Kitobni o'qish: «Россия на Западе: странные сближения»

© ООО Издательство "Питер", 2023

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Благодарности

Авторы благодарят Центр исследований исторической памяти БФУ им. И. Канта за прочтение книги и в высшей степени компетентные, глубокие и деликатные комментарии. Они помогли сделать книгу гораздо лучше!

Отдельная наша признательность за ценные замечания одному из лучших калининградских историков, кандидату исторических наук Константину Петунину!

Также великое спасибо друзьям «Цифровой истории»: кандидату исторических наук Юрию Бахурину, историку Сергею Махову, историку Борису Мегорскому, – потрясающим специалистам, которые ознакомились с текстом на этапе создания и дали важные советы.

Предисловие

Иногда мне кажется что Бог все-таки писатель (на самом деле программист, но мечтать же я могу?). Почему я сделал такое предположение? Да потому, что иногда судьбы исторических персонажей так искусно переплетены, что решительно отказываешься верить в случайность совпадений. В истории земель, которые ныне составляют нашу Калининградскую область, таких узлов на несколько лихо закрученных сериалов.

Этими сюжетами я заинтересовался исключительно по причине туристической лени. Оказавшись первый раз в Калининграде по делам, я решил заодно посетить какую-то местную достопримечательность. Одну. Чтобы маме отчитаться. Читать о регионе не хотелось, слушать экскурсии тем более: нужно было что-то быстрое и приемлемое для мамы. И разумеется, я пошел на могилу Иммануила Канта – а куда, казалось бы, еще тут идти? В центре, удобно, брендово. К тому же не в каждом городе автор категорического императива¹, который ты сдавал на университетском экзамене, лежит вот так, в общем доступе, можно сказать, автографы раздает. Подходи, вызывай дух и мучай вопросами о мироустройстве.

Чтобы не скучать, я начал написывать в мессенджере своему другу Егору Яковлеву, надеясь получить от него короткие и емкие комментарии относительно биографии философского светила.

Когда-то давным-давно по субботам в полупустом зале питерской Капеллы на утренних концертах классической музыки сидели два мальчика. Одним из них был я, а другим – Егор. И меня, и его родители с изрядной настойчивостью приучали к прослушиванию Чайковского и Шопена. Правда, познакомились мы значительно позже, но ленинградская закваска быстро нас подружила. Егор стал известным историком и, что немаловажно, блогером (говорю без тени сарказма, ведь умение доносить свои знания до публики – навык чрезвычайно ценный). Его «Цифровая история» – лучший в России проект исторического просвещения, и теперь по каждому туманному историческому вопросу я адресуюсь к нему. Он или сам интересное расскажет, или что-то умное почитать посоветует.

Немудрено, что, направляясь к Кафедральному собору, где покоится кенигсбергский гений, я вступил с Егором в оживленную переписку. Среди прочего поделился таким умозаключением:

– Знал бы Кант, что местом его вечного покоя станет другая страна, в которой философ и не бывал-то никогда. А тут вдруг раз – и он слушает «Маяк» прямо в собственной могиле.

– Ну, вообще-то, бывал. Он же присягал русской императрице. И даже писал нашей Елизавете Петровне прошение о занятии кафедры в Кенигсбергском университете.

– ???

– Восточная Пруссия четыре года была под русским управлением, фактически нашей провинцией.

– Да?!

Позорно, конечно, считать себя образованным человеком и так откровенно провалиться. Начал думать, как выпутаться. На что свалить: на амнезию или на плохое воспитание, сопряженное с детской травмой? Пока думал, услышал следующее, зовущее в архив:

– Это еще что: в то же самое время в Кенигсберг приезжал молодой Суворов. Его папа был губернатором занятых земель. Хотя прямых свидетельств нет, но теоретически он мог видеть Канта. Или хотя бы слышать о нем.

На этом месте я окончательно разочаровался в своей эрудиции. Что, впрочем, неважно: если ты чего-то не знаешь, всегда можно узнать.

Интересней другое: меня как сценариста зацепили эти неожиданные, странные сближения. Суворов, Кант, Елизавета. Каким еще калининградским сюжетом, объединяющим такие разные фигуры, можно порадовать маму?

Спустя двадцать минут таких историй накопилось в избытке. Наша переписка превратилась в любопытную игру: мы выделяли хронологический период в прошлом янтарного края и набирали в него русских героев, которые здесь воевали, интриговали, любили, проклинали, путешествовали, жили и умирали. Иногда они пересекались друг с другом – или со знаменитыми европейцами; иногда проходили мимо, не заметив поблизости других героев, которых мы знаем со школьной скамьи. Через биографии, связанные с Кенигсбергом-Калининградом и окрестностями, мы постепенно соткали полотно о русской истории, протекавшей в отдельно взятой иностранной провинции. А под конец решили, что было бы просто преступно не превратить наш замысел в книгу. И вуаля, вот она.

Александр Цыпкин

Эпизод первый. Царь в Королевце

Внимательный взгляд быстро обнаруживает незримые нити, связывающие янтарный край с прошлым большой России. Первая из них протянулась от статуи Петра Великого возле Калининградского кафедрального собора. Юный царь опирается на руль ботика потешной флотилии, оригинал которого можно видеть в музее села Веськово близ Переяславля. Кто-то может сказать, что в этом месте был бы уместнее не «переяславский Петр», а, скажем, Петр времен Великого посольства, посетившего Кенигсберг, но отсылки к истории зарождения русской морской славы в Калининграде вполне логичны. Ведь сегодня именно здесь находится штаб Балтийского флота, любимого детища государя, путь к которому начинался далеко к востоку отсюда, на Плещеевом озере, в начале 90-х годов семнадцатого века.

Собственно кенигсбергские приключения Петра начинаются позже, в 1697-м, когда монарху уже двадцать четыре: он неопытен, слишком порывист, временами безрассуден. Он еще не великий, хотя знаменитый уже весьма.

Славу царь заслужил громкой, прозвучавшей на всю Европу победой над турками. Менее года назад его войска взяли крепость Азов, которая считалась неприступной, и тем пробили для России выход к южному морю, утраченный много столетий назад. Энергичный правитель-полководец из далекой страны стал предметом разговоров, расчетов, надежд и опасений в кругах европейских столиц. На волне неожиданного триумфа посланный в Вену дипломат Козьма Нефимонов склонял императора Священной Римской империи Леопольда I к наступательному союзу против Стамбула и был близок к успеху.²

За военными делами часто забывается факт огромного политического значения: зимой 1696 года в тридцатилетнем возрасте мирно скончался «старший» царь Московского государства – больной, почти парализованный Иван V, с которым его младший сводный брат Петр до сей поры делил трон. Хворый государь не оставил мужского потомства, и это устранило опасную перспективу конкуренции за престол, вроде бы заложенную самим фактом двоецарствия. На Руси остался только один правитель, который четко знал, чего он хочет, и уже приступил к достижению своих целей.

30 октября 1696 года Боярская дума постановила: «Морским судам быть…», дав официальное начало регулярному русскому флоту. На отбитом у турок берегу Азовского моря по приказу царя уже стали оборудовать гавань и планировать крепость, из которой позже вырастет Таганрог. 22 ноября 1696 года Петр подписал указ об отправке дворянских детей на обучение за границу.

Но это был только дебют. Далее Петр Алексеевич затеял нечто совершенно небывалое. Впервые за всю историю Русского царства государь решил покинуть пределы своей богоспасаемой державы и отправиться к иноземцам сам. Некоторые подданные в тот момент его не очень поняли и вдвойне не поняли потом, после возвращения, когда он, насмотревшись на европейские порядки, усилил свои знаменитые реформы: иным было совершенно дико, что царь приказал брить бороды, носить европейское платье и вообще уподобляться проклятым немчинам. Наш человек, ясное дело, так поступать не мог. Отсюда широко разошедшийся слух: царь ненастоящий, подменили его в чужих краях! Некоторые так считают до сих пор, но мы не из их числа.

Предприятие, которое организовал Петр, именовалось Великим посольством. Официально его возглавлял близкий друг царя Франц Лефорт, швейцарец с прекрасными манерами, обаятельный и остроумный франт. Он был своего рода лицом делегации и выполнял представительские функции. Собственно же дипломатическая работа возлагалась на двух петровских сподвижников, уже имевших посольский опыт: Федора Алексеевича Головина, который заключил важный Нерчинский договор с Китаем, и Прокофия Богдановича Возницына, в 1681 году убедившего турецкого султана отказаться от претензий на Украину. Сам государь присутствовал в посольстве инкогнито, но нельзя сказать, что совсем тайно. Просто официальное прикрытие – личина урядника Преображенского полка Петра Михайлова – позволяла ему избежать утомительных церемоний и заняться действительно важными для него делами.

Что же это были за дела?

Обычно считается, что ключевая цель Великого посольства – найти новых союзников для борьбы против Турции. Но историк Валерий Возгрин недавно обнаружил в копенгагенском архиве красноречивый документ – донесение датского посланника Пауля Гейнса, въехавшего в Москву вскоре после отъезда Петровского поезда. Гейнс имел инструкции предложить дяде царя Льву Кирилловичу Нарышкину союз против Стокгольма, однако глава московского правительства опередил дипломата. 11 августа 1697 года Нарышкин пригласил Гейнса к себе и после торжественного обеда начал переговоры за закрытыми дверями. О содержании этого диалога дипломат доносил в Данию:

«И вдруг ни с того ни с сего он [Нарышкин] спросил, достаточно ли дружески настроено ваше величество к царю, чтобы помочь ему делом, если он начнет войну». Гейнс ответил, что его король «всегда подавал руку тому, кто просил ее в справедливом деле, не изменит он своему обычаю и теперь… когда надо защищать права обоих государств».

Речь о войне против Швеции, о возвращении России выхода к Балтике.

Этот эпизод отчетливо перекликается с более ранними рижскими событиями весны 1697 года. Рига, принадлежавшая тогда шведам, была первым крупным иностранным городом на пути Великого посольства. Оказавшись здесь, царь внезапно приказал зарисовать городские укрепления и вызнать глубину рвов, что крайне не понравилось губернатору Ливонии Эрику Дальбергу. Петру красноречиво, под угрозой применения оружия, запретили осматривать рижскую твердыню, что он впоследствии представил как один из поводов к началу Северной войны. Но, судя по всему, Дальберг проявил бдительность не без оснований. Видимо, к этому моменту русский государь действительно уже имел намерение пробиваться к Балтике.

Хотя Петр и отбил у турок Азов, но без обладания Крымом или хотя бы Керчью выход в Черное море был для России закрыт. Между тем решительное сокрушение Османской империи представлялось делом трудным и возможным только в могущественной коалиции. А вот с этим были проблемы. Козьме Нефимонову, правда, удалось склонить Леопольда I к формальному антитурецкому союзу с Петром, но Австрия действовала вяло и все больше смотрела в сторону испанских дел. В Мадриде в это время дышал на ладан бездетный король Карл II, который приходился Леопольду двоюродным братом. Император претендовал наследовать кузену, но тот завещал трон другому родственнику – герцогу Анжуйскому, внуку Людовика XIV, и всем было понятно, что ни одна из сторон не отдаст испанский куш без боя. Петр, политик прозорливый, это сознавал и просто обязан был заблаговременно раздумывать о плане Б: если антитурецкая коалиция развалится и продвижение России к южным акваториям станет невозможным, то нельзя ли вернуть себе побережье Балтики, отошедшее к шведам в 1617 году по Столбовскому миру?

Это представляет визит в Кенигсберг совсем в ином свете: царю было крайне важно узнать настроения бранденбургского курфюрста и одновременно прусского герцога Фридриха III, земли которого граничили со Шведской Померанией³.

Но у Петра была и еще одна цель, не менее важная. Он ехал за наукой, хотел учиться. И в этом смысле именно Пруссия стала для него первым университетом.

Посольство покинуло Москву в марте 1697 года, посетило Шведскую Ливонию и Курляндию, а после направилось в прусскую землю. В то время как основная делегация двигалась посуху, Петр с несколькими спутниками отплыл из Либавы на зафрахтованном любекском корабле «Святой Георгий» в Пиллау, нынешний Балтийск, совершая первое в жизни путешествие по Балтийскому морю. В прусском порту царь пересел на речное судно и в итоге 7 мая прибыл в Кенигсберг, или Королевец, как называли тогда этот город на Руси. Ганноверский посланник Хойш зафиксировал первые слухи о владыке «московитов», быстро разошедшиеся по городу:

«Владелец корабля, на котором он прибыл, говорит, что на корабле он часто стоял у руля и вел корабль как опытный моряк. Когда они въезжали в так называемую военную гавань, он плыл один на маленьком корабле одного голландца и спрашивал, как называются находящиеся там города и где находится Кенигсберг. Пока кормщик показывал ему местность, он спросил, не лучше ли видны окрестности с мачты, и когда корабельщик ответил ему утвердительно, то он тотчас же взобрался на мачту».

Какой же прусская столица предстала перед взором молодого царя?

Центром Кенигсберга в течение многих лет был мощный старинный замок Тевтонского ордена, возвышающийся над городом на горе. Он был основан в 1255 году, когда германские рыцари покоряли огнем и мечом прибалтийский народ пруссов. Этих последних – частью убитых, частью ассимилированных – давно уже не было; память о них жила только в названии герцогства Пруссия, которым владели потомки суровых тевтонцев, четыре с половиной века назад осуществивших «натиск на Восток». Завоевание прусских земель балтийскими крестоносцами началось в 1217 году и заняло примерно полвека. Особая веха этой истории – крестовый поход в самбийские земли⁴, обьявленный папой римским Иннокентием IV: на его призыв откликнулись благочестивые европейские феодалы, в том числе великий магистр Ордена Поппо фон Остерна и богемский король Оттокар II Пшемысл. Во время нашествия местным жителям пришлось несладко; их поражение было окончательно оформлено постройкой грозного орденского замка на месте старого прусского городища Тувангсте. Замок получил название Кенигсберг, то есть «королевская гора»; если верить хронисту Петру из Дусбурга – в честь победоносного и беспощадного Оттокара. Парадокс заключается в том, что в течение столетий Королевской Горой владели отнюдь не короли. В первый приезд Петра не был королем и ее тогдашний хозяин Фридрих Гогенцоллерн (пока только герцог). Не был, но, безусловно, очень хотел им стать.

У нас нет свидетельств, интересовался ли Петр историей замка и германским завоеванием этих земель. Можно предположить, что события XIII века могли вызвать у пытливого русского государя определенные ассоциации: современником Оттокара был святой благоверный князь Александр Невский, который умерил притязания крестоносцев на земли Новгорода и деяния которого царь хорошо знал. Но даже если Петр и подумал о чем-то подобном, то вряд ли где-то упомянул: с точки зрения исторических параллелей для него гораздо важнее была победа Александра над шведами на Неве, чем над германцами – на Чудском озере. Ведь со Швецией он предполагал воевать, а с наследниками тевтонцев – дружить.

Замок Петр Алексеевич застал вовсе не в его изначальном виде. Когда-то это было в первую очередь военное укрепление; ядром постройки выступал угрюмый четырехэтажный Дом рыцарского собрания – Конвента, где жили и молились местные братья-тевтонцы; здание окружали крепкие стены с башнями и скромные флигели. Однако время не стояло на месте. На смену Средневековью приходила эпоха Возрождения, и новый владетель Пруссии Альбрехт Бранденбург-Ансбахский из рода Гогенцоллернов затеял перестройку мрачной цитадели в ослепительный дворец.

Альбрехт, замечательный человек своего времени, запомнился потомкам как прогрессивный, ловкий политик, успешный преобразователь и покровитель наук. В 1511 году он был избран великим магистром Тевтонского ордена и переехал из Берлина в Кенигсберг, где с 1457 года располагалась столица тевтонцев. Орден между тем пребывал в глубоком кризисе. Язычников вокруг уже давно не наблюдалось, стезя рыцаря более не сулила ни высокого (в средневековых понятиях) служения, ни богатой добычи; утрачивался смысл в самом существовании этой организации. Неудивительно, что о посвящении в братья, сопряженном, ко всему прочему, с обетом безбрачия, мечтало все меньше немецких мужчин. Собственно, и сам Альбрехт вряд ли подался бы в рыцари, но ему не повезло родиться третьим сыном бранденбургского курфюрста, в связи с чем его жизненные перспективы выглядели весьма туманно.

Новый великий магистр пытался ответственно исполнять свои обязанности. Он воевал с Польшей, пытаясь вывести хиреющий орден из-под ее сюзеренитета, установленного после предшествующих болезненных поражений. Успеха лидер не достиг и все больше ощущал внутренний разлад с самим собой.

Однако в это время гроссмейстер услышал про дерзкое учение богослова Мартина Лютера, который обрушился на католическую церковь с критикой устаревших догматов. В разгар духовных терзаний Альбрехт стал искать встречи с опальным проповедником, которая и произошла в 1523 году. Лидер Реформации дал великому магистру рецепт исцеления: «отбросить бессмысленные и глупые правила, взять себе жену и установить в прусских землях ордена политическую власть, превратив их в княжество или герцогство».

Альбрехт исполнил этот совет в точности: в 1525 году Пруссия стала светским государством, а сам он – ее герцогом, способным передать свою власть и титул по наследству. Более того, новосозданная держава сменила веру и стала первой в мире официально принявшей лютеранство. Понтифик предал ее правителя анафеме, но опытным путем выяснилось, что в лютеранских землях католические анафемы утрачивают свою силу.

Менялись времена, менялся и замок. Вместо узких бойниц появлялись широкие окна, на смену аскетичным кельям приходили большие комнаты, в Восточном флигеле были созданы блестящие аристократические покои – так называемый дом Альбрехта, а в Северном флигеле появился представительный зал для приемов, известный под именем Moskowitergemach, Покои московитов. Название появилось после переговоров Альбрехта с послами великого князя московского Василия III, отца Ивана Грозного, о союзе против Польши. Что касается Дома Конвента, то его сначала перестроили под нужды разных государственных служб, а при наследниках Альбрехта и вовсе снесли: его Петр Великий уже не увидел.

Над воротами Кенигсбергского замка при Альбрехте появилась комната, в которой разместили так называемую Серебряную библиотеку – уникальное книжное собрание, которое являлось предметом отдельной гордости герцога и его преемников. Откуда такое любопытное название? Все дело в том, что в 1550 году родоначальник прусских герцогов и заядлый библиофил вторым браком женился на юной Анне-Марии Брауншвейг-Каленберг-Геттингенской⁵. Цветущая невеста привезла в Кенигсберг новые книги, и Альбрехт заказал для них двадцать баснословно дорогих, искусно выполненных серебряных переплетов. Они и дали имя легендарному собранию. К сожалению, часть его исчезла во время Второй мировой войны, другая часть ныне находится в Польше. Впрочем, одна из книг Серебряной библиотеки благодаря Петру и его дочери оказалась в России, но об этом чуть позже.

Жизнь округи веками складывалась вокруг замка. С течением времени рядом с рыцарским оплотом выросло три городка: Альтштадт, Лебенихт и Кнайпхоф. К моменту приезда Петра они практически слились воедино, но сохраняли свою автономность, и общее название Кенигсберг пока что распространялось на них неофициально. Юридически их объединение будет оформлено только в 1724 году.

Петр Михайлов остановился в Кнайпхофе, расположенном на одноименном острове реки Прегель (сегодня это остров Канта). Пристанищем царя-урядника стал дом местного торговца Христофора Негеляйна, который позже станет кнайпхофским бургомистром.

Постоялец Негеляйна ежедневно созерцал здание расположенного неподалеку Кенигсбергского университета, названного по имени основателя – все того же герцога Альбрехта – Альбертиной.

Университет Королевца по европейским меркам был молод. В отличие от средневековых Болонского (1088), Оксфордского (1096), Парижского (1180), Падуанского (1222) или Ягеллонского (1364) университетов он открыл свои двери для студентов уже в Новое время. Это случилось в 1544 году, через девяносто девять лет после изобретения книгопечатания, сорок шесть лет после открытия Америки и через год после выхода книги Коперника «О вращении небесных сфер». К моменту открытия Альбертина была самым восточным университетом Европы и сохраняла это положение к 1697 году. Здесь действовало четыре факультета: теологический, медицинский, юридический и философский. В первую очередь в Альбертину приезжали учиться сторонники протестантского вероисповедания.

Положение студента сопрягалось с массой особенностей и даже привилегий: достаточно сказать, что он был неподсуден городскому законодательству, а либеральные законы самих университетов кружили голову и открывали широкую свободу для прямо-таки асоциального поведения за стенами учебного заведения. В джентльменский набор студиозусов очень часто входили пьянство, хамство, задиристость, драчливость… и бретерство. Да-да, дуэль на шпагах и, как следствие, смерть в ее результате – это обыденность студенческой жизни XVI и XVII веков. Первая документированная студенческая дуэль германского мира произошла именно в Кенигсберге в 1546 году, и царь во время своего приезда еще мог встретить возле дома Негеляйна молодых людей со шрамами, оставленными ударом клинка.

Здесь же, на Кнайпхофе, высился (и, к счастью, продолжает) впечатляющий Домский собор Богоматери и Святого Адальберта, главный храм города. Построенный в стиле балтийской готики, он был завершен в год Куликовской битвы – 1380-й⁶. Помимо Девы Марии, храм прославляет христианского миссионера, который происходил из чешского рода князей Славниковичей и носил от рождения имя Войтех.

В Адальберта Войтех превратился во время миропомазания, совершенного его духовным наставником Адальбертом Магдебургским, знаменитым проповедником и первым христианским епископом, приезжавшим на Русь – ко двору княгини Ольги. Весной 997 года будущий святой, а пока что просто Адальберт отправился проповедовать Слово Божие в земли пруссов. Делал он это в сопровождении только двух спутников, и в результате принял мученическую смерть от воинственных язычников. Покровитель и друг миссионера польский король Болеслав Храбрый выкупил его останки. В 999 году Адальберта канонизировали, а поскольку произошло это до разделения церквей (в 1054 году), то этого святого на самых законных основаниях почитают и православные.

В соборе был похоронен герцог Альбрехт; позже там стали погребать профессоров университета (последним этой чести удостоится как раз Кант в 1804 году).

Конечно, царю довелось прогуляться или проехать по знаменитым кенигсбергским мостам через Прегель, соединяющим разные части города. Всего мостов было семь. Лавочный, возле которого шла бурная торговля. Зеленый, рядом с которым почтальон выдавал горожанам корреспонденцию. Рабочий, который был поставлен дополнительно для перевозки грузов. Кузнечный, рядом с которым трудились кузнецы. Деревянный мост и Высокий мост, чьи названия отражают их определяющие качества. И наконец, Медовый мост, который, по легенде, был оплачен не деньгами, а бочонками меда; якобы так владелец медовой лавки сократил покупателям путь до своего заведения. Впрочем, иные считают, что это название восходит вообще не к слову Honig – «мед», а к слову Hon – «насмешка». Якобы, построив этот мост, ведущий на остров Ломзе, обитатели Кнайпхофа посмеялись над соседями из Альтштадта, потому что раньше на Ломзе можно было попасть только кружным путем через них и альштадцы от этого слишком задавались. Бог знает как там было на самом деле: эта версия тоже похожа на туристическую байку.

Замысловатое расположение мостов породило легендарную математическую задачу – один из тех феноменов, которыми Кенигсберг прославился на весь мир. Задача звучит так: можно ли совершить прогулку по кенигсбергским мостам, не проходя по любому из них дважды? Ответ: нельзя. Как это связано с Петром Великим? Прямо. Математически задачу о кенигсбергских мостах решил в 1735 году гениальный Леонард Эйлер, а произошло это… в Петербурге. Математик был академиком Петербургской академии наук, основанной первым российским императором; именно в ее трудах состоялась публикация статьи, с которой ведет отсчет математическая теория графов.

Особо важное петровское место в Кенигсберге – Фридрихсбургская крепость. Сегодня от нее остались только ворота, да и то перестроенные; в начале же XVIII века это был отвечающий велениям времени, надежный элемент обороны прусской столицы, созданный по приказу Великого курфюрста. Фридрихсбург представлял из себя квадрат, составленный из земляных валов-куртин с четырьмя пятиугольными бастионами по углам. Петр зачастил сюда, и, в отличие от Риги, никто его не гнал, совсем наоборот.

Государь с ранних лет интересовался артиллерийским искусством, и его первые опыты в этом деле связаны с историей потешных полков. Но в Пруссии у царя появилась возможность поучиться у отличного военного профессионала, и Петр не преминул ей воспользоваться. Он поступил на обучение к опытнейшему инженеру подполковнику Штейтнеру фон Штернфельдту. Впоследствии наставник прислал способному ученику в Москву диплом со словами: «Господина Петра Михайлова признать и почитать за совершенного в метании бомб осторожного и искусного огнестрельного мастера и художника». Но не артиллерией единой: корпел Петр и над фортификацией. Отчасти под влиянием образца Фридрихсбургской крепости будут спроектированы Кронштадт – русская морская крепость на острове Котлин в Финском заливе – и Новодвинская крепость в Архангельске.

В конце XVII века Кенигсберг населяло около сорока тысяч жителей, в два раза больше, чем Берлин, но в пять раз меньше, чем Москву. Основная масса исповедовала лютеранство, хотя после Вестфальского мира, закончившего религиозную резню Тридцатилетней войны, здесь охотно принимали и католиков, на которых были распространены гражданские права. Единственное, чего они не могли, – стать преподавателями Альбертины. В похожем положении находились иудеи, которым было разрешено построить себе синагогу. Хуже всего приходилось кальвинистам, последователям протестантского проповедника Жана Кальвина, который многие вещи толковал иначе, чем Лютер. Их в университет не принимали даже студентами, а кальвинистская церковь находилась за пределами городской черты. В ходу была поговорка «лучше паписты, чем кальвинисты». Что касается православных, то, судя по заверениям прусских послов, на них распространялась политика равноправия, аналогичная отношению к католикам. Однако православная община Кенигсберга была так малочисленна, что ее члены не испытывали нужды в строительстве отдельного храма. Дипломаты упоминали лишь существование отдельных частных домов, где проходили православные богослужения. Православных студентов в Альбертине в допетровское время, похоже, просто не было.

В городе шла бойкая торговля, небольшие суда привозили по Прегелю в Кенигсбергский порт из приморского Пиллау товары со всех концов света. Строились богатые купеческие дома и роскошные аристократические усадьбы, открывались кофейни, выходили газеты. Вместе с тем в этой жизни, которая так напоминает нашу, еще было немало темных сторон, связанных с дикостью и суевериями. В деревне лютовало крепостное право. Распространенным способом казни оставалось колесование, когда осужденного раскладывали на колесе и железным ломом разбивали ему все крупные кости тела. В 1697 году в Кенигсберге последний раз сожгли ведьму: ей было четырнадцать. Старое и новое перемешивалось.

От конца XVII века сохранилось не так много текстов, как нам хотелось бы. Многие ценные разговоры и суждения исторических фигур не были зафиксированы на бумаге и канули в Лету. Однако, зная интересы и характер Петра Великого по другим источникам, мы можем предположить, о чем он мог вести беседы с Негеляйном и образованными жителями Кенигсберга.

Живой интерес царя должна была вызвать история Пруссии как протестантского государства, а также отношения герцога Альбрехта с Мартином Лютером. Ведь позднее Петр неоднократно будет выказывать симпатию к личности знаменитого реформатора западного христианства. Так, приехав в 1712 году в Виттенберг, русский монарх пожелает посетить дом-музей Лютера.

«Мне надобно это осмотреть, – пояснит царь. – Я слышал много доброго об этом почтенном человеке, который так отважно восстал против Папы со всем его войском, к великой пользе своего Государя и многих других владетелей, которые были умнее прочих». Упразднение в России патриаршества и постановка церкви под полный контроль государства будут, несомненно, осуществлены Петром под влиянием Лютеровых идей.

«Много доброго об этом почтенном человеке» царь мог услышать в том числе и в Пруссии, где, между прочим, нашли свое упокоение дети Лютера. Негеляйн и тем более герцог Фридрих прекрасно знали, что в Альштадтской кирхе Кенигсберга похоронен старший сын богослова Иоганн. Отпрыск преобразователя, скажем честно, звезд с неба не хватал. После смерти отца он приехал в Кенигсберг, рассчитывая получить здесь образование за счет стипендии герцога Альбрехта. Приверженность последнего лютеранству позволяла надеяться на такую милость, а кроме того, имелись и другие семейные связи. Преемником Лютера во главе Реформации стал его друг Филипп Меланхтон, дочь которого состояла в браке с ректором Кенигсбергского университета филологом Георгом Сабинусом. Неудивительно, что при поддержке герцога, да еще и ректора, Иоганн в 1550 году начал бесплатное обучение в Альбертине. Однако его присутствие на берегах Прегеля продлилось недолго. Уже в 1551-м разгневанный Альбрехт выразил матушке Ганса неудовольствие поведением ее первенца:

«Мы полагали, что наши милостивые намерения не будут использованы в иных направлениях, и ожидали от него учебы, хотя бы ради приличия. Теперь же мы не можем поступать и далее так потому, что он участвовал в каких-то подозрительных торговых делах и пребывал в праздности».

Иоганну пришлось убраться. Однако на излете жизни сын Лютера вновь обосновался в Кенигсберге. В 1571 году носитель знаменитой фамилии опять прибыл в прусскую столицу и попытался устроиться на новом месте. Однако тщетно: Альбрехт уже умер, а личных связей переселенца не хватало для получения хорошей должности. Известно только, что он был зачислен в сотрудники университета. В 1575 году Иоганн скончался, пребывая в довольно стесненных обстоятельствах. Его хоронили за счет Альбертины, благо новым ректором был родственник покойного доктор Иоганн Виганд, женатый на внучатой племяннице Мартина Лютера.

Гораздо дольше, чем Иоганн, в Пруссии жила младшая дочь Лютера Маргарита. Она вышла замуж за представителя знатнейшей местной семьи фон Кунхаймов. Отец ее мужа служил комендантом замка в Тапиау и был на очень хорошем счету у герцога Альбрехта. Когда в 1541 году фон Кунхайм-старший тяжело заболел, Альбрехт пригласил для его лечения известного европейского врача и по совместительству астронома Николая Коперника, который прибыл в Кенигсберг и поставил своего пациента на ноги. Не исключено, что попутно Альбрехт вербовал великого ученого в протестанты и профессора уже задуманной им Альбертины (увы, безрезультатно). Кстати, в Калининграде есть улица Коперника, одна из немногих, сохранивших старое название после присоединения города к Советскому Союзу.

Маргарита вышла замуж за Георга фон Кунхайма летом 1555 года. Она прожила тридцать шесть лет и подарила мужу девятерых детей. Погребли ее в кирхе города Мюльхаузена (ныне это поселок Гвардейское), которая сохранилась до наших дней и в которой сейчас действует лютеранский храм. Сложно поверить, но и в России есть конкретное место, прямо связанное с Мартином Лютером, одним из величайших героев западноевропейской истории.

О чем еще несомненно, расспрашивал Петр своих собеседников в Пруссии, так это о кораблях, мореплавании и создании флота.

Такие беседы были для него тем интереснее, что, в отличие от Англии, Франции, Голландии или Испании, Пруссия обзавелась флотом совсем недавно, при отце нынешнего правителя, Великом курфюрсте, фигура которого также должна была представить интерес для русского царя: слишком уж многое из его деяний напоминает последующие реформы самого Петра.

Великий курфюрст Фридрих Вильгельм приходился герцогу Альбрехту праправнуком – но не по мужской, а по женской линии. Единственный сын первого герцога Пруссии Альберт Фридрих, отличавшийся слабым умом, не имел сыновей. Поэтому ему наследовал муж старшей дочери Анны Иоганн Сигизмунд – дальний родственник из того же рода Гогенцоллернов, носивший титул курфюрста Бранденбургского. Брак оказался судьбоносным, определившим векторы мировой истории: их сын Георг Вильгельм получил от родителей и Пруссию со столицей в Кенигсберге, и Бранденбург со столицей в Берлине. Два немецких государства, несмотря на отсутствие общей границы, под его началом постепенно стали объединятся в одно.

А в 1640 году на престол взошел двадцатилетний наследник Георга Вильгельма – Фридрих Вильгельм: именно он и получил прозвище Великий курфюрст. Стоит уточнить, что курфюрстом он был именно в Бранденбурге. Это титул князя Священной Римской империи, который участвует в выборах императора. Однако Пруссия, вассальная Польше, частью империи не была, и здесь Фридрих Вильгельм носил титул герцога, как и его предок Альбрехт.

Почему же этот курфюрст стал Великим? Перечислим его основные заслуги, которые, если приглядеться, весьма перекликаются с делами самого Петра.

Первое. Наголову разгромил шведов в решающей битве. Словосочетание «сражение при Фербеллине» ничего не скажет русскому читателю. Но если мы назовем его Прусская Полтава – станет понятнее. В 1672 году, в год рождения Петра Великого, Людовик XIV начал войну против Голландии. Между прочим, именно в ней при осаде Маастрихта 25 июня 1673 года погиб Д’Артаньян. При чем тут Фридрих Вильгельм? Он был союзником голландцев и двинул свою армию им на помощь. «Король-солнце» попытался подкупить Гогенцоллерна, и вроде бы стороны достигли соглашения по сепаратному Фоссенскому миру, но более щедрые дары из Гааги и дружественной ей Вены внезапно склонили курфюрста к верности союзническому долгу. Тогда Людовик ввел в действие план Б: он побудил шведскую корону ударить по беззащитному Бранденбургу из Померании. Узнав о вторжении, Фридрих Вильгельм молниеносно развернул армию и проделал форсированный 250-километровый марш назад. Появление курфюршеского войска стало полной неожиданностью для расслабленных шведов. 18 июня 1675 года Фридрих Вильгельм феерически разгромил их, после чего, собственно, и получил знаменитое прозвище. Но будет справедливо указать на другие примеры его неоспоримых успехов.

После Тридцатилетней войны, закончившейся в 1648 году, население Бранденбурга-Пруссии поредело, и, чтобы исправить это, Фридрих Вильгельм широко приглашал в свои владения иностранцев, особенно предпринимателей и специалистов-профессионалов. На его призыв откликнулось около двадцати тысяч французских гугенотов и множество голландцев, которые создавали на землях правителя самые современные и совершенные мануфактуры, от шелковых до зеркальных. Это в сочетании с высокими пошлинами на ввоз иностранных товаров (вот она, поддержка отечественного производителя!) дало сильный толчок развитию бранденбургско-прусской экономики. Дополнительно нажав на крестьянство, Фридрих Вильгельм получил средства для создания крепкой боеспособной армии численностью около тридцати тысяч солдат. Без этого победа при Фербеллине была бы невозможна.

Фридрих Вильгельм добился нового статуса для своей державы. Нет-нет, на карте Европы не появились Бранденбургская или Прусская империи. Все было более скромно, но не менее эффектно: благодаря первоклассному политическому маневрированию умный политик освободил Пруссию от вассальных отношений с Польшей. Сначала, в Тридцатилетней войне, он поддерживал Швецию и добился от Стокгольма признания независимости герцогства. Потом тайно сблизился с ослабленной и разбитой Варшавой и променял свою поддержку на официальный отказ поляков от претензий на былое положение сюзерена Пруссии.

Ну и, наконец, флот. Фридрих Вильгельм постиг его значение для торговли еще в молодости, когда обучался в Голландии. Там же он уверился, что каждая уважающая себя держава должна иметь заморские колонии, ключом к чему являются корабли. Главное же, он получил яркий опыт боевых действий на море: в 1675 году, во время войны со Швецией, Фридрих Вильгельм вступил в судьбоносный альянс с отчаянным голландским предпринимателем и авантюристом гугенотом Беньямином Рауле. Этот владелец судоходной компании, чьи дела шли не лучшим образом, получил от курфюрста каперские патенты на охоту за шведскими кораблями. Дерзкий Рауле, подобно какому-нибудь Френсису Дрейку, за месяц захватил двадцать одно неприятельское судно, чем оказал Бранденбургу и Пруссии неоценимую услугу.

Курфюрст был доволен, но, как рачительный хозяин, он посчитал, что иметь свой флот дешевле и выгоднее, чем постоянно нанимать чужой.

Да и у Рауле оказалась своя выгода. Дело в том, что успешное каперство оказалось по вкусу далеко не всем в Европе. Путь в Балтику пролегает через пролив Эресунн, который контролировала Дания и за проход через который взимала так называемую Зундскую пошлину. Шведы от уплаты этой пошлины были освобождены, а вот все прочие должны были раскошеливаться. Естественно, голландские и английские купцы придумали хитрый способ избежать этой участи: они просто ходили по Балтике под шведским флагом, в том числе во время войны, которая кое-кому мать родна. В общем, среди тех шведских кораблей, которые захватил Рауле, обнаружились не совсем шведские. В результате английские и голландские власти отказывались считать их призами, то есть собственностью капера, и несколько судов под угрозой вообще пришлось возвратить владельцам. Но Великий курфюрст был заинтересован в голландском партнере, поэтому возместил ему все убытки.

В том же 1675 году правитель приобрел у Беньямина пять первых кораблей: два фрегата, один галеот и два пиннаса. Позже он организовал создание собственных верфей, а опытного Рауле в 1679 году пригласил на пост генерального директора военно-морского флота. Спустя два года в Пиллау открылось первое морское училище, которое возглавил все тот же неутомимый гугенот.

Иностранный специалист работал не за страх, а за совесть, и вскоре у Фридриха Вильгельма было уже двадцать восемь кораблей; это, конечно, значительно меньше, чем на тот момент у англичан, французов или голландцев, но тем не менее Бранденбург-Пруссия отчетливо превращалась в морскую державу.

Флот стал для Фридриха Вильгельма эффективным средством выбивания долгов. Так, чтобы получить назад сто тысяч талеров, он блокировал гавань вольного города Гамбурга и достиг цели. Так же он пытался воздействовать и на испанскую корону, задолжавшую почти два миллиона талеров и не желавшую их отдавать. В 1680 году семь кораблей курфюрста, совокупно имевших сто шестьдесят шесть пушек, начали охоту на испанский серебряный флот. Правда, в этом деле успехи оказались значительно скромнее. Немцам удалось захватить лишь несколько кораблей, но один из них, фрегат «Карлос II», вошел в состав прусских морских сил под названием «Маркграф Бранденбургский», чем хотя бы потешил герцогское самолюбие.

Обретя военно-морскую мощь, Великий курфюрст задумался о колониях. В мае 1681 года корабли под Бранденбургским флагом, с красным орлом на белом фоне, впервые появились у берегов современной Ганы. Разведка прошла успешно, и в 1682 году в Кенигсберге была официально учреждена Бранденбургско-Африканская компания во главе все с тем же Беньямином Рауле. А 1 января 1683 года бранденбургско-прусские корабли вновь бросили якоря в Гвинейском заливе, на этот раз с твердым намерением обосноваться здесь надолго. Посланцы курфюрста под командованием Отто Фридриха фон дер Гребена добрым словом и огнестрельным оружием быстро уговорили четырнадцать местных вождей перейти под власть Фридриха Вильгельма и основали на Золотом берегу крепость Гросс-Фридрихсбург.

Основной задачей колонии стала работорговля. Она строилась по классической для европейцев той эпохи схеме: в Гросс-Фридрихсбурге находилась немецкая администрация и небольшие колониальные войска, в 1683 году состоявшие из девяносто одного немецкого и ста тридцати туземных солдат. Колонизаторы договаривались с местными князьками о том, что те будут отлавливать своих земляков и централизованно свозить их к берегу, а немецкий флот развозил живой товар по оживленными рынкам…

В 1685 году бранденбургско-прусский фрегат «Красный Лев» подошел к острову Аргуин недалеко от современной Мавритании. Там появилась вторая германская фактория. Теперь Фридриху и Рауле для успешной торговли рабами и другими товарами нужны были опорные пункты в Вест-Индии, то есть в Америке. Хотя в этих краях все уже было поделено между великими державами, но Бранденбургу-Пруссии и тут удалось урвать кое-что. Первоначально часть карибского острова Сен-Томас была арендована у датчан на тридцать лет, но вскоре немцы, почувствовав слабость партнеров, просто захватили ее. Компания превратилась в Бранденбургско-Африканско-Американскую.

Правда, к моменту визита Петра флот Бранденбурга-Пруссии уже поредел и насчитывал всего семь или восемь единиц. Фридрих не так интересовался морем, как его отец, корабли гибли от стихии и действий более сильных конкурентов, а денег на строительство новых не хватало. Кроме того, у нынешнего правителя не складывались отношения со строптивым Рауле, чьи позиции значительно ослабли. Спустя год после приезда Великого посольства фактический основатель бранденбургско-прусского флота будет арестован за финансовые махинации и брошен в тюрьму, где проведет четыре года… В начале XVIII века Пруссия утратит заморские владения и останется практически без флота. Но пока это еще не случилось, и Петр увлеченно слушает рассказы о далеких морских путешествиях пруссаков.

Вернемся, впрочем, к делам дипломатическим. Собственно Великое посольство подступило к городу 18 мая и въехало в столицу герцогства Прусского через Закхаймские ворота. Это была блестящая процессия. Во главе ее следовал придворный конюший, за ним под уздцы вели девять лошадей под роскошными чепраками – накидками на конские спины. Потом шли прусские лейб-гвардейцы, гремевшие в литавры. За ними двадцать девять богатых пустых, как того требовал обычай, карет. Потом дефилировали курфюрстские и посольские пажи, калмыки с луками и стрелами, трубачи из свиты главного посла – Франца Лефорта, нарядные всадники и собственно дипломаты – вся эта потрясающая церемония длилась более полутора часов. На таинственных гостей сбежался посмотреть едва ли не весь город. Миссия царя тоже остановилась на Кнайпхофе и спустя три дня представилась правителю Пруссии официально в местном замке.

Александр Сергеевич Пушкин так описывал эту аудиенцию:

«Послы благодарили курфюрста за присланных инженеров (эта помощь была оказана во время Азовских походов. – Примеч. Цыпкина и Яковлева). Курфюрст слушал стоя, без шляпы и спросил их о здравии государя (стоявшего от него в нескольких шагах). Послы ответили, что оставили его в Москве в добром здравии».

Петр, находясь под конспирацией аки Джеймс Бонд или Штирлиц, уже успел завязать отношения с Фридрихом, который специально для встречи с коллегой прибыл из Берлина. Это был уже опытный политик, на пятнадцать лет старше Петра, получивший в наследство от своего отца Фридриха Вильгельма относительно небольшие, но благополучные земли и хорошо обученную армию. Главные его цели состояли в том, чтобы повысить свой статус приобретением королевского титула и заполучить под свою власть новые территории.

К успеху Фридрих пришел в 1701 году, убедив императора Священной Римской империи признать его королем в обмен на солдат для Войны за испанское наследство. Но королем именно прусским; напомним: герцогство Пруссия, в отличие от Бранденбурга, не входило в состав Священной Римской империи, и внутри нее формально Фридрих оставался равным другим имперским князьям. В Бранденбурге он числился по-прежнему лишь курфюрстом. Собственно и титул-то его пока что назывался «король в Пруссии». Королем Пруссии без «в» начнет именовать себя только его внук, Фридрих II Великий.

Понятие «Пруссия» постепенно распространилось на все владения прусского короля. Таким немного парадоксальным образом столицей Прусского королевства стал бранденбургский Берлин, а территорию бывшего Прусского герцогства стали называть Восточной Пруссией (ее, так сказать, понизили в статусе). Однако Кенигсберг всегда оставался местом коронации или принятия присяги монарха: этот факт еще долгое время напоминал, откуда «есть пошла прусская земля». Можно сказать, что Кенигсберг – это прусская Москва.

А что же насчет земельных приращений? Фридрих, человек осторожный, воевал только в самом крайнем случае. Его первая беседа с царем носила характер взаимного зондажа. Началась она с объятий, а продолжилась за венгерским вином. Государи весело болтали и провозглашали тосты – в известной степени дежурные – за всех, кто сражается против Турции.

Нападать же на сильную Швецию Фридрих III откровенно опасался: как бы чего не вышло? По правде сказать, пока что его больше беспокоили вопросы обороны, ведь в это время престол в Стокгольме, приходя на смену умирающему отцу, собирался занять молодой, активный и воинственный Карл XII. А вдруг он вздумает расширить шведские владения в Европе? Хозяин Кенигсберга предлагал русским заключить союзный оборонительный договор, вступающий в действие в случае, если одна из держав подвергнется нападению. Но Россия в то время еще вела войну с Турцией и пока не имела сил сражаться на двух направлениях. Поэтому Петр не хотел связывать себя договором, по условиям которого ему пришлось бы воевать раньше, чем он окажется готов. Как быть? Царь, желая поддержать завязанные отношения, ловко схитрил. «…Петр предложил не включать в письменный текст статью о союзе, но договориться об этом устно, закрепив союз только словесным обещанием», – писал об этом историк Николай Молчанов.

Хотя это выглядело неплохим решением, но, скорей всего, Фридрих оказался несколько разочарован. Кроме того, русские послы уклонялись от целования руки правителя, поскольку подобная почесть полагалась только королям: это тоже могло уязвить самолюбивого Гогенцоллерна. Курфюрст/герцог демонстрировал к Петру явное расположение и велел показать царю свои корабли, но вскоре выяснилось, что дружелюбие все же имело предел. Когда чуть позже в Пиллау царь праздновал именины и ожидал в гости своего нового друга, Фридрих внезапно не приехал – прислал вместо себя дипломатов. Досада Петра сказалась на отношении к посланцам правителя Пруссии. В их присутствии царь раздраженно бросил Лефорту: «Курфюрст добр, но его советники – черти».

И все же в Кенигсберге Петр, пожалуй, понял главное. Фридрих не готов нападать на Швецию, но он заинтересован в ее ослаблении и не будет мешать его планам. Отчетливо антишведский союз России и Пруссии оформился только после Полтавской битвы. 22 ноября 1709 года в Мариенвердере монархи заключили договор, по которому Пруссия обязалась не предоставлять шведам свою территорию для прохождения войск. А в 1714 году уже преемник Фридриха, скончавшегося годом ранее, его сын Фридрих Вильгельм, наконец вступил в Северный союз, объявив войну слабеющей Швеции. Не прогадал – в итоге к его королевству отошли Штральзунд и Передняя Померания с городом Штеттином и островами Узедом и Волин. Приобретения скромней, чем у Петра, но тоже неплохо.

Именно с первыми прусскими королями партнерство Петра оказалось наиболее удачным и принесло взаимную выгоду. Кстати, отношения эти поддерживали оригинальные дипломатические подарки государей друг другу. Королевский скипетр Фридриха украсил большой рубин, презентованный ему Петром во время первого визита. А наследнику своего высочайшего приятеля – Фридриху Вильгельму – царь посылал высоченных русских солдат, потакая его причуде брать на службу в собственный его величества полк пехотинцев не ниже одного метра восьмидесяти восьми сантиметров. Эти так называемые потсдамские великаны составляли разительный контраст с самим королем, рост которого едва ли достигал метра шестидесяти сантиметров.

Впрочем, Фридрих Вильгельм тоже сделал Петру поистине царский подарок: в 1716 году он преподнес ему знаменитый янтарный кабинет, который в России позже доработали и превратили в Янтарную комнату. Во время Великой Отечественной войны нацисты подарок отняли и вывезли реликвию в Третий рейх, где она и сгинула – кстати, возможно, что в Кенигсберге. Иные следопыты до сих пор пытаются ее здесь найти.

Однако все это будет позже, а каким же был дипломатический итог пребывания царя в Кенигсберге в 1697 году? Хотя трактат о дружеских отношениях России и Пруссии, заключенный тогда, – это скорее декларация, но кое-что имевшее важное практическое последствие там тоже было. Речь про пункт о содействии курфюрста русским «волонтерам», посланным за границу «для науки». Впитывая знания сам, царь раздумывал о том, что и другим боярам-дворянам тоже было бы неплохо поучиться уму-разуму. Первым из российских студентов Альбертины стал Иван Лаврентьевич Блюментрост, из которого вырастет знаменитый врач, лейб-медик Екатерины I и организатор прообраза современной поликлиники – лечебницы для приходящих больных при Московской придворной аптеке.

Но не только русские студенты поехали учиться в Кенигсберг: в новую столицу России потянулись ученые – выпускники местного университета. Здесь кое-кто гневно скорчит лицо – вот они, иностранцы, понаехавшие в Русь-матушку, – и будет не прав. Многие из «понаехавших» иностранцами были недолго. Потом они обрусели, посвятили свою жизнь служению России и внесли важный вклад в укрепление империи. Наиболее яркий пример – действительный член Петербургской академии наук Христиан Гольдбах. В истории математики он остался как автор проблемы Гольдбаха – гипотезы, что каждое четное число больше четырех может быть представлено как сумма двух простых чисел. Но этот «варяг» знаменит и как лидер так называемого черного кабинета – службы криптографии российской разведки – при Елизавете Петровне. Именно он дешифровал депеши французского шпиона маркиза Шетарди, который плел интригу против императрицы и хотел полностью подчинить ее влиянию Парижа. Шетарди – остроумный кавалер, красавец и донжуан (именно он, кстати, впервые привез в Россию шампанское) был по сердцу веселой дочери Петра. Но расшифровки Гольдбаха, в которых открылось истинное лицо этого ловкого агента, привели царицу в ярость. Шетарди оказался настолько недалек и нагл, что умудрился в своих донесениях глумливо отозваться о… нравах императрицы. Вы сами можете представить, что было дальше. Его как следует поучили манерам и выслали из России. А Гольдбах за отличную службу получил щедрую награду в тысячу рублей – сумма колоссальная. В общем, знаменитый математик из Кенигсберга – хороший претендент на увековечивание его памяти в современном Калининграде.

Ну и еще одно: неофициальное, но важное. Именно в Кенигсберге впервые была сформулирована мечта царя иметь свой большой город у моря. Петр увлеченно и немного наивно расспрашивал горожан о глубине реки Прегель, на которой стоит Кенигсберг-Калининград. Ему отвечали, что возле дома Негеляйна глубина составляет около девяти метров. Петр в свойственном для него духе печалился, что город принадлежит не ему, и говорил: «Я бы сделал здесь военную гавань». Зато современное положение дел его бы точно обрадовало. Сегодня на набережной Петра Великого в Калининграде работает Музей мирового океана: там пришвартованы уникальные корабли, в том числе бывший флагман экспедиционного флота СССР – научно-исследовательское судно «Витязь». Именно с его борта в Марианской впадине была установлена максимальная океанская глубина – одиннадцать километров двадцать два метра, а еще открыто тысяча сто семьдесят шесть новых морских животных и растений. Петр, который на берегах Прегеля только обдумывал создание русского флота, пришел бы от этого в восторг. Вот уж поистине «Небываемое бывает»!⁷

Жители Кенигсберга остались царем довольны. Ладно, может быть, не все, иные упоминали его грубость и вспыльчивость, но русский царь как минимум не выглядел диким варваром, пожирающим младенцев верхом на медведе. Историк Александр Брикнер отмечал:

«Петр в Кенигсберге произвел вообще чрезвычайно выгодное впечатление. Хвалили его оживленную беседу; воспроизводили некоторые из его замечаний и отзывов о разных предметах. Он оказался искусным трубачом и не менее искусным барабанщиком…»

Про посещение прусской столицы русским царем осталось несколько международных анекдотов, которые далеки от достоверности, но передают впечатление, оставленное Петром в Кенигсберге. Тут и его страсть ко всему, что связано с морем, и не вполне светские манеры, и любопытство, проявляемое ко всяческим механизмам.

Так, журнал Calcutta Review в конце XIX века сообщал читателям:

«Однажды на улице молодой царь встретил знатную немку, носившую эмалированные золотые часы, чудо искусства, совершенно неизвестное московскому государю. Хотя он прежде никогда не видел эту даму, но остановил ее на улице, схватил часы, открыл их и несколько минут рассматривал в совершенном молчании. Затем возвратил часы женщине, поклонился и ушел все также молча, размышляя над увиденным».

Другие легенды из той же публикации сообщают, что Петр обошел все мастерские Кенигсберга и настойчиво расспрашивал местных ремесленников о премудростях их труда. В восторг царя привел один местный столяр, научивший его делать янтарные мундштуки для курительных трубок.

После Кенигсберга, 20 июня 1697 года, Петр вновь отправился в Пиллау, к милому для него морю. Вообще этот город должен был вызывать особый интерес царя. Он, несомненно, знал, что его отец Алексей Михайлович в свое время намеревался… строить здесь русский флот. Идея основать русские морские силы на Балтике, которую так блестяще реализует Петр, витала в воздухе давно. В разгар русско-шведской войны, в 1656 году, московский посол Григорий Карпович Богданов прибыл ко двору Великого курфюрста с предложением «перейти под руку царя».

«Государь наш так могущественен, что окажет курфурсту защиту против всех врагов его; царю нужна лишь гавань, где бы он мог приступить к постройке флота», – уверял дипломат Фридриха Вильгельма. Но тот, как мы видели, сам был человек с амбициями и ни под чью руку идти не собирался. Так что проект Алексея Михайловича остался лишь замыслом.

Петр не собирался оставаться в Пиллау надолго. Но внезапно государю пришлось окунуться в большую политику и задержаться на двадцать дней. «В Пиллау жили за елекцию Польскою, где, сколько возможно, сделали», – писал царь.

О чем речь? За год до описываемых событий скончался польский король Ян Собесский, и с тех пор в Польше длилось бурное бескоролевье, чреватое политической нестабильностью. В Речи Посполитой правление не было наследным; монарха выбирал сейм – собрание шляхты. Каждые новые выборы государя знаменовались международной политической борьбой за избрание «своего» кандидата. Практически все ведущие европейские дворы пытались пропихнуть в короли того, в ком видели выгоды для себя. Ян Собесский был настроен антитурецки, что приносило пользу России, Австрии и Венеции. Но после его смерти Франция, которая дружила с султаном, вознамерилась возвести на трон в Варшаве Франсуа-Луи, 3-го принца Конти. Это косвенным образом соответствовало интересам Швеции, другого традиционного союзника Парижа. В Пиллау царя настигли вести, что у французского кандидата хорошие шансы на успех. Конти гарантировал, что в случае его победы турки добровольно вернут полякам утраченный ранее Каменец-Подольский. Французские агенты влияния на все лады обещали шляхте невиданное благоденствие. Союзник Петра император Священной Римской империи Леопольд уже бил тревогу и просил срочно послать в Варшаву сибирских соболей, чтобы как можно громче зазвучала альтернативная точка зрения.

Петр, равно как и цесарь Римский, продвигал в короли саксонского курфюрста Фридриха Августа. Царь отправил соболей по назначению, но чтобы еще весомей поддержать своего претендента, прямо из Пиллау отослал сейму решительное послание:

«…Имея к государству вашему постоянную дружбу, мы такого короля французской и турецкой стороны видеть в Польше не желаем, а желаем, чтобы вы выбрали себе короля какого ни есть народа, только бы он был не противной стороны, в доброй дружбе и крепком союзе с нами и цесарем римским, против общих неприятелей Креста Святого».

В результате сейм развалился на две половины, каждая из которых законным парламентом провозгласила себя. Чуть бо́льшая голосовала за француза, чуть меньшая – за саксонца. Прослышав об этих неправильных выборах, Петр потерял терпение и двинул к польской границе армию под командованием Михаила Григорьевича Ромодановского.

В ожидании вестей из Варшавы, 29 июня 1697 года, царь отпраздновал в Пиллау свои именины и впервые в жизни собственноручно организовал фейерверк. На берегу моря была сооружена иллюминация в виде триумфальной арки с латинской надписью: «Да здравствуют союзники, да убудет полумесяц и да увянут лилии». По этой фразе видно, что волновало царя в этот момент!

От политических переживаний Петр отвлекался, изучая организацию пиллауской крепости и каждый день выходя в плавание на яхте голландского судовладельца. Ночевал он на той же яхте – и у нас остались воспоминания про быт и нравы государя во время пребывания в прусском порту.

«…Петр обыкновенно приходил в 11 часов, никем не сопровождаемый, раздевался один, никогда не хотел пользоваться лучшей кроватью, но всегда ложился в самую низкую, и весь наряд его состоял из грубого ночного матросского колпака, пары домашних туфель, подошвы которых были подкованы железными гвоздями. Он всегда оставлял двери открытыми, не боясь никого. Он обычно поднимался в семь часов утра и ввиду отсутствия гребня всегда пользовался гребнем хозяина яхты, голландца по происхождению. С ним перед тем, как сойти на берег, он всегда выкуривал по трубке табака. Он часто разговаривал с ним по целому часу, причем исключительно о навигации. Сначала хозяин хотел именовать гостя “Величеством”, но он был этим разгневан и сказал, что называть его нужно только капитаном Петером. Когда он на корабле, то работает как матрос, взбираясь на мачту с руками, выпачканными в дегте».

Можно скаламбурить, что в море Петр всегда был на своей волне. Родись он не царем, из него вышел бы отличный капитан, а произойди это в Англии или Португалии, мы бы почти наверняка получили нового Дрейка или Магеллана. Но у русского правителя иные обязанности и задачи, поэтому вскоре ролевую игру в капитана Петера пришлось прекратить. Политическое давление России и ее союзницы Австрии увенчалось успехом – Август хотя и со скрипом, но все же пролез в польские короли. Надо было двигаться дальше.

Из Пиллау Петр отплыл в Кольберг, чтобы затем держать путь в Голландию. В 1709 году царь рассказывал датскому посланнику Юсту Юлю что бранденбуржцы отговаривали его от плавания, говоря, «будто по Балтийскому морю во множестве ходят турки и корсары и что этим бранденбуржцы хотели напугать его и отклонить от путешествия, которое могло бы открыть ему глаза, ознакомив его с состоянием других краев, и тем способствовало бы устройству собственного его государства по образцу прочих стран Европы».

Как понимать эти утверждения? Откуда турки на Балтике? Существовала ли реальная угроза царю? Ключ к ответу на эти вопросы дают донесения все того же ганноверского резидента:

«Распространившийся здесь безо всякой причины слух о том, что капитан Барт с эскадрой вошел в Зунд и проник в Балтийское море, заставил их [московитов] задуматься, следует ли продолжать путешествие… по морю».

Слух был вовсе не беспочвенный. Поскольку принц Конти не терял надежды стать польским королем, он принял решение прибыть в Польшу и лично вступить в противоборство с Августом. Ехать по суше было слишком опасно, в центре Европы шла Война за пфальцское наследство, поэтому претендент сделал выбор в пользу морского вояжа. Доставить его в Данциг взялся легендарный французский моряк, самый знаменитый из дюнкерских корсаров, адмирал французского флота отчаянный Жан Бар. Дюнкерк блокировали англичане, но эскадра Бара из семи кораблей проскочила мимо них в открытое море и скоро оказалась на Балтике. Репутация лихого капитана раздувала слухи, говорившие о несметном количестве судов под его началом. А поскольку избрание Конти польским королем было в интересах Османской империи, то очень скоро молва стала сообщать, что вместе с Баром идут и турки. Проверить все это у Петра не было никакой возможности, чем черт не шутит, и под влиянием тревожных разговоров он действительно изменил маршрут, часть пути до Голландии проделав по суше.

Жан Бар тем временем подтвердил репутацию отличного моряка и доставил-таки принца Конти в Данциг, откуда претендент выехал в Варшаву. Но все оказалось напрасно: к этому моменту Август честь по чести уже короновался в древнем Кракове, где традиционно проходила королевская инаугурация. Строго говоря, у него не все прошло гладко: сторонники Конти отказались отдавать ключи от вавельской сокровищницы, где хранились королевские регалии, необходимые для коронации по закону. Но курфюрст нашел выход: его «партия» просто проделала в стене сокровищницы дыру, знаки отличия были добыты, и церемония состоялась с соблюдением всех формальностей. Ключевую роль сыграло то, что саксонец прибыл в Польшу с собственным войском и богатыми дарами, а это постепенно переменило настроения шляхты в его пользу, тем более что на восточной границе Речи Посполитой за развитием событий хмурыми очами наблюдали солдаты Ромодановского. Положение французского кандидата на этом фоне замечательно охарактеризовал Александр Дюма в «Жизни Людовика XIV»:

«Конти ничего не мог поделать, поскольку не имел ничего, кроме имени, влияния кардинала Полиньяка⁸, войска в 2–3 дворянина и заемных писем вместо денег».

Принц пал духом и, когда к Варшаве приблизились саксонские войска, убрался восвояси.

Вероятно, спустя много лет, когда угроза Бара уже не казалась столь серьезной, царь задним числом излил свое негодование на тех, кто передавал ему панические слухи. А впрочем, несмотря на это ворчливое замечание, в целом-то он явно остался доволен прусским приемом.

История пребывания Великого посольства в Кенигсберге и Пиллау, к сожалению, не на слуху. Гораздо больше известно о жизни Петра в Голландии, где он работал на Заандамской верфи и где родился хрестоматийный образ русского царя-плотника. Прославлен и визит государя в Лондон, где будущий основатель Российской империи общался с Вильгельмом III Оранским и, возможно, встретился с великим Исааком Ньютоном. На этом фоне остановка царя в Пруссии выглядит как случайный отдых на полустанке по дороге к более важным целям путешествия. Но этот стереотип несправедлив.

Пруссия предлагала Петру опыт, которого не могла дать ему ни Англия, ни Голландия: опыт процесса, а не результата; опыт окраинной европейской страны, которая, подобно России, только пытается возвыситься на международной арене, совершая ради этого невероятные творческие усилия. Она прямо сейчас создает современную армию и флот, массово приглашает иностранных специалистов, развивает науку и поощряет искусства. Поэтому изучение Пруссии было для великого царя-преобразователя особенно ценно и сказалось на истории России самым положительным образом.

Петр приезжал в Пруссию еще шесть раз, и всегда его встречали с большим радушием. В 1711 году⁹ во время очередного посещения Кенигсбергского замка государь обратил внимание на удивительную вещь – старинную русскую летопись, хранящуюся в Королевской библиотеке и снабженную уникальными миниатюрами. Она известна под именем Радзивилловской, по имени одного из прежних владельцев – Богуслава Радзивилла. Естественно, эта реликвия вызвала огромный интерес царя – и он немедленно приказал сделать с нее список. Позже, во время Семилетней войны, Петербург запросит из оккупированного Кенигсберга оригинал – для определения точности петровской копии, – получит его и назад уже не вернет. Можно считать, что Радзивилловская летопись стала главным трофеем той войны…

Но не будем забегать вперед.

В другой визит, в 1717 году, в Кенигсберге произошла еще одна судьбоносная для царя встреча – с итальянским архитектором, скульптором и ювелиром Бартоломео Растрелли. Этот мастер трудился при дворе «Короля-солнце», Людовика XIV, но после его смерти остался не у дел. Петр же строил свою европейскую столицу, и ему требовались способные кадры. Хотя царские эмиссары завербовали Растрелли заблаговременно, но по дороге в Петербург в Кенигсберге архитектор познакомился с монархом лично. Часовой разговор мастера с государем убедил основателя Петербурга, что перед ним подлинный талант. С Бартоломео ехал его сын Франческо, человек еще более одаренный. Он станет любимым архитектором Елизаветы Петровны и построит знаменитый Зимний дворец на берегу Невы. Наследие самого Бартоломео тоже известно. Он отлил конную статую Петра, практически копию памятника Марку Аврелию в Риме, но она не понравилась ни Елизавете Петровне, ни Екатерине II. Однако нашелся царь, которому монумент пришелся по вкусу: Павел I извлек работу Растрелли из специально построенного сарая и поставил в столице перед своей резиденцией – Михайловским замком. Там она стоит и по сей день, поражая горожан любопытной деталью: после установки статуи на постамент возник оптический обман – кажется, что одна из передних ног царской лошади заканчивается не копытом, а человеческой ступней в туфельке…

В 1723 году Пруссия первой из европейских держав признала за Петром титул императора. Государь имел основания полагать, что он крайне успешно выстроил отношения с ее монархами. Но все течет и меняется. Хотя дружба Петра с домом Гогенцоллернов казалась прочной, дочь Петра и внук Фридриха стали врагами. Через тридцать три года после смерти царя Россия завоевала Пруссию.

Эпизод второй. Война наследников

Они взошли на престолы с промежутком в полтора года, но при очень разных обстоятельствах.

Фридрих II наследовал своему отцу Фридриху Вильгельму, который мирно скончался 31 мая 1740 года. Хотя отношения наследника с родителем были извилисты – в юности кронпринц пытался бежать от деспотичного папаши в Англию, попался и оказался в крепости, – тем не менее король не лишал первенца прав на трон. Процедура престолонаследия совершилась спокойно, и в Кенигсберге прошли торжества по случаю присяги нового монарха.

Иначе было в России. Недавно провозглашенную империю один за другим сотрясали дворцовые перевороты. Именно в ходе такого придворного заговора к власти пришла дочь Великого царя: в ночь на 25 ноября 1741 года Елизавета Петровна свергла своего двоюродного внучатого племянника Иоанна VI, прямого правнука Ивана V, который качался в колыбели, не понимая, что за страшные дела творятся вокруг него. Младенец, его мать-регентша Анна Леопольдовна и все их семейство отправились в заточение. Елизавета силой вернула на трон линию потомков Петра.

Король и царица: сложно найти более непохожих людей. Фридрих любил политику и войну, работал на износ, общался с Вольтером, играл на флейте, ругал религию, сыпал циничными остротами, словом, представлял собой соединение черт грубоватого солдата и просвещенного монарха.

Елизавета не имела особого вкуса к государственным делам, философии, науке, тем более к военному делу. Она, казалось, мало унаследовала характер гениального отца, который нашел бы с Фридрихом II куда больше общих тем для разговора, чем с ней. Ее интересовали красивые наряды, галантные кавалеры, роскошные праздники с фейерверками, охота и прочие радости жизни. Эта набожная женщина на троне больше царствовала, чем управляла.

Исторический парадокс заключается в том, что веселая русская жрица гедонизма едва не уничтожила прусского короля-воина с его стратегиями и тактиками.

Политика Пруссии с течением лет становилась все более дерзкой. Если Фридрих Вильгельм осторожно копил силы, продолжая растить могучую армию, то его сын вознамерился пустить ее в ход. Придя к мысли, что королевство маловато и разгуляться негде, новый король начал стремительную экспансию в сопредельные территории.

В 1740 году власть сменилась не только в Берлине; скончался австрийский кесарь Карл VI, у которого не было сыновей и который завещал престол дочери Марии-Терезии. Она стала первой и, как оказалось, единственной императрицей Священной Римской империи; ладно, диковатая Россия, там все возможно, однако женщина на троне Габсбургов по законам эпохи выглядела чересчур экзотично, и само ее право на титул многими в Европе подвергалось сомнению. Непрочность положения Марии-Терезии усугублялось упадком ее армии, изнуренной долгими войнами с Турцией и Францией. Легендарный полководец Евгений Савойский сошел в могилу; сопоставимых с ним по таланту генералов в империи не имелось. Иными словами ситуация благоприятствовала тому, чтобы уменьшить наследство Карла VI, и Фридрих приступил к делу. Уже в декабре 1740-го он напал на богатейшую австрийскую провинцию Силезию, где располагались четыре небольших княжества, на которые Гогенцоллерны теоретически имели права. За два года король сумел нанести противнику несколько мощных поражений и принудить Вену к переговорам. Растерянная Мария-Терезия была готова отдать прусскому королю спорные земли, но к Фридриху пришел аппетит. «Это годилось бы прежде, теперь не годится!» – сурово чеканил он австрийским послам. В конце концов 11 июня 1742 года в Бреслау между Австрией и Пруссией был подписан мир, по которому Священная Римская империя потеряла всю Силезию. Население Прусского королевства увеличилось почти вдвое, а доходы выросли на одну треть.

После такого успеха коронованный рейдер Фридрих черно пошутил, давая рекомендацию будущим мастерам геополитики:

«Если вам по нраву какая-то провинция, то нужно ее немедленно захватить, а потом ваши юристы убедительно докажут, что вы имели на это полное право».

Строго говоря, это была игра на тоненького, жуткий авантюризм, который остался без последствий только из-за фантастического везения короля. Приобретение Силезии могло стать пирровой победой самоуверенного монарха, поскольку оно запустило самые неблагоприятные для Пруссии политические сценарии. Австрия собиралась для реванша и ради него была готова преодолеть все былые предрассудки. Немецкий историк Себастьян Хаффнер отметил:

«Хищение Силезии Австрия… не простила – по крайней мере, на протяжении половины столетия, а в глубине души – и вовсе никогда…»

Первая попытка австрийцев отвоевать Силезию в 1744–1745 годах успехом не увенчалась. Они опять были биты, но вскоре судьба посулила Вене новые возможности: заполучить в неожиданные союзники своих исторических врагов – французов, которые по ту сторону океана сошлись в смертельном противоборстве с англичанами.

Война в Северной Америке грозила перекинуться на Европу.

У короля Великобритании Георга II имелось на континенте родовое владение – курфюршество Ганновер, и англичане справедливо опасались, что французы посягнут на него. Чтобы защитить собственность, Лондонский двор обратился за помощью… к Фридриху II, предложив ему баснословную финансовую поддержку. Король охотно ее принял, заключив с англичанами Вестминстерскую конвенцию, или Уайтхоллский договор, который произвел в Европе эффект разорвавшейся бомбы. Людовик XV пришел от него в бешенство, ведь у него с пруссаками был свой союзный договор, и Франция еще недавно горячо поддерживала их против Австрии. Фаворитка французского короля мадам Помпадур, которая фактически правила страной от имени своего венценосного кавалера, пыталась воздействовать на Фридриха через Вольтера. Прусский монарх насмешливо ответил своему другу-философу, что не понимает, почему он должен слушать советы какой-то мадам. Чтобы еще больше унизить ее, Фридрих дал кличку Помпадур одной из своих собачек. При прусском дворе стало хорошим тоном насмехаться над любовницей Людовика, которая мнит себя королевой. Но все это солдафонство вышло Фридриху боком. Мария-Терезия, хорошо понимавшая женскую психологию, немедленно отправила мадам Помпадур любезное письмо, которое начиналось словами «Дорогая сестра»…

Так возникли новые альянсы: Австрия и Франция против Англии и Пруссии. Вопрос заключался только в том, кого в этих условиях поддержит Россия. Фридрих рассчитывал на то, что англичане, главный торговый партнер Петербурга, договорятся с Елизаветой и «северные варвары» не полезут в европейские разборки. Однако прусский король уже создал себе репутацию правителя слишком амбициозного и лицемерного, чтобы на рост его могущества можно было взирать бесстрастно.

Многие политические шаги Фридриха и без того выглядели как откровенно антироссийские. Еще до разрыва Пруссии с Францией канцлер Бестужев указывал царице:

«Излишне бы толковать, коль вредительно интересам ее императорского величества усиление короля прусского. Всему свету знакомая история то показует: дед и отец его, не имевши толиких сил поблизости к России, не гордиться и ссориться, но союза с нею искать принуждены были, следовательно, и сим союзом силы российские прирастали, по меньшей мере с той стороны опасаться нечего было. Напротив уже того, какая великая разность!..»

Нарастив силы, прусский король нацеливался на Курляндию, которая была формально вассалом Польши, но со времен брака курляндского герцога и племянницы Петра Анны Иоанновны Россия считала это прибалтийское герцогство своей сферой влияния. Между тем в новые владетели этой земли прочили Морица Саксонского, которого прусский король открыто поддержал и которому предложил в жены свою сестру. На берегах Невы занервничали по поводу уплывающей из рук Курляндии. Если бы она в той или иной форме оказалась подчинена Пруссии, то притязания последней могли бы распространиться уже на Лифляндию со столицей в Риге, присоединенную к России по итогам Северной войны.

Уайтхолльский договор тоже не понравился Елизавете. Ранее Англия обращалась за помощью в защите Ганновера к России и страны даже заключили под это субсидную конвенцию. Лондону, естественно, выразили недоумение и конвенцию расторгли. Новые условия усиливали конкурента Российской империи. Вся эта головная боль царице была решительно не нужна, поэтому Фридриха решили подбить на взлете.

25 марта 1756 года Конференция при Высочайшем дворе под председательством императрицы постановила, что Россия должна ослабить прусского короля, принудить его к возврату Силезии австрийцам и занять Восточную Пруссию с тем, чтобы позже передать ее Польше, а взамен получить Курляндию.

Прусский король не стал дожидаться, когда его противники придут в полную боевую готовность, и в конце августа 1756 года ударил первым. Он захватил Саксонию, союзную России и Австрии, и был полон надежд в будущем году быстро разгромить своих противников поодиночке.

Так началась фактически мировая война, известная под названием Семилетней.

Вы помните роман Фенимора Купера «Последний из Могикан»? Это тоже про нее. Мало кто отдает себе отчет, что Соколиный Глаз и Чингачгук принимали участие в тех же событиях, что и наши гардемарины из популярного сериала Светланы Дружининой. Только полковник Мунро и гарнизон форта Уильям-Генри были союзниками Фридриха II, а Леша Корсак, Никита Оленев и Паша Горин – его противниками.

При этом между собою герои Купера и гардемарины все же не воевали. Что бы там ни думал себе Фридрих, а русская дипломатия исхитрилась вступить в войну на особых основаниях. Лондону было заявлено, что к нему претензий нет и петербургское правительство хотело бы поддерживать с ним прекрасные отношения, то есть и дальше торговать к взаимной выгоде. Возможные французские притязания на Ганновер Россия декларативно не поддерживала, более того, оказала в этом смысле на Париж дипломатическое давление. Но Франция – это одно, а Фридрих – совсем-совсем другое. Фридрих ненадежен. Он забылся, он представляет угрозу миру и стабильности в восточной Европе. Поэтому Россия оставляет за собой право поставить возмутителя спокойствия на место. Циничную Англию, которую волновал Ганновер, а не Восточная Пруссия с Силезией, это вполне устроило.

Король, чья дипломатия провалилась, по-солдатски грубо назвал коалицию своих противников «союзом трех баб». Его пренебрежительное отношение к женской инициативе объяснялось тем, что его армия считалась непобедимой. Но, как известно, с Россией ничего нельзя планировать заранее, а непобедимые армии – ее конек.

Армия Елизаветы начала военные действия весной 1757 года, выступив из Риги. Уже 25 июня русские войска под командованием генерал-аншефа Виллима Фермора взяли первый неприятельский город – приморский Мемель, ныне Клайпеду. После этого фельдмаршал Степан Федорович Апраксин соединился с силами Фермора, и русские двинулись вглубь Восточной Пруссии, которая по-прежнему была отделена от остального королевства. Армия форсировала Прегель и остановилась у деревни Норкитен, в районе нынешнего поселка Междуречье.

Сам Фридрих воевал на западе, оставив оборону Восточной Пруссии на своего старого верного соратника Иоганна фон Левальда. Апраксин намеревался обойти и окружить противника, который стоял у Велау, однако фон Левальд разгадал замысел визави и решился бить первым.

Что можно сказать о военных вождях двух армий? Это были заведомо неравнозначные фигуры.

Пятидесятичетырехлетний Апраксин нынешним местом своим был более всего обязан происхождению и придворным связям. Обширного боевого опыта он не имел. До этой кампании Степан Федорович участвовал только в одной войне: семнадцать лет назад против Турции, на должности дежурного генерала, который контролировал исполнение приказов командования. Армию он не водил еще никогда, а чин фельдмаршала ему присвоили только что, дабы упрочить его статус. Известный историк князь Михаил Щербатов писал, что Апраксин человек доброго нрава, но «малознающ в вещах, пронырлив, роскошен, честолюбив… палатки его величиною город составляли». В общем, надо признать, что русских вел довольно посредственный полководец.

Пруссаков, правда, тоже возглавлял не мастер уровня Петра I или Фридриха II. Однако семидесятидвухлетний Иоганн фон Левальд все же был крепким военным профессионалом. Он участвовал еще в Войне за испанское наследство, помнил герцога Мальборо и Евгения Савойского, а в последней силезской кампании стяжал новые лавры, громя противников своего короля в битвах при Гогенфридберге, Сооре и Кессельдорфе. Левальд, несмотря на преклонный возраст и боевые заслуги, стал фельдмаршалом только в 1751 году. В знак уважения к воинским доблестям своего сподвижника Фридрих II подарил заслуженному старику свой портрет, украшенный бриллиантами.

Впрочем, насколько бы прусский командующий ни превосходил Апраксина опытом и заслугами, этот фактор далеко не всегда имеет решающее влияние на исход битвы. Как показали дальнейшие события, зато русская армия обладала уникальной стойкостью, а командиры среднего звена в условиях хаоса начинали действовать самостоятельно и крайне творчески. Если до начала войны прусский генералитет оценивал русского противника крайне невысоко, то в конце ее сам Фридрих был вынужден отдавать должное особым качествам русского воинства. Позже король говорил: «Русского солдата мало убить, его нужно еще и повалить».

Противники нашли друг друга на исходе лета туманным утром 30 августа 1757 года. Левальд, который имел с собой около двадцати пяти тысяч войска, рассчитывал внезапно напасть на превосходящие почти в два раза силы русских в их лагере на рассвете, застав противника полусонным. Но Апраксин накануне отдал приказ выступать для обходного маневра, и его армия по узким просекам Норкиттенского леса двинулась вперед, не подозревая, что навстречу ей идут силы неприятеля. Позже и современники, и военные историки будут ломать голову, как вышло, что русское командование, зная о близости врага, полностью пренебрегло ведением разведки…

Около половины четвертого утра приближающийся Левальд неожиданно услышал бой неприятельских барабанов и понял, что русские покинули лагерь. Было очевидно, что застать их полусонными не удастся, но фактор внезапности сохранялся. Несмотря на сильный туман, фельдмаршал отдал приказы о немедленной атаке. Передовые части Апраксина, выходя из леса, вдруг увидели приближающихся по Егерсдорфскому полю пруссаков и сразу попали под их обстрел. На какой-то недолгий срок это вызвало панику. Лесные просеки были запружены обозами, за которыми оставалась часть войск, не способных быстро пробиться на помощь к своим товарищам. Об отступлении тоже не могло быть и речи. Однако первоначальное смятение улеглось, и воинство Елизаветы стало быстро строиться в боевой порядок возле леса.

Главный удар приняла на себя дивизия генерала Василия Абрамовича Лопухина, оказавшаяся на левом фланге. Здесь закипела самая отчаянная битва, и Лопухин стал ее главным героем. Этот представитель старинного боярского рода, племянник первой жены Петра Великого чуждался придворных интриг и делал исключительно военную карьеру. Ветеран войн с Турцией и Швецией, он был очень любим простыми солдатами и почитаем офицерами, как храбрый опытный командир. Не случайно Лопухин стал персонажем солдатского фольклора, который никогда не станет прославлять труса и ничтожество.

 
На зеленом на лугу
Стоит армия в кругу,
Лопухин ездит в полку,
Курит трубку табаку.
Для того табак курит,
Чтобы смело подступить,
Чтобы смело подступить
Под лютого под врага,
Под лютого под врага
Под пруцкого короля.
 

Так пели про него и много лет спустя.