Kitobni o'qish: «Бажов»

© Федосов А. П., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Вступление

Книга Александра Федосова «Павел Бажов» являет собой сборник очерков и эссе о неизвестных или малоизученных фактах из жизни и творческого наследия Павла Петровича Бажова.

Автор тонко и деликатно, но при этом максимально разносторонне касается эпизодов биографии создателя знаменитых сказов, доставая их для читателей, словно драгоценности из великой «малахитовой шкатулки» жизни Павла Петровича. На примере деталей быта, житейских предпочтений, литературных вкусов и политических взглядов, на отменных образцах бажовского юмора автор знакомит нас с реальным, «живым» Бажовым. Сказочный дедушка теперь видится то журналистом с цепким, пронзительным и часто весьма критическим взглядом, то принципиальным красным командиром. А то и бесшабашным семейным заводилой, сжёгшим в лютую новогоднюю ночь 1942-го двухнедельный запас дров ради весёлого праздника: «Как жить будем, неизвестно!» (и ни тени сожаления на лице!). Или мальчуган-школьник, по шутливому требованию библиотекаря выучивший наизусть томик стихов Пушкина, – это тоже Бажов.

Читателю любопытно заглянуть и в рабочие будни Павла Петровича, молодого учителя, депутата, и – да простят нас ушедшие поколения! – в его личную переписку. Какие житейские советы давал Бажов, чем угощал друзей, о чём беседовал с маршалом Жуковым и даже такое: а что о Бажове-хозяине думал кот Пушок. Да-да, есть в книге и фрагменты как бы с иной стороны реальности – мистические совпадения и чудесные спасения; трагические повороты жизни, обернувшиеся небывалой славой и почётом. Есть Хозяйка Медной горы «восемнадцать плюс» и колчаковский плен в минус сорок, «колдовские песни» о бажовском бестиарии; есть даже рецепты бажовской кухни, огородные тонкости и след Афродиты в сказах. Да много чего есть по ту и по сю сторону вселенной Павла Бажова.

Интересно, волнительно и трогательно наблюдать за выводами автора-исследователя. Глубокое проникновение в материал позволило Александру Федосову по-новому взглянуть и на личность Павла Бажова, и на его сказовое творчество. Это действительно целая вселенная, которая всё ещё живёт рядом с нами, благодаря сохранённому и сохраняемому наследию нашего уральского сказочника.

Н. Ф. Иванов

(председатель правления Союза писателей России)

От автора
«По ту и по сю сторону вселенной Павла Бажова»

Павел Петрович Бажов – автор особого, уральского мира, того, где балом правят великие боги, где время застыло, а камни умеют говорить. Удивительно, в этом инфернальном мире много света, но неба там нет, нет там и солнца, зато есть жгучий солнечный камень.

Бажов – создатель иной реальности, творец того, что не удавалось найти ни до, ни после. Хотя были и Джон Толкиен, и Карлос Кастанеда. Они тоже говорили об особом мире, о добре и зле, о силе таланта, о власти и могуществе творческого начала…

Но чудеса бажовских сказов настолько «непоколебимо здешние», как это точно отметила уральская писательница, поэтесса и историк культуры Майя Никулина, «они настолько неотторжимы от нас и нашей горы, что сами сказы его – если сравнивать их с сочинениями Толкиена – воспринимаются как живой лес рядом с прекрасно обустроенным парком».

А ведь это вовсе не образное суждение, оно, продолжает Никулина, «напротив, отличается скучной бухгалтерской точностью: Джон Толкиен, сочинив своё Средиземье, поправил интригующую оплошность мифологии, упустившей из виду некоторые тёмные страницы английской истории; Бажов ничего не сочинял, просто из бесконечных золотоносных песков нашей общей памяти, примет, суеверий и страхов выбрал чистое золото мифа».

И как точно выбрал, настолько, что даже в переводе, даже через шум эфира, через пусть даже очень талантливых, но всё же посредников и интерпретаторов рождённые уральским мастером сюжеты и образы проникают в наше сознание и навсегда остаются в памяти, будь то гениальный «Каменный цветок» великого Александра Птушко или легендарный «Каменный цветок» не менее легендарного Сергея Прокофьева.

А ведь это только нам, сегодняшним, Урал – завод заводов и опорный край державы кажется незыблемым, вечным и априори признанным. Так было не всегда! Объективно примем факт, что до великого Бажова об Урале в большом, планетарном, цивилизованном мире мало кто знал. Благодаря Бажову узнали. Чего только стоит победное турне кинокартины «Каменный цветок» в 1946 году, когда перед лучшими кинотеатрами мировых столиц выстраивались очереди. Все желали видеть первый цветной русский фильм об уральских самоцветах. А чего стоит традиция, актуальная в 60-х и даже в 80-х годах прошлого века: бывая на ВДНХ в Москве, непременно сфотографироваться у фонтана «Каменный цветок». Сегодня, после масштабной реставрации фонтана, желающих сделать снимок на его фоне вновь предостаточно. А как не упомянуть об «обязательном» советском сувенире из столицы в виде парфюмерного набора «Малахитовая шкатулка» фабрики «Новая заря» и уж тем более – хрустального флакона духов «Каменный цветок». Влюблённости в этот аромат не избежала даже икона американского стиля Жаклин Кеннеди. И этот перечень триггеров можно продолжить. Чем такой список не оглавление захватывающего бажовского романа?

Может быть, романа с камнем? Да, могла бы получиться весьма таинственная история. Прежде всего, про выбор. И вправду – что выбрать? С кем быть в одном ряду? Сначала юный, тогда ещё Ба́жев выбирает… не удивляйтесь! – Пушкина и Чехова. Величайшее наследие великих мастеров станет для него камертоном стиля и трудолюбия на всю жизнь. А потом, когда страну заштормило, молодой Ба́жев встаёт в один строй с эсерами. Социал-революционеры стремились в социалистическое общество, к народной демократии, к широким сословным и политическим свободам. Впрочем, этот выбор Бажова не стал окончательным.

Совсем скоро Павла, в прошлом заво́дского мальчика из Сысерти, увлекут коммунистические идеи и стремление к установлению диктатуры пролетариата. А они, идеи эти, наполнили паруса революции ветрами Гражданской войны. Это были жестокие ветры! Они обжигали его ледяным мороком, когда он в одном пальтишке с чужого плеча в тридцатиградусные морозы пробирался из пермского плена. Брёл по шпалам железной дороги, а рядом на столбах раскачивались трупы закованных в лёд красноармейцев. Бушевали и другие ветры – они выжигали душу зловонием ужаса и страха. Страха потерь. Именно они унесли жизнь его сына-первенца, замученного в тифозном бараке, тогда чуть не погибла жена, его любимая «Валянушка». Да что уж, тогда могли погибнуть все и всё, но каким-то чудом страна выстояла. А Бажов всегда жил так, как и вся страна.

Тогда, в переломные годы, судьба, будто бы не окончательно решив, что с ним делать, примеряла ему различные роли. Вот он в костюме простого сельского «вучителя» Кирибаева, а вот уже в военном френче демиурга, вершителя судеб, особоуполномоченного упрдоккома, а вот – в неприметной одёжке всегда незаметного страхового агента Бахеева. Спустя годы, он опять всемогущий цензор Уральской области, мимо которого не могло пройти ничего из того, что писалось и печаталось в Свердловске, Кургане, Перми, Челябинске… Он разрешает или запрещает и при этом, как водится, наживает врагов. Но Бажов всегда последователен, в своей методичности он мог дойти аж до «отца всех народов», у меня в этом нет сомнений. Возможно, именно он добился «охранной грамоты» для «цитадели сатрапов и угнетателей» Демидовых – знаменитой Невьянской башни. Впрочем, так ли это было?

А вот 1937 год точно был. И Бажов в нём был – в роли оболганного, безработного, вычищенного из партии, подследственного. Тогда всё опять висело на волоске. Впрочем, кажется, именно в 1937 году высшие силы в его судьбе определились. Бажова не уничтожили, а наоборот – возвели на пьедестал со статусом всесоюзнолюбимого сказочника и писателя, коммуниста-лидера. К слову, коммунистом писатель Бажов будет до последних мгновений своей яркой жизни.

Да… вся жизнь нашего Павла Петровича Бажова – как шкатулка, хранящая драгоценности: слова, мысли, поступки, черты характера, события – «секреты» уже открывшиеся и те, что ещё предстоит раскрывать. Кажется, сейчас самое время.

Уважаемые читатели, книга разделена на несколько частей, последовательно рассказывающих о жизни и творчестве Павла Бажова. Каждую часть предваряет биографический материал, основу же книги составляют очерки-эссе – авторское исследование наиболее интересных, важных и малоизученных страниц жизни Павла Бажова.

Интересного вам чтения!

Часть первая¹
От заводского мальчика до революционера

Павел Петрович Бажов родился 27 (15) января 1879 года в Сысертском заводе Екатеринбургского уезда Пермской губернии. 28 (16) января 1879 года был крещён в Симеоно-Аннинской церкви Сысертского завода. Его отец, Петр Васильевич Бажов (фамилия на тот момент звучала как Бажев с ударением на первый слог), был рабочим пудлингово-сварочных цехов в Сысерти, Северском, Верх-Сысертском и Полевском заводах. Мама Павла Петровича, Августа Стефановна, вела домашнее хозяйство и занималась художественным рукоделием на заказ. Павел Петрович много рассказывал о своём детстве. Из воспоминаний Валентины Александровны Бажовой, жены писателя, мы знаем, что будущий писатель «вырос в семье рабочего, которая знала нужду и тяжелым трудом добывала средства для существования. Но это не отражалось на крепких дружеских отношениях между членами семьи»².

Бажовым часто приходилось менять место жительства: у главы семейства был непокорный нрав и острый язык – Петра Васильевича с периодичностью раз в несколько лет увольняли с работы, некоторое время «проветривали», а потом отправляли работать на другой завод Сысертской дачи. Сам Павел Петрович предпочитал себя называть «уроженцем Сысертского округа»³.

К семнадцати годам юный Павел не понаслышке был знаком с бытом четырёх Сысертских железоделательных заводов – Верх-Сысертским, Ильинским (1702–1896), Полёвским, Северским. Их истории и жизни рабочих в последние десятилетия перед революцией посвящена первая книга писателя – «Уральские были» (1924).

Несмотря на частые переезды, основным местом жительства семьи оставался заводской поселок Сысерть, где у Бажовых стоял собственный дом по улице Шиповой⁴: «Там дом. Гиря! Большую часть жизни провел в Сысерти. Там были товарищи»⁵. Дружное товарищество «заединщиков» писатель показал в автобиографической повести «Зелёная кобылка» (1939, псевд. – Е. Колдунков): «Игры, забавы, рыбная ловля, походы за грибами и ягодами, сказки, лес как дом, пруды и речки как друзья и помощники окружали Павла Петровича в детстве»⁶.

С 1886 по 1889 год Бажов учился в земской школе в Сысерти (прежней горнозаводской), бывшей в подчинении заводоуправления. В школе были «дополнительные предметы за счёт завода» и «настоящий учитель» – Александр Осипович Машуков. Своего первого учителя Павел Петрович всегда вспоминал с благодарностью: именно Александр Осипович привил подросткам любовь к русской словесности, в особенности к Александру Сергеевичу Пушкину. Первое пушкинское стихотворение, услышанное в детстве, осталось с Бажовым навсегда. Он пронёс любовь к поэту, выразив восторг его гением и трудолюбием в своих воспоминаниях «Через всю жизнь» (1949)⁷.

Большую роль в жизни Бажова сыграл друг семьи, ветеринарный врач и краевед Николай Семёнович Смородинцев (1852–1927). По воспоминаниям самого писателя, именно Смородинцев настоял на продолжении его обучения и помог его родителям определить их сына в духовное училище в Екатеринбурге. В автобиографической повести «Дальнее – близкое. Из воспоминаний о нашем городе» (1949) Бажов вывел его образ под фамилией Алчаевский.

О первых годах жизни, об условиях, в которых прошло детство будущего писателя, он сам рассказал в своих произведениях («Уральские были», «У старого рудника», «Зелёная кобылка», «Дальнее – близкое»), а также в беседах и письмах его первому биографу, литературоведу Людмиле Ивановне Скорино⁸. Сведения об этом периоде жизни Бажова, помимо книги Скорино⁹, отражены в исследованиях Елены Евгеньевны Хоринской¹⁰, Михаила Адриановича Батина¹¹, Лидии Михайловны Слобожаниновой¹², Владимира Алексеевича Сутырина¹³.

В конце лета 1889 года Бажов первый раз приезжает с родителями в «город» – в Екатеринбург и блестяще сдаёт вступительные экзамены в Екатеринбургское мужское духовное училище. Выбор учебного заведения был обусловлен материальным положением семьи¹⁴. Первое время Паша Бажов живет на квартире Николая Семёновича Смородинцева в Верх-Исетске, а затем переезжает на «ученическую квартиру». Своё первое знакомство с городом и учебу в духовном училище Павел Петрович описал в автобиографической повести «Дальнее – близкое».

Летом 1880 года семья Бажовых переезжает в Полевской завод¹⁵. Там, в начале 1890-х, юный Бажов знакомится с устным народным творчеством «дедушки Слышко» – Василия Алексеевича Хмелинина, сторожа заводского дровяного склада, в прошлом горняка и старателя. Вместе с другими подростками на Думной горе он слушает сказы в его исполнении. Именно Хмелинин стал для писателя прототипом рассказчика в книге «Малахитовая шкатулка», а его биография легла в основу сказа «Тяжёлая витушка». Исторические реалии и детские впечатления от Медной горы и Полевского завода, старого горнозаводского быта будущий писатель передаст в очерке «У старого рудника», ставшем предисловием к сборнику сказов «Малахитовая шкатулка».

В 1893 году Павел Бажов оканчивает Екатеринбургское мужское духовное училище «по первому разряду» и удостаивается перевода в Пермскую духовную семинарию. Учёба в духовной семинарии была единственной возможностью продолжить образование, и Бажов становится семинаристом.

С 1893 по 1899 год он живёт и учится в Перми. В 1890-е в стране нарастает недовольство правящей властью, общественно-политические волнения захватывают и пермских бурсаков. В своих автобиографиях (1936, 1942, 1950) писатель указывает, что с первых лет семинарской учёбы принимал участие в революционных кружках: «читал запрещённую литературу, участвовал в школьных протестах, писал памфлеты». В семинарии три года Бажов был хранителем «тайной» библиотеки, там же впервые познакомился с произведениями Пьера Жозефа Прудона, Карла Маркса, Петра Кропоткина, Петра Лаврова, Николая Чернышевского. Сильное влияние в эти годы на будущего писателя оказали идеи историка Афанасия Щапова, близкие к народническим¹⁶.

Последние годы учёбы в семинарии Бажов самостоятельно обеспечивал своё содержание и помогал матери, у которой к тому времени испортилось зрение от мелкой ручной работы, а отца уже не было в живых, Пётр Васильевич скончался в 1898 году в Сысерти после долгой болезни.

Воспоминания писателя о жизни семинаристов, об учителях, о круге чтения и занятиях в свободные часы он оставил в своих письмах Людмиле Ивановне Скорино¹⁷ и в письме соученику по семинарии В. И. Упорову¹⁸. Воспоминания Павла Петровича об этом периоде жизни сохранили и его близкие – жена Валентина Бажова¹⁹ и дочь Ариадна Бажова-Гайдар²⁰.

В 1899 году Бажов окончил семинарию в числе лучших и ему, как способному ученику, предложили поступить в Киевскую духовную академию и учиться на полном содержании. Но он отказался от этого предложения, потому что не видел себя в сане священнослужителя. Желая продолжить образование, он попытался поступить в Томский университет, но, несмотря на безукоризненный аттестат, после отказа от места в духовной академии его личная характеристика получила статус «по запросу», и дорога в университет для него закрылась²¹.

В этом же году Бажов устраивается на должность учителя в деревню Шайдуриху под Невьянском, но был вынужден отказаться и от этого места, поскольку и здесь ему стали «навязывать, как окончившему духовную школу, преподавание Закона Божия»²². В итоге официальная трудовая деятельность Павла Петровича началась в стенах его родного духовного училища в Екатеринбурге, куда он в сентябре 1899 года поступил учителем русского языка, литературы и чистописания.

Бажов учительствовал 18 лет. За это время он успел преподать уроки русского языка, литературы, чистописания, церковно-славянского языка и даже арифметики и черчения. О пелагогической практике Бажова, о его взаимоотношениях с учениками выразительно пишет Елена Евгеньевна Хоринская в книге «Наш Бажов»²³. Воспоминания учеников Павла Петровича приводит Николай Александрович Езовских в своей книге «Здравствуйте, Павел Петрович!»²⁴. О Бажове-учителе свои воспоминания оставила и его главная ученица – жена Валентина²⁵.

Свободное от работы время – «летние вакации» Павел Петрович посвящал путешествиям: был на Кавказе, на Украине, но сознавался – «не понравилось», южным пейзажам Бажов всегда предпочитал красоту родного края. В поездках по Уралу он собирал фольклорный материал, дорогой ему с детства. К сожалению, в годы Гражданской войны этот архив был утерян²⁶.

В начале 1900-х годов на Урале начинается активный подъём революционного движения: бастуют рабочие многих заводов и фабрик, железных дорог. Бажов принимает участие в протестах. Летом 1905 года он находится в Сысерти и становится свидетелем забастовки рабочих сысертских заводов. Эти события писатель воспроизвел в очерке «К расчёту!» (1926).

Осенью 1905 года в Екатеринбург приезжает Яков Михайлович Свердлов. После одного из митингов Бажов был лично представлен «товарищу Андрею»²⁷.

За свои революционные настроения Павел Петрович был уволен с прежнего места работы и с 1907 года он преподаёт в Екатеринбургском женском епархиальном училище. Здесь он встретил спутницу своей жизни, верную подругу и единственную любовь – Валю Иваницкую, Валянушку, Валентину Александровну Бажову. О драгоценных и трепетных отношениях Павла Петровича и Валентины Александровны вспоминают все, кто знал семью Бажовых – Евгений Андреевич Пермяк, Людмила Ивановна Скорино, Елена Евгеньевна Хоринская²⁸, Виктор Александрович Стариков, Борис Степанович Рябинин и другие. О тёплых взаимоотношениях родителей написала в своих книгах младшая дочь Бажовых Ариадна²⁹. Но, наверное, красноречивее, чем в письмах Павла Петровича жене, которые приводит в своих воспоминаниях Валентина Бажова, об их союзе не скажет никто³⁰.

1 июля 1911 года Бажовы обвенчались в храме во имя Святителя Николая Чудотворца села Кашина Камышловского уезда. После свадьбы молодожёны отправились в свадебное путешествие в Крым³¹. В этом же году Павел Петрович взял ссуду в банке и купил земельный участок в Екатеринбурге на углу улиц Болотная и Архиерейская³².

Гостеприимство, скромность, простота дома Бажовых во все времена восхищали и привлекали многих людей, близких и незнакомых, «именитых» и простых рабочих. Здесь маршал Жуков «вкусно» выпивал «рюмочку с морозу»³³, гастролируя, Рина Зелёная ела домашние пельмени³⁴, Евгений Пермяк внуку Бажова «сшил отличные тёплые бурки»³⁵, Белла Дижур приводила корову к бажовским воротам³⁶, Алексей Сурков спал на «коротеньком бабушкином сундучке»³⁷, а Алексей Бондин спал в гамаке в завозне³⁸, Борис Полевой любовался бажовским садом³⁹… Благодаря усилиям супруги и дочерей писателя в 1969 году в доме по адресу: улица Чапаева, 11, был открыт Мемориальный дом-музей П. П. Бажова⁴⁰.

В 1912 году у Бажовых родился первенец – дочь Ольга, а через год – вторая дочь Елена. В 1914 году строительство дома для семьи было закончено, но Бажовы не сразу стали жить в нём. По семейным обстоятельствам в 1914 году молодая семья переезжает в Камышлов, ближе к родственникам жены⁴¹.

В 1916 году Павел Петрович в третий раз становится отцом – в Камышлове родился сын Алексей.

Первое время Павел Петрович преподаёт в Камышловском духовном училище, но нарастающее революционное движение вовлекает его в общественно-политическую деятельность, Бажов активно начинает выступать в местной периодической печати и сотрудничать с большевиками. Бытовые обстоятельства и общая атмосфера этого периода жизни семьи Бажовых отражены в воспоминаниях ближайшего и самого верного соратника Павла Петровича – его жены⁴².

С началом Февральской революции Бажов оставляет преподавание и погружается в работу общественно-политических организаций. Его деятельность на этом поприще была очень обширна. В Камышлове меньше чем за два года он был избран не на одну должность: от комиссара по наблюдению за порядком до городского головы. Как отмечал Павел Петрович в своих автобиографиях, «партийно» он определился не сразу. Первое время на выборных кампаниях в Камышлове он выступал «под флагом» левых эсеров. Данный пункт личной биографии в условиях последующей политической ситуации усердно им отрицался.

В Камышлове Бажов активно публикуется в местной печати, с этого времени начинается его журналистская и редакторская деятельность, а в июле 1917 года появляется первая книга писателя – «Программа трудового крестьянства». Это произведение автора на протяжении долгих лет было не известно читателям. Первую «эсеровскую» книгу Бажова обнаружила и ввела в научный обиход историк Нина Витальевна Кузнецова, произведение было вновь опубликовано только в 2004 году в сборнике редких материалов о жизни и творчестве писателя «Неизвестный Бажов»⁴³.

Воспоминания об этой «трудной» и «ответственной» полосе жизни Павла Петровича оставила его жена: «Время было такое, что всякий раз, расставаясь, прощались навсегда. Хотел что-то сказать, но только рукой махнул: „Что говорить, ты и так всегда всё понимаешь“»⁴⁴.

Летом 1918 года с началом открытых вооруженных действий Бажова командируют в Пермь для передачи губисполкому экспроприированных банковских ценностей. Из Перми Павел Петрович уже не может вернуться обратно к семье, так как к тому моменту Камышлов был занят белогвардейцами. В августе этого же года на станции Егоршино он добровольцем вступает в ряды Красной армии и в качестве политработника прикрепляется к 29-й Уральской стрелковой дивизии 3-й армии Восточного (Урало-Сибирского) фронта и заведует информационным отделом дивизии. На фронтовой линии при партизанском полке Красные орлы под его руководством выходит газета «Окопная правда». Воспоминания самого писателя о работе в этой газете он передал в беседах с Клавдией Васильевной Рождественской⁴⁵ и Людмилой Ивановной Скорино⁴⁶. Об организации и боевом пути 1-го крестьянского коммунистического полка Красных орлов в 1934 году Бажов напишет автобиографическую книгу «Бойцы первого призыва».

В конце декабря 1918 года, после поражения красноармейских частей в боях под Пермью, попавший в плен Павел Бажов совершает побег и с риском для жизни пробирается в Камышлов к жене и детям, которых находит в «отчаянном положении»⁴⁷. Но в городе ему было опасно оставаться, и он покидает Урал.

В ходе военных действий Бажов двигается в Сибирь и далее на Алтай. С подложными документами, под фамилией Бахеев он получает место учителя в селе Бергуль Биазинской волости Канского уезда Енисейской губернии⁴⁸. Об этом периоде своей жизни писатель подробно расскажет в автобиографической повести «За советскую правду» (1925).

В 1919 его привлекают к нелегальной работе в составе большевистского подполья и участию в партизанском движении. Содействуя красным партизанам, Бажов попадает в Усть-Каменогорск⁴⁹.

С изгнанием из района Семипалатинска – Усть-Каменогорска войск адмирала Колчака начинается новый этап в деятельности Бажова. Он принимает активное участие в советско-партийной и профсоюзной работе, занимает ответственные посты. Его вводят в состав уездного революционного комитета, призванного восстановить прежние органы советской власти, возродить общественно-политические организации и прежде всего партийную – РКП(б).

В Казахстане возобновляется редакторская и журналистская деятельность Бажова – ревком поручает ему организовать выпуск уездной газеты, которая изначально называлась «Вестник» (последующие названия газеты – «Известия Усть-Каменогорского уездного революционного комитета», «Советская власть»). Большой фактический и документальный материал о жизни Павла Петровича в период с 1919 по 1921 год даёт в своих воспоминаниях Николай Семёнович Рахвалов⁵⁰, коллега Павла Петровича по усть-каменогорской периодической печати.

За мужем на Алтай приезжает Валентина Александровна с детьми и помогает Павлу Петровичу в работе по стабилизации и благоустройству района. Она оставила воспоминания о том, в каких трудных условиях устанавливалась на Алтае советская власть⁵¹. О своей деятельности в 1917–1920 годах сам Бажов писал: «Это была наиболее трудная, напряженная и самая эффективная полоса моей партийной работы»⁵².

В период «бумажного» кризиса, когда газета была закрыта, Бажов выполняет иные поручения ревкома – сосредотачивается на партийной и профсоюзной работе преимущественно в области народного образования, многократно выезжает в сёла и аулы, выступает на митингах, участвует в организации культурной жизни края. По его инициативе и под его руководством в Усть-Каменогорске и ближайших районах шла организация школ, народных домов, крестьянских классов, созданы курсы по подготовке учителей, восстанавливались библиотеки и театры. При его поддержке был открыт Алтайский крестьянский университет. Несмотря на занятость, Павел Петрович выступал с лекциями перед слушателями университета. Установлено, что с декабря 1919 по 4 января 1921 года (не считая ещё месяца работы) он присутствовал на 180 партийных, профсоюзных, хозяйственных и других собраниях и заседаниях. Этому периоду жизни и деятельности Бажова посвящена монография Ивана Фёдоровича Плотникова – «Павел Петрович Бажов как политик и историк»⁵³.

К началу 1921 года Бажов становится видным партийным работником. На губернской конференции он избирается в состав гyбкома РКП(б), и начальство принимает решение о его переводе на работу в Семипалатинск. Весной 1921 года семья переезжает на новое место. В Семипалатинске Бажовы прожили недолго – Павла Петровича поразила свирепствовавшая в районе малярия, затем последовали осложнения – тиф, воспаление лёгких. Врачи рекомендовали больному сменить климат. Руководство делегирует Бажова в Москву на 4-й Всероссийский съезд профсоюзов, но в дороге болезнь прогрессировала и, таким образом, в мае 1921 года семья возвращается на Урал: «Отца всё радовало: и неяркое уральское солнышко, и запах соснового леса.

– Теперь и умереть не так обидно, – говорил он. ‹…› Отец просил об одном – выносить его в лес. В весеннем сосновом лесу он лежал часами без движения, глядел на деревья, слушал пение птиц… и постепенно стал поправляться. Семья ожила, повеселела»⁵⁴.

В Камышлове Павел Петрович занимается редакторской и журналистской деятельностью, курирует газету «Красный путь», и только в 1923 году Бажовы возвращаются в Екатеринбург.

Глава первая
Быль и небыль про маму

Историю о том, как Паша Бажов в десять лет «по ошибке» выучил томик стихов Пушкина, знают немногие. Так же как и то, что история о Коковане и Дарёнке в сказе «Серебряное копытце» вполне могла быть списана Бажовым с судьбы собственной мамы. И история эта невероятно интересная.

Биография мамы Павла Бажова Августы Стефановны (или Степановны – тут могут быть варианты) для стороннего человека выглядит малоизученной. По одной из версий, Августина Стефановна – из переселённых на Урал польских крестьян, но это предположение появилось, пожалуй, из-за экзотического отчества Августы. Однако Августа, скорее всего, русская и родилась в деревне Куликовской Камышловского уезда⁵⁵. Случилось это в год отмены в России крепостного права, в 1861-м. Отцом Августы был крестьянин Стефан (Степан) Терентьевич Осинцев. Рассказывая о нём, ряд источников как раз и намекает на его якобы польское происхождение (отсюда, мол, и не совсем русское имя дочери, хотя, имя для того времени более чем распространённое, да и фамилия Осинцев на польскую ну никак не тянет)… После ранней смерти родителей (что именно случилось, информации опять-таки нет) Августа оказалась в Сысерти. Сироту вырастил совершенно посторонний человек, «заречный дед Филарет», как в своих воспоминаниях рассказывал Павел Петрович. Филарет жил один и забрал Августу, побиравшуюся у разных людей, к себе. Августа Стефановна рассказывала сыну Паше, что дедушка забрал её к себе вместе с приблудной кошкой, вместе с которой она ходила по домам. Отогрел, накормил, растил как собственную внучку. Возможно, именно так и родился сюжет прекрасного «Серебряного копытца» с дедом Кокованей и Дарёнкой в главных ролях. Что касается имён персонажей, то они более чем условны. Да, «коковать» – это старинное слово. А ведь и вправду, даже сейчас говорят: «куковать» – значит, быть одному, горе мыкать. Впрочем, есть и другой вариант: «Коко (в старорусском языке крёстный – „кока“) Ваня» – то есть, дед Иван был Дарёнке крёстным.

Возможно, что сказка была только сказкой, а на деле история выглядела не так волшебно. Валентина Александровна Бажова запомнила историю маленькой Августы по-другому: «Мать Павла Петровича Августа Степановна жила с нами. Она рассказывала мне о своей тяжёлой юности. Девочкой-сиротой она попала в большую многодетную семью отчима, где на неё взвалили всю чёрную работу по дому, уход за скотиной»⁵⁶. И сам Павел Петрович в своих биографических историях отмечает, что его мама недолюбливала отчима, чем косвенно свидетельствует не в пользу романтической версии происхождения сказа о Серебряном копытце.

Возможно, когда-нибудь мы узнаем, какая из двух историй настоящая. Мне, конечно, хочется верить в сказочную, особенно потому, что хорошо известно – дед Филарет воспринимался Пашей как настоящий родственник, настолько тёплыми были их отношения. Маленький Паша часто гостил у заречного деда, этот дедушка нередко и сам захаживал к Бажовым. Судя по воспоминаниям самого Бажова, именно с ним маленький Паша занимался мужским деревенским трудом, ходил в лес по грибы, рыбачил, переправлялся на лодке на другой берег пруда – там были места куда ягоднее, чем по эту сторону: нехоженые, почти дикие. Причём Павел называл неродного деда не иначе как «мой милый дедушка Филат Иваныч»⁵⁷, а это, согласитесь, говорит о многом.

«А мой любимый дедушка жил вот здесь, за рекой, недалеко отсюда. Он был забавный человек и выдумщик, вот уж кто знал и лес, и завод, и посёлок как свои пять пальцев! Многие заветные места ещё он мне показал. И руки у него были золотые. Радостно было смотреть, когда брался за что-нибудь. Всё у него выходило ладно да красиво. И часы починить, и побывальщину рассказать – на всё был мастер. Только не мог долго одним чем-нибудь заниматься, скучно ему было. Потому и семья жила бедно»⁵⁸.

В 1878 году (то есть в 17 лет) Августа вышла замуж за двадцатилетнего сысертского рабочего Петра Бажева. Уже через год у них родился сын Павел, их единственный ребёнок. Августа днями занималась домашним хозяйством, а по вечерам вывязывала на заказ для жён заводского начальства кружева и ажурные чулки – заводские барыни находили, что машинные кружева и чулки слишком грубы против «сверлихиной» работы («Сверло» – уличное прозвище отца Павла Бажова. – А. Ф.)⁵⁹. Кружевоплетению Августа научилась ещё в малолетстве, в мастерской, куда её определила приёмная семья, и впоследствии это стало большим подспорьем, особенно в беспросветно голодные годы.

А как же отношения с сыном, спросите вы? Удивительно, но, похоже, мама была в семье самым строгим воспитателем. Вот вам маленькие отрывки домашних разговоров – Бажов в автобиографической повести так описывает семейное утро:

«Утром, когда пили чай, пришёл отец. Пришёл усталый, но весёлый и чем-то довольный. Сел рядом со мной, придвинул к себе:

– Ну, как, рыболов, дела-то? Много наловил?

Я готов был сейчас же бежать на погребицу за рыбой, но отец остановил, а бабушка сказала:

– Сейчас ушку варить станем. Страсть хорошая рыбка! Окуньки больше.

– Ты лучше спроси, в котором он часу домой пришёл, – вмешалась мама.

– Опоздал, видно? Насыпала, поди, мать-то, а? Она, брат, смотри!

– Вот и пристрожи у нас! Бабушка – потаковщица, отец – хуже того.

– Вишь, вишь, какая сердитая! – подмигнул мне отец. – Гляди у меня, слушайся! Я вон небось всегда слушаюсь. Как гудок с работы – я и домой, и уходить никуда неохота»⁶⁰.

И вот что ещё особенно важно – она, мать, была опорой отца в судьбоносном для Павла решении отправить сына учиться в Екатеринбург, а убеждать в правильности такого выбора было кого – известно, что Авдотья Петровна, бабушка Павла Петровича, была категорически против учёбы в «городе» и всеми силами мечтала переубедить молодых родителей:

«Видя, что речи остаются без ответа, бабушка переменила прицел (обратилась к сыну Петру. – А. Ф.):

– Чего молчишь? Не смеешь против грамотейки своей слова вымолвить? Нашептала она тебе?

Перекоры по поводу моей учёбы случалось слышать не раз. Обычно бабушка „стращала“: „заблудится“, „стопчут лошадями“, „оголодает“, „худому научат“. Мама старалась доказать свою правоту, ссылаясь на пословицы: „Ученье – свет, неученье – тьма“, „Без грамоты, как без свечки в потёмках“ и так далее.

Несмотря на резкий и откровенный вызов, мама на этот раз смолчала, и от этого ей стало ещё тяжелее. Отец, привыкший строго держаться принятого решения, даже укорил:

– Радоваться надо, а она реветь собралась!

Обратившись к бабушке, попросил:

– Не встревай, мать, в это дело. Сами не железные. Понимаем, сколь несладко одного парнишку из дому отпустить, а надо. Время такое подошло. Без грамоты ходу нет»⁶¹.

В 1898 году, через 20 лет брака, Пётр Бажев скончался, и вскоре сын, осевший в Екатеринбурге, забрал мать к себе. Восемнадцатилетний Бажов поселился на окраине Екатеринбурга в старом маленьком доме на Болотной улице. В подвале стояла вода, зимой было холодно… Именно тогда ещё совсем не старая Августа Степановна начала болеть. Умерла она у себя на родине, в Камышлове, куда переехала с семьёй сына после начала Первой мировой войны. Точный год смерти неизвестен: где-то указывают 1916-й, где-то – 1914-й (в воспоминаниях В. А. Бажовой). То есть прожила мама писателя, по сегодняшним меркам, очень мало – то ли 53 года, то ли 55 лет.

Похоронили её, очевидно, на бывшем Никольском кладбище. Могила, увы, не сохранилась. А вот где упокоился отец Павла Пётр Васильевич Бажев, хорошо известно, о нём поведу речь в следующей истории.

Глава вторая
От мастера-острослова до завхоза…

…И всего-то за 40 лет. Да, отец Павла Петровича Бажова Пётр Васильевич Бажев прожил короткую, но, несомненно, яркую жизнь. Был он из крестьян Полевской волости Екатеринбургского уезда Пермской губернии⁶², но в Полевском на момент рождения своего единственного сына не проживал. Откуда же они, предки Павла Петровича по отцовской линии? Вот что по этому поводу пишет Павел Бажов в автобиографии от 25 января 1950 года:

«Отец по сословию считался крестьянином Полевской волости Екатеринбургского же уезда, но никогда сельским хозяйством не занимался, да и не мог заниматься, так как в Сысертском заводском округе вовсе не было тогда пахотных земельных наделов. Работал отец в пудлингово-сварочных цехах в Сысерти, Северском, Верх-Сысертском и Полевском заводах. К концу своей жизни был служащим, „рухлядным припасным“ (это примерно соответствует цеховому завхозу или инструментальщику)»⁶³.

Все его предки, а значит и все предки Павла Петровича по мужской линии – полевчане. В Полевской они приехали в начале XVIII века из Багарякской слободы⁶⁴, что называется, ковать славу города-металлурга.

Итак, Бажев считался крестьянином, но им не являлся, жил в Сысерти, но был приписан к Полевскому. Подробнее об этих удивительных фактах обязательно продолжим, чуть позже. Сначала же хочется сказать о несомненных достоинствах Петра Васильевича.

По свидетельствам домочадцев, он был человеком добрым, не дрался, в запои не уходил, семью не тиранил. Скажете: так себе достоинства-то… Но «так себе» – это по современным понятиям, по меркам же XIX века Бажев именно с таким набором личных качеств считался прекрасным семьянином! И не только. Пётр был и отличным мастером-плавильщиком пудлингово-сварочного цеха, вываривал из чугуна железо. Сослуживцы считали его докой в заводском ремесле.

«– Отец-то у тебя кем?

– Мастером на сварке (ну конечно, не на электросварке!!! так называлась операция, при которой разогретые плиты железа соединялись, для увеличения веса, давлением…)»⁶⁵.

Но профессиональная карьера сложилась не сразу, в молодости Пётр Васильевич отслужил в солдатах и во время «солдатчины» повидал много разных городов, многое понял.

Пётр Васильевич любил правду, спину ни перед кем не гнул, да ещё был остёр на язык. По свидетельству всех домашних, слово, зачастую неприличного, а то и оскорбительного свойства, всегда было у него наготове. Он мог так высмеять заводское начальство, что те были готовы сквозь землю провалиться. Здесь так и хочется предположить, что острое владение словом у Павла было врождённое, от отца. Действительно, в народе Бажева-старшего так и звали – «Сверло». Его перчёные фразы в спорах с начальством гуляли потом притчами по всей Сысерти. Понятно, что начальство его не жаловало. После «эскапад» острослова Петра регулярно увольняли с работы.

«– Ты что не собираешься? Расцвело уж!

– Ладно, без сборов. Отдохнём.

– Что ты! Отказали?

– Объявил вчера надзиратель – к расчёту!

Мать готова заплакать. Отец утешает.

– Найдём что-нибудь. Не клином свет сошелся. На Абаканские (бывшие Кольчугинские железоделательные заводы в Минусинском округе. – А. Ф.) вон которые едут.

Перед этими неведомыми Абаканскими мать окончательно теряется. Краснеет нос, морщатся щеки и выступают крупные градины – слёзы. Старается сдержаться, но не может. Отец вскакивает с табурета и быстро подходит к „опечку“, где у него всегда стояла корневая чашечка с махоркой. Торопливо набивая трубку, сдержанно бросает:

– Не реви – не умерли!

Мать, отвернувшись к залавку, начинает всхлипывать. Я реву. Отец раздраженно машет рукой и с криком: „Взяло! Поживи вот с такими!“ – захлопывает за собою дверь. Вмешивается бабушка. Она ворчит на мать, на отца, на заводское начальство и тоже усиленно трет глаза, когда доходит до Абаканских»⁶⁶.

Так что, несмотря на золотые руки отца, жить семье приходилось и в нужде. Вот тут, кстати, пригождались золотые руки матери, её мастерство плетения кружев. Это был дополнительный заработок в сложные периоды. Но, несмотря на всё, семья была дружная.

«Днем приходят соседки „посудачить“. Винят больше отца.

– И когда угомонится человек?

– Мне Михаил когда ещё говорил – непременно откажут твоему-то.

– Вон в кричном он Балаболку-то осадил: хоть стой, хоть падай!

Начинают припоминать отцовские остроты, но они так круто посолены, что передают их женщины только „на ушко“. Мать обыкновенно заступается за отца и, кажется, делает это не только „от людей“, но вполне искренно. Она даже горячится, что так редко бывает при ее ровном, спокойном характере. Вечером приходит отец. Красные воспалённые глаза показывают, что выпито немало. Однако на ногах держится твёрдо, говорит громко, уверенно. Удивляется „тем дуракам, которые сидят в Сысерти, как пришитые“.

Уедем, и дело с концом! На Абакане, небось, не по-нашему. Чуть кто зазнался, сейчас приструнят. А у нас что? Попетан изъезжается, Балаболка крутит, и Царь ехидствует. А ты не моги слова сказать. Терпи – потому у тебя тут пуп резан. Найдём место. Вон там как живут!

Отцу не противоречат, по опыту знают, что хорошего ничего из этого не выйдет. Мне – малышу – отцовские планы кажутся заманчивыми, и я засыпаю с думой о далёком крае, где всё не по-нашему. Утром тяжёлое раздумье – как быть? Оставить домишко, покос, огород! Кому продать? А вдруг на Абакане не лучше Сысерти? Бабушка и мать, конечно, против Абакана. Отец сдаёт: „Надо поискать где поближе“. „Поближе“ – значит, к Белоносихе, на спичечный завод. Но туда редко удавалось поступить. Обыкновенно там было переполнено рабочими, и работали они задаром. На мельницах тоже ничего не было. Оставалось „пытать счастья“ в „городе“ (так безыменно звался Екатеринбург)»⁶⁷.

Однако, по воспоминаниям Павла Петровича, его отцом, видимо, дорожили за работоспособность и ряд ценных навыков по пудлингово-сварочному цеху. Его лишь «выдерживали» и «проветривали» (проще сказать, временно отстраняли от работы).

Отец и мать горячо любили единственного сына, старались, чтобы детство его было более радостным, чем у них. Пашина бабушка Авдотья Петровна даже звала Петра Васильевича «потако́вщиком» – потакает, дескать, ребёнку.

Сыну Пётр Васильевич, конечно, как каждый родитель, желал лучшей доли. Однако все мы знаем, что одного желания порой недостаточно, нужно проявлять решительность! Пётр Васильевич её и проявил. По совету директора земской школы в Сысерти Александра Машукова и его екатеринбургского приятеля Николая Смородинцева (который впоследствии на долгие годы станет Павлу Бажову настоящим другом) он, вопреки мнению своей матери, отправил отпрыска на учёбу в далёкий Екатеринбург, что, конечно, стало отправной точкой взлёта будущего литератора.

«– Ты, Егорша (в семейном кругу сына Павла называли Егоршей. – А. Ф.), в городе-то с оглядкой действуй. На городской штиль живут. Вроде постоялого двора тут у них. Без спросу полешко построгаться не возьмёшь. Разговор может выйти. Ты и остерегайся, – и после этого утешил: – По снегу-то мать либо оба приедем…

Дальше оставалось позавидовать Чалку (конь в хозяйстве Бажевых. – А. Ф.), который с заметным оживлением направился домой»⁶⁸.

К концу жизни Пётр Васильевич много болел. Отказывала печень. В цехе работать уже не мог, но был принят «рухлядным припасным».

Пётр Бажев скончался в 1898 году, прожив всего 40 лет.

«Сентябрь 1899 года и считаю началом своего трудового стажа, – пишет Павел Бажов, – хотя в действительности работу по найму начал раньше. Отец мой умер, когда я был ещё в четвёртом классе семинарии. Последние три года (отец болел почти год) мне пришлось зарабатывать на содержание и учёбу, а также помогать матери, у которой к тому времени сильно испортилось зрение. Работа была разная. Чаще всего, конечно, репетиторство, мелкий репортаж в пермских газетах, корректура, обработка статистических материалов…»⁶⁹

Павлу тогда было девятнадцать… Похоронен отец Павла Петровича в Сысерти.

Глава третья
«Была пора: наш праздник молодой…»

Было это, вспоминает Павел Бажов, во второй половине учебного года, после святочных каникул. И точно пришлось на январь – февраль 1887 года. Паша Бажев и его одноклассники, ученики первого отделения земской школы в Сысерти, к тому времени уже научились складывать слова и теперь усиленно упражнялись в чтении. Одним из видов упражнения было чтение стихов, которые тут же запоминались. Считалось, что такое чтение содействует укреплению навыков в схватывании глазом целых слов. В то же время, это было и упражнение для тренировки памяти, чему в старой школе придавали большое значение. Заучивание стихотворений начиналось, как водится, с объяснения непонятных слов и выражений. Порой на это требовалось немало времени.

Важно отметить, что в начальных школах 1880-х годов школяры Российской империи учились читать и писать по книгам Константина Дмитриевича Ушинского «Родное слово». Их было три. В двух первых – материал для чтения, пересказа, бесед, заучивания наизусть. Третья книга – учебник грамматики. Понятно, что такой выдающийся представитель русской педагогики, каким был Ушинский, в своих учебниках отводил большое место и народному творчеству, и творчеству нашего национального гения А. С. Пушкина. Так, в третьей книге «Родного слова» предлагалось усваивать грамматику русского языка с помощью наблюдений над языком только одного произведения Пушкина – «Сказки о рыбаке и рыбке».

Павел Бажов пишет: «Первым пушкинским стихотворением для меня было „Утро“. Потом выяснилось, что и до этого я со своими сверстниками распевал пушкинские стихи, но не знал, кому они принадлежат. На этот раз запомнилось не только стихотворение, но и его автор. Оно оказалось даже событием, которое запомнилось на всю жизнь»⁷⁰.

Первоклассников удивило то, что они сразу поняли смысл стихотворения, и они сказали об этом учителю. В самом деле, «Утро» не требовало никаких дополнительных объяснений. В нём всё излагается по порядку, потому оно само запоминается, к тому же оно ещё и весёлое.

Какое же стихотворение имел в виду Павел Петрович, ведь у Пушкина стихов про утро несколько? Пожалуй, нам привычнее и ближе «Зимнее утро», написанное в 1829 году. Долгое время школьная программа предлагала знакомство с Александром Сергеевичем именно с этого стихотворения. Вы, конечно, его помните:

 
Мороз и солнце; день чудесный!
Ещё ты дремлешь, друг прелестный
– Пора, красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры
Навстречу северной Авроры,
Звездою севера явись!
 
 
Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,
На мутном небе мгла носилась;
Луна, как бледное пятно,
Сквозь тучи мрачные желтела,
И ты печальная сидела —
А нынче… погляди в окно:
 
 
Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит;
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит.
 
 
Вся комната янтарным блеском
Озарена. Весёлым треском
Трещит затопленная печь.
Приятно думать у лежанки.
Но знаешь: не велеть ли в санки
Кобылку бурую запречь?
 
 
Скользя по утреннему снегу,
Друг милый, предадимся бегу
Нетерпеливого коня
И навестим поля пустые,
Леса, недавно столь густые,
И берег, милый для меня.
 

Однако, когда Константин Дмитриевич Ушинский составлял хрестоматию «Родное слово», ему очень хотелось на примере поэтической лирики донести до городских детей народную жизнь и красоту природы. В раздел «Часы суток, дни недели, времена года» он поместил другое, адаптированное к учебнику пушкинское «Румяной зарёю» под названием «Утро»:

 
Румяной зарёю
Покрылся восток.
В селе, за рекою,
Потух огонёк.
 
 
Росой окропились
Цветы на полях.
Стада пробудились
На мягких лугах.
 
 
Седые туманы
Плывут к облакам,
Гусей караваны
Несутся к лугам.
 
 
Проснулися люди,
Спешат на поля,
Явилося Солнце,
Ликует земля.
 

Казалось бы, вопрос о первом выученном Бажовым стихотворении Пушкина решён? Но нет. Всё дело в том, что намного позднее, незадолго до своей смерти, во время интервью своему биографу Михаилу Батину он замечает, что учился по книгам Толстого – наиболее прогрессивные педагоги в то время уже переходили от Ушинского к новому автору.

«Я учился в школе тогда, когда первой, второй, третьей книгой для чтения шли его книги. Это была школьная „Книга для чтения“ Л. Н. Толстого. Её применяли после „Родного слова“. Я по ним учился. Что я могу сказать? Это неизмеримый образец простоты, ясности, большой занимательности в то же время. Взять рассказы о Мильтоне и Бульке – всё это поражало предельной простотой, ясностью, отсутствием языковых ухищрений. У него это выходило хорошо, потому что он был Львом Николаевичем Толстым»⁷¹.

В таком случае, ответ на вопрос, какое стихотворение Пушкина Бажов выучил первым, следует искать в книгах Толстого? Но чужих, не толстовских произведений, там нет. Зато наверняка в школьной библиотеке было «Родное слово» Ушинского. Во всяком случае, пока именно такой вариант знакомства Бажова с Пушкиным представляется наиболее понятным. Тем более что большинство исследователей сходится во мнении, что первым было просто «Утро». Один из чувствительных аргументов – когда-то упомянутая Бажовым хронологичность. Бажов вспоминал: «В нём всё говорится по порядку». А хронологичность со всей очевидностью присутствует только в стихотворении, которое называется просто «Утро». Другое пушкинское «Утро» всегда значилось как «Зимнее утро», а это, согласитесь, совсем не то, о чём говорил Бажов.

Павел Петрович на протяжении всей жизни повторял, что, если бы не Пушкин, он бы так и остался заводским пареньком с четырёхклассным образованием. И говорил так, будучи молодым, и позже – уже седовласым и признанным. В этой фразе не просто констатация факта – в ней личное отношение и бесконечная благодарность! А ещё, пожалуй, удивление и восторг. Эти светлые чувства Бажов испытал, когда ему в руки попал томик стихов великого поэта. А уж когда на одном из уроков его первый «настоящий учитель» Александр Осипович Машуков рассказал, что Пушкина убили по политическим мотивам, а дуэль была заговором, уважение к поэту заметно прибавилось.

«…знайте, что нет и не было у нас писателя ближе, роднее и больше, чем Александр Сергеевич Пушкин. Сегодня вот как раз исполнилось пятьдесят лет, как его убили, а никто вровень с ним не стал и станет ли – неизвестно»⁷².

Бажов вспоминал: «Учитель держал нас строговато, не любил, чтобы „высовывались“ с вопросами, когда нас не спрашивают, но на этот раз не сделал замечания, когда со всех сторон послышалось

– Кто убил? Где убил? Как убили? Почему? Что сделали с теми, кто убил?

Учитель рассказал о дуэли и последних днях Пушкина и угрюмо добавил:

– Подрастёте, сами узнаете, что дуэль подстроена была. Большому начальству неугоден был Пушкин, его и подвели под пистолет, а того чужеземца, который Пушкина убил, выслали домой. Всё и наказанье ему было в этом»⁷³.

Такой осталась в памяти Бажова пятидесятая годовщина смерти великого поэта. Удивительный, необычный урок, запомнившийся на всю жизнь. А никаких других напоминаний о годовщине смерти Пушкина тогда не было, хотя, в Сысерти на тот момент проживало порядка десяти тысяч жителей. По старым меркам, это численность уездного города. В посёлке было три школы и даже клуб для конторских, где изредка давались представления для простого народа. В тот памятный день клуб оказался закрытым, а в других школах даже не было упомянуто о годовщине смерти Пушкина. Когда Бажов поделился этим безрадостным наблюдением дома, отец пояснил:

– Так ведь ваш-то Александр Осипыч из таких… за народ которые… Такой, небось, про Пушкина не забудет⁷⁴.

Своего первого учителя Павел Петрович всегда вспоминал с благодарностью, именно Александр Осипович привил подросткам любовь к русской словесности, в особенности к А. С. Пушкину.

В детском представлении казалось просто невозможным не любить такого весёлого писателя, а люди из власти его не любили. Возникло предположение, что Пушкин писал и нечто другое. Захотелось найти это другое. Однако том пушкинских стихов с большими трудностями удалось получить лишь через три года после первого знакомства с его произведениями.

Как раз теперь ещё об одном удивительном эпизоде, который так любят рассказывать экскурсоводы, о нём мы вспоминали в самой первой главе книги. Маленький Паша Бажов пришёл в библиотеку за книгой Пушкина. Библиотекарь выдал томик стихов и предупредил, что получить второй том мальчик сможет, когда первый выучит наизусть.

«– Библиотекарь, наверное, пошутил, – писал впоследствии Бажов. – Но я отнёсся к делу серьёзно»⁷⁵.

«Не знаю, что это было за издание, но помню, что было в пяти хорошо переплетённых книжках, и первый том начинался стихотворениями: „Невод рыбак расстилал по брегу студёного моря“ и „В младенчестве моём она меня любила“.

Первое из этих стихотворений, при своей краткости и кажущейся простоте, оставляло какой-то неразрешённый вопрос, а второе и вовсе было сложно для десятилетнего и не очень привыкшего к литературной речи мальчугана. Заучивая наизусть, я не очень отчётливо понимал, что значит – „она внимала мне с улыбкой – и слегка, по звонким скважинам пустого тростника уже наигрывал я слабыми перстами и гимны важные, внушённые богами, и песни мирные фригийских пастухов“.

Такое начало, помню, сильно смутило, но, перелистывая книгу, дошёл и до таких поэм, как „Братья-разбойники“, „Тазит“. Здесь нашёл того Пушкина, стихотворения которого „сами заучивались“. Настроениям ребячьей героики, конечно, близка была картина „Как за Волгой, ночью, вкруг огней удалых шайка собиралась“. Неотразимо действовали и такие описания:

 
„И с им кладут снаряд воинской:
Неразряжённую пищаль,
Колчан и лук, кинжал грузинской
И шашки крестовую сталь,
Чтобы крепка была могила,
Где храбрый ляжет почивать,
Чтоб мог на зов он Азраила
Исправным воином восстать“»⁷⁶.
 

В этой же книге были сказки, отрывки, которые Бажову были известны ещё в начальной школе. В результате, сдавая через месяц книгу, он мог смело заявить библиотекарю:

– Вот, выучил.

Да! В общем, книгу он выучил… Это, конечно, стало известно всей школе и произвело впечатление, в том числе на директора Александра Машукова. Он рассказал о талантливом мальчишке своему давнему товарищу Николаю Смородинцеву, который жил в Екатеринбурге и иногда приезжал к приятелю в гости. Смородинцев проникся судьбой самородка из народа и, как вспоминал потом Бажов, стал «сбивать моего отца поучить маленько парнишку в городе»⁷⁷…

И… сбил! Поэтому и дальше всё было по Пушкину, ну и с Пушкиным, конечно!

 
Была пора: наш праздник молодой
Сиял, шумел и розами венчался,
И с песнями бокалов звон мешался,
И тесною сидели мы толпой.
 
 
Тогда, душой беспечные невежды,
Мы жили все и легче и смелей,
Мы пили все за здравие надежды
И юности и всех её затей.
 

Затей, если так можно сказать, в биографии Павла Петровича Бажова было действительно много, их было предостаточно и в жизни «солнца русской поэзии». Согласитесь, богатая почва для исследований. Бажов по этому поводу выразил сожаление: «Теперь, когда появилось немало солидных работ о Пушкине, его творчество не кажется раскрытым полностью. Даже больше того, с годами начинаешь думать, что многое в этом творчестве гораздо сложнее, чем ты раньше считал… Словом, семидесяти лет моей жизни не хватило, чтоб понять тайну творчества А. С. Пушкина… Есть, правда, для всего этого простое объяснение – ссылка на гениальность поэта. Гениальность, разумеется, бесспорна и несравнима, но рядом с ней у Пушкина идёт и большой труд»⁷⁸.

Безусловным талантом и великим трудом подкупала пушкинская строка далеко не одного Бажова, но это не стало для наследства гения охранной грамотой. Трудно представить, но в начале ХХ столетия Павлу не раз приходилось слышать утверждения, что «Пушкин устарел», что «нельзя теперь писать стихи и прозу в пушкинской манере». «Какая-то часть этих утверждений повторялась и в первые годы советской власти, когда грамотеи старой выучки усиленно призывали „идти вперёд не от давних этапов, а от последних достижений литературы“. Вскоре, однако, эти „последние достижения литературы“, то есть словесные фокусы, сюжетное вихлянье и всякого рода кривлянье на пустом месте, были отброшены, а „давние этапы“, в частности, творчество Пушкина, стали предметом внимательного изучения»⁷⁹.

Вот так. Кажется, ни прибавить, ни убавить. Вывод Бажова справедлив и сегодня. Правда, сегодня «вихлянье и всякого рода кривлянье» приняло, как бы это сказать помягче, – угрожающие размеры.

Глава четвёртая
Черта деда слышко: «до» и «после»

Старый горняк, талантливый рассказчик, знаток старательских секретов, балагур и «подковыра», горький пьяница – и всё это об одном человеке, о главном герое многих бажовских сказов, знаменитом полевчанине Василии Васильевиче Хмелинине, а проще говоря, о дедушке Слышко. Именно он разделил биографию Бажова на «до» и «после». Именно Слышко открыл талантливому мальчишке напевную красоту уральского слова, именно он привил уважение к тяжёлому труду мастеровых людей, да так прочно, что маленький Паша пронёс эту любовь через всю свою взрослую жизнь, не расплескал и обессмертил в своей фантастической «Малахитовой шкатулке», которую написал спустя почти полстолетия с момента первого знакомства с уральской стариной и её хранителем Василием Хмелининым.

«Если попросит кто сказку, он всегда поправит: „Сказку, говоришь? Сказку – это, друг, про попа да про попадью. Такие тебе слушать рано. А то вот про курочку-рябушку да золото яичко, про лису с петухом и протча старухи маленьким сказывают. Ты, поди, опоздал такие слушать, да и не умею я. Кои знал, и те позабыл. Про старинное житьё – это вот помню. Много такого от своих стариков перенял, да и потом слыхал. Тоже ведь на людях, поди-ка, жил. И в канаве топтали, и на золотой горке сиживал. Всяко бывало. Восьмой десяток отсчитываю. Нагляделся, наслушался. Только это не сказки, а сказы да побывальщины прозывается. Иное, слышь-ко, и говорить не всякому можно. С опаской надо. А ты говоришь – сказку!“»⁸⁰.

Начнёшь читать – заслушаешься, правда? А ведь Василий Васильевич был простым сторожем дровяного склада, но в свободное время вечером становился сказителем. Именно в его дежурство у караулки на Думной горе собиралась полевская детвора. Бегал туда и Паша Бажов. Семья Бажевых тогда только переехала в Полевской, а Паша учился в Екатеринбургском духовном училище и приезжал к родителям на вакации. Вот как он сам описывает первое знакомство с живой полевской достопримечательностью:

«Недалеко от нашего дома находилась заводская „дровяная площадь“. Для её охраны на горе Думной была поставлена будка с колоколом. Звон колокола по вечерам казался таинственным, и детское воображение рисовало и связывало с будкой всякие „страшные истории“. „Пойдем на гору сказки слушать“, – пригласил меня один из первых моих полевских приятелей. „Сказки?.. Что я, маленький?“ „Пойдём! Сегодня на карауле дедушка Слышко стоит. Он занятно сказывает. Про девку-Азовку, про Полоза, про всякие земельные богатства“…»⁸¹.

Истории об Азовке и Полозе, о кладоискательских приметах и всяких земельных богатствах маленькому Паше уже приходилось слышать уже не раз. Но все они звучали как-то не по-настоящему, зачастую без начала и конца. Поэтому показалось интересно узнать об этом больше. И с тех пор он стал завсегдатаем таких исторических посиделок и самым ревностным слушателем дедушки Слышко.

Жаль, но фотограф до «дровяной площади» не добрался, а живописец тем более, поэтому, увы, портрета талантливого полевчанина не сохранилось. Осталось только вот это воспоминание самого Павла Петровича, впрочем, и за то спасибо:

«Годы высушили его, ссутулили, снизили. И только не по росту широкие плечи да длинные руки напоминали, что сила в этом теле была немалая. Держался старик, однако, бодро, бойко шаркал ногами в подшитых валенках и задорно вскидывал свою белую, клинышком, бороду»⁸².

Да, тинейджеры XIX века звали его дедушкой Слышко, а вот те, что повзрослее, обращались к бывалому старателю так: «Стаканчик» или «Протча». Почему звали Стаканчиком, об том, конечно, легко догадаться, а другие прозвища шли от любимых присловий: слышь-ко и протча (прочее).

И вот что удивительно – в своих мемуарах Павел Петрович называл Хмелинина – к слову, своего далёкого родственника – Василием Алексеевичем. Скорее, это была просто ошибка, писателя подвела память… Да и, правду сказать, одиннадцатилетний пацан наверняка не знал Хмелинина по отчеству, ведь традиции обращения по отчеству на Урале не было. Другое дело прозвище. К примеру, Стаканчик. Вот как раз здесь стоит рассказать об ещё одном таланте Василия Васильевича. Не удивляйтесь и не возмущайтесь – это несомненный талант. Талант прокутить, проще говоря, – пропить семь (!!!) килограммов золота.

«Это про мою-то витушку? Как я богатым был да денежки профурил? Слыхали, видно, от отцов? Посмеяться, гляжу, над старичком охота? Эх вы, пересмешники. А ведь было. Вправду было. И ровно недавно, а как сон осталось. Иное, поди, и вовсе забыл. Шибко, вишь, память-то свою промывал в ту пору… Чуть с головой не умыл. Где всё помнить!»⁸³

Подфартило Хмелинину однажды по-крупному. Хотите знать все обстоятельства, читайте сказ Павла Петровича «Тяжёлая витушка» – там всё, как было, прописано. И про то, как и где удачливый старатель обнаружил увесистый самородок. И чем дело кончилось!

«Так-то… Думали мы с женой – счастье нашли, а оно в беду ей перекинулось. Подвели люди. Ну, и меня поучили. Хорошо поучили. Знаю теперь, куда наше счастье уходит…

‹…› А мне что? Дурость, конечно, а всё ж таки пропил – не украл. И своё – не чужое»⁸⁴.

Умер дед Слышко в возрасте семидесяти лет. У него был сын Данила, а у Данилы выросли двое сыновей – Степан и Семён Даниловичи. У Семёна было тоже два сына – Алексей и Иван. У Степана – один, Михаил. Вот и сегодня в Полевском нередко можно встретить Хмелининых, вероятно, это потомки чудного деда, разделившего биографию Бажова и историю города на «до» и «после»!

Глава пятая
Как гранился бриллиант таланта

Три плюс четыре плюс шесть, итого 13. Столько лет длилась учёба Павла Петровича. Сначала в земской школе в Сысерти, потом в духовном училище в Екатеринбурге, а затем в семинарии в Перми.

Да, то, что писатель учился на священника, не новость. В 1893 году Бажов оканчивает Екатеринбургское мужское духовное училище «по первому разряду»⁸⁵. Выбора, куда пойти учиться дальше, у него не было. Духовная семинария была единственной возможностью продолжить образование, и Бажов этой возможностью воспользовался. О чём, я думаю, не пожалел. Хотя, стоит сказать сразу: к церковной карьере Павел Петрович не был расположен. Священнослужителем он себя не видел, как теперь говорят, от слова «совсем». Более того, когда приехал на первое место работы в сельскую школу поселка Шайдуриха, а случилось это сразу по окончании семинарии, ему поступило настойчивое предложение преподавать наряду со словесностью и Закон Божий. От такой дополнительной нагрузки Бажов наотрез отказался. Отверг настолько, что покинул стены учреждения, где это предложение прозвучало. Во как!

Но давайте по порядку. С 1893 года по 1899-й Бажов живёт и учится в семинарии в Перми. В стране нарастает недовольство властью, общественно-политические волнения захватывают и пермских бурсаков. В своих автобиографиях писатель указывает, что с первых лет семинарской учёбы принимал участие в революционных кружках: «читал запрещённую литературу, участвовал в школьных протестах, писал памфлеты»⁸⁶. В семинарии три года Бажов был хранителем «тайной» («бунтарской») библиотеки.

Это то, что касается его политических воззрений. А как же дело обстояло с классическим образованием? Ведь у пытливых читателей не могут не возникнуть вопросы. Где «наше уральское всё», «столп словесности нашей» стал тем самым гуру? Где и как приобрёл фантастическую базу знаний, впечатлений и опыта – всё то, что позволило ему в зрелые годы так виртуозно обращаться со словами и смыслами и создать сокровищницу уральских литературных самоцветов? Итак, где это место? Или всё от Бога? Несомненно, и от Него, но ведь бриллиант всё же требует огранки. Я уверен, «огранка» состоялась в Перми!

Как нам сообщает «Бажовская энциклопедия», Пермская духовная семинария – одно из крупнейших учебных заведений на Урале ХIХ – начала ХХ века. Причём «огранили» там не только талант Бажова. Выпускники Пермской духовной семинарии стали виднейшими иерархами Русской православной церкви, выдающимися деятелями государства, науки и образования, известнейшими русскими литераторами. Среди них писатель Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк, изобретатель радио Александр Степанович Попов, основоположник отечественной генетики Василий Маркович Флоринский, математик Иван Михеевич Первушин, учёные-врачи Дмитрий Петрович Никольский, Григорий Витальевич Хлопин, врач и общественный деятель Павел Николаевич Серебренников, уральские писатели и публицисты Константин Дмитриевич Носилов, Владимир Яковлевич Кокосов, Иаков Васильевич Шестаков, Владимир Степанович Верхоланцев⁸⁷.

Пермскую духовную семинарию открыли почти за 100 лет до поступления туда Павла Бажова, в 1800 году. Её основной задачей было подготовить священнослужителей для приходов Пермской губернии, однако во многом семинария выполняла функции общего образования в губернии. Осознание необходимости совмещения духовного и общего образования заставляло церковное руководство несколько раз менять систему обучения в губернских семинариях. Крупная реформа была проведена в 1839 году, когда обучение переориентировали на сельского священника, который помимо церковного должен был осуществлять общекультурное воспитание прихожан. Для этого вводится большое количество общеобразовательных предметов, вплоть до основ сельского хозяйства и врачебного дела, включавшего в том числе и «народную физиологию» «с демонстрацией на рисунках». Серьёзным шагом была отмена преподавания на латинском языке, хотя латиноязычные традиции оставались достаточно сильными. Так, например, обязательными темами для сочинений семинаристов оставались изречения и афоризмы на латинском языке⁸⁸.

В конце ХIХ века обучение составляло шесть лет, после четвёртого курса семинаристы могли поступить только лишь в некоторые (периферийные) высшие учебные заведения – Варшавский, Дерптский и Томский университеты, а в столичные и в гремевший по тем временам на всю Россию Казанский университет поступить было нельзя. Этим ограничением церковь пыталась удержать воспитанников средних учебных заведений на стезе церковного служения. Однако статистика профессионального самоопределения выпускников Пермской духовной семинарии говорит о том, что немалая их часть, получив духовное образование, предпочитала светские профессии. Многие становились учителями, врачами, чиновниками, следователями, судьями, предпринимателями, военными, регентами хоров. Отмечены даже художник и актёр. В 1891–1900 годах только 46 выпускников пошли в духовенство.

Эти показатели во многом были связаны с характером образования, которое получали пермские семинаристы. По статистике 1880-х годов, в Пермской семинарии студенты изучали 22 дисциплины. Не трудитесь даже предположить, какие, потому что наши представления о программе подготовки священнослужителей несостоятельны. Из двадцати двух обязательных предметов только десять были собственно «церковными». Наряду с ними в семинарии преподавали математику, физику, философию, психологию, логику, гражданскую историю, русскую словесность, латинский язык, а также иностранные языки: греческий, французский, немецкий. Пермский публицист и краевед отец Иаков Шестаков вспоминал: «В начале 60-х стала преобладать история литературы в ущерб для теории словесности… Преподаватель, например, сообщал довольно подробные сведения о французской, испанской поэзии и пр.»⁸⁹. Факультативно преподавались еврейский и татарский языки.

Семинаристы занимались иконописью (эти уроки пользовались неизменной популярностью), обязательным считалось пение, но большинство относились к нему как к повинности. По-прежнему преподавались основы сельского хозяйства и лечебное дело. В семинарии работал гимнастический зал, и для учеников сшили специальную гимнастическую форму. По воспоминаниям современников, обучение семинаристов мало чем отличалось от гимназического, однако имело свои преимущества. Например, семинария выписывала лучшие отечественные журналы; философию в гимназии не преподавали, а в семинарии ею занимались довольно подробно; семинаристы писали значительно больше сочинений. И они успешно поступали в высшие учебные заведения уже после четвёртого года обучения, а это значит, что их уровень был не ниже гимназического среднего.

Вот оно, настоящее, формирующее гармонично развитую личность образование!

Из «Бажовской энциклопедии» мы узнаём, что в конце ХIХ века в семинарии имелись две библиотеки – фундаментальная (только для преподавателей) и учебная. Последняя была достаточно скудной: половина книг относилась к духовным изданиям, вторая половина состояла из минимального набора учебников по основным семинарским предметам. А вот фундаментальная библиотека представляла собой одно из самых богатых книжных собраний города. Она состояла из 12 875 томов, и только 2137 являлись трудами по богословию. 836 томов библиотеки были посвящены расколу. Большой массив книг касался истории (1508 томов) и словесности (2104 тома). В собрании библиотеки находилась немецкая и французская литература – соответственно 755 и 302 книги. Библиотека выписывала большое количество светских журналов – «Отечественные записки», «Вестник Европы», «Русский архив», «Русская старина», «Русский вестник», «Живописное обозрение», «Историческая библиотека» и др. Всего в её собрании находилось 715 томов светских журналов.

Режим в семинарии был довольно строгим. Круг чтения регламентировался администрацией. На каждой книге, рекомендованной к чтению, ставилась разрешительная виза, то есть дополнительная отметка: одобрено, рекомендовано, разрешено, дозволено, допущено до библиотек. Семинаристам строго-настрого запрещалось читать книги таких писателей, как Диккенс и Салтыков-Щедрин, Байрон и Некрасов, Решетников и Помяловский. Ревизоры неоднократно пытались изъять «опасные» издания из библиотеки, но их распоряжения редко выполнялись. И, как известно, любой запрет только подстёгивает потенциального нарушителя. В начале 1860-х по инициативе воспитанников, входивших в кружок Александра Иконникова, в семинарии создали тайную ученическую библиотеку, где были собраны произведения не только этих авторов, но и работы Белинского, Чернышевского и даже Энгельса и Маркса. Такие книги выдавались, конечно, самым надёжным и верным ребятам. Особо доверенные лица становились хранителями подпольной библиотеки. А ведь это опасно.

В 1890-х годах особо доверенным лицом, хранителем тайной библиотеки становится Павел Бажов. Будучи библиотекарем подпольной библиотеки и участником прогрессивного кружка, Бажов располагал лучшими литературными фондами семинарии. Ему были доступны произведения, на которых не существовало и не могло существовать «допустительских» отметок семинарского начальства. Именно в связи с этим обстоятельством в дальнейшей жизни будущего писателя произойдут удивительные события, возникнут и досадные запреты.

Действительно, одной из особенностей жизни воспитанников российских духовных семинарий было их активное участие в революционном движении. Занятия философией, размышления о бытийных основах жизни человека, очевидно, настраивали семинаристов на сопоставление идеального с реальным, а жёсткая регламентация семинарской жизни провоцировала подростков на спонтанное сопротивление. Эта протестная энергия оказывалась востребованной руководителями общественного сопротивления. Как мы теперь хорошо знаем, пермские семинаристы входили в антиправительственные объединения всех периодов общественного движения России: в 1860-е годы они активно участвовали в деятельности кружка Александра Ивановича Иконникова, в конце 1890-х занимались марксистской пропагандой в группе Владимира Николаевича Трапезникова, были активистами революционных волнений в 1905 и 1917 годах. Вольнодумство являлось одной из постоянных причин наказания семинаристов на протяжении всех лет существования учебного заведения.

В Перми Павел Бажов в течение трёх лет являлся хранителем тайной ученической библиотеки, много занимался самообразованием. Читал политическую литературу всех направлений и русскую классику. Увлекся идеями историка Афанасия Прокофьевича Щапова, популярного в семинарской среде. Принимал участие в выступлениях семинаристов против преподавателей-реакционеров. При этом к самому обучению он относился со всем прилежанием и, очевидно, с интересом. Не случайно он оканчивает семинарию «по первому разряду» и третьим по сумме баллов. Семинария дала ему систематическое образование, позволившее работать учителем словесности и профессионально заняться литературой. Только вот пометка о политической неблагонадежности помешала ему поступить, как он мечтал, в Томский университет.

В годы обучения в семинарии у Бажова случались и беды, и радости. Пережил смерть отца. После этого горького события Павел Бажов вынужден подрабатывать репортёром и репетитором, чем самостоятельно обеспечивает своё содержание и даже помогает матери.

Семинария была упразднена 1 сентября 1918 года. В 1919-м при колчаковском правлении вновь была ненадолго открыта. Сегодня в Перми возрождаются духовные учебные заведения. Местное духовное училище после въезда в историческое здание семинарии, которое не так давно было возвращено Пермской епархии, будет претендовать на получение семинарского статуса.

Глава шестая
«Инспектор был дурак»

 
Говорят, я дерзкий,
как пуля, резкий,
номер на авто,
регион зверский.
Всё по красоте —
и борода, фигура.
 

Нет, нет, это не про Бажова, это текст ныне модного репера. Он больше про состояние души, про всех молодых. В 1899-м Бажов молод. Он выпускник-отличник Пермской духовной семинарии. Чем живёт, легко догадаться, прочитав предыдущую историю. В голове Пушкин, Чехов и, конечно, идеи преобразования общества, политическая борьба! Конечно, он не видит себя священником и категорично отказывается от тёплой сановной должности в Екатеринбурге, отказывается становиться батюшкой и преподавая в реальном училище в Верхних Сергах. Он пытается продолжить образование в Томском университете, но плохая характеристика из семинарии (ох, уж этот «политѝк»!) не позволяет ему надеяться на зачисление. Так и вышло – отказали.

«Что делать? – это я цитирую молодого Бажова. – Стал мотаться. Брался за всё, лишь бы иметь заработок. Поехал я в земскую школу около Невьянска, но долго не удержался»⁹⁰. Речь идёт о Шайдурихе.

Эта старинная деревня стоит на востоке от Невьянска. Здесь географический центр русского Урала и начало пути в Сибирь. Осиновка, Конёво, Киприно, Корелы, Аятка, Шайдуриха, Кунара – эти деревни были заложены ещё в допетровские времена. Здесь всё обычно: название деревни – от названия речки. А вот речка, скорее, – от фамилии. Шайдуровы ведут себя от тюркских носителей, от выходцев из Золотой Орды. В переводе с арабского фамилия означает «пожертвовавший собой», «царский, царственный». А ещё у мусульман существует имя Шайда, которое переводится с арабского как «влюблённый».

«Так вот, – пишет Бажов, – поехал я учителем в земскую школу около Невьянска, но долго не удержался. Инспектор был дурак, потребовал, чтобы я преподавал и Закон Божий. Я ушёл»⁹¹.

Что касается резкой оценки, то не будем строги – Бажову всего двадцать. «Дурак» оказался вовсе не дураком. Невьянский краевед Николай Александрович Езовских определил, что Бажов писал о Владимире Евгеньевиче Попове, статском советнике, занимавшем должность инспектора народных училищ на рубеже XIX и XX веков.

Владимир Евгеньевич оказался примечательной личностью. Окончив в Перми Духовную семинарию и Духовную академию, Попов начал трудовую деятельность учителем земской школы. Выпустил несколько брошюр по методике преподавания в народных школах. В 1880-е годы вернулся в Пермскую духовную семинарию преподавателем педагогики. Написал диссертацию на степень кандидата богословия. И вот венец карьеры – должность инспектора народных училищ Екатеринбургского уезда.

Надо отдать должное В. Е. Попову – в должности начальника он не сидел на месте. Ежегодно посещал земские школы, до сотни в год, во время одной из таких поездок заразившись и переболев брюшным тифом. Хлопотал о повышении жалованья учителям, о квартирах для них. За организацию в 1900 году краткосрочных учительских курсов получил благодарственные письма от преподавателей. Например, учительница Невьянского женского училища П. Н. Доронина благодарила:

«Глубокое спасибо вам, высокоуважаемый руководитель!.. Воспользуемся случаем выразить Вам, многоуважаемый руководитель и начальник, нашу искреннюю признательность за все Ваши труды и заботы о нас, за то тёплое слово участия, которым вы всегда отмечали наш труд и поддерживали наши силы…»⁹²

Эти письма В. Е. Попов представил в училищный совет, потребовав от земства за организацию курсов особую, сверх жалованья, плату – 200 рублей. Члены совета отказали Попову в выплате денег – это же его служебные обязанности! Но вынесли благодарность за труды.

Желание такого активного и предприимчивого инспектора заполучить в земскую школу и словесника, и богослова понятно, два в одном флаконе – действительно, удобно. Но в случае с Бажовым инспектор просчитался. Бажов, как мы знаем, ответил на предложение отказом и вскоре был таков.

Историки до сих пор спорят, что считать началом трудовой педагогической деятельности Бажова – Шайдуриху, в которой он «долго не удержался», но всё-таки что-то делал два месяца, или Екатеринбург? Конечно, Екатеринбург. Дело в том, что в царской России сельские школы работали лишь с декабря по апрель, поэтому у молодого педагога не было никаких шансов провести в Шайдурихе свой первый урок, ведь уроков в мае, а уж тем более в июне, не было.

Поэтому первым рабочим местом для Бажова – нет, пока ещё Ба́жева – стало его родное Екатеринбургское мужское духовное училище. Там 1 сентября 1899 года он встречает учеников приготовительного класса: «Эту дату – сентябрь 1899 года считаю началом своего трудового пути»⁹³.

Но… совсем не желаю быть формалистом, поэтому готов согласиться и с теми, кто учительскую практику Павла Петровича выводит из Шайдурихи. Действительно, пусть не было первого букета, первого урока, зато точно было первое «Здравствуйте, дети!» Дети, конечно же, были. Предполагаю, что самые любопытные возникли на пороге домика, в котором поселился Бажов, уже через несколько часов после прибытия нового учителя – такие слухи в деревнях разносятся очень быстро. И понеслось! Знакомство, общение, наставление и много чего ещё, что несомненно в Шайдурихе было, самого настоящего, педагогического. И не только…

Возможно, свой первый, и притом самый настоящий, каменный цветок Бажов увидел как раз в Шайдурихе. Дорога на север от нынешнего Екатеринбурга идёт мимо станции Аять, а от неё всего несколько километров по лесной дороге до кряжа Кырман. Невозможно представить, чтобы молодой, активный краевед мог пропустить такое! Но по порядку.

Аять – классика среднего Урала – поселок посреди тайги, окружённый болотами и скалистыми холмами, порой доходящими до общей высоты 500 метров над уровнем моря и 30 метров скального выхода. Где-то тут 300 миллионов лет назад извергались древние вулканы, тектонические плиты надвигались друг на друга, и гранитная магма застывала причудливым хаосом.

На языке коми, древних жителей Среднего Урала, «кырман» означает «обрыв». Конечно, обрыв: огромные гранитные камни как будто побросал великан своими ручищами – побросал зло, в гневе, – и они завалились друг на друга, как будто остановившись на ходу по чьей-то сильной воле. В районе станции Аять расположено много интересных туристических объектов: Кырманские скалы, Кобылья голова, Три брата… Цель нашего интереса – скала Каменный цветок. Да-да, как будто сам Данило-мастер огромным тесаком прошёлся по камню и оставил здесь чудо своего труда. Сегодня нетрудно отыскать фото и посмотреть, какой удивительный это камень. Старые слоистые глыбы гранита – это те самые Уральские горы, которые мы знаем и любим. А ещё здесь много каменных чаш – плоских камней с углублениями сверху. Считается, что в этих углублениях древние люди плавили железо, иногда использовали их и как жертвенник. Последние 100 лет любоваться скалами и красотой местной природы ходят многие ценители видов, особенно те, кто любит красоты Уральских гор. Очень много здесь бывает педагогов с детьми.

Учителем Бажов проработал 18 лет. Целая жизнь. Но в этой жизни Шайдурихи больше не было. Ещё раз в тех местах Павел Петрович побывал только в августе 1940 года. Известный на Урале общественник, краевед-историк Александр Кузьмич Шарц, сопровождавший писателя в поездке, вспоминал: «Работал я секретарём обкома партии, занимался промышленностью… Ездить приходилось много. Сказал Бажову, что завтра еду в Невьянск. Павел Петрович заметно оживился: „Давно мне хочется побывать в Шайдурихе. Довезите меня, ведь это по пути“… Утром выехали рано… Время в разговоре прошло незаметно. Подъехали к Шайдурихинской школе. Павел Петрович вышел, поблагодарил. Я успел заметить, что Павла Петровича встретили двое почтенных людей. Они обнялись… Поздно вечером я возвращался из Невьянска. Павел Петрович сидел у школы в окружении жителей села. Видно было, что он устал, ждёт машину. И всё же очень доволен встречей с прошлым»⁹⁴.

Скорее всего, это действительно была встреча с уходящей натурой, с теми, уже постаревшими, его, Бажова, первыми учениками. Их воспоминания, увы, не сохранились. Хотя, попытки найти первых учеников Бажова в Шайдурихе были. В советские годы в деревне даже работал музей, немалая часть экспозиции которого была посвящена Бажову. Нужно сказать, что в то время музей работал на общественных началах, жили трудно, а когда пришли девяностые… Ну, наверное, вы догадываетесь. Не развалиться совсем, сохранить экспозицию (а в музее и сегодня есть на что посмотреть!) стало возможным благодаря уникальной женщине – Зинаиде Андреевне Девятайкиной. Вот на ней-то, на её пенсии, на поддержке сыновей и неравнодушных сельчан всё и держится. Однако и эта, совсем не благостная, стабильность может закончиться. Во-первых, самой Зинаиде Андреевне без малого 80 лет. К тому же в музее отсутствует самое необходимое – нет ставок, охранной сигнализации, нет даже элементарных удобств. Свои экскурсии Девятайкина начинает с инструктажа, как правильно, извините, сходить в туалет, причём в чужой – в музее туалета нет. Удобства находятся в сельской администрации, но и там свои сложности, без учёта которых воспользоваться удобствами, увы, не получится.

Совсем не хочется заканчивать эту историю такими нюансами и подробностями, которые в XXI веке выглядят дико. Но кое-что всё же радует – гости в музей стремятся несмотря ни на что! Видимо, есть там нечто большее. Как раз это нечто и можно разглядеть на выцветших музейных фото, на вышитых картинах, увидеть в письмах. А можно ощутить, выйдя на крыльцо и вглядевшись в панораму окрестностей. Да, это удивительные места, места, которые приближают нас к нашим истокам, привязывают нас к малой родине и делают нас уральцами вовсе не по статусу проживания, а по духу!

Наверное поэтому мы, почитатели таланта великого уральца, бережно храним память о нём и продвигаем его наследие. Впрочем, и сам Бажов делал то же самое в отношении, к примеру, Мамина-Сибиряка. Вспомните фразу, сказанную Бажовым на открытии музея Дмитрия Наркисовича: «Как же иначе, для того музей и существует, чтобы приблизить писателя к читателю, показать его, человека, гражданина, опыт его жизненный. Не для себя же мы всё это делаем»⁹⁵.

Глава седьмая
От тюрьмы не зарекайся

Да, Бажову приходилось сидеть в тюрьме! Причём не раз!

На вынужденный «отдых» Павлу Петровичу «везло». Дважды. И шансы закончить свои дни в тюрьме советской у автора бессмертной «Малахитовой шкатулки» были неоднократно. Иногда казалось, что «зарешёченное» настоящее сказочника неизбежно приведёт его к трагическому финалу. Но, как говорится, бог миловал. Обо всём по порядку.

Несогласие с действовавшими порядками зародилось у Павла Петровича ещё в годы учёбы. Уже тогда, будучи семинаристом, он принимал участие в революционном движении, распространяя нелегальную литературу, был даже тайным хранителем запрещённых книг. Да и на протяжении всей жизни Бажов не подстраивался под сложившиеся устои, на происходящее у него была своя точка зрения, а по молодости лет его точка зрения зачастую пребывала в точке кипения. И не только у него. Сразу вспоминается строка из культовой песни всех революционеров «Интернационал». Помните?

 
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов.
 

А вот поэтические строки молодого Бажова:

 
Если же нам суждено не дойти,
Оба погибнем на честном пути⁹⁶.
 

Не правда ли, они созвучны с «Интернационалом»?

Итак, первая бажовская ходка.

Исторический 1905 год в России начался страшным событием – расстрелом петербургских рабочих, которые шли к царю с жалобой на свою тяжёлую жизнь. Да, речь о печально знаменитом «Кровавом восстании». Вместе с рабочими шли их жёны, старики и дети. Шли просить у царя хлеба, а получили пули. Действительно кровавым выдалось воскресенье 9 января 1905 года. В стране начался подъём революционного движения.

Около пяти месяцев продолжалась забастовка на родине Павла, на Сысертском заводе. Екатеринбург бурлил ещё круче. Общество буквально превратилось в один рассерженный улей, то тут, то там создавались различные тайные организации, общества. Вот и Бажов, в ту пору учитель-словесник Екатеринбургского мужского духовного училища, оказался членом Учительского союза (был тогда такой союз, он боролся за права учителей) и даже успел послать коллективную телеграмму от его, Союза, имени. В телеграмме Синоду, которую члены профсоюза педагогов «Бажов и Кº» подписали, содержалось требование уволить местного епископа за «человеконенавистническую проповедь». Вот за эту самую «челобитную», а точнее, «за участие в учительском союзе и анархо-народнических группировках»⁹⁷, царская власть промурыжила молодого педагога в тюрьме две недели. Случилось это впервые в его жизни, на тот момент Павлу Бажову было 26 лет. Другие подробности этого ареста пока не известны. Зато известны некоторые детали первого ареста у белых. И они настолько ужасны, что сам Бажов публично о них не рассказывал, разве чуть-чуть, в кругу семьи.

Во второй раз небо в клеточку Бажов увидит спустя более чем десятилетие, и там уже будет всё по-взрослому. Произошло это в последние дни 1918 года, во время так называемой «пермской катастрофы». Отступавшие через Нижний Тагил эшелоны с частями Красной армии попали под Пермью в ловушку. Возвращаться красным было некуда – позади, опять же, белые. Как раз в этих эшелонах и находилась 29-я дивизия, где политработник Павел Бажов выпускал газету «Окопная правда». Разгром тут произошёл абсолютно безжалостный. Пленённых красноармейцев колчаковцы забивали насмерть или расстреливали на месте, или подвергали особо изощрённой казни: раздевали донага, заставляли принимать неприличные позы и обливали ледяной водой на морозе. А Бажову повезло – с ним так не поступили. Говорят, помогла борода. Да-да, не удивляйтесь, человек с бородой в 1918 году – это совсем не то, что сегодня. Тогда такие оригиналы были на перечёт, и то в основном в мужицком сословии. Ещё нужно принять в расчёт, что в стране свирепствовал тиф, поэтому все, кому жизнь была дорога, пытались соблюдать чистоту везде, в том числе и на лице, брились гладко, не желая отягощать себя обременительными процедурами по уходу, да и мезотерапию для бороды ещё не изобрели. А Бажов от бороды не желал избавляться ни в коем случае, как будто чувствовал, что она и вытащит его из самой скверной передряги. Так вот, закосив под мужичка, красный бородатый комиссар попал в лагерь для военнопленных, из которого тут же дал дёру. Некоторые краеведы описывают, что выход из этого лагеря для Бажова был там же, где и вход в лагерный нужник, выломав доски в котором Бажов и бежал, но исторических свидетельств по этому эпизоду, увы, не осталось.

Сбежав, Бажов направился в сторону Екатеринбурга. На этой-то дороге он и ощутил всю глубину своего везения, когда посмотрел в остекленевшие глаза жертв белогвардейского зверства, привязанных нагими к столбам вдоль железной дороги. Между этими столбами и пробирался Бажов по ночам, с ужасом понимая, что его, большевистского активиста, дома может ждать казнь ничуть не легче. Тогда, под Пермью, он бы и замёрз, если бы не сжалился проезжавший мимо крестьянин: он пустил незнакомца в розвальни, спрятал под рогожей и провёз мимо караулов. До Камышлова Бажов добрался, но то, что творилось дома, было ужасно… Там, в выстывшем доме, лежала жена вместе с новорожденным, её держали как приманку – чувствовали, что Бажов к ней придёт. И пришёл, но уже к мёртвому сыну. Жизнь надломилась.

Бажов осознал, что необходимо бежать дальше. Сбрил бороду и раздобыл тёплую одежду, поддельные документы и явку в Омск. Этот город тогда был Колчаковской столицей, там его не смогли бы узнать. А о том, чтобы перебраться через линию фронта в Центральную Россию, невозможно было даже мечтать. Однако, когда Бажов прибыл в Омск, всё пошло не по плану – явка оказалась проваленной. В такой ситуации он принял решение отправиться в сибирские леса, в самую глушь, где присоединился к партизанскому отряду. В других главах этой книги мы обязательно расскажем об этом периоде, по завершению которого начался новый этап, в Усть-Каменогорске, где Бажов активно помогал в установлении советской власти и издавал местную газету «Советская власть», а запомнился в большей степени тем, что стал продвигать в учительство местные национальные кадры. Казахи и сегодня помнят его решение подготовить первую группу педагогов из местного, казахского, населения.

В 1930-е годы жизнь Бажова снова висела на волоске – он оказался в шаге от нового тюремного заключения, которое с большой вероятностью закончилось бы расстрелом. Переехав на Урал, работая в «Крестьянской газете» (с середины 1920-х до начала 1930-х годов), а позже главным цензором Урала, он нажил себе заклятого врага – открыто высказал мнение о рукописи своего коллеги Михаила Кашеварова под названием «История Шадрина». Бажов отказался дать разрешение на публикацию этой работы, назвав ее «густо-черносотенной»⁹⁸. Кашеваров начал мстить.

Именно по его доносам с 1933 по 1938 год Бажов был дважды исключён из партии, первый раз – на несколько месяцев (тогда всё разрешилось благополучно – выговором и восстановлением в партии), второй – с большими последствиями, которые едва не стоили Бажову жизни. Это был 1936 год. По заданию Института истории партии Бажов написал книгу «Формирование на ходу». Накануне её выхода в свет немалая часть героев книги была репрессирована, некоторых вскоре расстреляли. Та же участь ждала Павла Петровича Бажова – мстительный Кашеваров подсуетился с очередным доносом. Подробности этой ситуации описаны в главе «Бумеранг доносительства».

Что же за крюк сделала судьба, вновь спасая Бажова из, казалось бы, безнадёжного положения?

В тягостном ожидании своей участи, под гнётом допросов, без работы и возможности объяснить, доказать свою невиновность (апелляции Бажова даже не рассматривались) Павел Петрович провел 12 долгих месяцев. И вновь – случай. Арестован первый секретарь Свердловского обкома партии Иван Дмитриевич Кабаков за принадлежность к контрреволюционному уклону правых, обвинён в том числе в превышении полномочий и расстрелян. А в январе 1938 года в газете «Правда» было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «Об ошибках парторганизации при исключении коммунистов из партии»⁹⁹. Через неделю Бажов был в партии восстановлен. И, как не раз повторяла Ариадна Бажова-Гайдар, «не было бы счастья, да несчастье помогло. Не было бы вынужденного безделья 1937 года – не было бы у Бажова времени, а может быть, и желания написать свои потрясающие сказы». В это время, понимая, что прошлое не вернуть, а будущего у него, похоже, нет, он брался за лопату и начинал возиться в огороде. Он копал и снова перекапывал землю и одновременно творил, сочинял свои сказы. Мало кто знает, но у некоторых его сказов нет черновиков, он редактировал их в уме.

После удивительного поворота судьбы, когда гроза отступила и были опубликованы первые сказы, Павел Бажов разом получил всё, о чем только мог мечтать советский писатель: признание и возможность работать.

Однако он совсем не изменился, продолжал заниматься огородом, носил мохнатую шапку, валенки и потёртое пальто. Он снова и снова отправлялся в своё детство, блуждал там по густым лесам, полным грибов и ягод, и видел то, что разжигало его воображение в те далекие годы и согревало сейчас. В его воображении возникали малахитовые стены, украшенные драгоценными камнями, золотые пчёлки и медные цветы. Это был мир, где не было места крови, грязи и предательству.

Глава восьмая
«Сталин, Ленин, Станислав» – высокие отношения!

Боже! Это о чём? – воскликнет читатель. Да о Бажове-орденоносце и лауреате. А вы что подумали?

Ещё в 1943 году Павел Петрович был удостоен Сталинской премии второй степени, а чуть позже, в 1944-м, – ордена Ленина, главного и при этом одного из самых массовых (парадокс!) орденов Страны Советов. Об этом знают многие, да и написано про это много и подробно. Но вот о награждении Бажова имперским орденом Святого Станислава знают единицы. И правда, сам писатель об этой своей первой награде предпочитал не распространяться. В СССР царские награды были, мягко говоря, не в чести. А эта, между прочим, присвоенная за долгую и плодотворную службу, с неизменным девизом «За Веру, Царя и Отечество!», сулила и возможное потомственное дворянство. Однако один человек всё же раскопал этот факт писательской биографии и сделал его достоянием партийного начальства Бажова. Об этом знаменательном событии со знаком минус пойдет речь далее…

А пока подробнее о самом ордене. Расскажем, почему он лёг-таки на грудь Павла Петровича. Среди российских наград «Святой Станислав» III степени был самым «младшим» и потому являлся наиболее распространённым. Его получали многие военные и статские, прослужившие установленные сроки. При учреждении орден любой степени предоставлял права потомственного дворянства, однако со временем этот «легкий путь в благородное сословие» был закрыт. «Станислав» мог быть пожалован как за государственную службу, так и за воинские подвиги. Предусматривалось также, что награждать можно за осуществление благотворительной деятельности. Именно так и произошло с Бажовым!

21 декабря 1914 года «Екатеринбургские епархиальные ведомости» в отчёте о собрании писали, что в звании делопроизводителя и казначея Общества (речь об Обществе вспомоществования воспитанницам Екатеринбургского женского епархиального училища) Павел Петрович Бажов трудился шесть лет «безвозмездно, с добросовестностью и любовью»¹⁰⁰. Долгий стаж работы на ниве образования, чин коллежского асессора (на военной службе соответствующий майору) и деятельное участие в благих делах и были основанием для присвоения награды.

К слову, любимого писателя Бажова Антона Павловича Чехова тоже наградили орденом «Святой Станислав» III степени за общественную работу. Нужно сказать, что карьера Антона Павловича Чехова на государственной службе, в отличие от многих русских литераторов, была мимолётной, а потому он не успел получить орден за длительную и беспорочную службу на благо Родины. Тем не менее своими добродетелью, меценатством и безграничному служению народу Чехов заслужил себе государственные награды.

В 1897 году Антон Павлович Чехов был награждён государственной медалью «За труды по первой всеобщей переписи населения». Подобные медали вручались за безвозмездную помощь в проведении первой переписи населения в России. Из скромности писатель ни разу не надел полученную медаль, но она хранится в его Доме-музее в Ялте. Однако медаль «За труды по первой всеобщей переписи населения» была, пожалуй, единственной, коей он дорожил. А ведь было много другого и было за что. На свои далеко не самые большие доходы от литературной работы Чехов высаживал лес и сады, открыл санаторий для малоимущих писателей, больных туберкулёзом, основал большую публичную библиотеку в Таганроге и строил школы в Московской губернии. При этом он никогда не афишировал свою благотворительную деятельность, но она не могла остаться незамеченной государством.

28 декабря 1899 года император Николай II подписал указ, согласно которому Антону Чехову присуждают титул потомственного дворянина и орден Святого Станислава III степени. Этот факт долгое время оставался скрытым от биографов писателя. Тем не менее Чехов решил отказаться от принятия дворянского титула, и высочайший указ остался без последствий. Несмотря на это, чтобы соответствовать общим стандартам Российской империи, Чехову был присвоен чин отставного сверхштатного младшего медицинского чиновника. Кроме того, писатель отказался от звания почётного академика Российской академии наук. В паспорте его супруги Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой значилась профессия «жена врача». «Хотел я сначала сделать тебя женою „почётного академика“ – писал Чехов ей. – Но потом решил, что быть женою лекаря куда приятнее»¹⁰¹.

У Чехова есть рассказ «Орден». Он о том, как учитель Пустяков был приглашён на обед к богатому купцу Спичкину, который любит гостей, награждённых орденами. Пустяков одалживает у соседа орден Святого Станислава и радостно едет к Спичкину. Рассказ «Орден» написан Чеховым за шесть лет до получения своего «Станислава», но уже тогда в этом коротком рассказе слышался смех писателя над пристрастием некоторых людей к наградам. Они представлялись ему Спичкиным, который «страшно любит ордена и чуть ли не мерзавцами считает тех, у кого не болтается что-нибудь на шее или в петлице». Не могу отказать себе в удовольствии рассказать о самой ранней чеховской награде. На мой взгляд, пример этот как нельзя лучше показывает отношение Чехова к институту общественного поощрения. Стоит ли говорить, что именно этот формат впоследствии сделал своим и Павел Петрович Бажов, но воспринял он его от Чехова. Вот заметьте, в год выхода чеховской «Степи» тому присудили Пушкинскую премию – 500 рублей. Имя нового писателя стало известно всей читающей России. Кстати, присуждение этой премии Чехов в шутку сравнил с награждением орденом Святого Станислава III степени. В одном из писем Чехов писал: «Премия выбила меня из колеи»; 10 октября 1888 года Суворину: «Так мне везёт, что я начинаю подозрительно коситься на небеса. Поскорее спрячусь под стол и буду сидеть тихо, смирно, не возвышая голоса»; «Во время удачи я трушу…»¹⁰²

После перечисления столь красноречивых фактов так и напрашиваются исторические аналогии, ведь Павел Петрович так же, как и Антон Павлович, «Станислава» на груди не носил, как, впрочем, и других наград. Пересматривая десятки снимков, мне не удалось найти ни одного, на котором у Бажова на лацкане пиджака было бы хоть одно мало-мальское пятнышко. По воспоминаниям друзей, Павел Петрович чаще всего носил значок депутата Верховного Совета (а ведь это и не награда вовсе), да и то – уже после 1946 года, и носил он его только во время депутатских сессий. Но вернёмся к «Станиславу».

Интересно, что удостоиться ордена Святого Станислава III степени в своё время мог и поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Юрьевич Лермонтов. Но, несмотря на его геройское поведение, император Николай I поэту в ордене отказал. А всё потому, что Лермонтов был, что называется, крутого нрава и монаршую особу часто расстраивал. «Ну, вот и пусть теперь без ордена походит!» – сказал император и вычеркнул его фамилию из наградного списка.

А баснописца Ивана Андреевича Крылова Николай I любил. «Звезду Ивану Андреевичу!» – воскликнул император, и теперь портрет Крылова со «Святым Станиславом» кисти Карла Брюллова хранится в Третьяковской галерее.

Помимо вышеперечисленных знаменитых личностей названным орденом награждались поэт Фёдор Тютчев, полководец Михаил Скобелев, химик Дмитрий Менделеев, изобретатель радио Александр Попов и другие.

Вот и на известной картине Павла Федотова «Свежий кавалер» (1846) небогатый чиновник гордится своим только что полученным орденом Святого Станислава.

Глава девятая
Валенька, Валестёна, Валянушка

Говорят, что за великим мужчиной всегда стоит великая женщина. Утверждение небесспорное, но к большинству писателей вполне применимое. Правда, варианты отношений «художник и его муза» в каждом конкретном случае могут довольно сильно отличаться.

Однако в случае с классиком Бажовым всё пошло по самому классическому сценарию. Судьба подарила ему Валеньку, Валестёну, Валестёнку, Валестёночку, Валю, Валянушку. Так, а может быть, и ещё как-то, но всегда с нежностью и любовью обращался он к ней, а она звала его Пашута, Пашуня, Папулечка. Господи, да может ли быть так нереально красиво!? Нам чего-то не договаривают? Нет! Они действительно были прекрасны – семейные отношения Павла и Валентины.

Давайте знакомиться с ней, Валентиной, подробнее. Валентина Александровна Бажова, урождённая Иваницкая, явилась на свет 25 января (по новому стилю) 1892 года в Камышловском уезде, в селе Кашине, в семье деревенского учителя, а затем псаломщика Александра Константиновича и его супруги Екатерины Васильевны. Была пятой, младшей. Воспитывала её одна из старших сестёр, она же привела Валю в Екатеринбургское женское епархиальное училище, где русский язык преподавал Павел Петрович Бажов. После выпускного он сделал уже бывшей ученице предложение. В 1911 году «преподаватель Екатеринбургского епархиального училища Павел Петрович Бажев, православный, первым браком обвенчан с псаломщицкой дочерью, девицей Валентиной Александровной Иваницкой»¹⁰³. Свидетелем со стороны жениха был его коллега, учитель. По воспоминаниям дочери Ариадны на Бажова засматривались дамы, но он никогда и в мыслях не мог допустить, что рядом с ним может оказаться кто-то, кроме его Валяночки. И сама Валентина Александровна, овдовев, так и осталась женой одного супруга. А тогда, в 1911 году, ему было 32 года, ей – 19 лет.

После венчания молодые отправились в путешествие. Объехали полстраны: Царицын, Новороссийск, оттуда на пароходе в Крым, побывали на Украине, но вернулись со стойким ощущением, что всю жизнь проживут на родном Урале. Однако уехать с Урала им всё же пришлось, и довольно скоро. Впереди их ждало страшное время. Жуткое для всей страны. Но пока на свет появляются первые дети Бажовых: Ольга и Елена, Алексей. И первая потеря – при рождении умирает Ариадна (впоследствии свою младшую дочь, последнего ребёнка, Бажовы снова назовут Ариадной, Ридой – очень уж нравилось Павлу Петровичу это имя. Младшей Ариадне выпала участь долгожителя. Сегодня ей 98 лет).

Судьба семью не баловала, Бажовы пережили множество по-настоящему страшных событий. В Гражданскую войну в семье случились сразу две смерти. Двое мальчишек, Костя и Вова, умерли. Младенец Костя – в нетопленном доме, куда его с мамой отправили из инфекционного барака. Белые, уверенные, что беглый Бажов непременно вернётся домой, держали Валентину и младенца в качестве приманки до тех пор, пока не поняли, что шансов выжить у этих двоих нет. Бажов действительно к ним вернулся, но поздно: сын мёртв, жена еле жива. Каково было ему это увидеть и принять! А ей каково? Ничего уже сделать было нельзя, и он снова отправился в бега на Алтай, в Сибирь. А что же она – обиделась, озлобилась? Нет! Она была с ним. В сибирском Бергуле – душой, а на Алтай и в Усть-Каменогорск отправилась, еле выкарабкавшись из болезни, со всеми детьми, сразу, как только получила адрес мужа. Представьте – в стране война, эпидемии, а она из белогвардейского тыла едет к мужу с детьми! Едет долго, на попутных подводах, на поездах, у которых нет остановок и расписания. И супруги соединяются вновь. Сама эта встреча в подобных обстоятельствах выглядит чудом! Впрочем, и дальше чудес хватало. В Усть-Каменогорске Валентина помогает мужу во всём, даже организует театр, где ставит и играет сама. Казалось бы, вот оно счастье. Да, оно у них было, но недолгое. В Казахстане он заболевает малярией, семья отправляется снова на Урал, и снова едет долго. В дороге Бажов подхватил тиф, вслед за ним заболевает новорожденный Вова, в пути он и умирает. Жизнь Павла на волоске. Ни живым ни мертвым его привозят в Камышлов, врачи уверены – шансов нет. Но опять чудо. Благодаря заботе Валентины, её любви, он выживает! В 1925-м, уже в Екатеринбурге, она становится в седьмой раз мамой, на свет появляется Рида, Ридчёна, младшая, самая любимая. Впрочем, в этой семье все дети были любимые, это был непреложный закон их семейного счастья. Это читается между строчек, буквально светится со страниц бажовских писем. Она пишет ему, а он ей. Вот несколько фрагментов этих удивительных посланий.

«В. А. Бажовой

26 сентября 27 г.

Валянушка! Моя дорогая.

Получил от тебя второе письмо, а сам имею возможность послать тебе только послезавтра. Ничего не поделаешь – таково распределение почтовых дней отхода. Живу в Байкаловой уже четвертый день. Квартирные условия вполне хорошие, кормят нас тоже регулярно, вплоть до стакана молока вместо ужина. Поэтому о моем питании не беспокойся…

…Создается порой такое положение, что хоть всё бросай. Сильно мешают работе также такие личности, как Ридчёна (младшая дочка. – А. Ф.) и прочие с ней. Всё как-то думается, как Вы все там чувствуете себя…

…Обидной мне показалась, Валянушка, твоя оговорка об [неразборчиво] времени. Ну, я это считаю за шутку. Ребята пусть слушаются маму и не раздражают её ничем. Ридчёнку берегите. Всех крепко целую.

Ваш Павел»¹⁰⁴.

«П. П. Бажову

1 октября 27 г.

Милочка Папочка!

Хотела посердиться и не писать тебе совсем, потому что долго не было от тебя никакой весточки. Ведь всего бы два слова черкнул, что жив и здоров. Писать много не буду, потому что не уверена, что письмо тебя застанет. Скажу, что не беспокойся, все здоровы. Только Ридка закашляла немного, но думаю, ничего такого нет. Так живём ничего, только бы ты чаще писал, хотя понемножечку. Ну, до свидания, милый Паша. Будь здоров. Ребятишки все тебя целуют, конечно, и я в первую очередь.

Валянушка»¹⁰⁵.

«В. А. Бажовой

6 марта 30 г.

Валестёна!

Я всё ещё в Ирбите. Сегодня только собираемся переезжать в Зайково (станция Худяково – ближе к Свердловску).

Здесь пока в смысле питания и жилища было вовсе неплохо. В Ирбите ещё не чувствуется такого острого недостатка, как у нас. До сих пор работает ещё даже кафе-столовая, где можно брать мясные пирожки и разные сладкие финтифлюшки…

…Пиши теперь на Зайковский райком ВКП[(б)] Ирбит.[ского] округа. Сообщу подробнее, как и что. А фуфайку всё-таки едва ли надо. Здесь пока такие теплые дни, что думаешь: а как же я поехал на такой срок в шубе. Неуж до половины июня её таскать придётся, когда она уже теперь тяжела становится.

Целую крепко. Ребят также. Ридчёну наособицу. Только не скучайте, чтобы и мне было спокойнее. Наталье Александровне привет.

Твой Павел»¹⁰⁶.

«П. П. Бажову

Начало марта 1930 г.

Дорогой ты мой Павел Петрович!

Уже я и сердилась, и волновалась, как долго от тебя не было письма. Нельзя так долго молчать, больше так не делай. Если нет времени на большое, так напиши малюсенькое, но всё же напиши. Я уж думала, что ты заболел, ведь нас всех перебрал грипп, и Ридуська поболела. Кашляли все на весь дом, точно перекличка, особенно утрами. Теперь ничего.

Жизнь идёт всё так же, с очередями и с беганьем, только мне стало затруднительно вырываться из дому. Девчонки теперь совсем не будут иметь выходных дней и будут заниматься по 10 час.[ов] в день утром и вечером. Вот получил-нет ты письма с пояснением того, что они кончают к 5-му апреля, а потом в деревню на самостоятельную работу? Ну какие они ещё работники? И всё же что-то получилось, даже девятилетка не окончена, недоучки, а из деревни не скоро вырвешься.

Такая на меня забота навалилась, и тебя нет посоветоваться. Пиши скорее ответ, как ты думаешь, а то, может, через месяц-то побываешь?..

…И ты не думай, что в шубе жарко, ещё рано думать о пальто. А за пальто придется приехать, я всё-таки думаю послать тебе фуфайку и носки, а то ведь ты в ужасной рвани ходишь. Ещё пошлю несколько коробок папирос. Ты ничего не пишешь, как пробиваешься насчёт табака?

Может, ещё бы чего надо послать, пиши, и пошлём. Как всё-таки без тебя, Пашуточка, скучно, и мне кажется, не бывает времени, чтоб о тебе не думала. На конторке стоит твоя большая карточка и увеличенный снимок – ты с письмом „Крестьянской газеты“.

Без тебя как-то заботно, вот дрова что-то не везут до сих пор, пойду 15-го за жалованьем, спрошу. Сена на складе нет, не могу выбегать, раз 6 была. Тут как-то милиционер был, штрафом за тротуар попугал, а я ли не мету да не чищу, обидно и, главное, в день 8-го марта. Плохо я его нынче провела, ни разу со дня революции я его так не проводила. У Агнюши гостит Геня. Он женился на казанской поповне, кончившей на зуб.[ного] врача. Этого только и надо было ожидать от Гени. Карьерист. Приданое принесёт – мягкую мебель. Стыдно даже за него становится, погиб парень.

Папочка, а вот как ты насчёт чистки белья, поди, я мало тебе положила, и как домой чистить-то, привезёшь или пошлёшь?

Пиши, Пашуточка, как ты устроился в Зайковой. Какова квартира и, главное, питание.

Твоя Валянушка»¹⁰⁷.

«В. А. Бажовой

Середина марта 1930 г.

Валянушка!

Что же ты, моя дорогая? Я здесь один – и уж третий раз пишу о себе, а вас там пятеро – и ни слова. Это начинает меня волновать, а срок, как знаешь, не маленький. Если так будешь меня держать в неизвестности, так мне тяжело будет. Это не фуфайка! Чем о пустяках-то заботиться, напиши поскорее обо всём и обо всех, кто как держится и всё ли у вас там в порядке. Есть ли деньги? Не забудь и о Велине написать, не уехал ли уж он. Если нет, передай ему привет. Пишу в почтовом отделении, смотрят. Ставлю точку.

Твой Павел»¹⁰⁸.

«П. П. Бажову

14 марта 30 г.

Дорогой ты мой Пашуточка!

Это забавно вышло, что ты мной недоволен, моим молчанием, а я – твоим молчанием. Сегодня получила твоё третье письмо и сама пишу третье. А мы точно уговаривались, чтоб на письмах ставить номера, если затеряется, то по номеру заметно будет.

Сегодня целый день провозились с Алёшей в огороде, под крышей всё прибирали, навоз возили все, долбили.

Температура стоит выше ноля, что-то невероятное. Милиционеры ходят по три человека зараз, прямо ужас! Завтра пойду получать жалованье, надо за электричество платить и сена выписать, страшно остаться без сена. Страховку я заплатила десять, кажется, с чем-то, много пени было. Завтра получу жалованье и пошлю тебе посылку, фуфайку все-таки пошлю. Может, тебе еще чего надо? Ну да, может, выедешь, или послать можно, только напиши…

…Ты, Пашутка, пиши, как твоя жизнь там протекает. Где ты устроился в Зайковой, как питание, сон, где работаешь, в чём состоит твоя работа? Кто тебя окружает, с кем приходится иметь дело?

Вообще, всё пиши…

…Ну, расписалась я, вчера послала письмо, сегодня опять письмо, а не знаю, завтра, может, опять захочется писать, и опять напишу, это мне доставляет удовольствие, точно вот ты со мной и я с тобой разговариваю. Вот ты только мне бумаги не оставил, Пашутка, писать письма и протоколы, ведь я секретарь хозсекции комсада шк. имени Ленина. И главное, не осталось чернил, остатки исписала сегодня, а я в чернилах никакого толку не знаю.

…Ну, Пашуточка, дорогой мой, всё я больше болтала пустяки, серьёзного ничего не написала. Вообще, настроение было такое болтливое от радости, что третье письмо получила, что ты нас не забываешь.

Пиши чаще, хоть и понемногу, если нет времени. Лишь бы весточки приходили. Все-все, особенно Ридчёнка, тебя целуем, а я в первую и в последнюю очередь.

Твоя Валянушка»¹⁰⁹.

«28 марта 30 г.

Дорогой ты мой Павел Петрович!

Ай, как долго ты нам не писал! Что же это такое, совсем забыл или что же? А ведь знаешь, если от тебя долго нет писем, то я делаюсь какая-то невменяемая, ничего не могу делать, ребят не кормлю и сама теряю аппетит. Так что, если ты желаешь благополучия семье, то пиши чаще, хотя и открытки»¹¹⁰.

Не правда ли, тёплые, искренние и очень трогательные отношения двух любящих сердец, бьющихся в унисон даже на большом расстоянии друг от друга.

А вот ещё одна удивительная закономерность, которую выявили исследователи творчества столпа уральской словесности – в семи случаях из десяти в сказовых сюжетных схемах Бажов выбирает историю о любви. А это, согласитесь, немного неожиданно для «певца трудового Урала». В частности, первые два сказа – «Дорогое имячко» и «Медной горы Хозяйка» – фантастически романтичны, хотя и лишены счастливых финалов. Причём «Хозяйку» автор попросту «подарит» своей Валентине Александровне – в июле 1936 года впервые прочтёт текст на их серебряную свадьбу. А сам упорно и систематически будет называть жену «первым помощником, истинным другом, советником по литературным вопросам», которому он «обязан своей творческой жизнью».

«П. П. Бажову

21 апреля 40 г.

Пашуточка, дорогой мой.

Как ты себя чувствуешь?

Если можно, черкни несколько слов. Приём посетителей в выходной день. Увидимся. Скорее поправляйся, чтоб к 1-му мая здоровым быть обязательно. Слушайся, принимай лекарства. Будь бодрым. Пуличка, не лежи всё время, а то разлежишься. На горло компресс проси сделать, если кашлю хуже. Не надо ли тебе чего принести. Чего ты хочешь? Питайся хорошо. Если надо, спроси, я принесу яиц и ягод клюквы. Табак покуривай. О нас не заботься. Все мысли о тебе. Видеть тебя скорее дома. Если бы разрешили приходить к тебе с часами каждый день, чтоб ты заводил. Я боюсь совсем без часов остаться дома. Не принести ли тебе носки летние? И бумаги письма писать.

Целую тебя, дорогой мой. Валянушка.

[По краю листа] Только чуть-чуть полегче, так и выписывайся. Ведь и дома можно поправляться.

[Приписка от Ариадны] Пуличка, миленький, поправляйся, пожалуйста, скорее. Без тебя так скучно дома, что ты представить себе не можешь.

Целую тебя, Пуличка, в лоб. Рида»¹¹¹.

Этот брак продлился почти 40 лет – разлучила их только смерть. Вообще чета Бажовых, по воспоминаниям всех окружающих, – и близких, и посторонних, – была на удивление гармонична, даже неправдоподобно идеальна.

Из воспоминаний Бориса Полевого о посещении дома Бажовых в 1949 году:

«На комоде стояла уже повыгоревшая фотография в старинной проволочной рамке. Молодой белокурый мужчина с шелковистыми усиками и пушистой бородкой снят со стройной черноокой девушкой с волевым, умным лицом.

– Это мы с Валюней после свадьбы. Видите, какая она у меня была. Всё у нас пополам, и горе, и радость. И как я ей только не надоел, удивляюсь, – говорит он, краем глаза лукаво косясь на жену. ‹…›

В заключение приведу слова П. П. Бажова, сказанные им на своём семидесятилетии (до его смерти остаётся меньше года):

– Мы всегда досадливо оглядываемся на камень, о который споткнулись на пути, но почти никогда не вспомним с благодарностью о тех людях, которые протоптали нам широкую и удобную тропу через лес или через топь. Для меня эту тропу в жизни проложила моя жена Валентина Александровна, которая взяла на себя все житейские заботы и тяготы, которые так осложняют жизнь. Благодаря ей я прошёл жизнь по утоптанной тропе и мог спокойно работать»¹¹².

Вот ещё несколько писем, открывшихся совсем недавно в результате работы исследователей Объединённого музея писателей Урала, они как нельзя лучше передают атмосферу, царившую в этой доброй патриархальной семье:

«В. А. Бажовой

Конец ноября 50 г.

Милая Валянушка!

Похвалиться пока ничем не могу: положение без перемен. Температура 36,5–36,2, пульс 80–90. Спал всё-таки в эту ночь как будто получше. Днём не тянет ложиться.

Сегодня назначен осмотр профессора Пакулева (фамилию, может быть, назвал не точно). Что из этого будет – не знаю.

Сейчас опять исследование кожи. Вообще, что-то делается. Надо не бояться, что не зря! А пиши мне поразборчивее. Не забывай, что глаза у меня не больно зоркие.

Надо бы, Валянушка, тебе с Еленкой, Сеней и Пермяками сходить на „Каменный цветок“. Сказала бы хоть, что из этого выходит и есть ли чудаки, которые слушают эту оперу.

Ну, будь здорова и не волнуйся.

Твой Павел»¹¹³.

«П. П. Бажову

Конец ноября 50 г.

Милый ты мой Папуличка.

Как ты себя чувствуешь? Как спал ночь? Может, хотя немножечко получше. Может, начали какое лечение? Ты, пулинька, обо мне не заботься. У меня очень много времени уходит на переезды, на переходы. Ну найду вот какое-нибудь ещё занятие себе. Буду читать. Шить.

Сегодня я ночевала у Еленочки. Теперь несколько ночей буду у Пермяков. Ноги что-то заболели, далеко ведь до Еленочки добираться. Всё-таки не могу отказаться от обмена маленькими записочками. Как будто повидаюсь с тобой.

Целую тебя, мой дорогой Пашуточка.

Твоя Валянушка»¹¹⁴.

«В. А. Бажовой

Конец ноября 50 г.

Ну, Валянушка, начали меня лечить очень энергично. Уколы через каждые три часа, какие-то кисло-горькие жидкости, горячее молоко с боржомом. В результате я всё время занят. Сегодня ночью, несмотря на уколы, спал гораздо лучше предыдущего. Правда, начальный приступ кашля всё ещё труден, но он стал много реже, и его как-то можно стало обходить, не давать ему полной силы. Думаю, что ты понимаешь это, т. к. лучше всех знаешь о трудностях моей постоянной болезни. Вообще, чувствую как будто улучшение. Завтра сама проверишь, не преувеличиваю ли я. Пропуск заказал на тебя и на Сеню, как просила Леночка.

Не получила ли чего-нибудь из дому? В случае, завтра принеси.

Как насчёт оперы „Каменный цветок“?

Сходить, Валянушка, надо, не дожидаясь меня. В предварительном порядке.

Вот и всё. Будь здорова, моя дорогая.

Как будто стало меньше оснований волноваться.

Ладно? Не будешь?

Твой Павел»¹¹⁵.

3 декабря 1950 года Павел Бажов ушёл из жизни.

Валентина Александровна пережила мужа на 21 год, до конца жизни носила по нему траур и не смирилась с его уходом. Она передала специалистам архив Павла Петровича, сохранила в неприкосновенности обстановку, в которой он жил и работал, поставила лучший в стране памятник ему и приняла активное участие в организации Мемориального дома-музея. То есть сделала всё самое правильное и нужное.

Постскриптум от Валентины Александровны, она его написала сразу после смерти Павла Петровича, разобрав больничные вещи:

«Милый мой, мой хороший, золотко моё родное!

Милый мой угостил меня конфетами. Оставил, очевидно, от завтрака. „Скушай“. „Сейчас скушаю“. Я одну скушала, а другая осталась. Вот и будет „памяткой“.

Эта оставшаяся конфета напомнила мне. Когда мы женились, тоже подарил мне конфету, которая ещё осталась от умершего отца: „Пашутка, храни эту плитку шоколада. Женишься, подаришь своей жене“. Так и было сделано. Скушали вместе»¹¹⁶.

Глава десятая
Стих первый и последний

 
Пришла зима,
Замерзли реки,
Одели шубы человеки.
 

Александр Пушкин, 1802 год

Ну кто не знает это самое первое стихотворение Александра Сергеевича? Не шедевр? Но ведь это был первый опыт трёхлетнего ребёнка! Шедевры пойдут потом, один за другим.

Кстати, у Павла Петровича Бажова тоже был первый стихотворческий опыт, однако не очень продолжительный. Всё известное поэтическое наследие в 1989 году опубликовала в своей книге «Наш Бажов» Елена Хоринская. Ведь именно она одна из первых рассказала о романтическом периоде в жизни молодого Павла Бажова в далеком 1911 году. А где романтика, там, как водится, и поэзия. Всё случилось в начале лета. Только-только закончился учебный год в Екатеринбургском женском епархиальном училище.

«Незаметно мелькали дни, и приближалось время расставания девушек с училищем, подругами, учителями… 11 июня 1911 года состоялся выпуск – девушкам вручили аттестаты. День был яркий, весёлый, солнечный. Павел Петрович и Валя вышли в сад. Там на скамейке под берёзой состоялся решающий разговор»¹¹⁷.

Именно тогда под шелест первой листвы Бажов делает предложение бывшей ученице, он просит стать её своей женой.

«Завтра Валя должна уехать. Как же быть дальше? Расставаться? Но ведь они полюбили друг друга и решили сохранить свою дружбу навсегда, на всю жизнь. Конечно, о таком серьёзном шаге нужно посоветоваться с мамой и сёстрами. На следующий день Валя уехала домой, в Камышловский уезд, а через несколько недель приехал в Ново-Пышминскую и Павел Петрович, чтобы познакомиться с родными своей будущей жены. Какой это был чудесный день, какая хорошая встреча! Июль, разгар лета. Зелень, цветы, птичье пение, а впереди – счастье…»¹¹⁸

По всей видимости, тогда и рождаются эти бажовские поэтические строки:

 
Вижу я яркий сверкающий день,
Выжженный солнцем Пышминский откос,
На смуглом лице от зонта полутень
И мягкую прядь непокорных волос…¹¹⁹
 

Такой осталась эта встреча в памяти Павла. Конечно, стихи посвящены ей, его любимой, невесте. И эти строки остались как неожиданная и вместе с тем уникальная находка многогранного бажовского творческого наследия. Но есть и ещё кое-что. И это кое-что также уцелело благодаря супруге Павла Петровича:

«А вечером вдруг налетела гроза, как будто напоминая, что счастье не может быть безоблачным, что в жизни будут и невзгоды и нужно уметь бороться с ними, быть сильными, не довольствоваться только своим уютом, своим благополучием. Иначе Павел Петрович и не думал, иной жизни не представлял»¹²⁰.

«В 1911 году… Павел Петрович сделал мне предложение. Наша совместная жизнь сложилась на основе глубокой любви, большой дружбы и доверия. Эти чувства прошли через всю нашу жизнь, не угаснув до последних дней»¹²¹.

В канун свадьбы Павел Петрович посвятил своей невесте такие строки:

 
В даль потемневшую жадно глядели,
Ярко надежды горели в сердцах,
Думы грядой непослушной летели…
Чудилось, будто то жизни невзгоды
На нас ополчились угрюмой толпой,
К светлому храму добра и свободы
Путь заграждая собой.
Об руку смело идём мы вперед,
Крепкую веру храня.
Рано иль поздно, а все же взойдет
Русского счастья заря.
Если же нам суждено не дойти,
Оба погибнем на честном пути¹²².
 

Нельзя не согласиться с мнением Елены Хоринской, о том, что это непростое стихотворение, в нём выражена самая сокровенная бажовская мысль, раскрыта цель, которую он перед собой ставит, его мечта. «Рано иль поздно, но всё же взойдет / Русского счастья заря…» – всю свою жизнь Бажов посвятил борьбе за свою мечту, мужественно шёл навстречу этой заре народного счастья. И всегда и везде рядом была его избранница. К слову, она также не чуралась стихотворного слова. Это были пусть юношеские, но искренние, добрые и очень волевые стихи. Те строчки, что я приведу сейчас, Валентина написала в альбом своей подруге Груне. А ведь это ответ на те самые бажовские строчки. Похоже, что даже тогда, в самом начале своего совместного пути, они думали одинаково:

 
Не смущайся в тяжёлые годы —
Верь, надейся и жди,
Что луч света, добра и свободы
Взойдет на тернистом пути!..
 

Глава одиннадцатая
«Старость меня дома не застанет – я в дороге, я в пути»

Строки Владимира Харитонова могли бы стать поэтическим эпиграфом к этой главе про Бажова – заядлого путешественника. Он, конечно, не был дромоманом, ничего маниакального в его «жажде странствий» не было. Часто к путешествиям его подталкивала обычная «производственная» необходимость. Кстати, если бы кто-то взялся подсчитать, сколько времени Павел Петрович провёл в командировках, то непременно бы отметил, что вне дома писатель пребывал очень часто и подолгу. Что интересно, в 1920-е да и в 1930-е годы в командировках он проводил, кажется, даже больше времени, чем в домашней обстановке. Его путешествия начались ещё до женитьбы. И преимущественно это были велостранствия. В них семинарист-отличник вёл без преувеличения серьёзную научную, исследовательскую работу – как он сам выражался, собирал «узколокализованные присловия»¹²³, то есть фольклор, характерный только для Уральского региона.

В этом отношении обретение собственной семьи мало что изменило, поездки по Уралу продолжились. Впрочем, были и необычные – не только по Уралу, и не всегда в одиночестве. Воображаемые. Куда только ни отправлялись молодые супруги: Париж, Прага, Лондон, но чаще – Ярославль, Тверь, Владимир… Для эрудита Бажова эти виртуальные, как бы сейчас сказали, путешествия были не менее интересны, чем реальные. Вспоминает Валентина Александровна: «Павел Петрович любил путешествовать, видеть новые места, новых людей. Мечтал он увидеть гораздо больше, чем ему привелось. Ещё в молодости мы с ним любили совершать путешествия по карте. Выберем какой-нибудь город, и Павел Петрович рассказывает, какой он, когда построен, какие реки и леса вокруг, какие памятники старины, но ни в одном из этих городов побывать нам не пришлось»¹²⁴.

Однако самый настоящий их совместный вояж всё же случился. В 1911 году новоиспечённые супруги отправились в Крым. Кстати, почему в Крым? Мне так кажется, полуостров манил молодых Бажовых не только вечнозелёными растениями, древними замками и тёплым морем. Уверен, в Верхнюю Аутку на чеховскую Белую дачу, последний адрес любимого Бажовым писателя, супруги обязательно съездили. Это путешествие, в частности вид на горы из окна гостиницы, Валентина Александровна будет вспоминать всю жизнь. Иногда на контрасте, ведь следующий её вояж случится уже в период Гражданской войны. Это будет страшная дорога. Тогда Валентина тайно уехала из Камышлова с маленькими детьми, на перекладных, во вражеском окружении. Она справилась, в награду был, как она сама сказала, лучший из моментов жизни – встреча с мужем после долгой и страшной разлуки. С мужем, у которого к тому времени багаж впечатлений от путешествий заметно пополнился. Давайте попробуем проследить «революционное турне» Бажова.

Итак, из Камышлова в 1918-м он в составе полка Красных орлов попадает в Пермь, где его накрывает «пермская катастрофа». Бажов оказывается в плену, но удачно из него бежит. Сначала в Екатеринбург, затем в Омск, Барабинск, Каинск и село Бергуль. Там он под фамилией Бахеев займётся привычным ремеслом – учительством на целых полгода, но это для прикрытия, а в реальности – приехал партизанить. В конце 1919 года Бажов с красными входит в Усть-Каменогорск. Далее работа в Семипалатинске, где Бажов заболевает малярией. Болезнь совсем лишила его сил. Врачи предлагали единственный выход – перемену климата. В 1921 году по вызову из Камышлова Бажов был откомандирован на Урал. Эту поездку семья будет вспоминать всю жизнь. Плохо вспоминать. И без того больной в дороге он подхватил тиф плюс тяжёлое воспаление лёгких. Полгода жизнь Павла Петровича висела на волоске.

Выздоровел он на Урале и уверял, что его спасла родная природа, по которой так истосковался. Его уносили в лес. Там он сидел целыми днями, наслаждаясь покоем, тишиной, ароматом сосны, прогретой солнцем. К концу лета так окреп, что доктора, которые не надеялись на его выздоровление, удивлённо спрашивали: «Вы с какого курорта вернулись?» – «С нашего, уральского», – отвечал бывший пациент. Валентина Александровна рассказывала: «Павел Петрович любил Урал. Природу, климат нашего края, „зиму с морозцем“. Где бы нам ни приходилось бывать – в Крыму, на Кавказе, в Сибири, на Алтае, его неизменно тянуло на Урал, к его горам, лесам с высокими мачтовыми соснами, прудами и горными озёрами, к людям Урала. Его неоднократно звали в Москву, предлагали квартиру и дачу, но он неизменно отвечал: „Нет лучше Урала! На Урале родился, на Урале и умирать стану“»¹²⁵.

Во второй половине 1920-х годов дорога, по большей части, вела Бажова в село. Особенно частыми были поездки по деревням Ирбитского, Тавдинского и Зайковского районов. В этот период приезжему приходилось довольствоваться, в лучшем случае, койкой в Доме колхозника, обычной историей было и подселение в переполненные номера какого-нибудь сельского общежития. В одном из писем домой он делился с женой деталями проживания: «В том общежитии было намного веселее, проще, но там опять свои известные тебе недостатки. Когда там ночевал, так чуть меня не облевали ночью-то»¹²⁶. Даже писать такое как-то неловко, а каково было Бажову? А вот ещё впечатление от одной из поездок, во время которой Павел Петрович составил весьма нелестное представление об артистах, с коими пришлось соседствовать в гостинице:

«Валянушка!

Продолжаю я оставаться на Тавдинском положении, в № 12, под артистами. Довольно затруднительно это, т. к. среди артистов… С рядовыми людьми эти сверхчеловеки, разумеется, не считаются и устраивают такой ералаш, что нижним довольно скверно приходится»¹²⁷.

Уже через пару недель в новом письме Бажов рассказывает жене, что счастливо избежал знакомства со знаменитым тавдинским клопом: «Представь, клопа-то – страшного тавдинского клопа – я так и не видел на этот раз»¹²⁸. Из таких путешествий Бажов привозил массу впечатлений.

В 1930-е годы тогда уже маститый журналист и начинающий писатель Бажов регулярно бывал в Перми и в Краснокамске. Лёгкий на подъём Бажов и другим советовал больше ездить. Приведу ещё одну цитату Валентины Бажовой: «В 1937 году в Комсомольск-на-Амуре, не без влияния отца, уехала наша дочь Елена. Я очень горевала, что она уезжает так далеко, боялась за её здоровье, а Павел Петрович меня утешал: „Зато сколько увидит! Край-то какой! Да будь мы с тобой помоложе, тоже бы махнули. Не горевать, а завидовать надо. Там ещё столько первозданной красоты!“ Это была его обычная формула: „Что можно увидеть и услышать в жизни – нельзя придумать, хоть кожаные штаны просиди“»¹²⁹.

Валентина Александровна вспоминала всегдашнюю готовность Бажова к путешествиям, его страстное желание вырваться за пределы дома.

«– Что-то тянет меня на дорогу, – говорил Павел Петрович.

И, отложив все дела, решал:

– Едем…

Так, сентябрьским ранним вечером 1946 года мы выехали в колхоз „Заря“ Ачитского района, к нашим друзьям Александру Порфирьевичу и Марье Гавриловне Терновым.

Когда выехали на старый Сибирский тракт, памятный Павлу Петровичу с детства, он замолчал, на вопросы отвечал односложно, внимательно всматривался, в сгущающихся сумерках стараясь разглядеть знакомые места, и только временами, как бы проверяя себя, предупреждал:

– Тут, сколько помню, будет крутой поворот, а за ним спуск.

– А тут, посмотрите, плакучие берёзы пойдут, в другом месте таких не увидишь.

Машина наша бежала быстро, водитель, профессор, друг Александра Порфирьевича (Александр Порфирьевич Тернов – председатель правления колхоза „Заря“ Ачитского района. – А. Ф.) был неутомим, и мы на рассвете прибыли в „Зарю“. Нас ждали и нам были рады.

Весь следующий день ходили по колхозу. Александр Порфирьевич с гордостью показывал своё большое хозяйство. Павел Петрович обо всём расспрашивал. Внимательно слушал. Когда пришли на строящуюся плотину, он и Тернов горячо обсуждали возможность разведения рыбы в пруду. Павел Петрович рассказывал, что где-то в подобных условиях попробовали разводить зеркального карпа – не получилось, оказалось, эта рыба довольно капризная и не везде приживается. Спрашивал, не стоит ли посоветоваться с кем-нибудь из знающих людей в Свердловске, чтобы ошибки не вышло.

На участке для нового посёлка посмотрели места, отведённые на строительство домов, больницы, школы, усадеб специалистов. Павел Петрович сказал:

– Вот был бы я агроном или электрик, поселились бы мы с тобой, Валянушка, здесь!

– Ну что вы, Павел Петрович, соскучились бы тут, у нас, – покачала головой Мария Гавриловна (жена Тернова. – А. Ф.).

– О чем? О толчее большого города? О времени, которое тратится на транспорт и пустопорожние разговоры? А что, в самом деле, тишина, воздух как мёд, возможность работать полная, а при желании да при наличии машины, радио, телефона – город рукой подать!»¹³⁰

Путешествия за границы Урала у Бажова стали случаться довольно часто уже после выхода прославившей его «Малахитовой шкатулки». Конечно, в большинстве случаев пунктом назначения была Москва. Однако историк отечественной техники Виктор Васильевич Данилевский вспоминает, что наиболее дороги для Бажова были его «совместные маршруты» по родным местам писателя. Ездили и в Полевской – на Гумёшки, в Зюзельку, Косой Брод, неоднократно бывали в Нижнем Тагиле, на родине Мамина-Сибиряка в Висимо-Шайтанском заводе. И всюду были встречи. Вот как об этом вспоминает сам Данилевский:

«Совместных маршрутов у нас было много. Где только не пришлось нам побывать вместе!

Начались наши маршруты в 1942 году поездкой в родные места Павла Петровича. Побывали мы в Полевском, где он начал свой жизненный путь. Поднимались на Думную гору, у подножия которой стремительно течёт Полевая, на чьих берегах проходила юность писателя, овеянная его теплыми словами о дедушке Слышко – хранителе тайных сказов уральских рабочих. Взбирались мы на Азов-гopy, с которой так хорошо видны величавые просторы Среднего Урала, его горные цепи, бегущие грядами с холодного севера на далёкий юг.

Как-то особенно легко дышалось здесь, на шестисотметровой высоте. Веял ветер, необычайно лёгкий, неповторимый, о котором и понятия не имеет тот, кто не побывал на горных вершинах Урала.

Остановившись на отмеченной триангуляционным знаком самой высокой точке Азов-горы, творец бессмертных уральских сказов говорил о древней и новой славе Урала. И казалось, не с нами говорит, а со всем родным Уралом, со всей нашей необъятной страной.

Простой и скромный, в своей неизменной тёмно-синей куртке и лёгких сапогах, поглаживая бороду, Бажов стоял под жарким июльским солнцем на командной высоте древнего Каменного пояса, превращённого в мощный арсенал Страны Советов.

А там, внизу, виднелись огромные корпуса заводов, раскинувшиеся на обновлённой земле, дождавшейся того часа, о котором мечтал вещий человек Соликамский, говоривший:

„Будет и в нашей стороне такое времечко, когда ни купцов, ни царя даже званья не останется“.

Побывали мы тогда и на Гумёшках, где, по преданию, скрывалась Хозяйка Медной горы. Не забыли заглянуть на Зюзельку. А потом через Косой брод отправились в обратный путь. Посидели здесь у Чусовой, поглядели по пути на старательские шурфы. И везде видели созидательный труд советского человека, изумительным певцом которого был Бажов.

Много и других наших маршрутов навсегда сохранится в моей памяти. В их числе неоднократные поездки в Нижний Тагил, где когда-то творцы хрустального лака посрамили немца Двоефедю и где теперь новые люди – люди советские, далеко превзойдя сказочных богатырей, творили великие дела.

Побывали мы на знаменитой железорудной горе Высокой и на Красном камне, поглядели на берега, с которых начал свой легендарный путь в Сибирь Ермак с его мужественной дружиной.

Миновав Черноисточенский завод, съездили на Уральский главный хребет – в Висимо-Шайтанский завод, на родину Д. Н. Мамина-Сибиряка.

Везде Павел Петрович встречался и беседовал с сотнями людей. К нему приходили прославленные рабочие и мастера, инженеры и директора заводов.

Часто мы видели у себя в гостинице оживлённые лица ребят, пришедших, чтобы пригласить Бажова в свою школу. Постоянно приходили начинающие писатели. Очень много было встреч с партийными работниками, с которыми Павел Петрович особенно любил беседовать.

Для всех он находил доходчивое слово, всем охотно помогал, радуясь встречам с людьми, общению с народом.

После каждой такой поездки я возвращался всё более обогащенным и тем, что видел в чудесных уральских местах, и тем, что слышал от друга, хорошо знавшего Урал и его людей»¹³¹.

Довольно часто в этих поездках Павла Петровича сопровождала Валентина Александровна. Она-то в своих мемуарах и сохранила воспоминание об особом душевном состоянии писателя во время этих путешествий, обращала внимание, что именно эти ощущения и события питали его новыми идеями и интересными наблюдениями.

«Дорога назад запомнилась своей удивительной красотой и рассказами Павла Петровича. Он был весел, оживлён, будто помолодел. Сказала ему об этом. Он рассмеялся.

– Понятно, посмотришь на эти старые берёзы и думаешь: а ведь это всё было точно таким, когда я мальчуганом впервые здесь проезжал, – вот и почувствуешь себя моложе. Вся и разница в том, что сейчас едем на машине и за рулем профессор, а тогда, пятьдесят с лишком лет назад, на ветхом пеганке или на велосипеде. Как будто вчера было: остановился я на развилке Сибирского и Исетского трактов, и тут и там старые плакучие березы, и решаю: куда? На Логиново или на Белоярку? И вся жизнь ещё впереди…

По дороге от Первоуральска вспоминал, как летом 1898 года по совету ветеринарного врача Николая Семёновича Смородинцева для заработка работал в Билимбае на эпизоотии¹³². Здесь всё нашел изменившимся. Уже ничто не напоминало юность. Дорога другая, вдали большие каменные корпуса заводских зданий, жилых домов. Здесь перемены подчёркивали, что времени прошло немало…

В середине июля 1948 года мы поехали в Сысерть, куда Павел Петрович всегда ездил с удовольствием. На этот раз поехали по приглашению директора завода гидротурбин. Остановились в маленьком доме гостиничного типа, но старой постройки, в том конце заводского посёлка, который раньше назывался Рым. Утром, когда вышли во двор, Павел Петрович сказал:

– По-видимому, здесь жил раньше торговец средней руки.

– Почему так думаешь?

– А вот, видишь, плитняк. В Сысерти все дворы выстланы плитняком. У самых богатых плиты были тесаные, одинакового размера, у бедноты – осколки, а у среднезажиточных – „возовые“, без отёса, некрупные, умещающиеся на одном возу. Здесь „возовые“, и сад при доме старый и ухоженный.

Наутро на машинах поехали на Тальков камень. Здесь бывали и раньше не раз, но красота этого места всякий раз завораживала. День был солнечный. Старые тальковые выработки сверкали и переливались на солнце, внизу, у подножия, раскинулось прозрачно-зеленоватое озеро с холодной и чистой водой, а вокруг сосновый лес, прогретый солнцем, напоенный ароматом смолы, и выглядело это место не тронутым рукой человека, а созданным природой, чтобы радовать глаз.

Но Павел Петрович хорошо помнил эти места в конце XIX века, когда здесь велись разработки талька и на них работали многие сысертчане.

Когда возвращались в Сысерть, Павел Петрович показывал места детских игр: пляжное место Сивка-бурка (с белой галькой), озеро, где ловились самые большие караси, Потепанову пасеку – и даже вспомнил частушки, которые распевали в заводе в 1905 году:

Потепану (надзирателю) окна вставим,

„Немогутку“ (заводского управителя) за бока!

Заехали в детский санаторий. Павел Петрович поговорил с ребятами, а потом прошлись по территории санатория. Павел Петрович был весел и разговорчив, пока не дошли до аллеи елей. Здесь остановились, он жадно закурил, замолчал, перестал задавать вопросы. Мы с Марией Григорьевной Филитарчик, директором санатория, поговорили ещё о детях и нуждах, о хозяйстве и вернулись к машине.

– Что-нибудь случилось? – спросила я Павла Петровича.

– Ты обратила внимание на эти ели? На Урале ели не растут. Они здесь привозные. Видела, как ровно посажены, по ниточке, под суровым присмотром. Помнятся мне кой-какие рассказы. Надо об этом будет написать… – И опять замолчал»¹³³.

Кстати, в 1949-м, примерно в это же время Бажов по приглашению Данилевского приедет в Ленинград. Данилевский вспоминает:

«Выйдя из здания Московского вокзала, Павел Петрович остановился и задумчиво сказал:

– А ведь занятно, вроде как по первопутку! Где только ни довелось побывать, даже в старом Петербурге, а Ленинграда так и не видал.

Когда мы уселись в машину, я попросил шофёра ехать быстрее, чтобы гости могли позавтракать и отдохнуть с дороги.

– А нельзя ли помедленнее, – заметил, усмехнувшись, Бажов. – Куда нам спешить? Поехать бы к Финляндскому вокзалу.

Несмотря на то, что ему уже пошёл восьмой десяток, Павел Петрович оставался жизнерадостным, деятельным, неутомимым, всегда стремящимся вперёд.

– Ну что ж! К Финляндскому так к Финляндскому.

По Невскому и Литейному проспектам, через Литейный мост мы приехали на площадь, где запечатлён на вечные времена образ Ленина.

Долго стоял здесь Бажов, глядя на величественную фигуру вождя.

Затем, по требованию Павла Петровича, мы были в Музее Ленина и осматривали исторический броневик, на котором изображён у Финляндского вокзала Ленин, произносящий свою первую речь по возвращении в Россию…

От дома, где помещался когда-то штаб революции, а теперь находится Музей С. М. Кирова, мы направились к набережной, где Большая Невка отделяется от Невы.

Перед нами высился пришвартованный к стенке легендарный крейсер „Аврора“.

Павел Петрович подошёл к часовому, стоявшему на набережной, и со своей теплой, чуть лукавой улыбкой спросил:

– А с часовым разговаривать можно?

Нахимовец сперва подтянулся и деловито посмотрел на нас, а потом молодость взяла своё. Глядя на Павла Петровича, он по-детски улыбнулся и сказал:

– Разговаривать нельзя.

Потом, – видно, уж очень его заинтересовал Бажов, – добавил:

– А спросить можно!

И тут же с мальчишеской хитрецой заявил:

– А я знаю, о чем вы меня спросите! О пушке?

Павел Петрович посмотрел на него из-под бровей, прикрывавших глаза, в которых играли весёлые искорки.

– Правильно. Военный человек всё должен знать. А часовой уж особенно…

На следующий день мы были в Зимнем дворце и осматривали Малахитовый зал.

Пострадавший от гитлеровских бомбардировок, этот зал непосредственно связан с одним из лучших сказов Бажова.

За окнами легко серебрились синие просторы величавой Невы. На противоположном берегу видны были приникшие к земле бастионы Петропавловской крепости, в казематах которой царское правительство тщетно пыталось задушить революционную мысль.

А здесь, перед нами, во всём его великолепии было это единственное в своем роде творение крепостных мастеров. Здесь всё говорило об изумительном искусстве тех, кого воспевал в своих сказах Бажов.

Легко возвышались у продольных стен малахитовые колонны, парами поддерживавшие лепной потолок. Посредине боковых стен расположились выложенные малахитом камины, глядя друг на друга через весь зал. Огромные зеркала, установленные над каминами, как бы раздвигали перспективу, отражая малахитовые колонны и пилястры, заменившие их у боковых стен.

Искусство творцов зала замечательно проявилось в том, как они здесь сумели всё подчинить малахиту.

Они отодвинули как бы на второй план пышные капители и базы колонн и пилястров, изготовленные из литой золочёной бронзы. Также на второй план отходили и золочёная лепка потолка и покрытая золотом затейливая резьба, в изобилии обрамлявшая шесть высоких двустворчатых дверей, отделанных бронзой с золотом.

Как полотно великого мастера не может быть заслонено самой пышной и затейливой рамой, окружающей его, так и здесь весь этот блеск, всё это золото лишь подчеркивало неповторимое великолепие единственного в мире камня, встречающегося только на далёком Урале, в царстве Хозяйки Медной горы.

Мимо нас шли отдельные посетители, проходили гурьбой экскурсанты, которыми всегда полон Эрмитаж. Внимательно осматривая малахитовый зал с его богатствами, все они поглядывали на Павла Петровича, углубившегося в свои думы.

На всём окружающем его здесь была видна рука творцов, которым он посвятил своё проникновенное слово.

В отблесках малахитовых колонн и пилястров, казалось, видны лица горных мастеров из его сказов, постигших самое душу камня и умевших раскрывать его чары так, что они продолжают волновать и в наши Дни.

Огромная малахитовая ваза, стоявшая в простенке между окон, вызывала совершенством своих форм и подбором рисунка малахита мысль о бессонных ночах Данилы, мастерство которого было столь совершенным, что считалось народом вынесенным из чудесных подземных садов.

Павел Петрович остановился у стола с малахитовой столешницей. В её полированной поверхности отражался, усиливая природную игру камня, своеобразный рисунок стоявшей на столе шкатулки.

Сентябрь в Ленинграде обычно хорош. На этот раз он был великолепен. За две недели пребывания Бажовых не пришлось увидеть даже малое облако.

– Самый солнечный город, оказывается, – не раз шутливо говорил Павел Петрович, усаживаясь в машину.

Две недели с утра до поздней ночи мы колесили по Ленинграду и его пригородам.

До Зеленогорска – по северному побережью и до Лебяжьего – по южному побережью Финского залива, пожалуй, не осталось сколько-нибудь примечательных мест, в которых не побывали бы мы в те дни.

Павел Петрович хотел увидеть буквально всё, чем богат и славен Ленинград и его окрестности.

Мы совершили много поездок в заводские районы. Неоднократно проезжали через площадь, в центре которой возвышается величественная фигура Сергея Мироновича Кирова.