикают. Марат слушает этот звук и почему-то успокаивается.

— Вы бывший полицейский, — говорит она, размешивая сахар.

— Бывший. Это заметно?

— По рукам, — кивает она на его сплющенные костяшки. — И по тому, как вы проверили выход, когда я вошла.

Он чуть усмехается. Первая брешь в броне.

— А вы? Журналистка?

Пауза. Она решает — говорить или нет. Наконец отставляет чашку.

— Бывшая помощница прокурора. Ушла после одного дела.

— Какого?

— Которое замяли. Сверху.

Она смотрит прямо. В ее глазах нет жалости — есть расчет. Марат это чувствует и не обижается. Он сам такой.

— Знаете, Марат, — она впервые называет его по имени, — я теперь собираю цифры. Они не врут.

Он поднимает на нее взгляд. Впервые — не настороженность, а интерес. Настоящий.

— Цифры — это хорошо, — говорит он тихо. — Против лома, как говорится, есть только другой лом.

Она не отвечает. Только чуть склоняет голову, и в этом жесте столько женской силы, что Марат на секунду забывает дышать.

За соседним столиком двое. Обычные мужики — куртки, стрижки «полубокс». Но Марат замечает, как один из них кладет телефон на стол объективом в их сторону. Короткое движение — и снимок сделан.

— Простите, — говорит Марат, резко поднимаясь. Он протягивает ей руку. — Нам лучше выйти через черный ход.

— Это про тех двух? — она не спрашивает, утверждает.

— Вы тоже заметили?

— Я же сказала. Бывшая помощница прокурора.

Она берет его за руку. Ладонь у нее сухая и теплая. Он ведет ее к служебному выходу, и в этом движении — ни паники, ни спешки. Только опыт. Только сотни задержаний, когда счет идет на секунды.

Сзади хлопает дверь — те двое вышли в переулок. Марат оборачивается, но уже поздно — они свернули за угол. Или не они. Не важно.

— Такси, — командует он, поднимая руку. Машина тормозит тут же, будто ждала.

Наташа — она назвала свое имя, когда садилась в такси — кладет ладонь ему на запястье. Не в страхе. В жесте «я сама решаю, рядом с кем быть».

— Не пропадайте, Марат, — говорит она. — Мне с вами интересно.

Машина уезжает. Марат остается один.

Они выходят из арки через минуту. Двое. Первый — с цепью на кулаке, второй — просто здоровый, как холодильник. Сзади — глухая стена, слева и справа — мусорные баки. Идиллия.

— Хасан? — цепь сверкает под фонарем. — Вадим привет передает. Говорит, хочет обняться по-старому.

Марат не отвечает. Он оценивает дистанцию — три шага, два удара. Первый — цепи, второй — корпус. Цепь опасна, но парень не умеет ей владеть, держит как кастет. Любитель.

— Передай Корявому, — говорит Марат спокойно, — объятия — не мой формат.

Он делает шаг вперед. Первый замахивается — широко, глупо. Марат уходит вниз, перехватывает руку, ломает ее в локте одним резким движением — «хруст», и цепь падает на асфальт с металлическим звоном. Парень орет, падает на колени. Второй, здоровый, бьет с ноги — медленно, предсказуемо. Марат ставит блок, ловит ногу, заваливает противника на спину, входит в болевой — колено на горло, рука вывернута.

Все заняло четыре секунды.

— Слушай сюда, — говорит Марат тихо, почти шепотом, склонившись к уху здорового. — Передай Корявому. Если тронет кого-то из моих — я приду не к нему. Я приду к его семье. Это не угроза. Это обещание.

Отпускает. Встает. Отряхивает брюки.

Уходит быстрым шагом, даже не оглянувшись.

Телефон вибрирует в кармане — звонок. Он смотрит на экран: «Ирина».

— Марат, — голос бывшей жены звучит устало, безжизненно. — Я завтра заеду за последними вещами. И… я подала на развод окончательно. Не ищи меня.

Он молчит. Сжимает телефон так, что пластик скрипит.

— Понял, — находит в себе силы. — Ир… ты права. Я не умел быть дома.

— Ты умел, — она вздыхает, и в этом вздохе — годы. — Просто выбрал другое.

Короткие гудки.

Марат стоит посреди пустой улицы. Фонари мигают, накрапывает дождь. Где-то лает собака. Город живет своей жизнью, не замечая одного человека, у которого только что отняли последнее, что у него было.

Он не плачет. Он давно разучился.

Квартира пахнет пустотой. Голые стены — Ирина забрала картины. Пустые полки — она забрала книги. На столе осталась только папка с пластиковым скоросшивателем: «Увольнение. Проверка. Хасанов М. И.».

Он открывает ее. Читает знакомые строки, уже в сотый раз.

«…сотрудник Хасанов М. И. применил физическую силу к задержанному Короткову Д. С. (не является родственником), что подтверждено видеозаписью камеры наблюдения. Задержанный получил телесные повреждения в виде…»

Дальше он не читает. Он помнит все наизусть.

Тот уголовник плюнул ему в лицо. Плюнул и сказал: «Твой отец, фронтовик? Тоже, наверное, срал в штаны, когда немцы шли». Марат ударил один раз. Один. Но бил со всей силы, со всей ненависти, которую копил годы. Сломал челюсть, три ребра, выбил два зуба.

Он бы сделал это снова. Не колеблясь.

Но система решила иначе. Системе нужен был козел отпущения. Сурков, его бывший зам, подсуетился — написал рапорт, приложил видео, сделал все чисто. Марата уволили «за грубое нарушение». Без пенсии. Без выходного пособия. Без права работать в органах.

Он кладет папку на стол. Берет в руки фотографию отца — фронтовика в выцветшей гимнастерке, с орденами на груди. Смотрит в глаза человека, который не дожил до этого позора.

— Служил… — говорит Марат вполголоса. — И что?

Тишина. Только часы на стене тикают — механические, как у той женщины в кафе. Только дождь барабанит по подоконнику.

Он садится на пол, спиной к холодной стене. Закрывает глаза.

Завтра Корявый сделает следующий шаг. Марат это знает. Война только началась, а он уже проиграл — жену, работу, имя.

Но он еще не проиграл себя.

За окном гаснет последний фонарь.

Глава 2. Возвращение

Раннее утро. Над городом висит низкое свинцовое небо — такое тяжелое, что, кажется, оно вот-вот треснет и упадет на крыши. Сентябрьский дождь не льет, не моросит — он просто есть, как хроническая боль, к которой привыкаешь, но не перестаешь замечать. Воздух пахнет мокрым асфальтом, прелыми листьями и выхлопными газами. Фонари еще горят — тускло, желто, как больные глаза.

Место действия — спальный район на южной окраине. Пятиэтажки хрущевской постройки облезли, как старые звери. Дворы-колодцы, гаражи-ракушки, качели без цепей. У зала тхэквондо — пристройка к бывшему ДК, стены в граффити, дверь обита ржавым железом. Над входом — вывеска, у которой не горят две буквы. Здесь даже утро выглядит как вечер.

Марат не спал эту ночь. Сидел на полу, прислонившись спиной к батарее, и слушал, как часы отбивают каждый час. Думал об Ирине. О том уголовнике с перебитой челюстью. О Корявом, который вышел на свободу и уже шлет приветы через шестерок с цепями.

В пять утра он встал, умылся ледяной водой, надел старые джинсы и толстовку. Вышел в город.

Сейчас он сидит на корточках у входа в зал, пьет кофе из пластикового стаканчика и смотрит на пустой двор. Дождь моросит, собирается каплями на капюшоне. Мимо проходит редкий прохожий — не глядя, торопливо, пряча лицо в воротник. Никто не узнает в этом уставшем мужчине с небритым лицом старшего оперуполномоченного, чье имя еще полгода назад гремело в сводках.

Но Марат замечает всё.

Вон та серая «Лада» — стоит уже сорок минут, двигатель заглушен, в салоне два силуэта. Вон тот парень в спортивном костюме — прошел мимо трижды, каждый раз сворачивая за гараж. Вон еще один — с газетой, хотя дождь идет, а газета сухая.

Слежка. Открытая, наглая. Корявый даже не пытается прятаться — он демонстрирует силу. «Я здесь, я смотрю на тебя, и ты ничего не можешь сделать».

Марат допивает кофе, сминает стаканчик, бросает в урну. Заходит в зал.

Внутри пахнет пылью и деревом. Зал пуст — первая тренировка только в четыре. Марат проходит к своему месту, садится в позу лотоса на татами. Закрывает глаза.

Отец учил его: «Когда враг смотрит на тебя, не смотри на него. Смотри сквозь него. Видь, что за его спиной».

Марат открывает глаза. За его спиной — пустой зал, маты, мешки. А за спиной слежки — Корявый. А за спиной Корявого — Сурков. Бывший зам. Тот, кто подписал его увольнение. Тот, кто теперь наверняка пьет кофе в кабинете с табличкой «Замначальника ГУ», пока Марат сидит на татами без зарплаты и звания.

Телефон вибрирует — сообщение от неизвестного номера. Одно предложение:

«Вадим приглашает на разговор. В 12:00. Гаражный кооператив "Южный". Приходи один. Иначе пострадают твои»

Марат удаляет сообщение. Встает.

Он не пойдет. Он знает эти приглашения — забитый гараж, бетонный пол, двое с арматурой. Но и игнорировать нельзя. Корявый воспримет молчание как слабость.

Значит, нужно ответить. Но не так, как ждут.

Он выходит из зала в 11:15. Серая «Лада» все еще стоит. Парень в спортивном костюме теперь сидит на лавочке у подъезда, делает вид, что слушает музыку в наушниках.

Марат не смотрит на них. Он идет к гаражному кооперативу — только не к «Южному», а к «Северному», за три квартала. Там его территория. Там он знает каждый проход, каждую крышу, каждый люк.

Он заходит в лабиринт гаражей. Железные ворота, масляные лужи, брошенные покрышки. Время здесь застыло — как в девяностых, когда решали вопросы не звонками, а кулаками. Марат останавливается у третьего гаража, достает ключ — бывший напарник дал ему этот ключ два года назад, на всякий случай. Внутри — старенькие «Жигули» под чехлом, ящик с инструментами и пара стульев.

Он садится. Ждет.

Ровно в 12:00 в дверь стучат — три коротких, один длинный. Свой.

— Входи.

Вваливается Денис. Растрепанный, возбужденный, с огромным синяком под глазом.

— Марат Ильдарыч! — голос срывается на фальцет. — Они вчера к моей матери пришли. Спрашивали, где вы. Я им — не знаю. А они меня — вот!

Он тычет в синяк. Марат смотрит спокойно, но внутри что-то обрывается. Своих не бросают. Но его уже бросили. А он бросать не умеет.

— Фитиль, — говорит Марат тихо. — Вали отсюда. На месяц. К тетке в область. И мать забери.

— А вы?

— Я разберусь.

Денис открывает рот, чтобы спорить, но Марат поднимает ладонь. Тот замолкает. Выдыхает. Кивает.

— Я вернусь, Марат Ильдарыч. Вы только... не пропадите.

— Живым буду — значит, не пропал.

Денис уходит. Марат остается один в гараже, среди запаха бензина и ржавчины. Он достает телефон, пишет одно сообщение на тот номер, от которого пришло приглашение:

«Я не приду. Но ты придешь ко мне сам. Скоро»

Отправляет. Выключает телефон.

Вечером он возвращается к залу. Дождь кончился, но асфальт блестит, как зеркало. Фонари зажглись — мертвенно-белые, выбеливающие лица прохожих.

«Лады» уже нет. Вместо нее — черный джип с тонированными стеклами. Марат узнает машину. Корявый любил такие — бронированные, тяжелые, как танки.

Из джипа выходят двое. Не те, что утром. Эти — другие. Один — бычий, с бритым затылком и бычьей шеей. Второй — сутулый, в длинном черном пальто, с лицом, которое хочется забыть.

— Хасанов? — спрашивает бритый. — Вадим Сергеич ждет.

Марат останавливается в трех шагах. Смотрит на них. Считает — двое. Оружие — вероятно, травмат или нож. Не больше.

— Я уже ответил, — говорит он. — Пусть ждет.

Бритый делает шаг вперед. Марат не двигается.

— Ты, бродяга, — цедит бритый, — не понял, кто перед тобой? Вадим Сергеич...

— ...бык вонючий, — заканчивает Марат спокойно. — Я его закрывал. Я помню, чем он дышит. А ты иди, передай: если еще раз тронет моих — в том числе мать Фитиля — я не буду играть по правилам. У меня нет звания. Нет присяги. Мне нечего терять.

Пауза. Бритый скалится, но не нападает. Сутулый отводит взгляд.

— Передам, — говорит бритый. — Но ты, Хасанов, зря. Он тебя в порошок сотрет.

— Сотрет — значит, сотрет. Но перед этим я выбью ему второй глаз. А первый, как помню, у него и так косит.

Бритый смеется — натянуто. Уходит. Джип уезжает, оставляя за собой облачко сизого дыма.

Марат смотрит вслед. Сжимает кулаки. Костяшки белеют.

Война началась. Не по правилам, без свидетелей, без камер. Один против своры. И у своры есть деньги, связи и Сурков в кармане.

А у Марата есть только память отца, девятилетка за спиной и женщина, которую он почти не знает, но уже не может забыть.

Он заходит в зал. Включает свет. Татами ждут.

Бой только начинается.

Глава 3. Диалог на пепелище

Поздний вечер. Небо над промзоной низкое, черное, без единой звезды — будто кто-то накрыл город крышкой. Ветер срывается с пустыря, несет запах горелой проводки, мазута и сырого бетона. Где-то вдали гудит завод — глухо, монотонно, как больной зверь. Фонарей здесь нет, только лужи, в которых отражается далекое зарево трассы, да редкие окна гаражей, заколоченные фанерой.

Место действия — заброшенный гаражный комплекс на северо-западной окраине. Когда-то здесь ремонтировали фуры, теперь ржавые каркасы, битое стекло, груды покрышек. Воздух тяжелый, сырой. Каждый шаг хрустит гравием. Если прислушаться — слышно, как где-то под ногами течет вода по трубам. Или это не вода?

Марат не хотел приходить. Три дня он не отвечал на звонки, сменил сим-карту, спал в гараже на раскладушке, питался бутербродами из круглосуточного ларька. Но сегодня утром нашли Фитиля. Не Дениса — его мать. Позвонила, рыдала: «Они сказали, что убьют сына, если вы не придете. Марат Ильдарыч, умоляю...»

Он пришел.

Сейчас он стоит у входа в гараж №13. Дверь — железный лист, покореженный, с петлями из арматуры. Изнутри — тусклый свет, пахнет сыростью и старыми тряпками. Сзади — никого. Корявый умный: он знает, что Марат не приведет подкрепление. У Марата нет подкрепления.

Он толкает дверь. Та открывается с протяжным скрипом, похожим на стон.

Внутри — огромное пространство бывшего СТО. Яма посередине, заваленная досками. В углу — проржавевший подъемник. На стенах — масляные разводы, похожие на карты неведомых материков. В центре — стол, два стула, бутылка водки, два граненых стакана. И над всем этим — одна лампочка на проводе, которая раскачивается от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени.

За столом сидит КОРЯВЫЙ. Вадим Сергеевич Корчагин. Сорок один год, коренастый, прихрамывает на правую ногу — старая пуля в бедре, которую ему оставил Марат при задержании. На нем дорогой, но слегка немодный костюм — пиджак в полоску, рубашка без галстука. Волосы зачесаны назад, на лице — улыбка, которая не касается глаз. Глаза у Корявого разные: правый — карий, спокойный, левый — мутноватый, с бельмом, косит в сторону. В народе за это и прозвали «Корявый».

— Заходи, заходи, — голос у него мягкий, почти ласковый. — Не бойся. Не трону.

Марат входит. Не садится. Останавливается в трех метрах от стола — дистанция удара.

— Где Фитиль? — спрашивает он тихо.

— Жив твой Фитиль. Пока жив, — Корявый разливает водку по стаканам. — Садись, Марат. Поговорим как мужики.

— Мы с тобой не мужики. Ты уголовник. Я — бывший опер.

— Бывший, — Корявый усмехается, поднимает стакан. — Ключевое слово. Я, знаешь, тоже был бывший. Бывший зек. А теперь — вон, смотри.

Он разводит руками, показывая на убогий гараж.

— Не фонтан, согласен. Но это временно. Город мой будет. Понял? Весь.

— Понял, — Марат не двигается. — Ты позвал меня хвастаться?

Корявый ставит стакан не выпив. Смотрит на Марата в упор — правым глазом, левый бельмом скользит куда-то в сторону.

— Я позвал тебя предложить. Работай на меня. Ты волк. А волку в городе без стаи — смерть. Система тебя выкинула, как котенка в помойку. А я возьму. Будешь моим замом по безопасности. Деньги, бабы, уважение. Забудь про эту шаромыгу-журналистку, найду тебе другую. Моложе.

Марат молчит. Внутри все закипает — не от предложения, от того, что Корявый упомянул Наташу. Значит, следили не только за ним. Значит, она уже в игре.

— Я сказал: нет, — роняет Марат. — И ты это знал до того, как позвал.

Корявый тяжело вздыхает. Встает из-за стола. Хромота заметна — он переносит вес на левую ногу, правая волочится. Подходит к Марату вплотную. Запах от него — дешевый одеколон и табак.

— Ну и где твоя Родина, Хасанов? — спрашивает Корявый. Голос уже не мягкий — в нем насмешка, злая, плевковая. — Служил ты, служил. Кровью, потом. А она тебя — хрясь! И выкинула. Как патрон использованный. А мы своих не бросаем. Вот в чем разница, между нами. Понял?

Марат смотрит в его разноцветные глаза. Слышит, как где-то наверху ветер бьет железом. Чувствует запах масла и ржавчины.

— Понял, — говорит он наконец. — Ты прав. Разница есть.

— Ну? — Корявый скалится. — Соглашайся, Марат. Не будь дураком.

— Я не о том, — Марат делает шаг назад. — Разница в том, что я служил не погонам. Я служил людям. А ты служишь только своему карману. Своих не бросаешь? А своих у тебя нет. Есть только шестерки, которые боятся тебя до усрачки.

Тишина. Лампочка качнулась, тени метнулись по стенам.

Корявый перестает улыбаться. Лицо его становится тяжелым, злым. Бельмо на левом глазу будто пульсирует.

— Зря, — говорит он глухо. — Зря ты так, Хасанов.

— Я всегда так, — Марат разворачивается и идет к выходу. Спиной чувствует взгляд — два глаза, один косой, горят ненавистью.

— Значит, будем ломать по-другому, — бросает Корявый в спину. — Я тебя сломаю, Хасанов. Не через силу — через баб. Через твою Наташу. Через Фитиля. Через всех, кого ты любишь. А ты смотреть будешь. И вспомнишь этот разговор.

Марат останавливается у двери. Не оборачиваясь, говорит:

— Если тронешь Наташу — я тебя убью. Не посажу. Не задержу. Убью. И плевать мне на ментовку, на прокуратуру, на твоих покровителей.

— Угрожаешь? — Корявый смеется — коротко, лающе.

— Обещаю, — Марат выходит в ночь.

Снаружи ветер ударил в лицо — холодный, злой. Марат делает несколько шагов, останавливается у ржавого каркаса. Дрожит — не от холода. Злость клокочет, застилает глаза. Он бьет кулаком по железной балке — раз, второй. Кровь размазывается по ржавчине.

Он вспоминает лицо Наташи — спокойное, с темными глазами. Часы на ее запястье, тикающие в ритме его сердца. Он втянул ее в это. Еще до того, как понял.

Телефон — новая сим-карта — молчит. Хорошо. Значит, ее пока не тронули.

Марат идет прочь от гаражей, в сторону города. Там, за пустырем, горят окна многоэтажек — чужие, равнодушные. Там люди пьют чай, смотрят сериалы, живут своей мирной жизнью, не зная, что где-то в промзоне только что началась война.

Не война. Охота.

Корявый будет преследовать его. Ударит по самому больному. Марат знает эту тактику — сам учил молодых: «Дави на слабое место, противник сам приползет».

Слабое место Марата — те, кого он не может защитить.

Он идет быстрее. Надо предупредить Наташу. Надо увести Фитиля. Надо найти Степана — Бухгалтера, правую руку Корявого. Ходят слухи, что Степан недоволен: Корявый слишком много берет на себя, слишком много жрет.

Марат не знает, повезет ли. Но выбора нет.

Он входит в спальный район. Вокруг — пятиэтажки, детские площадки, пустые скамейки. Где-то играет музыка из открытого окна — старая, душевная. «Ах, какая женщина, — поет Шуфутинский, — какая женщина…»

Марат усмехается горько. Какая женщина. Та, которую он втянул в ад.

Он заходит в подъезд, поднимается на пятый этаж — не к себе, к Геннадию Петровичу. Старый инструктор, фонд ветеранов. Тот, кто знает всё про Суркова. Тот, кто может помочь.

Дверь открывается сразу. Геннадий Петрович — седой, сутулый, в старой фуфайке. Смотрит устало, но без удивления.

— Заходи, Марат. Чай будешь?

— Буду, — Марат переступает порог. — Только крепкий. И разговор есть.

Дверь закрывается. В коридоре пахнет старыми книгами и валерьянкой.

А где-то в промзоне, в гараже №13, Корявый допивает водку один. Ставит стакан, смотрит на пустой стул. Улыбается — криво, зло.

— Сломлю, — шепчет он. — Обязательно сломлю.

Лампочка гаснет.