Kitobni o'qish: «Летописец Чужих Легенд :Гильдия Старого Моста»

Глава 1. Последняя хорошая песня

— Неправда, — сказала орчанка, когда Лоран Вей закончил лучшую песню этого месяца.

До этого всё шло превосходно.

Трактир назывался «Седьмая миля», хотя до городских ворот оставалось не больше двух, и в обычный вечер подобная арифметика могла бы насторожить человека осмотрительного. Лоран осмотрительным не был, зато умел замечать признаки хорошего вечера: дождь бил по ставням, в очаге трещали яблоневые поленья, у стойки спорили сразу на трёх языках, а хозяин выставил перед музыкантом кувшин ещё до того, как услышал первую ноту. В таких местах люди приходили не слушать. Они приходили забыть дорогу, мокрые сапоги и цену завтрашней работы. Если помочь им в этом достаточно умело, слушать они начинали сами.

Лоран сидел на краю низкого помоста, положив ногу на перекладину табурета, и держал лютню так свободно, будто родился с ней в руках и только позднее, по недоразумению, получил всё остальное. Ему недавно исполнилось тридцать один, хотя при хорошем освещении и после бритья он уверенно продавал публике двадцать восемь. Тёмно-каштановые волосы, ещё влажные после дождя, он стянул на затылке чёрной лентой; несколько прядей всё равно падали на высокий лоб и придавали лицу ту живописную небрежность, на которую уходило больше времени, чем он соглашался признавать. Лицо было узким, красивым не правильностью, а подвижностью: серо-зелёные глаза успевали улыбнуться раньше губ, длинный нос делал профиль запоминающимся, а тонкий белый шрам у левой брови убеждал незнакомцев, что за ним стоит история интереснее неудачно открытого окна.

Он носил тёмно-синий дорожный камзол с серебряным шнуром на вороте. Издали камзол выглядел дорогим, вблизи обнаруживал две аккуратные штопки, след вина на манжете и человека, который предпочитал чинить хорошую вещь, а не покупать скучную. На перевязи у бедра висела шпага с простой чашкой гарды. Её эфес не сверкал самоцветами, зато кожа на рукояти была стёрта ровно там, где ложились пальцы.

Первые две песни он отдал дороге. Третью — залу.

Он начал её тихо, позволив разговору ещё немного пожить поверх струн, затем поднял мелодию, подхватил смех у стойки, стук кружек и сердитое покашливание дварфа в красном колпаке, который заранее приготовился не любить приезжего музыканта. К середине первого куплета спорщики замолчали. К припеву служанка перестала вытирать один и тот же стол. Ко второму припеву хозяин — широкий дварф с медными кольцами в чёрной бороде — уже отбивал ритм деревянной ложкой по бочке.

Песня была о Крелле у Чёрного брода.

О том самом сэре Ардене Крелле, который двадцать семь лет назад удержал переправу против северных наёмников, спас обоз с детьми и умер стоя, потому что хорошие баллады не позволяют герою сесть, если он может умереть красивее.

Лоран нашёл эту историю неделю назад в дешёвом сборнике «Доблести восточных земель», выбросил три генеалогии, двух герцогов и описание погоды на четыре страницы, после чего дал Креллу сломанное копьё, последний приказ и припев, который можно было запомнить даже после шестой кружки.

Теперь зал пел его вместе с ним:

У Чёрного брода, где ветер ослеп, Где кони шарахались дыма, Крелл встал у воды — и пока он стоял, За ним не прошёл ни единый.

На последней строке Лоран убрал голос, и припев докатился до стен уже без него. Это был старый приём, но старые приёмы не становятся хуже только потому, что ими пользовались люди, давно лежащие на кладбище. Иногда, если зал особенно удавался, возникало мгновение, когда песня переставала принадлежать исполнителю. Она проходила по чужим ртам, менялась на полтона, грубела, становилась общей, и Лоран любил это мгновение почти так же сильно, как первое касание женщины, ещё не решившей, будет ли второе.

Последний аккорд он придержал ровно настолько, чтобы тишина успела попросить продолжения.

Потом отпустил струны.

Зал взорвался кружками, ладонями и сапогами. Кто-то у окна свистнул так, что лошадь во дворе ответила ударом копыта. Дварф-хозяин поставил на стойку новый кувшин, и Лоран уже собирался поклониться с той скромностью, которую публика особенно ценила в людях, уверенных в себе, когда из дальнего угла прозвучало:

— Неправда.

Сказано было негромко. Но в трактире, где только что закончилась песня, негромкому слову иногда везёт больше, чем крику.

Лоран оставил руку на струнах и посмотрел в угол.

Орчанка сидела спиной к стене за столом, рассчитанным на четверых, но занятым ею одной без всякой видимой несправедливости. Она была уже немолода: тяжёлые чёрные волосы поседели от висков и были собраны в одну толстую косу, переброшенную через плечо. Косу скрепляли не украшения, а узкие железные кольца с вырезанными знаками свидетелей. Тёмно-оливковая кожа на лице казалась почти серой возле старого ожога, уходившего от шеи под ворот кожаного колета. Левый клык был обломан у основания; правый, короткий и тёмный, приподнимал верхнюю губу, отчего спокойное выражение выглядело насмешливым. Руки она держала на столе. Широкие ладони, тяжёлые суставы, два отсутствующих кончика пальцев на правой руке. Рядом лежало короткое копьё в потёртом чехле, слишком близко, чтобы считать его дорожным багажом.

Она не хлопала.

— Какая именно часть? — спросил Лоран. — Если про ветер, готов уступить. Ветер плохо даёт показания и никогда не платит за опровержение.

Кто-то засмеялся. Орчанка нет.

— Крелл не стоял у воды.

— Полагаю, берег за двадцать семь лет мог переместиться.

— Он лежал в грязи шагах в тридцати от неё и держал живот обеими руками.

Смех умер неровно, сначала у дальних столов, потом у стойки. Только один очень пьяный человек продолжал улыбаться, но и он вскоре понял, что остался без компании.

Лоран снял лютню с колена. Не убрал — просто дал понять залу, что песня закончилась и теперь можно слушать женщину, которая выбрала опасный способ испортить ему вечер.

— Вы там были?

Орчанка протянула правую руку ладонью вверх. На внутренней стороне предплечья виднелись шесть выжженных знаков: пять небольших, расположенных полукругом, и шестой в центре. Лоран не умел читать орочьи свидетельские метки, но видел такие раньше. Их не носили ради красоты.

— Урга, дочь Хазра, пятый голос цепи Чёрного брода, — сказала она. — Я получила рассказ от Бора Кривого Колеса, который получил его от Нейры из конных, которая стояла рядом со мной, когда Крелла ударили.

Дварф у стойки снял красный колпак. Хозяин перестал стучать ложкой.

Лорану очень хотелось выпить. Не потому, что он растерялся. Напротив: растерянность редко мешала ему говорить, а иногда заметно улучшала результат. Просто вино стояло близко, пахло терпкой вишней и не выдвигало обвинений в исторической недобросовестности.

Он наполнил кружку, отпил и сказал:

— Значит, у меня редкая удача. Обычно свидетели моих песен давно мертвы.

— Иногда им просто не дают места в песне.

Вот это было уже хорошо.

Лоран почувствовал фразу почти физически: её вес, ритм, удобное место перед припевом. Он мысленно примерил к ней мелодию и только после этого заметил, что Урга смотрит прямо на него.

Не на музыканта. На человека, который успел украсть её слова раньше, чем она закончила говорить.

— Сколько вас было? — спросил он.

— Шестеро.

— В книге был только Крелл.

— Я слышала твою песню.

— Иногда полезно установить, откуда именно растут ноги у ошибки.

— У этой ноги растут из могилы пятерых людей.

Теперь не засмеялся никто.

Лоран спустился с помоста. Лютню он оставил у табурета, зато взял кружку. Столы немного раздвинулись перед ним. Он остановился напротив Урги, не спрашивая разрешения сел на свободную скамью и сразу понял, что поступил верно: стоя рядом с ней, он выглядел бы просителем; сидя — собеседником.

— Расскажите.

— Чтобы ты сделал песню получше?

— Чтобы сначала понять, насколько плоха нынешняя.

Урга посмотрела на его кружку, потом на лицо. Вблизи ожог на её шее оказался не гладким, как показалось издали, а пересечённым тонкими светлыми линиями. Когда-то кожу там сшивали грубо и в спешке. Железные кольца в косе были разными: одно почти чёрное, одно новое, четыре отполированы пальцами.

— Крелл был не рыцарем, — сказала она.

— Книга называет его сэром двенадцать раз.

— Книгу писали после того, как князь дал его вдове землю. До брода он был десятником конной стражи, любил сладкое пиво и проигрывал жалованье костям. В то утро он хотел уехать.

— Это уже хуже для памятника.

— Для памятника — да.

— Для песни пока не уверен.

Она чуть прищурилась. Возможно, это было началом уважения. Возможно, выбирала место, куда ударить кружкой.

— На северном берегу шёл обоз, — продолжила Урга. — Не с детьми. С ранеными. Двадцать три человека, двое без сознания. Наёмники спускались с гребня, а мост перед этим размыло. Остался брод. Крелл видел их и сказал, что нам не удержать переправу. Он был прав.

— Наконец-то герой, который умеет считать.

— Потом Нейра спросила, кто даст раненым время перейти.

— И он вызвался.

— Нет. Он отвернулся.

Лоран медленно поставил кружку.

За соседним столом кто-то попытался возобновить разговор и получил локтем от спутника. Дождь постукивал в ставни. У очага лопнуло полено, рассыпав искры на каменный поддон.

— А потом? — спросил Лоран.

— Потом увидел мальчишку из обоза. Тот тащил носилки один, потому что второй носильщик упал. Крелл выругался, отдал мне поводья и пошёл обратно. Нейра пошла за ним. Я — за Нейрой. Бор остался, потому что телега застряла. Сестра Аника сказала, что без неё мы умрём неправильно, и тоже осталась. Шестым был Сив, гоблин. Его в городских книгах не записали вовсе.

— Почему?

— Потому что через год город воевал с его племенем. Так было удобнее.

Лоран провёл большим пальцем по краю кружки. В голове уже складывалась другая песня, и это было отвратительно легко. Не один рыцарь против войска, а шестеро людей, каждый из которых остался по своей причине. Не последний приказ, а цепочка дурных решений, по отдельности разумных, вместе — героических. Это было сложнее. Значит, могло оказаться лучше.

— Кто из них выжил?

— Я.

Урга сказала это без нажима. Лоран не стал задавать вопрос, ответ на который лежал в шести железных кольцах её косы.

— А Крелл?

— Его ударили первым. Копьё вошло под рёбра. Он упал и велел нам отступать, пока мог говорить. Потом увидел, что обоз ещё в воде, поднялся и держал знамя. Не потому, что от него шла какая-то великая сила. Просто наёмники подумали, что у брода всё ещё стоит десятник и к нему подходит подкрепление. Они остановились. Ненадолго. Нам хватило.

— Он умер стоя?

— Он снова упал. В грязь. Как все.

Лоран посмотрел на собственную руку, лежащую возле кружки. Длинные пальцы, мозоль от струн на указательном, маленький порез у ногтя. В последние годы он слышал много рассказов о смерти. Люди почти всегда исправляли в них позу покойника.

— Но знамя он поднял, — сказал он.

— Поднял.

— И наёмники остановились.

— Да.

— Почему вы начали с того, что песня — неправда?

Урга положила ладонь на чехол копья.

— Потому что ты сделал его одного.

В этот момент Лоран почувствовал запах речной тины.

Он был резким, холодным, совершенно неуместным среди дыма, мокрой шерсти и тушёного лука. Под подошвой будто просел пол, хотя кружка на столе не дрогнула. За плечом Урги на одно короткое мгновение не оказалось стены. Там лежала серая вода, взбитая копытами; человек в порванном плаще пытался поднять древко, скользил коленом в грязи и смеялся — не храбро, а зло, потому что снова упал. Рядом кто-то маленький, по пояс в воде, толкал застрявшее колесо. Женщина с обритым виском кричала имя, которого Лоран не разобрал.

Потом трактир вернулся.

Вишнёвое вино отдавало дымом. Урга сидела напротив. Лоран обнаружил, что вцепился пальцами в край стола.

— Что? — спросила она.

— Вино у вашего хозяина внезапное.

— Ты выпил половину кружки.

— Тем опаснее намерения второй половины.

Он улыбнулся. Улыбка получилась почти обычной.

Лоран не верил в видения. Точнее, верил, что они случаются с людьми, которые едят сомнительные грибы, молятся неразборчивым богам или готовы заплатить гадалке за право услышать собственные желания чужим голосом. Сам он предпочитал причины попроще: усталость, душный зал, крепкое вино, чужая хорошая история.

— Сыграй так, как было, — потребовал кто-то у стойки.

Лоран повернул голову. Это оказался молодой человек с круглым человеческим лицом и светлой бородкой, ещё слишком редкой, чтобы придавать ему мужественность, но уже достаточно заметной, чтобы владелец на неё рассчитывал. На груди у него висел оловянный знак городских конюхов.

— Он только что услышал, как было, — сказала служанка.

Она была полукровкой: тонкие эльфийские уши выдавали мать или отца, а веснушки, широкие бёдра и выражение человека, привыкшего носить по четыре кружки в каждой руке, принадлежали ей одной. Рыжие волосы она обрезала до подбородка; один локон прилип к щеке от жара. До этого Лоран успел отметить только её улыбку. Теперь заметил ещё и нож в кожаных ножнах на поясе, расположенный так, чтобы его можно было вынуть любой рукой.

— Именно, — сказал он. — Для хорошей песни этого возмутительно мало.

— А для плохой хватило книги? — спросила Урга.

— Для плохой песни иногда достаточно названия. Для хорошей нужен вечер, несколько честных людей и завтрак, которого никто не торопит.

— Значит, не сыграешь.

— Значит, не совру второй раз теми же рифмами.

Он поднялся и вернулся к помосту. Публика следила за ним уже иначе. Пять минут назад эти люди хотели ещё один припев. Теперь они ждали суда, признания или драки — желательно всего сразу, потому что дождливый вечер длинен, а за вино уплачено.

Лоран взял лютню и проверил строй. Струны отозвались чисто. Пальцы знали старую мелодию, но он намеренно начал с другого аккорда.

— Это не песня, — предупредил он. — Это пока только долг.

— Долги тоже можно петь, — сказал дварф-хозяин.

— Именно поэтому у вас такой прибыльный дом.

Несколько человек засмеялись. Напряжение ослабло, но не исчезло. Хорошо. Песням полезно немного сопротивления.

Лоран повторил простую последовательность, прислушался к её шагу и запел без припева:

Он первым сказал: «Не удержим брод». И первым обратно шагнул. За ним было пятеро, грязь и обоз, А вовсе не вечный июль.

— Июль? — переспросила Урга.

— Мне сообщили, что работа не закончена.

— Был октябрь.

— Октябрь длиннее на слог, но убедительнее по грязи.

Он повторил последние две строки, заменил слово, сбился, вернулся. Зал не подпевал. Люди слушали, как песня ищет форму прямо у них на глазах, и в этом было своё удовольствие, более редкое, чем удачный припев. Лоран задал Урге вопрос о Сиве, не прекращая перебирать струны. Она ответила. Дварф в красном колпаке знал Бора Кривое Колесо и поправил название его родного рудника. Хозяин принёс новую кружку, но поставил рядом, не прерывая разговора. Служанка сказала, что сестра Аника похоронена при храме Пяти Дорог и каждую весну кто-то оставляет на её плите конскую подкову.

Через четверть часа у песни появился первый честный куплет. Через половину — строка, которую можно было оставить. Припева всё ещё не было.

Лорану нравилось это меньше, чем лёгкий успех, и больше, чем следовало.

Проблема возникла в лице торговца шерстью. До сих пор он сидел возле очага, красный от выпитого и уверенный, что деньги придают его мнению дополнительный вес. На шее у него блестела золотая цепь, пальцы были мягкими, а сапоги — новыми и слишком светлыми для дороги. Рядом скучали двое наёмных охранников в одинаковых серых куртках.

— Хватит портить хорошую балладу, — сказал торговец. — Крелл был героем. В городе ему памятник стоит.

— Памятники редко возражают, — отозвался Лоран.

— А эта придумала всё, чтобы орков вписали в нашу победу.

Урга не пошевелилась. Только её большой палец один раз прошёл по чехлу копья.

Лоран продолжал играть.

— Вы, кажется, пропустили часть про свидетельскую цепь.

— Я слышал. Орочья болтовня.

— Осторожнее. Ещё немного — и вечер перестанет быть приятным даже для вас.

Торговец поднялся. Он был выше Лорана и заметно тяжелее, что люди его сложения часто принимали за полноценное военное преимущество.

— А ты мне угрожаешь, певец?

— Нет. Я предупреждаю, что хозяйка ножа у стойки уже выбрала, какой рукой его достанет, хозяин считает стоимость мебели, а ваши охранники старательно не встречаются с вами взглядом. Мне показалось невежливым оставить вас единственным человеком в зале, который не понимает происходящего.

Один из охранников кашлянул. Второй поставил свою кружку подальше от края стола.

Торговец оглянулся, увидел слишком много лиц и слишком мало поддержки, после чего сделал то, что делают люди, внезапно обнаружившие ошибку в расчётах: выбрал ближайшего виноватого. Он шагнул к Урге и потянулся к железным кольцам в её косе.

Лоран перестал играть.

Лоран отвёл лютню за спину и вытащил шпагу. Торговец уже потянул Ургу за косу; острие вошло в свободную складку его манжеты и в мягкую стойку помоста. Лоран удержал рукоять обеими руками, не давая ему дёрнуться в сторону клинка. Широкий рукав натянулся, а пальцы разжались. Сталь не коснулась кожи.

— Не советую, — сказал Лоран. — Если она вас ударит, мне придётся искать рифму к слову «заслужил». Оно неудобное.

Торговец дёрнул руку. Ткань затрещала.

— Убери железку.

— С удовольствием. Сразу после того, как вы сядете.

— Я стою.

— Именно это затрудняет переговоры.

Охранник, отодвинувший кружку, тихо произнёс:

— Господин Халвер, сядьте.

Торговец посмотрел на него так, словно только что узнал о предательстве родной крови. Потом на Ургу. Орчанка не вынула копья и даже не поднялась. Это, вероятно, подействовало сильнее всего.

Он сел.

Лоран освободил манжету, убрал шпагу и осмотрел разрыв.

— Почти незаметно. При тусклом свете. Из другого города.

Служанка фыркнула и отвернулась, пряча улыбку. Дварф-хозяин налил торговцу воды. Бесплатно, но с выражением человека, который всё равно внесёт её в счёт.

Лоран снова взял аккорд. Руки не дрожали. Сердце билось быстрее, чем требовалось для столь короткого движения, и это было справедливо: он хорошо владел шпагой ровно до той минуты, когда противник тоже умел ею пользоваться.

Урга впервые улыбнулась. Улыбка изменила её лицо сильнее, чем Лоран ожидал; возле ожога появилась глубокая складка, а целый клык оказался чуть кривым.

— Рифма к слову «заслужил» — «получил», — сказала она.

— Вы прирождённый поэт.

— Не оскорбляй меня второй раз за вечер.

После этого трактир окончательно решил, что драки не будет, и вернулся к выпивке с облегчением людей, которым всё-таки показали небольшое представление. Лоран не дописал песню. Он записал шесть имён на обороте счёта, заставил Ургу дважды повторить имя гоблина и попросил хозяина засвидетельствовать, что услышал цепь полностью. Орчанка наблюдала за ним с недоверием, но больше не мешала.

Ели поздно. Тушёная баранина оказалась слишком солёной, хлеб — свежим, а вишнёвое вино обладало редкой добродетелью: с каждой кружкой становилось лучше, не требуя от пьющего такого же подвига. Лоран пересел к стойке, где было теплее, и позволил вечеру снова стать вечером.

Служанку звали Мейра. Она сообщила это после того, как он назвал её «грозой неосторожных пальцев», и потребовала нормального знакомства в обмен на ещё один кусок пирога.

— Лоран Вей, — представился он. — Сочинитель, музыкант и жертва местной историографии.

— Я слышала имя. Ты написал «Невесту с двумя кинжалами»?

— Написал.

— У нас её поют «Невеста с тремя».

— Так и гибнет авторское право.

— Три лучше.

— Кто это решил?

Мейра кивнула на полный зал.

— Люди, которые платят за вино.

Лоран посмотрел на неё внимательнее. Рыжий локон высох и теперь загибался к подбородку; на переносице собрались веснушки, а в серых глазах не было ни малейшего почтения к известному автору. Это обещало хороший разговор.

— Вы опасная женщина, Мейра.

— Нет. Опасная женщина сидит у стены. Я просто принесу ей нож, если понадобится.

Он поднял кружку за точность определения.

Урга ушла первой. Перед уходом она положила возле его локтя узкую железную пластинку с насечками.

— Что это?

— Копия метки Сива. Подлинная ушла в землю с ним.

Лоран не коснулся пластинки сразу.

— Вы отдаёте её человеку, который час назад пел, будто его не существовало?

— Поэтому и отдаю. Посмотрю, что ты сделаешь, когда врать станет неудобно.

— Вернуть куда?

— Я найду тебя.

Это прозвучало не обещанием и не угрозой. Орки, отвечавшие своим именем за свидетельство, вероятно, не тратили слова на различие между ними.

Когда дверь за ней закрылась, Лоран взял пластинку. Железо было холодным, края — гладкими от долгого ношения. Шесть насечек пересекала седьмая, более глубокая. На миг ему снова почудилась вода. Не картина теперь, а ощущение: течение давит в колени, пальцы скользят по мокрому колесу, кто-то рядом ругается высоким мальчишеским голосом и смеётся каждый раз, когда должен бы испугаться.

Лоран разжал пальцы.

Пластинка упала на стойку без звона.

— Дрянь вино? — спросила Мейра.

— Напротив. Боюсь, оно начало рассказывать истории.

— Тогда заплати за две кружки. Одну выпил ты, другую — оно.

Лоран рассмеялся и заплатил.

Он любил такие ночи не потому, что хотел от чего-то спрятаться. Ночь была хороша сама по себе. За стенами шёл дождь, в очаге оставались красные угли, пирог оказался с грушей, а Мейра после последней подачи села рядом и отобрала у него самую хрустящую корку без малейших угрызений совести. Мир не требовал спасения. Никто не умирал. Даже торговец шерстью уснул лицом на собственном рукаве и тем самым впервые за вечер принёс окружающим пользу.

Лоран сыграл ещё две песни, обе непристойные и ни одна не о героях. Вторая закончилась спором о том, способен ли дварф спрятаться под свадебным платьем. Хозяин утверждал, что способен, если платье хорошее; Мейра — что если дварф достаточно мотивирован. Красный колпак требовал исторического доказательства.

До комнаты Лоран добрался после полуночи. Мейра поднялась вместе с ним по лестнице, остановилась у двери и поправила ворот его камзола.

— Ты завтра в город?

— Если проснусь.

— В какую часть?

— К Старому мосту. Меня наняла тамошняя гильдия.

Её пальцы замерли на серебряном шнуре.

— Зачем?

— Они хотят летописца.

— Нет, это я поняла. Зачем им понадобился именно ты?

— Наконец-то женщина, задающая правильные вопросы слишком поздно.

Она усмехнулась, но не продолжила движение к двери.

— У Старого моста хороших историй больше, чем хороших концовок.

— Концовки переоценивают. Большинство людей переживает несколько и потом жалуется, что утром надо вставать.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Только когда надеюсь произвести впечатление.

— А когда не надеешься?

Лоран наклонился ближе.

— Тогда лучше пою.

Мейра поцеловала его коротко, со вкусом груши и вина, потом отступила.

— Это за песню, которую ты не дописал.

— У меня остался целый второй куплет.

— Допишешь — посмотрим.

Она спустилась, оставив его одного перед дверью. Лоран постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и решил, что мир по-прежнему устроен приемлемо, хотя в отдельных местах нуждается в редактуре.

Утром дождь прекратился, но дорога сохранила к нему личную неприязнь.

Лоран выехал после позднего завтрака на серой кобыле по имени Милость, которая не проявляла качества, указанного в имени, ни к седоку, ни к лужам. Лютню он вёз за спиной в промасленном чехле, железную метку Сива — во внутреннем кармане. Там она время от времени касалась рёбер, напоминая о себе холодом, хотя день становился теплее.

Город показался за поворотом дороги постепенно: сначала башни восточных ворот, затем черепичные крыши, дым мастерских и широкий изгиб реки. Старый мост находился ниже по течению от нового каменного, который купцы предпочитали изображать на печатях. Старый был уже, темнее и держался на трёх массивных опорах, почерневших у воды. По нему всё ещё шли телеги. Значит, название пережило назначение, как часто случается с мостами, титулами и хорошими песнями.

Здание гильдии стояло у западной опоры, немного в стороне от торговой улицы.

Лоран остановил Милость.

В письме нанимателя упоминались древний зал, славные традиции и одно из старейших братств восточной дороги. Всё это оказалось правдой, если относиться к словам великодушно. Дом был древним настолько, что верхний этаж заметно нависал над нижним и, вероятно, раздумывал, не продолжить ли путь без него. Вывеска с мечом и мостом выцвела почти до серого. На крыше не хватало нескольких плиток. Возле двери двое людей спорили над сломанной тачкой, а из трубы шёл дым цвета, который редко обещает хороший завтрак.

Над входом сохранилась надпись:

Гильдия Старого моста

Под ней кто-то мелом добавил:

Кредиторам вход после полудня

Лоран перечитал письмо. Потом вывеску. Потом снова письмо, словно при втором чтении между строк могла обнаружиться другая гильдия.

Милость фыркнула.

— Не начинай, — сказал ей Лоран. — Тебя хотя бы не наняли воспевать это место.

Он посмотрел на покосившуюся крышу, привязанную к перилам дверь и человека, который пытался починить тачку рукоятью боевого топора.

Если здесь жили герои, они явно задолжали кровельщику.

Глава 2. Гильдия Старогомоста

Человек с боевым топором проигрывал тачке.

Тачка держалась стойко: одно колесо смотрело на город, второе — в сторону реки, а между ними лежал мешок извести, безучастный к исходу сражения. Человек, широкоплечий и рыжебородый, загнал рукоять топора под перекосившуюся ось и теперь давил на неё всем телом. Топор был хорош. Ось тоже когда-то была хороша. Их встреча не сулила будущего ни одному.

Лоран наблюдал достаточно долго, чтобы убедиться: представление не предназначено для публики.

— Если вы собираетесь убить тачку, — сказал он, не слезая с Милости, — бейте в мешок. Он выглядит главным.

Рыжебородый выпрямился. Ростом он оказался почти с орка, только шире, а круглые человеческие уши при такой наружности выглядели странной уступкой природе. Нос у него был сломан в двух местах и сросся с явным нежеланием выбирать одно направление. На кожаном фартуке белели пятна муки, золы и чего-то синего; за поясом торчали клещи.

— Колесо заклинило, — сообщил он.

— Тогда топор непременно поможет. Особенно если тачка признается, кто её послал.

Человек посмотрел на топор, потом на тачку. В его лице медленно возникло подозрение, что над ним смеются, но мысль эта была непривычной и потому продвигалась осторожно.

Из открытого окна над дверью высунулась женщина.

— Гарт! Сними мешок, — крикнула женщина из окна.

— Колесо не идёт.

— Я вижу. Сними мешок.

Он спешился, обошёл Милость и приподнял край тачки. Штырь оси наполовину вышел из разбитого гнезда. Нужно было всего лишь снять мешок, поставить колесо прямо и выбить втулку обратно чем-нибудь менее историческим, чем боевой топор.

Гарт молча поднял мешок одной рукой.

Это заставило Лорана пересмотреть несколько шуток, которые он собирался произнести.

Через минуту колесо стояло ровно. Рыжебородый толкнул тачку, та покатилась и, кажется, сама удивилась успеху.

— Ты мастер? — спросил Гарт.

— В отдельных областях.

— По колёсам?

Лоран хотел ответить красиво, но Гарт уже поднял рукояти тачки и покатил её во двор. Починенное колесо скрипело на каждом обороте, зато теперь скрипело в нужную сторону.

Женщина в окне захлопнула ставню. Лоран решил счесть это приглашением.

Внутри гильдия пахла мокрым деревом, жареным луком и лекарственной мазью. После обещанных в письме «древнего зала и славных традиций» Лоран ожидал хотя бы пару знамён, каменный очаг и лестницу, по которой когда-нибудь спускался король. Знамя нашлось одно, старое до полной неразличимости герба. Очаг был кирпичный, с трещиной поперёк трубы. По лестнице спускался невысокий гоблин с кипой белья; ему навстречу поднимался мужчина в кольчуге, на ходу застёгивая мокрый плащ, и обоим пришлось молча договариваться, кто уступит дорогу. Уступил мужчина. Гоблин даже не замедлил шага.

Зал оказался длинным и тёплым. Не красивым — для красоты ему недоставало денег, одинаковых стульев и хотя бы одной стены, не участвовавшей в многолетнем споре с сыростью, — но тёплым. У дальней стены тянулась стойка бара. Над ней висели кружки, связки сушёных трав и рог существа, которому при жизни следовало внимательнее выбирать противников. Справа занимала почти всю перегородку доска контрактов, утыканная листками разных размеров. Слева четверо доедали кашу. За стойкой спорили о вчерашнем счёте; с кухни потребовали вернуть нож, который кто-то унёс вместе с сыром; возле двери женщина выжимала плащ прямо на пол, пока мальчишка с перевязанным ухом искал вторую перчатку. Никто не обратил на Лорана больше внимания, чем требовали лошадь во дворе и дорожная пыль на сапогах.

Под стойкой стояла корзина с вещами для ремонта. Из неё торчал кожаный наплечник с двумя глубокими когтевыми прорезями; к оборванному ремню привязали бирку с фамилией хозяина и временем, когда за ним придут. На бирке оставили место для цены новой пряжки.

Лучший стол стоял возле очага. Свет падал на него из двух окон, спинка угловой скамьи закрывала от сквозняка, а до стойки было ровно столько шагов, чтобы хозяин замечал пустую кружку, но не слышал тихий разговор.

Стол был занят.

На нём спал огромный серый кот.

Кот занимал середину, растянувшись на боку с уверенностью землевладельца. Одно ухо было надорвано, морда изборождена старыми шрамами, а передняя лапа лежала на сложенном листе так, будто животное ознакомилось с документом и наложило запрет.

Лоран снял перчатки.

— Наконец-то кто-то производит впечатление.

— Не трогайте господина Крюка, — сказала женщина за высокой конторкой у доски контрактов. — Он член гильдии дольше половины присутствующих и полезнее трети.

Это была та самая женщина из окна. Теперь Лоран видел её целиком и понял, почему Гарт подчинился голосу. Она не казалась крупной: прямая спина, узкие плечи, тёмное платье без единой оборки. Но всё в ней было расположено с той точностью, с какой раскладывают хирургические инструменты. Чёрные волосы она собрала в тугой узел, уже тронутый серебром у висков; на левой щеке темнела маленькая родинка, а под нижней губой — белая полоска старого пореза. Чернильные пятна на среднем и указательном пальцах доходили до ногтей. Такие руки не отмывают к ужину, потому что вечером предстоит считать снова.

— Сколько пользы приносит кот? — спросил Лоран.

— Больше, чем человек, который опаздывает на девять дней.

Она не повысила голоса. Ей это не требовалось.

Лоран достал письмо.

— Лоран Вей. Писатель, музыкант и, судя по встрече, должник.

— Иоланта Рес. Распорядительница контрактов. Должников я записываю в другую книгу.

Она приняла письмо, не глядя на печать, и положила рядом с раскрытым журналом. На странице теснились столбцы имён, сумм и дат; несколько строк были перечёркнуты одной решительной чертой.

— Вы должны были прибыть к первому дню месяца.

— Дорога сопротивлялась.

— Дорога лежит на прежнем месте.

За левым столом скребли ложкой о миску. В ту же минуту дверь снова открылась: мужчина в кольчуге вернулся за перчаткой, нашёл её под скамьёй и ушёл, пропустив внутрь ещё один порыв сырого воздуха. Иоланта придержала ладонью две расписки, чтобы их не сдуло, и продолжила разговор.

— Лошадь во двор. Конюшня за кухней, третье стойло. Гарт покажет.

— Её зовут Милость.

— Если кусается, повяжите красную тряпку на дверь стойла, — сказала Иоланта, не поднимая головы от журнала.

Вошёл Гарт, неся на плече спасённый мешок. Тачку он оставил снаружи — вероятно, чтобы та осмыслила случившееся. Проходя мимо, он кивнул Лорану с уважением человека, признавшего чужую власть над колёсами.

— Гарт покажет стойло и вашу комнату, — продолжила Иоланта. — Потом мастер хочет вас видеть.

— Комната с кроватью? — уточнил Лоран.

— Под крышей. Окно не закрывается, Гарт дойдёт до него после оружейной.

— Вы опасно близки к роскоши.

Иоланта записывала его прибытие. На край конторки уже легла чужая рука с распиской, и Лоран уступил место.

Он уже поворачивался к выходу, когда кот на лучшем столе приподнял голову, посмотрел на него единственным открытым глазом и медленно втянул под себя лист. На мгновение показалась строка: «Очистка винного погреба. Крысы. Оплата…»

Потом лапа легла обратно.

Лоран не интересовался крысами. Особенно деловыми.

Комната находилась под самой крышей и честно соответствовала описанию. Кровать имелась; окно не закрывалось; дверь снаружи запиралась лучше, чем изнутри. О прежнем жильце напоминал ножевой надрез на подоконнике и выжженный круг на потолочной балке. Лоран решил не выяснять, были ли эти следы связаны.

Он поставил дорожный сундук возле кровати, но не открыл. Лютню положил поверх одеяла. Милость в третьем стойле встретила его попытку снять седло выражением глубокой личной обиды, зато овёс приняла без колебаний. В соседнем стойле стоял чёрный мерин с белой звездой на лбу и бинтом вокруг задней ноги. Между досками перегородки виднелись вырезанные имена — десятки, одно поверх другого. Некоторые сопровождались датами. У одного было только два слова: «Вернулся сам».

Во дворе Гарт уже грузил мешок обратно в тачку.

— Иоланта писала письмо? — спросил Лоран, догнав Гарта возле тачки.

Тот кивнул и толкнул рукояти. Мешок качнулся; Лоран придержал его, пока колесо проходило выбоину.

— Я начинаю её бояться.

— Это правильно, — сказал Гарт.

Потом он показал на открытую дверь за баром и повёз известь дальше.

Кабинет мастера располагался не наверху, как полагалось людям, любящим власть и лестницы, а в маленькой комнате за баром. Дверь была открыта. Лоран постучал по косяку и услышал:

— Если вы кредитор, я умер. Если лекарь — пошёл на поправку. Если Вей — заходите.

Мастер гильдии сидел у окна и чистил яблоко тонким ножом.

Первым Лоран заметил не возраст и не шрам, а то, как старик держал нож. Большой палец лежал слишком близко к лезвию, движения были короткими и точными, кожура сходила одной непрерывной полосой. Так работают люди, которые тысячи раз повторяли опасное движение и давно перестали считать его опасным. Только левая рука подводила: два пальца не сгибались, и яблоко приходилось придерживать ладонью.

Мастеру было за шестьдесят. Волосы, почти белые, он стриг коротко, бороду — ещё короче. На нём был старый зелёный камзол с новым воротником и тремя разными пуговицами. Шрам начинался под правым ухом, пересекал шею и исчезал под тканью; из-за него голова чуть клонилась влево, словно мастер всю жизнь выслушивал собеседников одним и тем же боком.

— Лоран Вей, — сказал Лоран.

— Тейрен Авель. Садитесь.

Единственный свободный стул был завален бумагами.

— Это проверка?

— Нет. Бумаги.

Лоран переложил стопку на подоконник. Верхний лист назывался «Расходы на восстановление южной стены» и был датирован тремя годами ранее.

— Стену восстановили?

— Она всё ещё южная. Мы решили не торопить события.

Тейрен срезал последний виток кожуры, разделил яблоко и протянул половину гостю. Лоран принял. Яблоко было кислым до честности.

— Ваши песни мне нравятся, — сказал мастер.

— Вы человек вкуса.

— Особенно та, где капитан Тир одерживает победу у Красных ворот.

— Хороший выбор.

— Я был у Красных ворот.

Лоран перестал жевать.

— Разумеется, были.

— Капитан Тир всё сражение просидел в нужнике с расстройством живота.

— Во втором издании эта подробность признана нарушающей композицию.

— Победу одержала его жена.

— В третьем она получила две строки.

— Одну. Вторая была о коне.

Лоран положил недоеденное яблоко на край стола.

— Если вы пригласили меня из-за старой обиды, должен предупредить: цена удовлетворения растёт пропорционально расстоянию, которое я проехал.

Тейрен усмехнулся. Улыбка на его лице была редкой вещью, не вполне приспособленной к употреблению; правый угол рта из-за шрама почти не двигался.

— Я пригласил вас потому, что эту песню знают от Вельских ворот до побережья. Тир умер как победитель, его жена — как вдова победителя, а половина тех, кто там действительно дрался, не попала даже в примечания. Это работа. Хорошая работа. Просто сделана она не для тех людей.

— Вы наняли меня, чтобы я извинился перед покойниками?

— Покойникам извинения безразличны. Живым иногда тоже. Я нанял вас разбирать архив.

За окном Гарт что-то уронил. Железо ударилось о камень, во дворе коротко выругались, затем тачка снова заскрипела мимо окна. Тейрен дождался, пока шум стихнет.

— В письме упоминалось великое повествование о подвигах одного из старейших братств восточной дороги, — сказал Лоран.

— Архив нужен для повествования. Иоланта покажет.

— Она заманила меня сюда ложью.

Тейрен отрезал себе кусок яблока и только тогда взглянул на гостя.

— Мы старые. Братство у нас есть. Дорога к востоку тоже ведёт. Что вы сочли ложью?

— Надо у неё поучиться, — сказал Лоран.

— Это дорого.

Мастер подвинул к нему папку.

Лоран открыл папку. Его подпись красовалась на последней странице — свободная, размашистая и поставленная вечером, когда трактирщик открыл вторую бутылку арданского.

— Архив за последние двенадцать лет, — сказал мастер. — Отчёты групп, записи заказчиков, выплаты, жалобы, карты, свидетельства. Половина написана людьми, которые считают глаголы излишеством. Вторая половина — людьми, считающими себя поэтами. Иногда это одни и те же люди, и тогда особенно тяжело.

— Найдите писаря.

— Было трое. Последний ушёл в монастырь, — ответил Тейрен.

— После чтения?

Тейрен поискал нужную страницу и не ответил.

— Кроме архива, будете принимать устные отчёты после заданий и приводить их в вид, пригодный для хранения. Иногда составлять объявления. Иногда — тексты для ратуши. Иногда играть в зале, если люди готовы платить.

— А великое повествование?

— Если останется время.

— А слава?

— Если останется гильдия.

Вот теперь старик смотрел прямо на него.

Лоран умел узнавать нужную паузу. В песне после такой следовало опустить голос и открыть настоящую ставку. В кабинете ничего не произошло. Тейрен просто ждал. На столе лежал договор, у окна кисло пахло яблочной кожурой, а за стеной кто-то потребовал записать ему кружку в долг.

— Сколько? — спросил Лоран.

— Что?

— Сколько осталось гильдии?

— Иоланта говорит, три месяца. Я говорю, пять.

— Почему разница?

— Она умеет считать.

Лоран взял договор. Жалованье было скромным, но не оскорбительным; бесплатная комната объясняла матрас, а доля с публичных выступлений — наличие бара. Внизу стоял срок: один год.

— Я не подписывал год.

— Посмотрите последнюю страницу.

Лоран перечитал мелкую строчку над своей подписью.

Лоран провёл пальцем по своей подписи. Она не вызывала сомнений. Более того, в росчерке чувствовалась убеждённость человека, которому мир только что предложил прекрасное приключение и третью бутылку за счёт нанимателя.

— Договор можно расторгнуть, — сказал Тейрен. — Предупреждение за день. Оплата только за отработанное. Лошадь, дорожные расходы и задаток остаются у вас.

Лоран поднял взгляд.

— Вы не собираетесь удерживать меня?

— Мне нужен человек, который слышит рассказ. Не человек, которого заперли в комнате с бумагой.

— Дверь моей комнаты, как я понимаю, оставляет обе возможности.

Тейрен подвинул к нему маленький латунный ключ.

— Иоланта покажет архив.

— А если я откажусь?

— Поужинаете, переночуете и уедете утром. Задаток останется у вас.

За стеной рассмеялись. В смехе было несколько голосов: человеческий, низкий орочий и высокий, почти детский. Потом зазвенели кружки.

Лоран убрал ключ в карман.

— Покажите мне хотя бы великие традиции, — сказал он. — Я хочу знать, за что именно отказываюсь работать.

Тейрен доел яблоко, оставив сердцевину тонкой, как рукоять ножа.

— Для этого придётся выйти из кабинета.

Экскурсию всё-таки проводила Иоланта. Она двигалась по гильдии быстро, не оглядываясь, и рассказывала так, словно перечисляла имущество перед пожаром. Далеко уйти не получилось. У кухни её остановила женщина с обожжённым запястьем; Иоланта отправила её в лазарет и велела не наматывать на ожог грязную тряпку. У лестницы пришлось пропустить двоих авантюристов с длинным свёртком между ними. Свёрток тихо звякал, и тот, кто шёл сзади, просил не спрашивать до возвращения мастера.

— Кухня. После полуночи еду не требовать. Лазарет — две койки, шкаф с перевязочным, настойка от боли на верхней полке. Нижняя — для тех, кто путает настойку с выпивкой. Оружейная запирается. Гарт отвечает за ремонт снаряжения и не отвечает за способ мышления. Если нужен кузнец, улица Красильщиков, третья дверь после водостока.

В зале стало люднее. У стойки тот самый гоблин складывал бельё и одновременно спорил с молодым дварфом о цене серебряных наконечников. Одну дужку круглых очков гоблина заменяла медная проволока; он прижимал подбородком простыню, не прекращая считать чужие деньги. Дварф слушал, ковыряя ногтем тёмную геометрическую линию на тыльной стороне ладони. Рядом кто-то кормил господина Крюка кусочками печёнки, хотя кот принимал подношения с таким видом, будто ему возвращали долг.

За кашей уже не сидели. Четверо разошлись: эльфийка с короткими серебристыми волосами точила узкий нож у окна; орк в сером дорожном плаще чинил ремень, придерживая иглу губами; человеческая девушка в слишком новом кожаном нагруднике читала доску контрактов снизу вверх, чтобы не показывать, что ищет самые дешёвые; четвёртый человек исчез, оставив после себя пустую миску и деревянную ложку с выгрызенным концом.

Лоран задержал взгляд на девушке. Она была лет девятнадцати, длинноногая, рыжеватая и худая той особенной худобой, при которой доспех кажется взятым у старшего брата. Светлая кожа на носу уже начала шелушиться после первого осеннего ветра. Копьё рядом с ней было дешёвым, но наконечник блестел от недавней заточки.

— Новенькая? — спросил он.

— Тесса Рин. Принята четыре дня назад, — ответила Иоланта. — Смотрит на контракты шесть часов. Пока это самое безопасное, что она с ними делала.

— А остальные?

Иоланта не ответила сразу. Эльфийка у окна отложила нож и перехватила за локоть женщину с ожогом, едва та попыталась пройти мимо лазарета. Орк зубами вытянул иглу из ремня, проверил шов и накинул починенную перевязь на плечо. Старый гоблин закончил с бельём и унёс его наверх, всё ещё доказывая дварфу, что серебро не становится дороже от плохого настроения продавца.

— Фейлин. Роган. Микс, — назвала их Иоланта уже после того, как каждый занялся своим делом. — Остальных узнаете, если задержитесь.

— Мне нужны люди, не списки.

Иоланта остановилась так неожиданно, что Лоран едва не наступил ей на пятку.

— Тогда научитесь различать, когда списки спасают людей.

Она указала на стену возле лестницы.

Там висела доска погибших.

Лоран заметил её ещё при входе, но принял за старую панель, слишком тёмную от дыма. Имена были вырезаны прямо в дереве — не на отдельных табличках, не одинаковыми буквами. Некоторые делал уверенный резчик, другие процарапали ножом. Возле одного имени сохранился детский рисунок углём: человек с очень длинным мечом и пятью пальцами на каждой руке, включая ту, которая держала щит. Между двумя строками кто-то втиснул третью, более свежую. Под ней лежала засохшая ветка рябины.

Самое новое имя отличалось светлым деревом.

КЕЛЬ АРНО. ВЕРНУЛ ДВОИХ.

Без даты. Без ранга. Без слов о доблести.

— Когда? — спросил Лоран.

— Двенадцать дней назад.

— Что случилось?

Иоланта подняла с пола маленькую щепку и положила на край доски.

— Прорыв болотной твари у старых солеварен. В группе было трое. Вернулись двое.

— «Вернул двоих» — хорошая строка.

— Это не строка.

Она пошла дальше.

Лоран задержался ещё на мгновение. Рядом с именем Келя виднелась неглубокая царапина, будто резчик начал добавлять слово и передумал. Он поймал себя на том, что подбирает продолжение: вернул двоих, остался один; вернул двоих, не вернулся сам. Оба варианта ложились в размер. Оба были хуже трёх простых слов.

Он догнал Иоланту у узкой двери под лестницей.

За ней не было архива.

Комната оказалась маленькой, без окон. На полках лежали вещи: свёрнутый плащ, пара сапог разного размера, ржавая пряжка, кошель без завязки, сломанный жезл, детская деревянная лошадка с одним колесом вместо задних ног. На крюке висела кольчуга, разорванная от подмышки до пояса. Рядом — зелёный шарф, выстиранный и аккуратно сложенный.

Здесь почти не пахло пылью. Пахло железом, лавандовым мылом и кожей, которую недавно смазывали.

— Комната тех, кто не вернулся, — сказала Иоланта. — Семьи забирают вещи, если есть семьи. Остальное хранится год. Иногда дольше.

Лоран вошёл осторожнее, чем собирался.

На нижней полке стояла кружка с отбитой ручкой. Внутри лежали три игральные кости и засохшая вишнёвая косточка. На одной кости вместо шестёрки было вырезано маленькое солнце.

— Кель? — спросил он.

Иоланта кивнула на зелёный шарф.

— Его сестра приедет через неделю.

Лоран протянул руку, но не коснулся ткани. Вчера железная метка Сива показала ему реку, которой рядом не было. Сейчас ничего не изменилось: комната осталась комнатой, шарф — шарфом. И всё же пальцы неприятно заломило, словно он слишком долго держал холодную кружку.

Он убрал руку в карман.

Там лежала пластинка с семью насечками.

Лоран мог бы спросить о великих традициях. Фраза уже сложилась, но в маленькой комнате прозвучала бы неуместно, и он оставил её при себе.

Иоланта сняла с плечика плащ, расправила загнувшийся край и повесила обратно. Движение было быстрым, привычным. Она не смотрела на Лорана.

— Архив дальше.

Архив занимал две комнаты и, возможно, имел намерение занять третью. Связки бумаг лежали на полках, под полками, на сундуках и в одном сундуке, который не закрывался из-за торчавших карт. На столе высилась башня журналов. Верхний был подписан позапрошлым годом, нижний — так давно, что кожа на переплёте успела забыть свой цвет.

Лоран остановился на пороге.

— Вы уверены, что третий писарь ушёл в монастырь сам?

— Оставил записку.

Иоланта положила перед ним первый журнал. Продолжать разговор ей было некогда: в дверь уже просовывали квитанцию за уголь.

Запись на открытой странице гласила: «Пошли к оврагу. Было скверно. Гелда опять сказала, что предупреждала. Получено восемь серебряных, сапог один».

— Вижу, глаголы здесь действительно считаются роскошью.

— Это хороший отчёт. В нём есть место, оценка результата, свидетель и имущество.

— А что произошло?

— Поэтому нам нужен летописец.

Лоран перевернул страницу. Следующий автор использовал глаголы щедро, но не признавал знаков препинания. Третий нарисовал тварь, похожую одновременно на кабана, шкаф и родственника, которого не пригласили на свадьбу.

Он раскрыл ещё один журнал, потом другой. Между страницами нашёлся засушенный лист, пятно воска и квитанция на двенадцать погребальных свечей. На полях кто-то раз за разом писал одно и то же имя, всякий раз иначе. Нашлась и копия отчёта про овраг: строку с Гелдой в ней пропустили, сразу шла запись о серебре и сапоге. Лоран отметил на обложке, что сверять надо с первым экземпляром; копии здесь явно делали торопливо.

В голове уже возникала система: свидетельства отдельно от контрактов, карты по районам, карточки с именами. Устные отчёты принимать до того, как участники напьются, или после того, как напьются достаточно, — в зависимости от человека. Из десятка корявых строк можно было достать настоящую историю.

Это было опасно.

— Нет, — сказал Лоран.

Иоланта, стоявшая у двери, продолжала перебирать связку ключей.

— Я ещё ничего не предложила.

— Но я уже начал работать. Это дурной признак.

Он закрыл журнал.

— Я уеду утром.

— Хорошо.

— Вы могли бы выглядеть разочарованной.

— Могу. Это оплачивается отдельно.

Она забрала журнал, поставила его в башню и вышла, оставив дверь открытой. Уже из коридора её окликнули насчёт платы за конюшню; ответ последовал сухой и точный, с датой, суммой и именем человека, который пытался забыть о долге.

Лоран ещё немного постоял среди чужих отчётов. Где-то в глубине дома Гарт снова взялся за топор. В зале заиграли в кости, кот потребовал открыть дверь, а затем, судя по звуку, открыл её сам. Жизнь гильдии продолжалась без малейшего уважения к его решению.

К вечеру очаг разгорелся, и зал стал почти уютным. Бочонок за стойкой оказался старше Тессы, моложе мастера и заметно благороднее обоих. Баром заведовал дварф по имени Брам Соль, широколицый, с густой чёрной бородой, в которой серебро проступало одной ровной полосой от нижней губы до груди. На правой руке у него не хватало мизинца и безымянного пальца. Кружки он держал левой, а правой отбивал сдачу так быстро, что пальцев вполне хватало.

— Вино из нижних долин, — сказал Брам, ставя перед Лораном бокал. — Семь лет в бочке, два месяца в дороге, три дня у нас. Последнее нанесло ему наибольший вред.

Лоран попробовал.

— Я уезжаю утром.

— Тогда налью ещё. Мёртвым и отъезжающим долги не записываю.

— Я способен заплатить.

— Это вы сейчас так думаете.

Лучший стол всё ещё принадлежал господину Крюку. К коту присоединились Тейрен, Фейлин и Роган. Мастер играл в карты, держа их повреждённой рукой; Фейлин читала книгу и время от времени забирала выигрыш; Роган чинил ремень между раздачами. У двери двое собирались на ночное дежурство. Один застёгивал плащ, другой держал кусок хлеба в зубах и пытался одновременно натянуть перчатку. Иоланта проверила их жетоны, вернула один и велела взять правильный. Через минуту дверь закрылась за ними, и холодный воздух смешался с теплом очага.

Свободное место оставалось только на краю скамьи, возле котовьего хвоста.

Лоран подошёл с бокалом.

— Это место занято?

Господин Крюк открыл глаз.

— Он говорит, что да, — перевёл Тейрен.

— Передайте ему, что я уезжаю утром.

Кот закрыл глаз.

— Говорит, переживёт.

Лоран сел.

Вблизи Фейлин выглядела старше, чем казалась сначала. Эльфийские лица плохо сообщали возраст, зато её руки не скрывали прожитого: на костяшках белели следы ожогов от целебных составов, большой палец был перетянут тонкой кожаной полосой, ногти коротко обрезаны. Серебристые волосы она стригла у подбородка, открывая острые уши, одно из которых пересекал ровный старый надрез.

— Вы лекарь, — сказал Лоран.

Фейлин перевернула страницу.

— Да.

Лоран хотел продолжить знакомство, но Фейлин уже отложила книгу и потянулась к чужому запястью.

Орк перестал раздавать карты. Он был сухим, длинноруким, с кожей цвета тёмной оливы и одним сломанным клыком. Серый плащ всё ещё лежал на плечах, хотя в зале было тепло. На запястье под рукавом виднелся свежий бинт.

— Сам перевязал? — спросила она.

Роган отдал ей руку, не выпуская карт из другой. Фейлин распустила верхний виток, под ним оказался слишком тугой узел.

— Мог попросить, — сказала она.

— Я считаю это началом счёта.

Фейлин переложила его карты на стол, чтобы освободить вторую руку. Лоран подвинулся, чтобы ей хватило света от очага. Брам поставил рядом новую кружку и забрал пустую; Роган попросил не уносить вместе с ней медяк, которым придавил ремень.

Тесса всё ещё стояла у доски контрактов. Теперь рядом с ней появился худой гоблин лет шестнадцати с коротким луком за плечом и кудрявый человеческий юноша, носивший на поясе сразу три кинжала так, чтобы каждый заметил все три. Они шептались, считали монеты и поглядывали на верхние листы.

— Не хватит, — сказал Роган, не оборачиваясь.

— Чего? — спросил Лоран.

— Денег. Им троим не хватит оплатить койки до конца недели.

— И они возьмут работу.

— Если Иоланта позволит.

Словно услышав имя, распорядительница вышла из-за конторки и сняла с доски два листа. Тесса что-то сказала. Иоланта ответила. Девушка выпрямилась, юноша с кинжалами начал улыбаться, гоблин изучал пол.

— Какой контракт? — спросил Лоран.

— Крысы в винном погребе, — сказала Фейлин, не отрываясь от книги.

— Вчера я видел женщину, способную разрушить чужую легенду одним предложением. Сегодня — кота, который охраняет крыс. Мир теряет чувство меры.

— Крюк охраняет оплату, — заметил Тейрен.

Иоланта сняла с лучшего стола лист, всё это время лежавший под лапой кота, и понесла к троице. Господин Крюк позволил это с достоинством чиновника, выдавшего разрешение.

Тесса прочитала объявление. Её лицо сначала посветлело, потом стало серьёзным — вероятно, она вспомнила, что настоящие авантюристы должны относиться к крысам с уважением. Кудрявый хлопнул её по плечу. Гоблин наконец поднял глаза.

— Дешёвый контракт, — сказал Брам. — Дешевле только потеряться бесплатно.

— Крысы, — повторил Лоран. — Что может случиться?

За столом одновременно посмотрели на него.

Даже кот открыл глаз.

— Не надо так говорить в гильдии, — произнёс Тейрен.

— Суеверие?

— Опыт.

Тесса подписала лист.

Трое новичков переглянулись, стараясь не показать друг другу страх, и на короткое мгновение стали похожи на героев в самом начале дешёвой баллады — ещё чистые, ещё целые, ещё уверенные, что самое важное в приключении начинается после выхода за дверь.

Лоран допил вино.

— Я всё равно уезжаю утром, — сказал он.

— Разумеется, — ответил Тейрен.

Брам молча поставил перед ним полную бутылку.

Глава 3. Крысы в винномпогребе

К полудню Лоран уехал уже трижды.

В первый раз он проснулся, увидел собранный с вечера сундук и испытал приятное чувство человека, чьи решения пережили ночь. Чувство продержалось до тех пор, пока он не сел. В голове немедленно выяснилось, что пол расположен под неправильным углом, стены недостаточно крепко приколочены к миру, а господин Брам Соль подал вчерашнее вино в бутылке, которая каким-то образом вмещала больше, чем обещала снаружи.

Лоран лёг обратно и перенёс отъезд на час.

Во второй раз он спустился вниз одетым, причёсанным и почти способным произносить слова, не пробуя их сначала на вкус. В зале пахло овсяной кашей, горячим хлебом и тем безжалостным утренним воздухом, который проникает через щели именно затем, чтобы напомнить пьющим людям о существовании последствий.

Брам поставил перед ним кружку воды и отодвинул подальше миску с солёными огурцами, к которой Лоран потянулся по ошибке.

— Я просил завтрак.

— Потом.

Лоран выпил воду. Она была тёплой и отдавала медью, но осталась внутри, что уже считалось началом выздоровления.

За лучшим столом никого не было, если не считать господина Крюка. Серый кот спал на прежнем месте, свернувшись вокруг чужой перчатки. Лоран осторожно сел на край скамьи. Кот приоткрыл глаз, оценил его состояние и отвернулся с брезгливостью, на которую способны только животные и старые родственники.

— Я уезжаю, — сообщил ему Лоран.

Господин Крюк не возражал.

— Немедленно после завтрака.

Брам принёс кашу, два яйца и ломоть хлеба.

— Немедленно после хорошего завтрака, — уточнил Лоран.

— Яйца вчерашние.

— После завтрака приемлемого.

У конторки Иоланта перелистывала журнал. Она уже успела сменить вчерашнее тёмное платье на другое, совершенно такое же, и теперь сравнивала три расписки, держа одну у окна. Утренний свет обнаружил на её лице тонкие морщинки возле глаз — не от улыбок, решил Лоран, а от постоянного прищура при виде чужих цифр.

— В договоре сказано, что я обязан предупредить за день, — произнёс он.

— Вы предупредили вчера.

— Значит, свободен.

— После полудня.

— Почему после полудня?

Иоланта перевернула договор и постучала ногтем по строке.

— Потому что здесь написано: «за один полный рабочий день».

Лоран прищурился. Строка действительно существовала. Более того, почерк был его собственный: на полях он дописал «без исключений», а ниже поставил маленький росчерк, которым обычно подтверждал особенно удачные поправки.

— Арданское вино сделало меня ответственным человеком.

— Ваша приписка, — сказала Иоланта. — Моего почерка там нет.

— До полудня я ещё ваш летописец?

— По договору.

— А если я ничего не буду делать?

— Тогда за утро вам ничего не заплатят.

— Вот видите, мы уже прекрасно понимаем друг друга.

Он вернулся к каше, намереваясь провести оставшиеся часы в достойной праздности. План был безупречен, однако не учитывал Тессу Рин.

Новенькая появилась из коридора с копьём в одной руке, сапогом в другой и выражением человека, которого предали сразу несколько предметов одежды. Без нагрудника она казалась ещё моложе. Рыжеватые волосы были собраны в короткий хвост, на худых плечах висела мужская рубаха с закатанными рукавами, а левую щёку пересекала красная полоса от подушки.

Тесса спросила у Брама иглу и крепкую нитку. Дварф подтвердил, что располагает и тем и другим, после чего отказался делиться. На её возмущённое «почему?» он указал на отошедшую подошву.

— Потому что ты сейчас кое-как её пришьёшь, наденешь и уйдёшь. В первом ручье промочишь ноги, вернёшься с лихорадкой, и Фейлин опять скажет, что я способствовал.

— Я пуговицы себе сама пришиваю, — возразила Тесса.

Брам указал на сапог ещё раз. Тесса спрятала под стул босую ногу и повторила уже тише, что умеет шить.

Гарт, сидевший возле печи, протянул руку. Тесса отдала ему сапог. Он сжал подошву, потянул, понюхал край кожи и вынес решение:

— Клей ушёл.

— Куда? — спросил Лоран.

Гарт посмотрел на него серьёзно.

— От кожи.

— Хорошо, что не далеко. Можно догнать.

Тесса узнала вчерашнего гостя и неуверенно кивнула.

— Вы летописец.

— До полудня. После полудня снова стану человеком с хорошими намерениями и дорожным сундуком.

— Она взяла контракт, — сказал Брам.

Лоран помнил. Крысы, винный погреб и двенадцать серебряных — сумма, способная придать достоинство почти любой глупости.

Тесса поставила копьё к стене.

— Там двенадцать серебряных.

— Значит, крысы образованные.

— Обычные.

— Тогда зачем копьё?

Тесса взглянула на оружие, потом на него.

— Другое у меня сломалось.

Лоран не сразу понял, шутит она или нет. Тесса уже забирала у Гарта сапог и потому ничего не объяснила.

В зал спустились двое её товарищей. Худой гоблин был одет в коричневую куртку, застёгнутую до горла, и нёс короткий лук уже натянутым. При дневном свете он выглядел старше, чем показался вечером, — не шестнадцать, а около двадцати; детским лицо делали большие янтарные глаза и почти полное отсутствие подбородка. Чёрные волосы он сбрил по бокам, оставив узкую полосу от лба к затылку. На пальцах правой руки виднелись зеленоватые пятна от дешёвой пропитки для тетивы.

Кудрявый юноша шёл следом. Все три кинжала оставались на поясе, но сегодня один висел рукоятью назад, другой бил по бедру при каждом шаге, а третий располагался настолько высоко, что быстро выхватить его можно было только с помощью близкого друга. Красивое лицо юноши портил свежий порез на подбородке: утреннее бритьё потребовало первой крови раньше контракта.

— Ивек, — представился гоблин.

— Нильс Кор, — сказал кудрявый. — Метатель.

— Кинжалов? — спросил Лоран.

— Всего, что можно бросить.

— Не показывай ему ложки, — сказал Брам из-за стойки.

Нильс улыбнулся. Улыбка была отработанной, белозубой и почти такой же новой, как его сапоги.

— Мы слышали ваши песни.

— Тогда вы уже должны мне денег.

— «Девять ночей в осаде» — ваша?

— К сожалению, да.

— Я знал, — обрадовался Нильс. — Там, где девушка прячет рыцаря в бочке…

— Нет, — сказал Брам.

— Что — нет?

— До завтрака не пойте.

Иоланта захлопнула журнал.

— Группа «Случайная доблесть», ко мне.

Тесса порозовела. Нильс, напротив, расправил плечи. Ивек закрыл глаза на одно короткое мгновение, как человек, который надеялся, что позорное название исчезнет, если не смотреть.

— Кто это придумал? — спросил Лоран.

Нильс поднял руку.

— Его легко запомнить.

Ивек тихо сказал что-то по-гоблински. Судя по тону, запоминание не входило в его пожелания.

Троица подошла к конторке. Иоланта положила перед ними контракт, карту квартала и три медных жетона с мостом на одной стороне. Рядом поставила песочные часы.

Заказчик должен был появиться через семь минут, и Иоланта устроила короткую проверку. Тесса и Нильс одновременно вызвались говорить, поэтому эту обязанность немедленно получил Ивек. Вопросы достались Тессе. На уточнение, кто будет молчать, Нильс посмотрел на товарищей и осторожно заметил, что чувствует ловушку.

— Уже лучше, — сказала Иоланта. — Кто записывает?

Тесса подняла обмотанную ниткой дощечку и заверила, что её почерк вполне читабелен. Выяснилось, что читать его способна только она сама. Иоланта передала записи Ивеку, вопросы оставила Тессе, а Нильсу поручила показывать заказчице, что участников группы действительно трое.

— Я умею разговаривать с людьми, — возразил тот.

— Вчера ты продал Гарту его же точильный камень.

— Он заплатил только две меди.

— Гарт.

Рыжебородый поднял голову от сапога.

— Верни камень.

Гарт достал из кармана серый брусок, посмотрел на него и нахмурился, переживая предательство заново.

Нильс забрал камень.

— Я верну деньги.

— Ты вернёшь четыре меди, — сказала Иоланта.

— Почему четыре?

— Обучение платное.

Лоран отодвинул кашу. До полудня оставалось меньше часа, но происходящее обещало оказаться лучше еды.

Заказчица вошла раньше песка.

Дверь распахнулась, впуская холод, уличный шум и женщину в винно-красном плаще. Она была невысокой, плотной и двигалась так быстро, что плащ всё время пытался её догнать. Седые волосы выбивались из-под круглой шляпы, на широком лице блестели капли дождя, а на шее висела серебряная цепь с ключами. Один ключ был длиннее человеческой ладони. От женщины пахло мокрой шерстью, уксусом и виноградной кожицей.

— Где они? — спросила она прежде, чем закрылась дверь.

— Здесь, госпожа Фарро, — сказала Иоланта. — Группа из трёх зарегистрированных авантюристов. Начальный ранг, полный состав, залог внесён.

Женщина оглядела «Случайную доблесть».

На Ивеке взгляд задержался из-за роста. На Тессе — из-за возраста. На Нильсе — потому что три кинжала требовали времени даже у опытного человека.

— Эти?

— Оплата соответствует рангу, — ответила Иоланта.

— Я плачу двенадцать серебряных.

— Именно.

Госпожа Фарро поджала губы. Потом заметила Лорана за лучшим столом.

— А этот?

— Уезжает, — сказала Иоланта.

Лоран поднял кружку воды, но заказчица уже отвернулась к новичкам.

Ивек пригласил её к конторке. Он говорил тихо, короткими фразами, проверяя каждое слово перед выпуском. Тесса приготовила вопросы. Нильс занял место сбоку, где мог быть одновременно заметным и бесполезным.

Ивек начал с имени и места исполнения. Женщину звали Альма Фарро, её винный дом стоял в шестом дворе на улице Бочаров, а нужный погреб находился под западным складом. На вопрос о количестве вредителей она ответила, что иначе наняла бы счётчика, и гоблин занёс это в лист без малейшего выражения.

Тесса подхватила разговор. Крысы появились позавчера: работник открыл утром склад и нашёл их на лестнице, между бочками, в корзинах и даже на книге заказов. Вино они не тронули — госпожа Фарро заметила, что крысы всё-таки не дегустаторы, — зато прогрызли два мешка овса, свечи и сапог Луки.

У печи Гарт продолжал прошивать сапог Тессы. Услышав о съеденной обуви, он на мгновение остановил иглу, проверил подошву ещё раз и вернулся к работе.

Укусов на людях не было, больных и мёртвых животных тоже. Размер госпожа Фарро определила как крысиный, а вопрос о цвете глаз заставил её впервые задуматься, имеются ли у крыс глаза вообще. Тесса сбилась, и Нильс пришёл ей на помощь:

— Не беспокойтесь, госпожа Фарро. Справимся быстро. Я однажды попал крысе в хвост с другого конца амбара.

— Крыса ушла, — закончил Нильс.

Никто не отозвался. Он поправил ремень с кинжалами и замолчал сам.

Иоланта повернула песочные часы набок, останавливая их.

— Нильс, ещё одно слово без вопроса — и оплата за контракт будет разделена на двоих.

Он закрыл рот.

Лоран слушал, не собираясь вмешиваться. Вопросы Тессы были разумными, ответы — скучными, крысы — обычными. Именно такие истории лучше всего оставлять людям, которые подписали их добровольно. Он доел яйцо, запил водой и посмотрел на настенные часы.

До свободы оставалось тридцать семь минут.

— Сколько входов в погреб? — спросила Тесса.

— Один со склада.

— Вентиляционные окна?

— Два, с решётками.

— Сток?

— В нижнем погребе. Но вам туда не нужно.

Перо Ивека остановилось.

Тесса взглянула на контракт.

— Есть ещё один погреб?

— Верхний и нижний. Крысы в верхнем.

— В объявлении этого нет.

— Потому что нижний закрыт.

Иоланта пододвинула к себе исходную заявку. Просмотрела обе стороны.

— Здесь указано: «винный погреб под западным складом».

— Это он и есть.

— Их два, — заметил Ивек.

Госпожа Фарро шумно сняла перчатки. На правой руке у неё не хватало кончика указательного пальца, а кожа возле ногтей была въедливо окрашена виноградным соком.

— Нижним не пользуются лет двадцать. Дверь заперта, лестница ветхая. Моему отцу принадлежал дом, до него — деду. Никто туда не ходит. Вам платят за крыс наверху.

Лоран посмотрел на часы.

Тридцать пять минут.

— Они и прежде у вас жили? — спросил Лоран.

Госпожа Фарро посмотрела на него поверх стола.

— Это погреб. Наверное, жили.

— А работник нашёл их на лестнице. Они поднимались или спускались?

— Откуда мне знать? Меня не было.

Он отнёс тарелку на стойку. Здесь можно было закончить разговор, взять сундук и вывести Милость; Альма ответила на его вопрос, пусть и не на тот, который он собирался задать. Но Ивек уже сдвинул карту, освобождая ему место.

Нижнего уровня на ней не было. Лоран попросил Альму показать дверь, и она ткнула в дальний угол, под старый стеллаж.

— У этой стены их оказалось больше всего?

— Я сказала: повсюду.

— Альма, — позвал Тейрен от стола. — Где Лука их увидел сначала?

Она долго тёрла ключ на цепочке обрубленным указательным пальцем.

— Между стеллажом и лестницей. Он открыл склад, они бросились мимо него.

— К овсу? — спросил Лоран.

— К выходу.

Тесса перестала писать. Ивек провёл ногтем по краю нарисованного погреба, где должна была начинаться вторая лестница.

— Лука сказал, что они шли снизу, — добавила Альма. — Но дверь там заперта. Я сама проверяла.

— Нижняя дверь была открыта? — спросила Иоланта.

— Нет. Заперта.

— Тогда как крысы прошли?

— Это старый погреб. Там щели.

— Какие?

— Обычные.

Лоран усмехнулся без радости.

— Крысиные?

Заказчица не ответила.

Иоланта перевернула песочные часы обратно. Песок побежал.

— Условия контракта меняются, — сказала она. — Возможный выход из закрытого нижнего помещения. Осмотр только верхнего уровня, без спуска. При признаках изменённых животных, магического Следа или повреждения двери группа возвращается и докладывает. Оплата — восемнадцать серебряных.

— Двенадцать, — отрезала Альма.

— В заявке скрыта существенная подробность.

— Я ничего не скрывала. Меня не спрашивали.

— Поэтому теперь спрашиваем.

— Восемнадцать за трёх детей и лук?

Ивек положил ладонь на журнал.

— Мы можем отказаться.

Он сказал это спокойно. Тесса резко повернулась к нему, Нильс перестал улыбаться, но гоблин не убрал руки.

Впервые с начала разговора госпожа Фарро посмотрела не на их одежду, рост или оружие, а в лица.

— Пятнадцать, — произнесла она.

— Семнадцать, — сказала Иоланта.

— Шестнадцать и обед моим работникам не считать из оплаты.

— Шестнадцать, обед группе за ваш счёт, повреждённое снаряжение возмещается отдельно.

Альма выдохнула через нос.

— Хорошо.

Иоланта вписала изменения. Ивек перечитал каждую строку. Тесса стояла рядом, держа сломанный сапог под мышкой; Нильс покусывал внутреннюю сторону щеки и не вмешивался. Возможно, учился. Возможно, копил слова.

Лоран вернулся за стол. До полудня оставалось двадцать минут. Этого вполне хватало, чтобы не вмешиваться ещё раз.

Распорядительница закончила ставить печати и раздала жетоны.

— Возвращение до заката. Если не вернулись — вторая группа выходит утром. Сигналы?

— Один свист — нашёл, два — опасность, три — отходим, — перечислила Тесса.

— Если Ивек свистит без причины?

— Он не свистит без причины.

— Если Нильс?

— Отбираем свисток, — сказал Ивек.

— Правильно. Огонь в погребе не применять. Не разделяться. Нижнюю дверь не открывать. Что бы вы ни услышали — не открывать.

Нильс наконец не выдержал:

— А если там человек?

Иоланта посмотрела на него.

— Тогда возвращаетесь и сообщаете, что за запертой двадцать лет дверью сидит очень терпеливый человек.

Гарт принёс сапог. По краю подошвы лёг новый шов, широкий и неуклюжий, зато способный удержать не только ногу, но при необходимости и небольшого всадника. Тесса натянула сапог, прошлась, подпрыгнула.

— Сколько я должна?

— Нисколько, — сказал Гарт.

— Но Брам сказал…

— Брам не чинил.

— Я дал иглу, — возразил дварф.

— Не дал.

— Поэтому она осталась цела. Это услуга.

Тесса улыбнулась. На лице, ещё недавно собранном и деловом, улыбка выглядела неожиданно широкой; возле левого клыка обнаружилась маленькая щель, делавшая её сразу моложе и упрямее.

— Заплачу после контракта.

— Вернись после контракта, — сказал Гарт. — Потом решим.

Она перестала улыбаться лишь на мгновение, но Лоран заметил.

Группа собиралась долго. Ивек трижды проверил тетиву, запасную тетиву и мешок с мелом. Тесса переложила бинты из кармана в сумку, потом обратно. Нильс поменял местами кинжалы, отчего быстрым стал один, зато два других теперь угрожали преимущественно ему самому. Фейлин спустилась из лазарета, молча дала каждому по маленькому свёртку и заставила повторить, какой стороной накладывать пропитанную ткань на рану.

Лоран наблюдал с края зала.

Он видел десятки отъездов. В песнях они занимали одну строфу: затянули подпруги, подняли знамя, простились с любимыми. В жизни кто-нибудь всегда искал вторую перчатку, забывал сходить в уборную или обнаруживал, что героический плащ цепляется застёжкой за дверную ручку. Нильс зацепился дважды.

Ивек поправил ремень на Тессиной сумке, потому что пряжка тёрла бы плечо. Тесса сунула Нильсу в карман запасной кусок мела, пока тот не смотрел. Нильс, уже стоя у двери, без шуток проверил, легко ли выходит гоблинский нож из ножен.

Лорану это не понравилось.

— Вы идёте считать крыс, — сказал он, когда они проходили мимо. — Не превращайте задачу в балладу.

— А если получится? — спросил Нильс.

— Тогда соврите мне. Я из профессиональной зависти всё испорчу.

Тесса задержалась.

— Вы правда уезжаете?

— Мой сундук собран.

— Это не ответ.

— Вы слишком быстро учитесь.

Она кивнула, будто услышала всё необходимое, и вышла вслед за товарищами. Дверь закрылась. Через окна было видно, как они остановились у поворота, сверились с картой и одновременно указали в три разные стороны.

— Уверенное начало, — заметил Брам.

Иоланта открыла окно.

— Налево! — крикнула она.

Три руки опустились. Группа повернула налево.

В зале стало тише. Не пусто — Гарт вернулся к ремням, Брам к стойке, Иоланта к журналу, господин Крюк к своим обязанностям, — но утренняя суета ушла вместе с новичками. На крючке осталась запасная Тессина перевязь. Гарт заметил её не сразу, снял и положил возле фонаря у входа.

Настенные часы ударили двенадцать.

Иоланта подошла к Лорану и положила перед ним расписку.

— Ваш рабочий день окончен.

— Вы говорите это так, словно выдаёте приговор.

— Подпишите получение расчёта.

Он подписал. Иоланта отсчитала монеты за один неполный день, завернула в бумагу и скрепила нитью.

— Комната оплачена до завтра, — сказала она. — Можете освободить сейчас.

— Почему до завтра?

— Полный рабочий день.

— Значит, бесплатная ночь остаётся моей?

— Она включена в договор.

Лоран взвесил свёрток на ладони. За окном дождь усилился. По мосту тянулись телеги, колёса с грохотом попадали в одну и ту же выбоину. Милость не любила дождь, выбоины и отъезды до обеда. Сам Лоран тоже не видел причин поддерживать привычки, которых не одобряла разумная лошадь.

— Брам, — позвал он. — Вчера вы упоминали бочонок из нижних долин.

— Ты его пил.

— Нет, вчера я пил вино. Бочонок, как я понимаю, больше.

Дварф прищурился.

— Я открою его вечером.

— Какое совпадение. Моя комната тоже существует до утра.

— Ты уезжал.

— И уехал бы, если бы обстоятельства не проявили такую настойчивость.

Тейрен, всё ещё сидевший за лучшим столом, не поднял глаз от карт.

— Дождь?

— Бесплатная комната.

— Разумно.

— Старое вино, — добавил Брам.

— Не усложняй мою мотивацию.

Лоран отнёс деньги наверх, открыл сундук и вынул чистую рубаху. Это не считалось распаковкой: человек имеет право переодеться перед последним вечером в городе. Лютню он оставил на кровати, затем вернулся и достал её из чехла, потому что сырость вредила струнам. Это тоже не считалось. Шпагу снял с пояса и повесил на спинку стула. Исключительно ради удобства.

Сундук остался открытым.

Во второй половине дня он пытался работать над новой песней о Чёрном броде. Записал два варианта строки про Сива, оба зачеркнул. Переставил имена, вернул обратно. Чем точнее становилась песня, тем хуже она пелась; чем лучше пелась, тем сильнее Арден Крелл снова вырастал над остальными пятью.

Внизу несколько раз хлопала дверь. Приходили заказчики, посыльный из ратуши, женщина с корзиной лекарственных трав. В первый раз Лоран не поднял головы. Во второй дошёл до окна и убедился, что во двор вкатили бочку. В третий обнаружил себя на лестничной площадке прежде, чем понял, зачем вышел из комнаты. В зал вошёл мальчик с квитанцией для Иоланты. Лоран вернулся к песне.

К четырём часам дождь прекратился.

Он заметил это с раздражением.

К пяти Брам открыл бочонок. Запах вина поднялся над стойкой — сухой, тёплый, с чем-то ореховым и терпким. Рядом на плите остывала похлёбка. Брам поставил четыре миски, постоял, затем одну убрал обратно на полку. Через несколько минут вернул. Лоран сделал вид, что не заметил ни первого, ни второго.

— До заката ещё час, — сказал Брам, наливая ему.

— Я умею смотреть в окна.

— Тогда смотри в другое.

Лоран выбрал место спиной к двери. Оно оказалось неудобным, поэтому через минуту он пересел боком.

На доске контрактов пустовало место, откуда сняли объявление о крысах. Светлый прямоугольник на тёмном дереве был слишком заметен. Иоланта работала за конторкой, но теперь вела один столбец дважды: перо возвращалось к уже записанным цифрам. Тейрен не играл в карты. Гарт принёс из мастерской фонарь, проверил масло и поставил у входа. Потом снял с крючка свой плащ и положил рядом.

Никто не говорил о «Случайной доблести».

— Они опоздают, — произнёс Лоран.

— Пока нет, — ответила Иоланта.

— Не люблю, когда меня поправляют часы.

— Уезжайте. На дороге их не слышно.

Он попробовал вино. Оно было действительно хорошим, что делало положение нравственно сложнее: хороший вечер заслуживал внимания, а не наблюдения за дверью.

Солнце опускалось за крыши. В зале зажгли две лампы. Потом третью.

Когда край неба над мостом стал медным, господин Крюк слез со стола и сел возле входа.

— Он всегда так делает? — спросил Лоран.

Брам вытер стойку, хотя она была сухой, и переставил приготовленные миски так, чтобы они не занимали места.

— Нет.

— Прекрасно. Я уже начал считать кота разумным существом.

— Он разумнее некоторых групп.

Иоланта закрыла журнал.

— До срока семь минут.

Гарт зажёг фонарь.

Тейрен медленно поднялся. Повреждённая рука легла на край стола, помогая перенести вес. Вчера Лоран принял этот жест за старческую осторожность. Теперь увидел, что мастер просто проверяет, слушается ли ладонь перед тем, как брать оружие.

— Если не вернутся? — спросил он.

— Утром выйдет поисковая группа, — ответила Иоланта.

— Утром?

— Ночью в старые подвалы никто не пойдёт вслепую.

— Очень разумно.

— Да.

— Ненавижу разумные решения, которые приходится ждать.

За дверью застучали шаги.

Господин Крюк поднялся первым.

Дверь распахнулась, ударилась о стену, и в зал вместе с холодным воздухом ввалился Нильс. Пахнуло дождём, мокрой кожей и сырой землёй. Один кинжал исчез, второй болтался на разрезанном ремне, третий он держал в руке, но лезвие было чистым. Кудри прилипли ко лбу, по лицу текла вода и что-то чёрное, похожее на подвальную грязь. Он дышал ртом и никак не мог заговорить.

За ним вошёл Ивек. Гоблин нёс лук без тетивы. На коричневой куртке от плеча до пояса тянулись четыре параллельные царапины, слишком ровные для крысиных зубов. Тесса появилась последней, пятясь, словно ждала, что кто-то войдёт следом. Копья у неё не было.

Иоланта уже обходила конторку.

— Раненые?

Ивек покачал головой.

— Укусы?

Снова нет.

— Где копьё?

Тесса смотрела на закрытую дверь.

— Там.

— В верхнем погребе?

— Ниже.

В зале никто не пошевелился.

Иоланта остановилась перед ней.

— Вы открыли дверь?

— Нет, — сказала Тесса. Голос у неё дрожал, хотя руки оставались неподвижными. — Она была заперта.

— Тогда как вы оказались ниже?

Тесса наконец посмотрела на неё.

— Мы не оказались.

Нильс согнулся, упёр ладони в колени и выдавил:

— Это не мы спустились.

Он поднял лицо.

— Погреб поднялся к нам.

Глава 4. Ни одной крысы

Сначала с них сняли оружие, потом — грязную одежду. До рассказов добрались, когда Фейлин разрешила разжать зубы.

Фейлин распорядилась прямо в зале, не спрашивая, хотят ли вернувшиеся выглядеть героями перед публикой. Двоих извозчиков Брам отправил допивать во двор, Миксу велел принести одеяла и горячую воду. Старый гоблин вернулся с тем и другим, толкнув дверь бедром; за ним тянулся запах хозяйственного мыла. Господин Крюк остался возле входа.

Тесса отдала перевязь и нож, который Лоран до этого у неё не замечал. Ивек положил на стол лук без тетивы, колчан и короткий клинок. Нильс расстался с двумя уцелевшими кинжалами неохотно; третий, по его словам, всё ещё находился в погребе и, вероятно, продолжал выполнять задание без владельца.

— Куртку, — сказала Фейлин Ивеку.

Гоблин посмотрел на четыре длинные прорехи от плеча до пояса.

— Кожа цела.

— Я вижу куртку. Тебя пока нет.

Он расстегнул её. Под тканью обнаружилась тонкая рубаха, прилипшая к спине от пота, и четыре красные полосы на зелёно-серой коже. Царапины не прорвали её, но вздулись ровно, будто кто-то провёл по телу раскалённой вилкой.

Фейлин коснулась первой полосы двумя пальцами. Ивек дёрнул плечом.

— Болит?

— Теперь да.

— Сядь.

Тессу она осмотрела следующей: содранная ладонь, ушиб на бедре, рассечённая изнутри губа. У Нильса нашлись синяк под рёбрами и кровь в волосах, но рана оказалась чужой — мелкая царапина Ивека успела залить ему рукав, пока они бежали. Никто не был укушен. Ни у кого не сломались кости.

— Что вас преследовало? — спросил Тейрен.

Они переглянулись.

— Ничего, — сказал Ивек.

— Тогда от чего вы бежали?

— Оттуда.

Мастер не стал уточнять. Он опустился за ближайший стол и положил повреждённую руку на колено. Микс прошёл между ними с тазом; вода плеснула на доски, и Брам молча бросил сверху старую тряпку, чтобы никто не поскользнулся.

Распорядительница уже принесла три чистых листа.

— Отчёты принимаются отдельно, — сказала она. — Тесса остаётся здесь. Ивек — в кабинет мастера. Нильс — на кухню. Не разговаривать между собой, пока каждый не закончит.

— Мы и так закончили, — произнёс Нильс. — Там не было крыс.

— Это первая полезная строка. Сохрани её для отчёта.

Он хотел возразить, но Брам положил ладонь ему на плечо и без видимого усилия развернул к кухне.

Лоран стоял у стойки с недопитым бокалом. За последние десять минут вино не стало хуже, но перестало подходить вечеру. Он мог подняться наверх, закрыть сундук и уехать утром, прежде чем чужая неприятность обзаведётся подробностями.

— А вы? — спросила Иоланта.

— Что я?

— Ваш рабочий день окончен.

— Я наслаждаюсь вином.

— Возле стола для отчётов?

— Здесь лучше свет.

Иоланта ничего не сказала. Она придвинула ему пустой лист, чтобы бокал не занимал середину стола, и села напротив Тессы.

Тесса сидела, завернувшись в серое шерстяное одеяло поверх нижней рубахи и коротких штанов. Без доспеха, копья и сапог она снова выглядела девчонкой, которую по ошибке пустили к чужому снаряжению. Ладони лежали на столе спокойно, но большой палец раз за разом находил содранное место. Когда Фейлин принесла чашку отвара, Тесса взяла её обеими руками и не выпила ни глотка.

— Начинай с момента входа в здание. Не рассказывай, что, по-твоему, случилось. Рассказывай, что видела, слышала и делала.

— Мы пришли в винный дом в час пополудни. Госпожа Фарро показала склад. Там работали Лука и ещё один мужчина, имени не знаю.

— Узнаешь потом. Дальше.

Тесса описывала склад медленно, подбирая не красивые, а точные слова. Шесть рядов бочек. Пресс у восточной стены. Весы. Два окна под потолком. Люк в верхний погреб за третьим рядом. Альма передала им длинный ключ и осталась наверху вместе с работниками: сказала, что ненавидит крыс. Иоланта напомнила, что раньше хозяйка утверждала, будто почти их не видела. Тесса потёрла край повязки большим пальцем.

— Я не спросила.

Иоланта провела ногтем короткую черту на полях, не обвиняя и не утешая.

В погреб первым спустился Ивек, за ним Тесса, последним — Нильс. Они зажгли две масляные лампы, мелом отметили лестницу и осмотрели проходы между бочками. Крысиный помёт обнаружился повсюду, но был свежим только возле дальней стены. Там же валялись обрывки старых гнёзд — солома, шерсть, клочки бумаги. Нильс нашёл половину сапожного шнурка и объявил контракт завершённым наполовину.

— Сколько животных вы увидели? — спросила Иоланта.

— Сначала ни одного.

— Потом?

Тесса подняла глаза.

— Тоже ни одного.

У стойки Брам перестал протирать бокал.

— Следы были, — продолжила она. — Их много. Они жили там долго. Но самих крыс не было. Ни живых, ни мёртвых.

Они решили, что крысы ушли наверх: госпожа Фарро говорила, что выгоняла их полдня.

Лоран поставил своё вино на стойку. Теперь оно мешало слушать.

Дальняя стена погреба была закрыта высоким стеллажом с пустыми бутылками. За ним, по словам заказчицы, находилась дверь вниз. Стеллаж не двигали много лет: ножки приросли к полу от сырости, полки выгнуло, а бутылки покрылись таким слоем пыли, что Нильс успел нарисовать на одной усы Иоланте.

— Откуда он знает, как я выгляжу с усами? — спросила распорядительница.

— Сказал, воображение.

— Продолжай.

У стены было холоднее. Не сквозняк — пламя ламп не дрожало, — просто воздух с каждым шагом становился холодным, как вода у дна колодца. Ивек заметил щель за левым краем стеллажа. Из неё тянуло запахом мокрого кирпича.

Троица решила не трогать дверь и осмотреть только щель. Это решение Тесса повторила дважды, словно хотела, чтобы оно осталось правдой хотя бы в начале.

— Мы не собирались спускаться, — сказала она. — Даже когда услышали царапанье. Нильс подумал, что крысы. Я тоже. Сначала.

Из-за стены донёсся шорох. Потом ещё один — выше. Затем третий, уже на уровне их голов. Ивек посветил в щель, но луч упёрся в кирпич. Нильс приложил ухо к стене и сказал, что там кто-то скребётся, поднимаясь по лестнице.

О лестнице за дверью они знали только со слов госпожи Фарро. Сами её не видели.

Тесса умолкла. В зале потрескивали поленья. За стеной на кухне Нильс говорил быстро, сбивался и начинал заново. Брам один раз велел ему сесть; после этого голос стал тише.

Стеллаж поднялся сначала с левой стороны — на палец, потом выше. Бутылки попадали не к ним, а к стене.

Лоран нахмурился.

— Как это?

Тесса повернулась к нему. Иоланта могла напомнить, что он не принимает отчёт, но не стала.

— Пол наклонился, — сказала девушка. — Только я не почувствовала, что падаю. Мел покатился к стене. Бутылки тоже. А мы стояли прямо.

Она взяла лежавшее на столе перо и поставила вертикально.

— Вот так был пол. Потом стал вот так.

Перо осталось вертикальным. Тесса попыталась наклонить ладонь, и содранная кожа натянулась. Она резко вдохнула и прижала руку к одеялу.

— Я не умею объяснить.

— Ещё раз, — сказал Лоран. — Медленнее.

Он взял чистый лист и нарисовал линию пола, стену и стеллаж. Рисовал Лоран хуже, чем писал, поэтому погреб быстро стал похож на плохо спроектированный шкаф. Тесса поставила ноготь там, где стоял Ивек, потом показала Нильса у щели и провела по бумаге путь собственной руки: она тянула его назад, когда копьё застряло.

— В чём? — спросил Лоран.

Тесса посмотрела на рисунок.

— В ступени.

Лоран перестал рисовать.

До этого момента ступеней в верхнем погребе не было. Первая появилась из стены под стеллажом, боком, словно лестница за кладкой развернулась и попыталась пройти сквозь кирпич. Каменный край выдавил доски, поднял полку и поймал наконечник копья. Тесса дёрнула оружие на себя. Древко согнулось, но не сломалось. За первой ступенью показалась вторая.

— Камень двигался? — спросил Тейрен от соседнего стола.

Он слушал всё это время, прикрыв глаза. Лоран не заметил, когда мастер сел ближе.

— Не как камень, — ответила Тесса. — Без скрежета. Будто всё остальное было неправильным и становилось на место.

Лоран записал фразу на краю листа, а потом обвёл её. Тесса заметила, но продолжила.

— А крысы? — спросил он.

— Тогда мы их увидели.

Они пошли не из щели и не с новой лестницы. Крысы посыпались из-под бочек по всему погребу разом. Маленькие, серые, тощие. Не нападали, не кусались, не пытались добраться до овса. Они бежали к выходу, карабкались друг по другу на ступенях, срывались, снова лезли. Одна прыгнула Тессе на грудь, оттолкнулась от нагрудника и исчезла наверху.

Тесса не знала, сколько их было. Больше двадцати, меньше пятидесяти — возможно. На второй попытке граница раздвинулась.

— Меньше тысячи, — сказала она.

— Смелая оценка, — сказал Лоран.

Иоланта не улыбнулась, но чернила на пере остановились.

За крысами пришёл звук. Тесса описала его как один долгий вдох, Ивек, крикнувший из кабинета мастера, назвал ударом воды в трубе. Нильс с кухни настаивал, что кто-то провёл ладонью по огромной пустой бочке.

Именно тогда он толкнул Ивека.

— Зачем? — спросил Тейрен.

— Нильс закричал, что стена падает. Я не видела. Он бросился к Ивеку, они оба упали, а над ними прошёл край стеллажа.

— Прошёл?

— Не упал. Прошёл сквозь то место, где они стояли.

Четыре полосы на спине гоблина оставили металлические крепления полок. Если бы Нильс не сбил его с ног, крепления прошли бы выше — через шею.

После этого группа отступила. Тесса оставила копьё, потому что ступени продолжали выходить из стены, а древко тянуло туда же. Ивек потерял тетиву: та лопнула сама, когда он попытался натянуть лук. Нильс метнул кинжал в темноту, хотя никто так и не увидел цели.

Нильс потом сказал, что услышал шаги. Тесса их не слышала и не могла ответить за Ивека.

Они добрались до лестницы и поднялись на склад вместе с последними крысами. Люк захлопнули. Лука помог навалить сверху мешки. Госпожа Фарро хотела спуститься проверить бочки, но Ивек впервые повысил голос и не позволил.

— Потом мы вернулись, — закончила Тесса.

— Вы бежали, — сказал Лоран.

Она сжала край одеяла.

— Да.

— Мне нужна скорость. Если за вами шли, она имела бы значение.

Они бежали всю дорогу. Нильс дважды падал, Ивек один раз. Тесса сказала, что не падала, и только после этого разжала пальцы и посмотрела на содранную ладонь.

— Я остановила падение рукой.

Иоланта перевернула исписанный лист и начала второй.

— Теперь ещё раз. Только с того момента, когда услышали царапанье.

Тесса закрыла глаза.

Во второй раз рассказ стал короче и хуже. В нём исчезли усы на бутылке, сапожный шнурок и слова, которые произносил Нильс. Остались ступень, крысы и звук за стеной. На третьем повторе выяснилось, что Тесса не уверена, видела ли вторую ступень сама или услышала о ней уже на улице от Ивека.

Лоран наблюдал, как Иоланта подчёркивает это место.

Она не ловила девушку на лжи. Она отделяла увиденное от того, что трое успели сделать общей памятью по дороге назад.

Через полчаса они поменялись. Тесса унесла нетронутый отвар в лазарет. Микс сменил мокрую тряпку у таза, собрал грязную одежду и только после этого впустил Ивека. На гоблине была его чистая рубаха, слишком широкая в плечах и короткая в рукавах. Полосы на спине Фейлин покрыла серой мазью; от неё пахло елью и горьким дымом.

Версия Ивека отличалась сразу.

Он насчитал не меньше шестидесяти крыс. Утверждал, что пол не наклонялся: двигалась стена. Ступень видел одну. Звука шагов не слышал, зато перед появлением крыс заметил, как меловая черта на полу продолжилась вверх по кладке без разрыва.

— Нарисуй, — попросил Лоран.

Гоблин уверенно провёл линию по листу, согнул край бумаги и продолжил на обороте. Этого оказалось мало. Он сполз со стула, поставил на пол две кружки вместо бочек, третью — вместо лампы, а кусок мела положил там, где начиналась стена.

— Вот так.

Мел, по его словам, не поднимался на стену. Стена пришла туда, где была черта. Лоран спросил, есть ли разница, и Ивек долго переставлял мел между кружками, прежде чем ответить:

— Там были разные.

Лоран записал и это.

О Нильсе гоблин говорил неохотно. Метатель испугался первым, закричал и бросился к выходу. По пути налетел на Ивека, повалил его, зацепился ремнём за стеллаж и потерял кинжал. Всё выглядело случайностью, пока Лоран не попросил показать, где каждый стоял.

Ивек вернул кружки на стол и расставил их на рисунке.

На рисунке Ивек стоял между Нильсом и лестницей. Чтобы бежать к выходу, Нильсу пришлось бы обогнуть его справа, но удар пришёл слева и вниз.

Ивек долго смотрел на лист.

— Мы оба упали.

Лоран показал пером короткий поворот на схеме. Ивек проследил его глазами.

Гоблин коснулся пальцами края чистой рубахи там, где под ней начинались ожоги.

— Почему он изменил направление?

— Не знаю.

Креплений Нильс видеть не мог: они были сзади. Услышать — возможно. Или просто толкнул вовремя.

Ивек поднял на него янтарные глаза. В них не было благодарности — пока только неприятное понимание, что привычная версия события требует пересмотра.

— Он побежал первым, — повторил гоблин.

— Это не мешает ему спасти тебе жизнь. Люди иногда успевают сделать две вещи сразу, особенно если одна из них — испугаться.

Ивек ничего не ответил. Он передвинул кружку, обозначавшую Нильса, ближе к своей и оставил так.

Нильс вошёл последним. За время ожидания он успел умыться, попытаться уложить мокрые кудри и получить от Фейлин повязку под рёбра. Сесть сразу он не смог: прошёл до окна, вернулся, задел бедром пустой стул. Без кинжалов руки всё время искали привычный вес на поясе и не находили.

— Я знаю, как это выглядит, — сказал он, садясь.

— Прекрасно, — отозвалась Иоланта. — Значит, эту часть можно пропустить.

Его рассказ начинался лучше остальных. Нильс помнил точное число ступеней в лестнице — четырнадцать, — расположение ламп, маркировку на трёх бочках и то, что госпожа Фарро дала им ключ левой рукой, хотя цепь с ключами носила справа. Он не заметил помёта у дальней стены, зато первым обратил внимание: все гнёзда были разорваны изнутри.

Он вырос возле зерновых складов и знал: если гнездо разорить палкой, мусор вдавливается внутрь. Здесь солома торчала наружу. Крысы выбрались сами. Остальным он не сказал — не хотел пугать. При этих словах Нильс пожал плечами и сразу поморщился из-за рёбер.

— Ты не хотел пугать?

— Я умею быть внимательным.

Лоран уже приготовил ответ, но Нильс не ждал его. Он подтянул рубаху у повязки и продолжил рассказ.

Звук за стеной он услышал раньше царапанья. Низкий, повторяющийся через равные промежутки. Не шаги и не дыхание, а будто кто-то считал, ударяя по камню костяшкой пальца.

— Сколько ударов? — спросил Тейрен.

— Семь. Потом пауза. Потом ещё семь.

Группе он сказал только, что за стеной кто-то есть. Ивек ответил: крысы тоже кто-то.

Из кабинета мастера донеслось возмущённое:

— Это было до ударов!

Иоланта повернула голову.

— Ивек, ты подслушиваешь?

— Дверь открыта.

— Закрой.

Дверь закрылась.

Нильс помнил появление ступени иначе. Сначала стена стала прозрачной — не как стекло, а как слишком тонкая ткань на свету. За кирпичами проступила лестница, уходящая вниз. На нижней ступени лежало Тессино копьё.

— Оно застряло позже, — сказала Иоланта.

— Знаю.

Иоланта уточнила, действительно ли он увидел копьё там раньше, чем Тесса ударила в стену.

— Я ничего не утверждаю. Я рассказываю, что видел.

Впервые за всё время в его голосе не было ни желания понравиться, ни готовой шутки.

Лоран почувствовал холод под подошвами.

Не настоящий. Пол гильдии оставался тёплым от очага, доски поскрипывали, рядом пахло лекарственной мазью и мокрой шерстью. Но на одно короткое мгновение ему показалось, что нога стоит на каменной ступени, покрытой влажной пылью. Где-то ниже раздалось семь размеренных ударов.

Пауза.

Ещё семь.

Он отдёрнул ногу.

— Что? — спросил Тейрен.

Лоран посмотрел вниз. Возле сапога лежал комочек серого мела, упавший из кармана Ивека. Ничего больше.

— Нога затекла, — сказал он.

Тейрен не поверил. Иоланта, занятая записью, не заметила.

Когда стеллаж двинулся, Нильс увидел не крепления, а тень. Она прошла по стене сверху вниз и легла на плечи Ивека, как перекладина. Он не думал, куда бежать. Просто ударил товарища под колени и упал вместе с ним.

— Потом ты побежал, — сказал Лоран.

— Потом я побежал.

— И бросил кинжал.

— Метнул.

— Во что?

— Не знаю.

— Зачем?

Нильс посмотрел на свои пустые руки.

— Хотел, чтобы между мной и темнотой летело хоть что-нибудь.

Иоланта записала фразу дословно. Нильс прочёл её вверх ногами и больше не пытался ходить по комнате.

Отчёты закончили глубокой ночью. Фейлин заставила всех троих съесть горячую похлёбку и отправила спать в лазарет, хотя никто не нуждался в койке. Гарт забрал порванную куртку Ивека, лопнувшую тетиву и ремень Нильса. Брам вынес остывшее вино, не предложив Лорану допить.

Госпожа Фарро так и не вернулась. Вместо неё прибежал Лука и сообщил, что люк завалили мешками, из-под пола больше ничего не слышно, а крысы исчезли со всего двора. Даже старая белая крыса, жившая возле конюшни столько лет, что работники дали ей имя, ушла вместе с остальными.

— Как звали? — спросил Лоран.

— Госпожа Фарро.

Иоланта подняла глаза.

— Крысу.

— Я и говорю. Хозяйка об этом не знала.

Брам отвернулся к стойке. На этом смех закончился.

— Утром отправим группу второго ранга, — сказал мастер. — Роган, Фейлин, Гарт. Только осмотр. Вниз не спускаться, дверь не трогать.

— Я тоже пойду, — сказала Иоланта.

— Нет.

— Нужен человек, который зафиксирует изменения.

— Тогда найди летописца.

Она медленно повернулась к Лорану.

Он сидел за столом, окружённый тремя отчётами, двумя картами и рисунком погреба, похожим на шкаф. На верхнем этаже ждал собранный сундук. Милость наверняка уже простила его за несостоявшийся отъезд и готовилась снова осудить утром.

— Даже не начинайте, — сказал он.

— Ваш договор расторгнут, — напомнила Иоланта.

— Вот именно. Я свободный человек.

— Свободные люди тоже могут соглашаться.

— В этом их главная ошибка.

Тейрен подтолкнул к нему чистый лист.

— Напиши сводный отчёт. До утра решишь.

Лоран хотел отказаться. Вместо этого обмакнул перо.

На первой строке он написал: «Контракт на уничтожение крыс» — и сразу зачеркнул. Во второй попытке появились «необычные пространственные изменения», но фраза выглядела так, будто её сочинил человек, желающий спрятать страх за длинными словами.

Тогда Лоран перечитал три рассказа.

Лоран сверил три листа. Возле копья у Тессы, меловой черты у Ивека и семи ударов у Нильса появились подробности, услышанные от других уже после возвращения.

Он вынес на середину листа единственный факт, в котором не сомневался ни один свидетель.

Ни одной крысы.

Под заголовком написал:

«К моменту прибытия группы животные уже покидали погреб».

Перо остановилось.

Крысы не пришли к вину, не искали еду и не защищали гнёзда. Они бежали из места, где жили поколениями, и ни одна не вернулась даже после того, как люди закрыли люк.

Лоран посмотрел на карту старого квартала. Под винным домом Фарро нижнего погреба не было.

Точнее, его не было на карте.

Он поднял второй план, более старый. Потом третий. На каждом под шестым двором улицы Бочаров оставалось чистое место, хотя вокруг были нанесены стоки, подвалы, старые колодцы и фундамент давно снесённой часовни.

Лоран снова услышал семь ударов — теперь только в памяти.

Внизу под городом существовало помещение, которого никто не нарисовал.

И все крысы уже знали, почему оттуда нужно уходить.