Kitobni o'qish: «Атомный век Игоря Курчатова»

Name: Атомный век Игоря Курчатова
Author: Александр Цыганов
ISBN: 978-5-4484-5042-6

Shrift:

Автор посвящает эту книгу российским атомщикам первого поколения, в том числе своим матери и отцу. Особенно маме, которая большую часть жизни посвятила Курчатовскому институту, лично знала и общалась с И.В. Курчатовым и А.П. Александровым.

Автор благодарит НИЦ «Курчатовский институт» и Службу внешней разведки России за предоставленные для публикации материалы

Многогранный гений Игоря Курчатова

Советский Атомный проект, люди, которые в нём участвовали, давно стали легендой. Прежде всего, конечно, его научный руководитель – Игорь Васильевич Курчатов. Его по праву называют «отцом советской атомной бомбы». Но вклад И.В. Курчатова в мировую науку выходит далеко за пределы создания ядерного оружия. Масштаб его личности хорошо отражает монументальный памятник Курчатову на одноимённой площади в Москве, перед созданным им институтом, носящим его имя.

Игорь Васильевич редчайшим образом сочетал колоссальную творческую, научную глубину и уникальный дар руководителя. Он был автором выдающихся открытий, создателем целой научной дисциплины, нашедшей широкое применение в электротехнике. Под его научным руководством были построены первый в СССР циклотрон и первый атомный реактор, созданы первые советские атомная и термоядерная бомбы, первая в мире атомная электростанция, атомные энергетические установки для подводных и надводных кораблей, разработаны самая перспективная и поныне установка для исследований по управляемому ядерному синтезу и первые ускорители заряженных частиц.

Советский Атомный проект, научным руководителем которого в 1943 году назначили Игоря Васильевича Курчатова, был нацелен на главную задачу – создание ядерного оружия. Но для её решения необходимо было освоить совершенно новые области науки, техники, создать новые отрасли промышленности, нацелить поиски геологоразведки, развернуть горнодобывающую и горно-обогатительную индустрию, добиться получения сверхчистых материалов и материалов с уникальными свойствами.

А параллельно рассчитывать потоки нейтронов, ядерные реакции, углубляться в физику ядра, физику взрыва, физику высочайших давлений и температур. Это означало развивать химию, радиохимию, химию изотопов, ядерных топлив и взрывчатых веществ и многое другое.

Не менее важными в успешном развитии Атомного проекта были человеческие качества Игоря Курчатова. Его междисциплинарность, умение отделять главное от второстепенного, его харизма, талант привлекать к себе, сплачивать в единый коллектив, работающий с максимальной самоотдачей, самых разных людей. Окружающие отмечали дипломатичность Курчатова, умение находить общий язык на всех уровнях, включая высшее руководство страны, председателя Спецкомитета Л.П. Берию. Вспомним строки из его письма Лаврентию Павловичу от 1944 года, в котором он напоминал, что «за границей создана невиданная по масштабу в истории мировой науки концентрация научных и инженерно-технических сил, уже добившихся ценнейших результатов», и просил Берию «дать указания о такой организации работ, которая бы соответствовала возможностям и значению нашего Великого Государства в мировой культуре».

Помимо сложнейших технических составляющих советского Атомного проекта, не менее важным было взаимодействие между учёными и производственниками, конструкторами, между наукой и государством. И роль Игоря Васильевича Курчатова в этих процессах не просто велика и многогранна – она уникальна.

Возглавляемый Курчатовым Атомный проект с августа 1945-го на четыре года стал высшим государственным приоритетом. Он сам и его команда работали всё это время на пределе человеческих возможностей. И цель была дальше жизни – нашей планете удалось прожить без глобальных войн все эти десятилетия только потому, что Курчатов смог успешно завершить за столь короткий срок Атомный проект. Конечно, он был не один, но личность Курчатова сыграла цивилизационную роль.

Ведь благодаря испытанию советской атомной бомбы 29 августа 1949 года нам удалось не просто установить ядерный паритет с американцами. Курчатов практически предотвратил атомную бомбардировку Советского Союза по плану «Дропшот» – «Моментальный удар», согласно которому ядерная атака на Советский Союз должна была уничтожить большую часть его населения и 85 % индустриального потенциала.

Ещё во время работы над первой бомбой И.В. Курчатов и его сподвижники, главным из которых можно назвать А.П. Александрова, думали о том, как использовать энергию атома на благо человечества. И уже в следующем десятилетии эти идеи «выстрелили» созданием атомной энергетики, атомного флота, развитием космического проекта, управляемого термоядерного синтеза. В середине 1950‐х Курчатов возглавил разработку программы развития атомной энергетики всего Советского Союза.

В то же время не прекращались работы над созданием нового оружия. Первая советская термоядерная бомба, испытанная 12 августа 1953 года, оказалась в 20 раз мощнее ядерной.

И.В. Курчатов одним из первых в мире начал призывать к прекращению испытаний атомного оружия. По его инициативе проводились исследования последствий термоядерных взрывов. В 1963 году было подписано первое международное соглашение по ограничению ядерных вооружений. За свою недолгую жизнь Курчатов смог повлиять на судьбы миллионов людей и многих будущих поколений.

«Отец советской атомной бомбы». Почетный гражданин СССР. Гений и миротворец Игорь Курчатов. Ему посвящена предлагаемая вниманию читателя книга.

В.П. Евтушенков

М.В. Ковальчук

Биографическая хроника
Основные даты жизни и деятельности И.В. Курчатова

1903, 12 января – Родился в посёлке Симского завода Уфимской губернии (ныне г. Сим Ашинского района Челябинской области).

1920 – Окончил Симферопольскую казённую гимназию.

1920–1923 – Студент физико-математического факультета Крымского университета (г. Симферополь). Окончил университет досрочно.

1923–1924 – Студент третьего курса кораблестроительного факультета Петроградского политехнического института. Одновременно наблюдатель Слуцкой (Павловской) магнитно-метеорологической обсерватории.

1924 – Работал на гидрометеорологической станции в Феодосии.

1924–1925 – Ассистент кафедры физики Азербайджанского политехнического института (г. Баку).

1925–1943 – Научный сотрудник, старший инженер-физик, заведующий лабораторией, заведующий отделом Ленинградского физико-технического института (ЛФТИ).

1927–1929 – Доцент Ленинградского политехнического института.

1934 – Без защиты диссертации присуждена учёная степень доктора физико-математических наук за цикл работ по физике диэлектриков и полупроводников.

1935–1941 – Присвоено учёное звание профессора. Работа заведующим кафедрой Ленинградского государственного педагогического института имени М.Н. Покровского.

1937–1940 – Заведующий физическим отделом и циклотронной лабораторией Радиевого института АН СССР (г. Ленинград).

1939 – Избран депутатом Ленинградского городского совета депутатов трудящихся.

1940 – Вошёл в состав Урановой комиссии при Президиуме АН СССР.

С 20 июля 1941 – Командирован в Кронштадт, Севастополь, Поти и Туапсе для работ по размагничиванию кораблей ВМФ СССР.

1941–1943 – Научный консультант Управления кораблестроения Военно-морского флота СССР.

1942 – В начале года тяжёлая болезнь.

С апреля 1942 – Начальник Броневой лаборатории ЛФТИ в Казани. Решена задача по созданию брони для танков экранированной решетчатой преградой.

1941–1943 – Научный консультант Управления кораблестроения Военно-морского флота СССР.

1942 – Присуждена Сталинская премия за работу над размагничиванием кораблей.

1942 – В начале года тяжёлая болезнь. Затем работы по созданию усиленных броней и бронезащиты в интересах фронта.

1943, 11 февраля – Назначен научным руководителем работ по урану.

1943–1960 – Начальник Лаборатории № 2 АН СССР (с 1949 года – Лаборатория измерительных приборов АН СССР; с 1956 года – Институт атомной энергии).

1943 – Избран действительным членом Академии наук СССР.

1944 – Награждён орденом Трудового Красного Знамени за образцовое выполнение заданий (размагничивание кораблей).

1945 – Награждён орденом Ленина за выдающиеся заслуги в развитии науки и техники и в связи с 220‐летием АН СССР.

20 августа 1945 – Назначен членом Специального комитета при Государственном Комитете Обороны.

1946 – Пуск первого экспериментального ядерного реактора.

1946–1960 – Член Президиума Академии наук СССР.

1948 – Пуск первого промышленного ядерного реактора.

1949 – Возглавил испытания первой советской атомной бомбы. Присуждена Сталинская премия. Присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот».

1950–1960 – Депутат Верховного Совета СССР третьего – пятого созывов по Ленинскому избирательному округу г. Свердловска.

1951 – Вторично присвоено звание Героя Социалистического Труда. Присуждена Сталинская премия.

1951, 5 мая – Правительство СССР по инициатеве И.В. Курчатова принимает постановление «О проведении научно-исследовательских и экспериментальных работ по выяснению возможности осуществления магнитного термоядерного реактора» (постановление Совета Министров СССР № 1463—732сс/оп).

1952–1960 – Участие в создании подводного атомного флота СССР.

1953 – Возглавил испытания водородной бомбы. Награждён орденом Ленина.

1953–1959 – Совместно с А.П. Александровым осуществлял научное руководство работами по созданию первого в мире атомного ледокола.

1953 – Проведение в г. Ташкенте совещания для вовлечения среднеазиатских республик в исследования физики атомного ядра, в сооружение исследовательских реакторов и применение искусственной радиоактивности в народном хозяйстве и медицине.

1954 – Руководил пуском первой в мире атомной электростанции в г. Обнинске. Присвоено третье звание Героя Социалистического Труда (4 января 1954 года).

1954 г. – Совет Министров СССР утверждает программу развития атомной энергетики.

1955 – Участвовал в Первой Международной конференции по мирному использованию атомной энергии в Женеве. Провёл Всесоюзное совещание по управляемым термоядерным реакциям.

1956 – Делегат XX съезда КПСС. В составе советской правительственной делегации посетил Англию; выступил в Харуэлльском атомном центре с докладами о проблеме управляемых термоядерных реакций и развитии атомной энергетики в СССР. Призвал ученых к международному научному сотрудничеству.

1956–1957 – Сумел убедить руководство страны в перспективности и осуществимости энергогенерации на атомных электростанциях. По инициативе И.В. Курчатова начато сооружение Белоярской и Нововоронежской АЭС.

1956, 26 июля – Начаты работы по строительству в Ташкенте реактора ВВР-С и организации Института ядерной физики при АН УзССР. Пуск реактора был осуществлен в 1959 году.

1956, 24 августа – Начаты работы по строительству реактора ИРТ в Тбилиси. Пуск состоялся в октябре 1959 года.

1957 – Развернуты работы по строительству реактора ВВР-Ц в Алма-Ате и организации Института ядерной физики при АН КазССР.

1957 – Начаты работы по строительству реактора ИРТ в Минске, пущенного в 1962 году.

1957 – Присуждена Ленинская премия № 1 в области науки и техники.

1957, 30 декабря – Предлагает программу развития термоядерных исследований в СССР. По его предложению в ИАЭ начато строительство «Огры» и токамака.

1957 – Готовит делегацию в Женеву для переговоров о запрещении испытаний атомного и водородного оружия.

1958 – Под председательством И.В. Курчатова и с участием руководителей Совета Министров СССР и ряда министерств в ИАЭ проведено выездное заседание НТС ведомства по развитию атомной энергетики в СССР.

1958 – Вместе с И.Е. Таммом организует регулярно работающий биологический семинар, привлекает генетиков для изучения влияния ионизирующих излучений на наследственность и здоровье человека и живых организмов.

1958 – Создает в ИАЭ радиобиологический отдел, в котором развивает исследования по генетике и воздействию ионизирующих излучений на наследственность.

1958, апрель – Начаты работы по строительству реактора ИРТ в г. Риге. Пуск реактора был осуществлен в 1961 году.

1958 – В ИАЭ пущена установка для исследований в области управляемых термоядерных реакций. Сооружение «Огры» за 8 месяцев названо руководителем английских атомных исследований Дж. Кокрофтом «потрясающим подвигом».

1959 – Делегат XXI съезда КПСС. По инициативе И.В. Курчатова в Новосибирске создан Институт ядерной физики СО АН СССР.

1960, 15 января – Выступил на совместном заседании Совета Союза и Совета национальностей Верховного Совета СССР с речью о ядерном разоружении и необходимости прекращения испытаний ядерного оружия «повсеместно и на вечные времена».

1960, 24 января – Выехал в Харьков с целью активизировать работы в ХФТИ по сооружению ускорителей и вовлечь институт в исследования по управляемым термоядерным реакциям.

1960, 25–27 января – Готовит доклад по управляемым термоядерным реакциям для прочтения его во Франции при намечавшейся поездке в составе правительственной делегации.

1960, 27 января – Выехал в Киев для встречи с президентом АН УССР, в ЦК КП Украины, посещения Института ядерной физики АН УССР. По итогам поездки 5 февраля сделал доклад в Госкомитете по атомной энергии.

1960, 7 февраля – Скоропостижно скончался от тромба в сердце в возрасте 57 лет.

Введение. Открытие бездны

– Спрашиваете, Анатоль, как всё прошло?

Разговор приватный, разговор друзей. У Анатолия Александрова все возможные допуски есть. И он всего лишь поинтересовался, причём явно без всякого подтекста: «Ну, как всё прошло?»

Ещё вчера, да все дни после испытания их Сверхбомбы, Курчатов, как и все, наверное, кто принимал в этом участие, пребывал в состоянии душевного подъёма.

Бомбу сделали, именно бомбу, боевое оружие, а не экспериментальное изделие, что американцы показали в прошлом году на атолле Эниветок. У нас в Семипалатинске пусть и на 400 килотонн, но испытали именно оружие. Можно хоть завтра начинать лепить такие же Изделия на 551‐м заводе, в КБ-11, а послезавтра – в бомболюки самолётов укладывать.

Так что есть законный повод для торжества. Первая водородная бомба СССР взорвалась благополучно. И взрыв этот не имеет ничего общего ни с каким другим. Он не сравним ни с чем. А ведь это – самая первая наша водородная бомба. А когда отработаны будут настоящие технологии настоящего термоядерного изделия – что тогда будет?..

Да, формально после того памятного взрыва атомного заряда это – вторая вершина. Но тогда, в 1949‐м, всё-таки догоняли. С одной целью – показать американцам, что монополии на атомное оружие у них больше нет, а значит, нет и односторонней безопасности. Но в военном отношении та Бомба ничего не решала. И даже вторая, уже полностью своя, испытанная в 1951 году, – тоже.

А настоящая военная угроза для потенциального противника создана только сейчас, когда сделали не только свою водородную бомбу, но и сделали её раньше, нежели Америка.

Академики А.П. Александров и И.В. Курчатов. Конец 1950‐х гг. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Значит, советские атомщики свою главную задачу выполнили – обеспечили безопасность своей страны за счёт создания ситуации взаимного гарантированного уничтожения с США. Если бы американцы опять нас обогнали, да со своими мегатоннами в тротиловом эквиваленте, – кто их знает, на что они пошли бы со своими ежегодно утверждаемыми планами ядерного уничтожения СССР?

Но при взгляде в глаза старого друга и соратника – который, кстати, условием своей работы в Атомном проекте и поставил неучастие в создании самой Бомбы… И при полном, ясном, бесконечно верном понимании, что созданное, выстраданное, оплаченное такой непредставимой ценою и в деньгах, и в жизнях, – необходимо. Было, есть и будет необходимо…

– Как прошло, спрашиваете, Анатоль?

Как объяснить, отчего там, на полигоне, вместе с законной гордостью и удовлетворением поселилась одновременно в сердце – опустошённость. От понимания, что вот сейчас ты, именно ты, освободил такую силу уничтожения, которая может покончить сразу со всем. И пусть первым дьявола на волю выпустил не ты, а американцы, – но и ты тоже обратился к нему!

А ведь ты— верующий человек…

– Анатолиус! Я теперь вижу, какую страшную вещь мы сделали. Это было такое чудовищное зрелище! И единственное, что нас должно заботить, – чтобы это дело всё запретить и исключить ядерную войну. Человечество погибнет, если дать этому делу волю… [2, с. 177].

Часть 1
Начало

Глава 1
Корни

Официально, по документам, Игорь Курчатов проходил как родившийся 21 января. Или 8‐го по старому стилю. Тут нет сомнений: в Объединённом государственном архиве Челябинской области хранится метрическая книга Симского завода Уфимского уезда Уфимской губернии за 1903 год. И в ней присутствует заверенная священником Михаилом Юновидовым и его помощником Иоанном Медведевым запись о рождении сына Игоря у родителей: «Симскаго завода частный землемер Василий Алексеев Курчатов и законная жена его Мария Васильева, оба православные» [5].

Однако Курчатов отмечал праздник рождения своего 12 января. И это число считается официальным днём рождения учёного. Отчего так?

По свидетельству его младшего брата, Бориса Курчатова, на самом деле «Игорь родился 30 декабря 1902 года по старому стилю. Записан же родившимся 8 января 1903 года, потому что в приходе окончились бланки» [4, с. 4].

То-то в метрической книге записи о рождениях день по день идут. Дисциплинированно мамаши в Симском заводе рожать затеяли…

Через 17 лет эта неправильная запись спасла судьбу, а быть может, и жизнь Игорю Курчатову. В 1920 году занимавшая Крым Русская армия Врангеля провела последнюю в своей истории мобилизацию. Забирали всех юношей рождением по 1902 год включительно. По старому стилю, разумеется. И Курчатов «выпуска» 30 декабря 1902 года должен был неминуемо угодить в ряды уже обречённого Белого движения. И вполне мог сгинуть на Ишуньских позициях или под Чонгаром. В лучшем случае оказался бы в эвакуации, где-нибудь на Галлиполийском полуострове…

Метрическая запись о рождении Игоря Курчатова.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Но ему повезло – он шёл по следующему году. А в ноябре 1920 года армию Врангеля разбили.

Что же такое представлял собою Симский завод, где родился будущий «отец советской атомной бомбы»?

Не в самом заводе, конечно, он родился. Просто в те годы посёлок при предприятии от самого предприятия не отделялся, так сказать, муниципально. Или бюрократически, если угодно. Не так, как сегодня, когда машиностроительное предприятие ПАО «Агрегат» («Симский агрегатный завод») – это одно, а город Сим – совсем другое.

Кое-кто из позднейших биографов Игоря Курчатова склонен относить место его рождения к некоему далёкому и дикому медвежьему углу в лесистых отрогах Уральских гор. Но это лишь романтическая легенда. Леса, горы и текущие через них реки – картины, бесспорно, красивые. И – в том числе сохранившейся диковатой, первобытной прелестью. Но если оставить художественное художникам, то твёрдым фактом следует признать то, что здесь находился – и находится сегодня – один из старейших и мощнейших в России промышленных районов. Миасс – ракеты, Златоуст – оружие, Нижний Тагил – танки и транспорт, Кыштым – горное машиностроение… Что уж говорить о металлургическом и машиностроительном Челябинске.

С.М. Прокудин-Горский. Симский завод. Общий вид с Шелывагиной шишкой. 1910 г. [Из открытых источников]

И это то, что сегодня. А ведь уральская промышленность началась ещё с XVI века, с Кунгурских кустарных домниц, и продолжалась сотнями горных заводов, десятками металлургических, включая крупнейшие в мире Невьянский, Нижнетагильский и Екатеринбургский, а также химическими и машиностроительными производствами.

Так что, когда при деятельном участии Курчатова принимались решения о создании примерно в этих же местах производств уже атомных, ставились они в известном смысле на фундамент, заложенный ещё предпринимателями елизаветинского времени и мощно надстроенный в позднейшие имперские и советские годы.

Тот же Симский завод основан был ещё до начала правления Екатерины II в 1759 году братьями Иваном и Яковом Твердышевыми и их компаньоном Иваном Мясниковым. Который, впрочем, тоже был родичем Твердышевых, будучи женат на их сестре.

Вид на Симский завод. Конец XIX – начало XX в.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Все трое – купцы из Симбирска, тайные старообрядцы, из богатейших (вторые после Строгановых) миллионщиков тогдашней России. Они ещё в 1740‐х годах положили, что называется, глаз на рудные залежи Южного Урала. И исключительно по собственной инициативе. Стартовав с капиталом в 50 рублей на троих с торговли вином и мясом, Твердышевы и Мясников стали горнозаводчиками, управлявшими промышленной сетью из десяти только крупных производств. Не говоря уже о смежных и вспомогательных.

Южный Урал превратился в одну из опор русской экономики. Он обеспечивал до четверти всего объёма выплавки российской меди, до 13 % железа и до каждого десятого пуда чугуна.

А фундамент этой империи закладывал в том числе и род Курчатовых. Начиная с прадеда Игоря Васильевича, которого вывезли на Урал из родного подмосковного села Болшево в начале XIX века.

Согласно семейным преданиям, прадеда Константина и его такого же крепостного брата Ивана с семьями их барин проиграл в карты графу Балашову, в ту эпоху владельцу Симского завода.

Верно предание или нет, но в этой жизненной коллизии тогдашнего времени проявилась фамильная черта Курчатовых, вполне унаследованная правнуком – Игорем Курчатовым: несгибаемая твёрдость характера, верность выбору цели, последовательность действий. Ну ещё бы! Проигранный, как безделушка, крепостной крестьянин сделал в Симском заводе карьеру явно не подсобного рабочего, а скорее мастера. Или какого-то другого представителя «рабочей аристократии», что позволило ему дать – то есть по тем временам оплатить! – детям образование и вывести их в люди.

Алексей Константинович, дед И.В. Курчатова по отцовской линии. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Те же свойства характера показал и будущий дед Игоря Васильевича Алексей Константинович. От простого мастерового он поднялся до должности казначея всего Симского завода. То есть, будучи тоже ещё в крепостном состоянии, пропускал через свои руки миллионы. Тех ещё, полновесных царских, когда хорошую дойную корову покупали за 60 рублей, а хорошую лошадь – за сто. Каков должен был быть уровень доверия хозяев завода, миллионщиков и членов Государственного совета, к крепостному крестьянину, чтобы облечь его такими финансовыми полномочиями!

Алексей Константинович Курчатов прожил 59 лет и умер в 1895‐м. Дважды был женат; в этих браках родилось семеро сыновей и три дочери. Сам на собственном опыте поняв цену знаниям, позаботился, как и отец, о том, чтобы все дети получили приличное профессиональное (а двое – и высшее) образование.

Стремление к знаниям, к образованию и самообразованию – ещё одна фамильная черта Курчатовых, которая также с блеском показала себя в характере будущего руководителя советского Атомного проекта.

А ещё – боевитость. Не в смысле глупой задиристости, а в том, первоначальном – когда мирный по жизни человек в случае необходимости готов биться за своё дело и свою правду так, как это было предельно выразительно сформулировано в позднейшей советской воинской присяге: мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни…

Младший брат отца Игоря Васильевича, Дмитрий, 1873 года рождения, окончил курс городского училища и поступил на военную службу учеником писаря в управление уфимского уездного воинского начальника. Рос по службе и должностям, оставаясь писарем. Был призван из запаса в армию в 1904 году – на Русско-японскую войну, затем, после нового увольнения в запас, – на Первую мировую. Здесь участвовал в боевых действиях на Кавказском фронте. Год и место смерти неизвестны, но последний ребёнок родился у него в 1913 году.

Ещё один брат, Сергей, 1875 года рождения, окончил Пермское реальное училище, после чего поступил в Московское военное (бывшее Московское пехотное, оно же – Алексеевское) училище юнкером. В 1899 году был выпущен из этого третьего по престижности военного учебного заведения России подпоручиком и определён на службу в 7‐й Восточно-Сибирский стрелковый полк. В его составе участвовал в 1900 году в подавлении Боксёрского восстания в Китае, заработал за храбрость два ордена – Святой Анны 4‐й степени и Святого Станислава 3‐й степени с мечами и бантом. Затем – Русско-японская война. Орден и плен. Затем – Первая мировая война на Юго-Западном фронте. Ещё два ордена. Подполковник. В Гражданской войне оказался на стороне белых, но служил, как говорят источники, в канцелярии. Вместе с Русской армией барона Врангеля ушёл из России (успев в 1920 году повидаться с жившим в Симферополе братом Василием, отцом Игоря Курчатова, а значит, и с племянниками Игорем и Борисом Васильевичами). Затем жил в большой нужде в эмиграции, притом ратовал за возвращение в СССР, был секретарём соответствующего союза. Но умер, так и не успев вернуться на родину.

Старший брат Василия, Мартирий, тоже участвовал в Русско-японской войне. Затем – в Первой мировой на Кавказском фронте. Два ордена.

Владимир. Родился 13 июля 1889 года. Среднее образование получил в Уфимском реальном училище, затем учился во Владимирском военном училище, откуда вышел подпоручиком в 196‐й пехотный Инсарский полк. Ротным командиром прихватил два месяца Первой мировой войны, затем два года провёл в госпиталях. Излечившись, стал начальником автомобильной команды при штабе 188‐й пехотной дивизии. Участвовал в Гражданской войне на стороне белых. С ними эвакуировался в Харбин, затем уехал в США, где вскоре умер от опухоли мозга – возможно, следствие контузии 1914 года.

Недаром, видно, и Игоря Курчатова друзья и коллеги прозвали в конце 1930-х годов Генералом…

Василий Алексеевич Курчатов. [118]

Василий Алексеевич Курчатов (стоит справа) с группой сослуживцев.

[Из открытых источников]

* * *

Василий Курчатов, отец главного героя этой книги, был четвёртым сыном Алексея Константиновича от первой жены, Марии Сергеевны. Родился он в 1869 году. Получать образование его отправили в начальную заводскую школу родного поселения. После её окончания продолжил обучение в мужском двухклассном училище Благовещенского завода.

Именование училища «двухклассным» не должно вводить в заблуждение: на деле в подобных заведениях срок обучения составлял 5 или 6 лет. Преподавались там грамматика, арифметика, Закон Божий, русская история, география, геометрия, черчение, рисование, чистописание и столярное мастерство.

А итоговое образование Василий Курчатов получил в Уфе, в тамошнем землемерном училище. Окончил училище он с «хорошими успехами», после чего вернулся домой. Работал лесоустроителем – помощником лесничего в лесничестве Симской горнозаводской дачи.

Обязанности были широкие – от ведения собственно лесного хозяйства до заготовки и доставки леса для заводов. Кроме того, работа включала также и землемерную составляющую в полевой части дачи. В частности, распределение земли между семьями рабочих. А это в то время и в тех условиях означало ещё и необходимость вящей справедливости и известной политичности в отношениях с людьми. Земля ведь, как известно из истории, – крайне жёсткий, если не сказать жестокий, Молох, запросто перегрызающий и отношения людей, и самих людей. В 1917 году Россия это познала сполна.

А в посёлке Симского завода жило не так много народу: в 1870 году здесь было всего 470 дворов и 3213 жителей [12], и с тех пор их в разы не прибавилось. Потому все друг друга знали. Как знали и цену друг другу. И уж землемер-лесоустроитель точно был у всех на виду: он ведь, кроме прочего, выдавал билеты на право пользования паром на пахотных землях, рыбной ловли и охоты [4].

И вот в этих обстоятельствах Василий Курчатов завоевал себе авторитет как в народе, так и у начальства. Его наградили знаком отличия «За землеустройство» [4]. Притом он выслужил личное дворянство и стал почётным гражданином Сима.

Очень похоже на то, что многие деловые свои, ставшие легендарными, качества, умение обращаться с людьми и с начальством, не лебезя ни перед теми, ни перед тем, сын Василия Курчатова Игорь почерпнул от отца.

Женат был Василий Алексеевич на дочери приходского священника, работавшей учительницей в сельской школе. Звали её Мария Васильевна, в девичестве Остроумова.

Её отец, то есть дед И.В. Курчатова по матери, Василий Антонович Остроумов был родом с Рязанщины, но далее служба привела его в приход посёлка Миньяр, недалеко, по местным меркам, всего в 20 километрах, от Симского завода и на одной с ним реке.

Василий Антонович Остроумов.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Свадебная фотография Василия Алексеевича и Марии Васильевны Курчатовых.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Дом Курчатовых в Симском заводе.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

В браке с Пелагеей Васильевной Остроумовой (1843–1882) и появилась на свет младшая из семи детей – дочь Мария. Родилась она 25 июля 1875 года. В девять лет от роду её отправили в Уфимское епархиальное женское училище, откуда она вышла через шесть лет, в 1890 году, с аттестатом, позволяющим работать учителем.

Что интересно, в церковном, казалось бы, училище девочка получила знания не только по религиозным предметам и, что естественно по тем временам, рукоделию и домашнему хозяйству, но и по истории русской литературы, геометрии, арифметике, географии, всеобщей и русской истории, физике.

На работу она устроилась помощницей учителя в Никольском начальном училище в городе Златоуст, в своё время – с начала XIX века – принадлежавшем к системе горного образования [30]. Здесь Мария Васильевна проработала 5 лет, пока не познакомилась со своим будущим мужем. Обвенчались они 7 мая 1895 года в церкви села Синияз Златоустовского уезда.

Поселилась молодая семья в Симском заводе, в доме, что достался Василию Алексеевичу после смерти отца. Здесь и родились дочь Антонина в 1896 году и сыновья Игорь (1903) и Борис (1905).

Глава 2
Детство

Антонину в семье звали Нина. Игоря – Гаря. Бориса, правда, просто Боря. Жила семья – грех жаловаться. Неплохо жили. В доме был уют и порядок. Жена, оставив работу, полностью посвятила себя воспитанию детей, поддержке мужа. Сама шила, рукодельничала, управляла хозяйством – держали корову, лошадей, птицу.

В семье, где хозяйка была воспитана в доме священника, к религии, к церкви относились с уважением, а веру пронесли через всю жизнь. Это на первый взгляд удивительно, но Курчатов, который проник в глубинные тайны ядра, работая на самом передовом крае науки, – он даже в самые атеистические годы в СССР сохранял веру в Бога. Не выпячивал её, но и не отрекался. И это тоже – из семьи.

С точки зрения материальной тоже всё складывалось довольно-таки неплохо. Василий получал месячный оклад в 75 рублей – это как три учительских. Больше капитана или ротмистра в армии. Так что Курчатовы позволяли себе на одну зарплату мужа поднимать троих детей. Хотя по тем временам в этом чего-то выдающегося не было. Средний класс – а равный по званию армейскому капитану помощник лесничего Курчатов принадлежал именно к среднему классу – практически весь так жил.

Причём Курчатовы в этот класс прочно влились. Дед – крепостной, отец, при всех своих достижениях, в воле хозяина ходил, а Василий Алексеевич Курчатов – уже дворянин! К тому же землю свою имели, деньги прикопили, ценными бумагами владели. Дом свой – тоже норма для людей такого уровня. Можно было вперёд смотреть с оптимизмом.

Сестра И.В. Курчатова Антонина. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Фотография Игоря Курчатова в два года. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Однако в 1908 году семья Курчатовых срывается с родного места и переезжает в Симбирск. Игорь Васильевич в своей автобиографии, написанной в 1929 году, указывал, что «переезд был связан с необходимостью учить сестру» [31].

Логично: не мог предложить Симский завод хорошего образования для девочки. Начальную школу – и только. А мать-учительница дала дочери всё, что положено было знать для дальнейшего обучения в гимназии, каковой в Симском заводе нет.

На Симбирск же выбор пал оттого, что это был мощный финансовый, производственный, образовательный и культурный центр. И не только на Средней Волге, но и в масштабах России. И Василий Курчатов получал здесь должность старшего землемера Землеустроительной комиссии всей Симбирской губернии. Плюс обязанности землемера-ревизора.

А губернский землемер – это уже губернский государственный аппарат. А государственный аппарат и при царизме был не менее сытой кастой, чем сегодня.

В Симбирске имелись две классические гимназии – мужская и женская, кадетский корпус, коммерческое и два ремесленных училища. Словом, дети имели все возможности стать грамотными людьми с широчайшими перспективами на любой выбор.

Братья Игорь (справа) и Борис Курчатовы.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Поселились недалеко от центра города – арендовали комнаты на втором этаже и веранду в каменном двухэтажном доме. Антонину устроили в частную гимназию Таисии Якубович, одну из лучших в городе. Дорогую, правда, 70 рублей в год, но это вполне подъёмная плата. Зато – два языка, немецкий и французский, русский язык, все разделы математики, физика, география, рисование, пение, танцы. Правильное поведение и манеры. Полное педагогическое образование и право на поступление в высшие учебные заведения [33].

Девочка начала учиться на одни пятёрки и, если ничего не случится, должна была стать одной из лучших выпускниц.

Случилось…

У Антонины обнаружили туберкулёзный процесс в гортани. Туберкулёз тогда лечить не умели, разве что народными средствами – жир барсука, настой медведки, травяные настои… Которые действительно иногда помогали, но – в тех случаях, когда речь шла о «классической» чахотке лёгких. Правда, и туберкулёз гортани чаще всего развивается на фоне туберкулёза лёгочной локализации, становясь её осложнением. Но это, что называется, «тем хуже» …

Что было делать? В любом случае – менять климат. Это всё, что могли посоветовать врачи при том уровне развития фтизиатрии. Адрес был один: Крым. Этот полуостров считался – и справедливо – лечебным курортом для слабогрудых и чахоточных.

Первые гимназические годы в Симбирске.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Курчатовы срочно покончили со всеми делами в Симбирске, забрали детей и переехали в 1912 году в Симферополь.

В отличие от сытого и вальяжно-богатого Симбирска, этот город в начале XX века оставался довольно бедным провинциальным центром. Всего лишь небольшой уездный городок на краю географии. Здесь Василий Алексеевич получил должность старшего землемера землеустроительной комиссии Таврической губернии в Крыму.

Оставалось молиться и надеяться на лучшее. Но молитвы не помогли. В конце 1912 года Нина умерла…

Игоря определили на учёбу в классическую мужскую гимназию на Екатерининской улице. Заведение было, что называется, с историей: основано оно было 1 сентября 1812 года. Правда, довольно долго состояло из четырёх, потом из семи классов. Но в 1865 году было преобразовано уже в типичную для России классическую гимназию. Правда, всё же не с двумя, а с одним – латинским – древним языком.

Несмотря на, казалось бы, «районный» статус, в этом учебном заведении преподавали, а главное, обучались люди, оставившие своим имена в российской истории. И какие имена! При взгляде на мемориальную доску, что ныне висит на здании той бывшей гимназии, трудно глазам поверить. Но это так.

Симферопольская казённая мужская гимназия.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Например, здесь прямо во время Крымской войны работал учителем великий Д.И. Менделеев, а не менее великий Н.И. Пирогов после той войны в качестве попечителя Одесского учебного округа надзирал за здешним учебным процессом. Учениками же в разные годы были знаменитый художник И.К. Айвазовский, один из основоположников теории воздухоплавания в России Н.А. Арендт, известный ботаник Е.В. Вульф, выдающийся дипломат А.А. Иоффе, академик Петербургской академии наук историк А.С. Лаппо-Данилевский, академики АН СССР Н.С. Державин, П.И. Лукирский, Н.Д. Папалекси и немало других выдающихся деятелей отечественной науки и культуры [34].

Конечно же, и Игорь Васильевич Курчатов в этом списке…

И вот тут мы опять имеем дело с феноменом, характерным почти для всех выдающихся деятелей той эпохи. А именно: при отсутствии стандартов в образовании по Российской империи из гимназий выпускались в массе своей очень грамотные люди. И не просто грамотные, а всесторонне развитые. И сколь бы ни убеждала впоследствии советская пропаганда, будто обучение в царских гимназиях было мёртвым, схоластическим, построенным на зубрёжке, сами эти мемориальные доски – а их можно было бы установить на большинстве уцелевших гимназических (и реальных училищ) зданий – говорят о противоположном.

Вот и в гимназии, где учился Игорь Курчатов, давали, считая с латынью, три иностранных языка, знания по общественным дисциплинам и дисциплинам естественным, учили танцевать и играть на музыкальных инструментах, вели дополнительные занятия и кружки. Вот какие предметы, например, указаны в аттестате Курчатова:

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ СИМФЕРОПОЛЬСКОЙ ГИМНАЗИИ, ВЫДАННЫЙ И.В. КУРЧАТОВУ 18 мая 1920 г.
Дан сей сыну почетного гражданина Игорю Васильевичу Курчатову, православного вероисповедания, родившемуся в Симском Заводе, Уфимской губернии, Уфимского уезда 1903 года января 8‐го числа, в том, что он, вступив в Симферопольскую гимназию 24 августа 1912 года, при отличном поведении обучался по 16 мая 1920 года и кончил полный восьмиклассный курс, причем обнаружил следующие познания:
В Законе Божьем отлично (5)
Русском языке с церковнославянским и словесности отлично (5)
Философской пропедевтике отлично (5)
Латинском языке отлично (5)
Законоведении отлично (5)
Математике отлично (5)
Математической географии отлично (5)
Физике отлично (5)
Истории отлично (5)
Географии отлично (5)
Отечествоведении отлично (5)
Французском языке отлично (5)
Немецком языке отлично (5)
Рисовании отлично (5)
Черчении отлично (5)
По отношению к отбыванию воинской повинности пользуется правами окончивших курс в учебных заведениях первого разряда.

Однако Игорь Курчатов «ботаником», как это называется на современном сленге, не был. Ещё в Симбирске, в подготовительном классе, родители и учителя заметили, что ему практически не нужно было учить домашние задания. Он успевал всё схватывать ещё на уроках, а дома оставалось выполнять какие-нибудь строго обязательные упражнения. Вот было у него этакое врождённое умение схватывать суть. Что очень помогло в работе, вплоть до исполнения Атомного проекта.

При этом отличная учёба оставляла время и для других, не учебных занятий. Игорь Курчатов посвящал себя футболу, французской борьбе, лапте, даже выпиливанию по дереву. Участвовал и в гимназическом музыкальном кружке, где играл на пианино, балалайке и мандолине. Безмерно много читал, причём, как и положено мальчишке его возраста, далеко не учебную или научную литературу, а про крайне модных тогда непобедимых сыщиков и приключенческие романы Жюля Верна или Майн Рида.

В подборе литературы для него «конкурировали» преподаватель словесности (и директор гимназии) Л.В. Жирицкий и преподаватель математики и физики Н.И. Александров. Они передавали Игорю книги, которых в его домашней библиотеке не было.

Аттестат зрелости об окончании гимназии. 1920 г.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Книга Т. Корбина «Успехи современной техники». [38]

Победила всё же математика. Великолепно иллюстрированная книга «Успехи современной техники» профессора Томаса Корбина стала настольной и самой дорогой для сердца юного Курчатова.

Одного оглавления достаточно, чтобы у мальчишки начала XX века загорелись глаза:

III. – Источники силы: газовый двигатель 26
IV. – Источники силы: текущая вода 40
V. – Какъ сила передается 51
…
X. – ЖелѢзныя и стальныя суда 116
…
XIII. – Какъ приготовляются большiя пушки 153
XIV. – Военный суда 161
XV. – Водолазъ 178
…
XVII. – Электрическая тяга 201
…
XXIII. – Измеренiе съ точностью до толщины волоса 286
…
XXV. – Защита отъ огня 315
XXVI. – Завоеванiе воздуха 322
…
XXVIII. – Техника будущаго 343 [38]

Не просто описание, но и смелый взгляд в будущее – и не только техники: «Само солнце, какъ говорятъ намъ астрономы, съ теченiемъ времени охладится, потерявъ свой громадный запасъ энергiи; но по ихъ вычисленiямъ это наступитъ лишь черезъ миллiоны летъ, такъ что до тѢхъ поръ мы можемъ смотреть на солнце, какъ на нечто постоянное. И вотъ спрашивается, нѢтъ ли возможности найти какой-нибудь более действительный способъ захватить и использовать энергiю, непрерывно посылаемую намъ солнцемъ» [38, с. 345].

Не тогда ли и зародился интерес, который привёл Игоря Курчатова к получению энергии из атома и разработке термоядерной энергетики как прямой дочери той, коею щедро делится с нами Солнце?

Глава 3
Юность в годину Смуты

Экономический подъём 1910‐х годов в России прекратился с началом Первой мировой войны.

Правда, поначалу почти никто этого не заметил – экономика держалась, а патриотических и ура-патриотических настроений в августе 1914 года было в избытке.

Вера в «малую победоносную» – хотя вслух мало кто её так называл – войну была в Крыму столь же высока, как и в столицах. А в целом полуостров жил без заметных изменений в привычном укладе жизни.

Но события на фронтах довольно скоро изменили эти настроения. Победоносного шествия на «вероломного тевтона», обещанного в воззваниях и манифестах, не получалось. Вскоре война всё-таки начала дотягиваться до мирного обывателя. Кого-то мобилизовали, кого-то отправляли на формирование ополчения. Открывались госпитали для раненых и увечных воинов.

Ну а затем война пришла за всеми – начались резкое подорожание продуктов питания, следующая за ним спекуляция, непременный в этих условиях дефицит.

Вот в такой атмосфере Игорь Курчатов получал своё гимназическое образование.

Просто это нужно себе представить. Есть мальчик, который учится как дышит, легко и радостно вбирает знания, усваивает новый материал без особого труда, немедленно улавливая все взаимосвязи и следствия полученных сведений. Ему больше ничего не надо, этому мальчишке. Разве что ещё знаний, ещё больше, ещё сложнее. Его не интересует то, что происходит вне этой сферы человеческой деятельности. Он – мудрец в башне, учёный в своей лаборатории…

Отшельник? О нет! Вполне нормальный мальчишка, с борьбой и футболом, с друзьями и нехитрыми мальчишескими развлечениями. Но это мальчишка, внутри которого живёт свой Фрэнсис Бэкон, убеждённый, что знание – сила. И ему прежде всего интересно знание – даже когда вокруг все меряется силою…

А тут война, которая неумолимо вгрызалась в сам фундамент государства. И оно всё более раскачивалось, несмотря на наметившиеся в 1916 году успехи на фронтах. Сами эти успехи уже никому не нужны были; они лишь отдаляли исполнение овладевшей обществом идеи свержения беспомощного и, по побеждающему в умах убеждению, безнадёжного правящего режима. Не большевики свергли царя; императора низложили его же собственный высший генералитет вкупе с высшим политическим классом в лице представителей династии, руководства Государственной думы и богатейших промышленников и капиталистов России.

Как водится при политических метаморфозах, во многих местах замерла работа. Курчатовых эти процессы тоже напрямую задевали. В войну услуги землемеров стали мало воспрошены. Землеустроительные работы в усадьбах немецких колонистов, на что Василий Алексеевич подряжался каждое лето, позволяли как-то сводить концы с концами – но не более. А два растущих, учащихся в недешёвой гимназии сына при неработающей жене – это при упавших доходах отца вызывало нешуточное напряжение семейного бюджета.

Игорь стал направляться на работу с отцом. Конечно, приработок был скорее символическим, нежели серьёзным вкладом в бюджет семьи, но никак не лишним. Это была работа, это была ответственность, это была необходимость добиваться нужного результата.

И это было уже не детство.

Тем временем из столиц доносились глухие отзвуки громадных событий. Революция, которую так жаждала российская интеллигенция, которую оплачивали олигархи, а устроили генералы с депутатами, начала расползаться раковой опухолью хаоса и беззакония.

В Крым потянулись первые беглецы – самые умные или самые предусмотрительные. На некоторое время полуостров стал чем-то вроде научной и культурной Мекки для ошалевшей от бурных и кровавых событий русской интеллигенции. Здесь проживали в то время классик русской литературы А.Н. Толстой, писатели В.В. Вересаев, И.С. Шмелёв, Г.Д. Гребенщиков, писатель и драматург К.А. Тренёв, поэт М.А. Волошин, «король смеха» А.Т. Аверченко и «король фельетона» В.М. Дорошевич, первый декан историко-филологического факультета Таврического университета А.Н. Деревицкий, историк искусства Я.А. Тугендхольд, историки искусства Г.К. Лукомский и С.К. Маковский, драматург С.А. Найдёнов и прочие [40].

Потом как-то вдруг появились разнообразные революционные комитеты. Оказывается, в Петрограде свергли Временное правительство и власть захватили Советы. Потом, неожиданно для крымского обывателя, объявились немцы. Про Брестский мир, правда, все знали про оккупацию Украины – тем более, но то, что германские войска 1 мая войдут в Крым, стало для многих сюрпризом.

Немцы вели себя сдержанно, руки тянули больше к хлебу и флоту, нежели к укладу жизни обывателя. Во власть они поставили местный аналог гетмана Скоропадского, усаженного ими в Киеве, – генерал-лейтенанта, бывшего командира 1‐го Мусульманского корпуса Матвея (Мацея) Сулькевича.

Боевой офицер, участник войны в Китае 1900–1901 годов, ветеран Русско-японской войны, он так и остался бы эпизодической фигурой в крымской исторической мозаике (каковой, впрочем, и стал – очень мало людей помнят о нём сегодня), однако его имя оказалось связано с одним из значимых событий в истории полуострова. И в биографии Игоря Курчатова. Ибо именно Матвею Сулькевичу Крым обязан появлением своего университета: это с его подачи краевое правительство приняло 30 августа 1918 года соответствующее постановление.

Первым ректором свежесозданного высшего учебного заведения стал анатом по специальности, но притом энциклопедист, профессор Роман Иванович Гельвиг.

Кроме университета, правительство Сулькевича выделило средства на содержание крупных музеев полуострова, на археологические раскопки в Херсонесе и Евпатории [38]. Получила деньги Карадагская научная станция под управлением А.Ф. Слудского.

А потом немцы ушли – у них случилась своя революция. Вместе с ними ушла не всеми принятая, оппонируемая из подполья, а то и открыто, с оружием в руках, но относительно стабильная власть их ставленников в Крыму. На Крым вновь обрушились накаты революционной аглени. С неизбежными экономическими следствиями – обнищанием, безработицей, инфляцией и прочим, что легко может вспомнить любой житель России, переживший начало 1990‐х годов. С тою лишь поправкою, что в 1918–1920 годах по стране гуляла яростная гражданская война с яростным красным и белым террором.

Угля на полуострове и в Северной Таврии меньше трети от потребных количеств. Жидкого топлива – едва ли половина. За пуд угля требовали 2300 рублей, за керосин – 500 рублей за фунт. Цены же на продукты взлетели до совершенно бесстыдных цифр. При жалованье чиновников VII класса (а это надворный советник или подполковник) в 32 тысячи рублей в месяц фунт муки стоил 400 рублей, фунт мяса 1000 рублей, масла – 2500, десяток яиц 1300 рублей за десяток. Пирожок в столовой стоил 60 рублей! Инфляция вздымалась в голубое безоблачное небо Крыма: за полгода размер прожиточного минимума для семьи из трёх человек возрос более чем в 23 раза! [45, с. 391]

Курчатов (третий справа) на геодезических работах в пригородах Симферополя. 1919 г. [38]

Так что теперь уже речь о вторых рабочих руках в семье Курчатовых зашла всерьёз. И после окончания седьмого класса гимназии летом 1919 года Игорь работает с отцом в землеустроительной экспедиции, подрабатывает на строительстве, зимою – расклейщиком объявлений. Позднее вместе с отцом он трудится на строительстве железнодорожной ветки к Бахчисарай-Бешуйским угольным копям. Подрабатывает на огороде, в деревообрабатывающей мастерской, на консервной фабрике Абрикосовых. И даже воспитателем, точнее, прислугой на всё, в детском доме.

В общем, типичная жизнь разнорабочего на временную, если не сказать спорадическую, занятость. С другой же стороны, впрочем, это – работа мастера на все руки, чья универсальная умелость впоследствии не раз пригодилась в жизни.

А параллельно с работою и учёбою в гимназии в последнем её классе он поступает в вечернюю бесплатную ремесленную школу, организованную статским советником А.Н. Кузьминым – в смутные времена нужнее нужного становится реальная рабочая профессия. По результатам учёбы здесь Игорь получает специальность слесаря. Пусть пока и невысокой квалификации, но уже способного что-то творить с металлом собственными руками.

Это, в свою очередь, позволило устроиться на механический завод Я. Тиссена. Семья немного вздохнула.

Глава 4
Цель – наука

Вмае 1920 года Игорь Курчатов оканчивает гимназию с золотой медалью. Точнее, с титулом медалиста: какие уж тут золотые награды, кто их выдавать будет?

После окончания гимназии вопрос о дальнейшей судьбе не стоял: несмотря на тяжёлое материальное положение семьи, было решено, что Игорь продолжит учёбу. И 20 сентября 1920 года для него начались занятия на математическом отделении физико-математического факультета Таврического университета.

Вообще, надо сказать, что, несмотря на все внешние пертурбации, система образования в Крыму, и, в частности, в Таврическом университете, показала выдающуюся устойчивость. Особенно по сравнению с другими регионами охваченной смутой страны.

Так, в соответствии со своей доктриною народного образования большевики очень быстро, уже через год после прихода к власти, заменили церковно-приходские школы, гимназии и реальные училища так называемой единой трудовой школой. Она была двухступенчатой: 5 лет обучения на первой ступени и 4 – на второй. В ней отменялись домашние задания, экзамены и даже оценки, из программы изымались «ненужные» древние языки и богословие, зато вводилось трудовое обучение.

А вот в Крыму, где, как и в Киеве, советская власть дважды устанавливалась и отступала, подобных резких сломов прежней образовательной системы не случилось. Возможно, в этом сыграло свою роль провинциальное положение полуострова и его административного центра. А уж университет словно и вовсе не замечал внешних политических бурь, ведя устойчивую преподавательскую и научную деятельность и оставаясь по факту центром интеллектуальной и культурной жизни Крыма.

При нём работали различные научные общества. Математическое (председатель – профессор Н.М. Крылов), Педагогическое (председатель – профессор И.П. Четвериков), Хирургическое (председатель – профессор М.М. Дитерихс), Общество изучения музыки (председатель – профессор А.Н. Деревицкий), Общество философии, истории и социологии (председатель – профессор Г.В. Вернадский). Учёные университета участвовали в деятельности научных организаций Крыма, например в Таврической учёной архивной комиссии, в Крымском обществе естествоиспытателей и любителей природы, в Религиозно-философском обществе, в Литературном обществе в Ялте. А в работе Математического общества, будучи ещё молодым – 25‐летним – ассистентом, участвует Игорь Тамм, впоследствии один из крупнейших советских физиков-теоретиков, нобелевский лауреат и соратник Курчатова по Атомному проекту [43, с. 7].

Не только для студентов, но и для всех желающих читались лекции, такие, к примеру, как «К истории русского театра XVIII в.» профессора Н.К. Гудзия, «Заметки об истории русского языка» профессора В.А. Розова, «Наука о жизни как основа органического мировоззрения» К.Д. Старынкевича и т. д.

Приход в мае 1919 года большевиков после апрельской эвакуации союзников практически мало что изменил. Проходят заседания обществ, продолжаются публичные лекции и доклады, хотя частота их, конечно, снижается.

Правда, происходит всё это на фоне всё более ухудшающегося материального положения учёных. Его в октябре 1920 года Совет Таврического университета характеризовал так: «…профессора, преподаватели и служащие университета доведены до той крайней степени нищеты, при которой уже начинается массовое вымирание определенной общественной группы или настанет неизбежная необходимость отказа от научной работы» [43, с. 7].

Понятно, что и студентам, одним из которых стал Игорь Курчатов, было не до полноценной учёбы. Им ведь приходилось ещё хуже, чем профессорам. Если не сказать – совсем худо. Сдав в сентябре 1920 года вступительные экзамены, они, в том числе и Курчатов вместе с младшим братом, практически весь октябрь и ноябрь подрабатывали как могли. И профессора не настаивали на обязательном посещении лекций.

А хаос нарастал.

Оперативная пауза на полях битвы в Таврии никого обмануть не могла. Поляки нанесли красным жестокое и унизительное поражение, но ни они сами, ни стоящая за ними Антанта уже не готовы были и не могли победить Советы. Советские войска постепенно стягивали петлю на горле Русской армии Врангеля. Уничтожить красный плацдарм у Каховки не удалось, а поддержки белым войскам ждать было неоткуда. Они остались одни, запертыми в Крыму, и окончательное изгнание их с полуострова – лишь вопрос времени. Белые проиграли стратегически. Не говоря уже о такой «мелочи», как почти пятикратное численное превосходство Южного фронта РСФСР над войсками Врангеля.

Таврический университет.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

В середине ноября советская власть пришла в Крым окончательно. В плен попало более 52 тысяч белых солдат и офицеров. Амнистии, которую им обещали, не было. Оценки расстрелянных особыми отделами и ЧК красных разнятся, но практически все исследователи сходятся, что минимальными цифрами нужно считать не менее 12 тысяч казнённых. Включая 30 губернаторов, более 150 генералов и 300 полковников [46; 47, с. 105]. А также трёх профессоров Таврического университета: Ф.Н. Андриевского, А.П. Барта и А.А. Стевена.

Очень резкую записку по поводу происходящего направил самому В.И. Ленину один из преподавателей Таврического университета, близкий к большевикам профессор Я.И. Френкель. В ней говорилось:

1. Распоряжение центральной власти о терроре в Крыму выполняется местными органами (особыми отделами и чрезвычайными тройками) с ожесточением и неразборчивостью, переходящими всякие границы и превращающими террор в разбой, в массовое убийство не только лиц, сколько-нибудь причастных к контрреволюции, но и лиц, к ней совершенно не причастных. …В Ялте, например, оперируют два особых отдела (Черного и Азовского морей и 46‐й дивизии) и две чрезвычайных тройки, расстрелявшие за какие-нибудь 3–4 недели минимум 700 человек (по всей вероятности, 2000)… Расправа происходит на основании анкет, отбираемых у граждан, приехавших в Крым после 1917 г., почти всегда без каких-либо устных допросов и объяснений. Чины особых отделов и члены чрезвычайных троек купаются в вине, которого так много на Южном берегу Крыма, и под пьяную руку расстреливают, не читая даже анкет (факт, точно установленный и засвидетельствованный в отношении начальника особого отдела Черного и Азовского морей Черногорова). …Всего в Крыму расстреляно около 30 тысяч человек, причем эта цифра продолжает ежедневно расти.

Я.И. Френкель [121]

<…>
Наиболее рьяные враги советской власти уехали по большей части из Крыма. Продолжение террора превращает нейтральных и даже сочувствующих в врагов и, таким образом, не уничтожает, а, наоборот, насаждает контрреволюцию. Необходимо немедленно прекратить террор и расследовать действия особых отделов для наказания виновных.
2. Ссылаясь на «директивы из центра» (наличность которых весьма сомнительна), Областком приступил к высылке из Крыма в центр (или просто на север) не только ряда меньшевиков, зарекомендовавших себя самоотверженной помощью коммунистам во время белогвардейщины и получивших более или менее ответственные посты в Крыму, но и новообращенных большевиков, пытавшихся так или иначе протестовать против неумеренного террора. <…>
<…>
Необходимо направить в Крым опытных партийных работников из центра, с самыми широкими полномочиями; в противном случае «ортодоксальные» коммунисты, оперирующие в Крыму в настоящее время, обратят его не в здравницу, а в пустыню, залитую кровью.
Проф. Я. Френкель
21.1.1921.
Москва, 4. Сокольничья, 16, кв. Руднева [56].

В этих условиях юный Игорь Курчатов проявил себя более чем достойно. Тогдашний комендант Крымской ЧК, будущий знаменитый полярник Иван Папанин вспомнил позднее такой эпизод: «Ходил хлопотать ко мне за нескольких случайно задержанных студентов высокий, темноволосый молодой человек с ясными глазами. Он горячо доказывал, что головой ручается за своих друзей. И приходилось мне поднимать их дела, идти к следователям.

Я забыл об этом «ходатае» и никогда бы не вспомнил, если бы через три с половиной десятилетия в коридоре Академии наук не остановил меня всемирно известный ученый.

– Иван Дмитриевич, помните ли вы, как по моей просьбе из тюрьмы студентов выпускали?! – спросил он и засмеялся.

Это был Игорь Васильевич Курчатов» [48, с. 42].

В Таврическом университете воцарились новые порядки. Первым делом советские власти изменили правила приёма. Отныне к учёбе не допускались «лица, жившие за счет эксплуатации чужого труда как на нетрудовой доход, занимавшиеся торговлей и спекуляцией, духовные служители всех культов, служащие и агенты бывшей полиции и жандармерии, охранных отделений и контрразведки» [52, с. 12].

Для того чтобы стать студентом, уже было недостаточно тех экзаменов, что абитуриенты сдали в сентябре 1920 года. Теперь надо было пройти ещё особую мандатную комиссию, коя рассматривала специальные анкеты с несколькими десятками вопросов. Касались они как предыдущей жизни и возможного участия в борьбе с советской властью, так и политических воззрений.

Под эту сурдинку все студенты были из университета отчислены, в том числе и Курчатов, и был объявлен новый набор.

Подобную проверку на лояльность проходил и профессорско-преподавательский состав. Кому-то здесь – как «своему», «революционному» профессору Я.И. Френкелю, отсидевшему два месяца в деникинской тюрьме, большевики давали охранные грамоты наподобие такой:

Комиссар Народного Просвещения
30 ноября 1920 г.
№ 471 г.
Симферополь
Охранная грамота
Настоящим удостоверяется, что квартира Френкеля в д. № 3 по Милютинской улице в Ялте занимается семьей тов. Якова Ильича Френкеля, члена Коллегии в Крымотделе Наробраза, члена редакционной коллегии «Красного Крыма» и профессора Таврического университета, а потому означенная квартира, равно как и находящееся в ней имущество, не подлежат реквизиции.
Зав. Крымнаробразом
П. Новицкий [55, с. 457].

Кто-то, напротив, не ожидал для себя ничего хорошего. От большевиков бежали Г.В. Вернадский, Н.И. Андрусов, С.И. Метальников, П.И. Новгородцев, В.А. Розов, Л.И. Шестов. Знаменитый в те времена на всю страну философ и богослов Сергий Булгаков анкетирования не прошёл и был из университета изгнан [43, с. 6].

Всё, чего сумел добиться своими письмами и ходатайствами в Крымревком заменивший на посту ректора умершего своею смертью Р.И. Гельвига В.И. Вернадский, – чтобы в университете не размещали на постой солдат и не вселяли туда советские учреждения. Но зато и сам получил «чёрную метку». Не проработав на посту ректора и трёх месяцев, он в январе 1921 года по требованию Крымревкома был отправлен в Москву, в распоряжение Наркомпроса. Некто М. Гасцинский, «комиссар высших учебных заведений Крыма», обосновал это так: «Несмотря на крупные научные заслуги Вернадского, оставление его в Крыму является политически недопустимым» [50]. В июле 1921 года академик был даже арестован в Петрограде.

В условиях всех этих катаклизмов занятия всё же шли, и первый семестр вторично принятые студенты заканчивали относительно спокойно. Правда, только те, кто удержался после всех новаций, – из примерно 70 человек учёбу продолжало теперь не более двух десятков, включая Курчатова. Зато оставшимся советские преобразования принесли облегчение: учащимся стали выдавать пайки как совслужащим. Студенческие комитеты также помогали нуждавшимся. Например, Курчатову его друг Иван Поройков, член студкома, посодействовал в получении комплекта нижнего белья.

Преподавательский состав в университете существенно поменялся. И следует признать, что новый оказался никак не слабее предыдущего, «белого». Так, А.А. Байков, новый ректор университета, был уважаемым в среде специалистов химиком и металловедом. Математику продолжил вести Н.М. Крылов, будущий академик АН СССР. Его кафедра представляла собою настоящую россыпь золотых имён будущей советской науки. Здесь преподавали профессора Л.А. Вишневский, Н.С. Кошляков, В.И. Смирнов, М.А. Тихомандрицкий, М.Л. Франк. Кафедрой электротехники заведовал известный профессор С.Н. Усатый, а на кафедре физики под руководством профессора Л.И. Кордыша работали будущий нобелевский лауреат И.Е. Тамм и известнейший теоретик Я.И. Френкель. Кроме того, лекции по физике здесь время от времени, бывая в Крыму на даче у родственников, читал профессор Петроградского политехнического института Абрам Фёдорович Иоффе, основавший в 1918 году «первый красный НИИ» – Государственный физико-технический и рентгенологический институт (ГФТРИ).

Не менее известные для того времени имена преподавали другие дисциплины. Так, биологию вели автор вошедшего в мировую биологию и культуру понятия «биополе» А.Г. Гурвич, разработчик математических методов в биологии, специалист по биологической систематике и теории эволюции А.А. Любищев, автор опытов по бессмертию клетки, исследователь проблем бессмертия и омоложения С.И. Метальников. Историю читали один из столпов науки о Древней Руси, будущий директор Института славяноведения и академик – секретарь отделения истории и философии АН СССР Б.Д. Греков, не менее крупный исследователь древнерусской литературы, первый декан филологического факультета МГУ Н.К. Гудзий. Математику давал автор прорывных работ в области математической физики, вариационного исчисления, функционального анализа профессор Л.А. Вишневский, который, кстати, был и деканом физико-математического факультета, где учился Игорь Курчатов [54, с. 8–9].

Многих преподавателей, впрочем, время и события разбросали вскоре по разным городам и даже странам. Но именно эти учёные успели сделать так, чтобы их студенты прошли научную школу мирового уровня. Как писала в своём дневнике жена курчатовского друга Ивана Поройкова Анна, «профессора, оценив по достоинству разумных, пылких юношей, для которых наука, знания являлись неугасимым факелом, всемерно шли навстречу, допуская сдачи зачетов в любое время, а студенты устанавливали свои темпы в работе, отчего и университетский курс был окончен всей компанией друзей в поразительно короткий срок» [53, с. 121]. При этом знания передавались в духе совершенной коллегиальности, в атмосфере этаких древнегреческих философских школ. Разве что прогулки с Аристотелем крымским перипатетикам заменяла чашка чаю с сахарином у профессора Байкова или совместные опыты в электротехнической лаборатории с одним из крупнейших русских электротехников профессором Усатым.

Кстати, научные занятия с Семёном Николаевичем Усатым помогли в некоторой доле облегчить материальное положение Игоря Курчатова.

Профессор с первого же месяца преподавания начал проводить семинары, где все, от академиков до студентов, могли читать доклады, свои научные статьи, обсуждать их, споря на равных. Это было великолепной школой, торжеством, лукулловым пиром науки. И на одном из таких семинаров Курчатову и его другу и сокурснику Кириллу Синельникову удалось экспериментально продемонстрировать расщепление жёлтой линии гелия и поляризацию компонент. Как следствие, летом 1921 года Игорь, Кирилл и общий их друг Борис Ляхницкий получили работу препараторов физической лаборатории. А это добавляло 150 граммов хлеба к 200 граммам, что составляли обычный студенческий паёк в те нищие годы экономической катастрофы в Крыму, когда та же беспощадная для юга России засуха, из-за которой страшный голодомор претерпело Поволжье, погубила здесь 42 % посевов и две трети крупного рогатого скота. Голод охватил 25 % населения Крыма. Умерло до 120 тысяч человек [58].

Курчатову с друзьями повезло устроиться ещё и сторожами во фруктовых садах. Овощи и фрукты с опытового поля, роскошный паёк в составе 300 граммов хлеба, 200 граммов мяса и половины стакана молока в день… Было чем поделиться с родителями и братом. Подрабатывал и в роли ночного сторожа в кинотеатре (а заодно защитника его от крыс).

Какая уж здесь погоня за знанием! Особенно когда в университете оборудование для лабораторных опытов из консервных банок на коленке мастерят…

И Курчатов принимает решение досрочно окончить такую учёбу. Но – с дипломом. И весною 1923 года, на предпоследнем курсе, он подбивает двух ближайших друзей, Ивана Поройкова и Бориса Ляхницкого, пройти за лето самостоятельно четвёртый курс.

Сказано – сделано. Втроём они организовали нечто вроде отдельной студенческой группы. С тем же духом усатовских семинаров: доклад, конспект, формулы, расчёты, обсуждения – и уложившийся в головах материал.

Осенью 1923 года Курчатов защищает диплом по теме «Теория гравитационного элемента». И получает «Временное выпускное свидетельство» № 23. Не диплом, к сожалению, а, по сути, справку о сдаче предметов.

После чего отправляется в Петроград, ещё не названный Ленинградом, поступать в тамошний, уже известный качеством преподавания Политехнический институт.

Не исключено, впрочем, что внезапный его порыв был вызван отчасти и романтическими мотивами.

Игорь в те времена щедро влюблялся. На видного, высокого, сильного парня, пусть и в потрёпанной одежде и чуть ли не верёвочкой подпоясанного, девушки засматривались. Ну а дальше всё зависело уже от женского умения добиться своего.

И.В. Курчатов (в центре) с университетскими друзьями И.В. Поройковым и Б.П. Ляхницким.

[Из открытых источников]

Дочь питерского инженера Вера Тагеева приехала в Симферополь из Феодосии, где окончила школу. Не сказать чтобы такая уж красавица, но девушка весьма изящная. Она была на полгода старше Игоря.

В Симферополе будущего для себя она не видела, так что едва представилась возможность, отправилась с сестрою в Петроград. Училась Вера поначалу в Технологическом институте на механическом факультете. Туда же и призывала поступать Игоря. Намекала на помощь своего брата Дмитрия: «Вы бы так легко могли бы поступить тут в любое техническое [заведение]. Дима – секретарь приемной комиссии во все технические учебные заведения, и он экзаменует поступающих. Вы бы, конечно, выдержали и поступили куда угодно. Мы с Надей тоже держали экзамен у Диминого помощника и выдержали» [53, с. 91].

Она вообще часто писала своему кавалеру письма, подчас содержащие уже не намёк, а призыв: «Встретимся ли мы с Вами? Я думаю, что да. Но судьба капризна и жестока, и неумолима. Вы знаете, теперь особенно ясно я чувствую над собою этот неумолимый и бесстрастный рок, как, помните, в древних трагедиях… Неужели же, чтобы помнить и, главное, любить жизнь и душу кого-нибудь, нужно непременно видеться, смотреть друг на друга или слушать, вообще материально воспринимать? О нет, пусть это будет не так! Пусть мы не увидимся никогда, но пусть ниточка не рвется» [53, с. 95, 98].

Письмо Веры Тагеевой Игорю Курчатову.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Глава 5
Разочарование

После удачного экспромта с окончанием Таврического университета Игорь встал перед непростым выбором. В России и до революции существовало не так много серьёзных физических школ. Да что там – «не так много»! Одна всего – из настоящих – и существовала: Петра Николаевича Лебедева.

П.Н. Лебедев, родившийся в 1866 году, будущий член-корреспондент Российской академии наук и почётный член её английского аналога, Британского Королевского института, работал в 1900–1911 годах в должности ординарного профессора Московского университета. И вокруг его фигуры довольно быстро сложилась та самая первая в России физическая научная школа. Ибо это был учёный воистину мирового уровня, очень грамотный и широко мыслящий. Лебедев был единственным тогда в России физиком, который мог проводить фундаментальные исследования, опережающие работы даже таких величин, как Максвелл. При этом он пользовался славой тончайшего, даже изощрённого экспериментатора. Ну ещё бы, если он умудрился взвесить солнечный свет?

Пётр Лебедев написал в 1891 году небольшую работу под названием «Об отталкивательной силе лучеиспускающих тел». От неё оставался один шаг до эксперимента. И он был сделан: в стеклянном баллоне, в котором был обеспечен почти полный вакуум, разместили вертушку с двумя парами лопастей из фольги. Один из лепестков каждой пары был окрашен в чёрный цвет, другой оставлен блестящим с обеих сторон. А дальше вертушка начинала вращаться под воздействием давления света, отражаемого блестящими лопастями и поглощаемого зачернёнными.

Это было в духе Курчатова. Но человек, открывший «солнечный ветер», очень рано, в 46 лет, ушёл из жизни, не закончив целого ряда прорывных научных работ. Так что в Москву ехать смысла не было – реальной физической школы там не осталось.

Зато такая школа возникла в Петрограде. В расколотом и свирепом 1918 году. Там знакомый Курчатову по Таврическому университету профессор А.Ф. Иоффе вместе с М.И. Немёновым создали Государственный рентгенологический и радиологический институт.

Как удалось сотворить это уникальное учреждение, в котором были объединены медики, биологи и физики, в период Гражданской войны, голода, разрухи, отсутствия электроэнергии и тепла, саботажа специалистов – совершенно удивительная тема. Ходили даже слухи – а в научной среде любят слухи едва ли не больше, нежели в артистической, – будто пока Иоффе, весь на нервах, убеждал профессуру Политехнического войти в новый институт, Немёнов буквально бегом долетел до Октябрьского вокзала. Оттуда в Москву как новую столицу уезжало всё руководство Народного комиссариата по просвещению. Там учёный убедил постового красноармейца пропустить его к поезду и прямо в тамбуре подписал у наркома Анатолия Луначарского нужные бумаги.

В том числе на 50 тысяч рублей начального финансирования. Которые большевики в свою очередь взяли в конфискованном ими фонде умершего ещё в 1907 году покровительствовавшего науке мецената Христофора Леденцова.

И вот на базе этого, как его назвали, «первого большевистского» института и петроградского Политеха, где Иоффе преподавал, и начала складываться новая советская научная организация. Альтернатива упёршейся в своём протесте большевикам Академии наук – действующая и действенная.

Во всяком случае, в 1923 году, когда в Петроград приехал Игорь Курчатов, институт уже вырос за пределы задуманных в начале трёх отделений: медико-биологического под руководством М.И. Немёнова, физико-технического (А.Ф. Иоффе) и радиевого (руководитель Л.С. Коловрат-Червинский). То, чем руководил Иоффе, через ряд превращений стало Физико-техническим институтом. На базе радиевого отделения (а также радиевой лаборатории Академии наук и радиохимической лаборатории при Геологическом и Минералогическом музее РАН) в январе 1922 года был образован Радиевый институт.

Правда, главными лицами в последнем стали не очень хорошо относившиеся к Иоффе академик В.И. Вернадский и его соратники В.Г. Хлопин, А.Е. Ферсман и И.Я. Башилов. Но с научной точки зрения эти человеческие счёты не имели большого значения. Главное, что в СССР появилась научная школа, уже тогда сосредоточенная на изучении и овладении атомной энергией – «самым могучим источником силы, к которому подошло человечество в своей истории» [61].

Пропуск И.В. Курчатова в Петроград. 1923 г. [71]

Попасть в это научное заведение было бы счастьем. Но Курчатов трезво смотрел на вещи. Да, справка от Таврического университета давала возможность получить работу в какой-нибудь лаборатории. Но для того чтобы попасть к Иоффе, образования, полученного на учебной базе в Симферополе, явно недостаточно.

Так осенью 1923 года Игорь становится студентом кораблестроительного факультета того же Ленинградского политехнического института имени М.И. Калинина. Здесь было три кафедры: судостроения, судового машиностроения, воздушного судостроения. Последнее казалось в те годы особенно привлекательным и романтичным огромному количеству молодёжи. А Курчатову?

А вот у него учёба на корабела как-то не заладилась. Он попросту… мало занимался. В чём и признавался сам в позднее написанной автобиографии. И там же объяснял это тем, что «к тому времени у меня сформулировался интерес к занятиям физикой».

Усугубляла ситуацию нужда, поскольку стипендий тогда не платили. Студентам выдавали красноармейский паёк. Притом в сохранившихся документах Политеха не раз и не два констатировалось такое положение: «Студенты ускоренники первое время в 1920 году занимались хорошо; это было обусловлено тем, что они действительно пользовались красноармейским пайком. Но затем дело снабжения их значительно ухудшилось, студенты по месяцам сидели без выдачи; естественно, что в этих условиях понизилась и успешность учебы, и студенты начали отставать от намеченного для них плана – им приходилось заниматься посторонней работой, чтобы обеспечить пропитание» [62, с. 16].

Автор рукописной «Истории С.-Петербургского политехнического института» тогда же радостно сообщал, что «некоторые из преподавателей, более других потрудившиеся над организацией ускоренного выпуска, получили полное красноармейское обмундирование… Что было очень кстати» [62, с. 16–17].

В дальнейшем положение улучшалось, но не так чтобы кардинально – Новая экономическая политика, конечно, сгладила остроту голода 1920–1921 годов, но зато и цены на всё сильно подпрыгнули. В 1922 году печально констатировалось: «Фактический материал, собранный Ин-том по срочным выпускам, ярко свидетельствует о том, что высокая успешность, превосходящая задания, соответствовала первому, к сожалению, весьма короткому, периоду, когда обеспечение студентов носило реальный характер, резко падала в периоды задержки в выдаче обеспечения и дошла до низкого уровня с того момента, когда снабжение студентов свелось к голодной норме» [62, с. 39].

Но мало и этого. 23 мая 1923 года был опубликован циркуляр о введении платности в вузах. В политехе она составила сперва 50 золотых рублей в полугодие для плательщиков I разряда и 25 рублей для плательщиков II разряда, но через год и эта плата была поднята до 75 рублей для первых и З7 рублей 50 копеек – для вторых.

То есть хочешь учиться – иди работай.

Вот Курчатов и пошёл…

Параллельно с учёбой он по рекомендации одного из профессоров своего института сумел устроиться в сентябре 1923 года на работу в магнито-метеорологическую обсерваторию в городе Слуцке (он же исторический Павловск). Руководил ею видный метеоролог В.Н. Оболенский.

Правда, сильно это его материального положения не поправило: в Слуцкой обсерватории Курчатов получал лишь 27 рублей в месяц. И то при этом он нарушал категорическое требование наркомпросовских циркуляров: «Студенты не могут занимать оплачиваемых должностей ни в каких учреждениях, кроме своих учебных заведений». Приходилось совмещать учёбу с работой и прятать этот факт…

А что же Вера Тагеева?

В переписке они с Курчатовым так и остались на «Вы», хоть и называли друг друга «Капеллой» и «Блистательным Орионом». Вспоминали прошлое, друзей, крымские встречи, обменивались мнениями о происходящем и планами на будущее. Всё было очень мило и трогательно. Но, похоже, к этому времени прежняя романтика уснула у обоих. И девушка уже как-то по-деловому восхищается «отрешённостью» уходящего в науку Курчатова «от сует этой жизни», делясь с ним каким-то буквально пророческим видением: «И выйдете в жизнь Вы сильный, неизломанный и богатый душою, ведь это самое ценное. …У меня остался Ваш образ серьезный, даже строгий, с большой бородой, в кабинете с темной мебелью и со спущенными шторами» [53, с. 101].

ЛПИ. Групповой портрет преподавателей и студентов.

Внешний вид говорит всё обо всём. [62]

А в августе 1926 года Вера Тагеева вышла замуж. Не за Курчатова. За Владимира Семёнова-Тян-Шанского, внука знаменитого географа. И… кораблестроителя. Будущего профессора, завкафедрой теории корабля и декана кораблестроительного факультета Ленинградского кораблестроительного института.

Вера пошла далее по медицинской стезе, став врачом-неврологом, проработала в войну и блокаду по госпиталям, специализировавшись в области лечения травматических заболеваний нервной системы. После войны служила в Военно-медицинской академии, защитила докторскую диссертацию. В отставку вышла в звании полковника медицинской службы, с орденами Красной Звезды и «Знак Почёта» и медалью «За оборону Ленинграда». Прожила долгую жизнь, родила трёх дочерей, скончалась в 1993 году в возрасте 91 года.

Курчатов тоже женится – в 1927 году. Женою его стала Марина Дмитриевна Синельникова – старшая сестра друга и однокашника Курчатова по Таврическому университету Кирилла.

Вера Викторовна Семёнова-Тян-Шанская (Тагеева) в 1957 г. Портрет В. Шабунина

Марина – собственно Мария, а в детстве и для близких Маруся – была знакома с Игорем давно, с 1921 года. Тогда она работала машинисткой в каком-то учреждении, куда Кирилл затащил Игоря просто по пути, заскочив на минутку к старшей сестре по уже забытой надобности. И ничего, что называется, не предвещало. Но Марина была неброско, зато пленительно мило красива. И обворожительно застенчива. Видно, в детстве ей нелегко приходилось…

Так, собственно, и было. А Мариной Мария Синельникова сделала себя сама: сменила имя, чтобы избавиться от детских комплексов, заложенных строгим консервативным отцом, капризной матерью, строгой классной дамой в гимназии, коя страстно боролась с вьющимися, непокорными волосами воспитанницы. Да одноклассницами, что дразнили тихую, немодно одевавшуюся девочку.

Но в 1925 году, уже вполне самостоятельная и уверенная в себе молодая женщина, она переезжает к брату Кириллу в Ленинград. У того в Яшумовом переулке, дом 3 квартира на три комнаты. Одна комната, правда, маленькая, но в целом – завидное по тем временам жильё.

И в том же 1925 году, в сентябре, в Ленинград приезжает Игорь Курчатов, наконец-то зачисленный – по рекомендации опять же Кирилла Синельникова – на работу в иоффевскую Физико-техническую лабораторию с 1 октября. А где жить? Кирилл предлагает поселиться пока у него. В той самой третьей комнате, так что никто никого не стеснит. Даже наоборот, веселее будет; тем паче что в самой большой комнате рояль стоит, а Марина на нём очень неплохо играет. А коли рояль помещается, значит, и гости поместятся. А это уже не только весело, но и интересно.

Игорь Курчатов с женой Мариной Синельниковой и с отцом.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Свадьба состоялась 3 февраля 1927 года. В роли шафера был ближайший помощник Иоффе Николай Семёнов. Ещё, понятно, не академик, а просто весёлый, хотя внешне и строгий человек. Отметили торжество посещением «Евгения Онегина» в Мариинке. Затем с друзьями по Физтеху устроили вечер. Пили немного – зато много шутили, смеялись, пели. У Игоря ещё с крымских времён оставалось в памяти немало из того, чего он наслушался от куплетистов в кинотеатре…

Так началась его семейная жизнь.

И – настоящая научная…

Глава 6
Подготовка

Правда, до той настоящей научной жизни – как, впрочем, и женитьбы – должно было ещё пройти время. А пока в 1925 году Игорь переживал непростые жизненные коллизии.

В условиях, что сложились для Курчатова в Петрограде, едва ли можно считать сюрпризом, что он, ещё год назад способный изучить годовой курс университета за пару летних месяцев, был в конце концов отчислен из Петроградского политехнического института за… неуспеваемость. «Чистка» – любили тогда такое слово…

Но и в этом отрезке жизни Курчатов всё равно смог сделать свой первый шаг в большую науку. В той самой Слуцкой лаборатории он под руководством профессора Павла Николаевича Тверского проводил наблюдения по темам, которыми занимался его учёный шеф: радиоактивность осадков, свободные заряды в атмосфере и вертикальный ток проводимости [64]. Отчёт по измерению альфа-радиоактивности снега, напечатанный в 1925 году в «Журнале геофизики и метеорологии», стал его первой научной публикацией.

Значение этой работы можно увидеть уже в том, что выполненный в 1923–1926 годах П.Н. Тверским анализ выхода радиоактивной эманации из почвы стал затем одной из основ радиометрического метода разведочной геофизики. Была в этом также значимая польза и для «чистой» метеорологии.

Дело в том, что в атмосфере наличествует небольшое количество газа радона. Он выделяется при радиоактивном распаде содержащихся в земной коре (прежде всего в гранитах) урана и тория, в силу своей инертности относительно свободно покидая кристаллическую решётку «материнского» минерала. В свою очередь, взвешенные в воздухе продукты распада радона в виде радиоактивных ионов становятся центрами конденсации водяных паров. Потому от изучения радиоактивности осадков учёные продвигались к объяснению механизма их образования [31, с. 10].

Что примечательно, молодой Курчатов не побоялся в своей первой публикации полемизировать с научным руководителем обсерватории В.Н. Оболенским. Он отметил, что применяемый тем метод измерения β-радиоактивности снега не позволял установить, каково соотношение продуктов распада радона в осадках. А посему необходимо проводить измерения радиоактивности осадков по α-частицам, усовершенствовав методику таких работ. После чего дал математическое обоснование своей методики, где учитывался распад короткоживущих продуктов, что происходил за время собирания снега. Кроме того, Курчатов предложил формулу, которая учитывала поглощение α-частиц в талом снеге, то есть в воде.

Таким образом, Курчатов доказал, что предложенный им подход меняет результат измерений в несколько – до двадцати – раз. Конечно, и в этом случае радиоактивность снега при попадании его на почву составляет ничтожную величину – 5,5⋅10^–11 кюри на грамм, то есть примерно 2 беккереля, они же – 2 распада на грамм в секунду. В начале снегопада чуть больше – на первые снежинки «налипает» больше активных продуктов, нежели на последующие.

Но долго такая работа не продлилась. В уже упомянутой автобиографии Курчатов, отметив, что во время работы в Слуцкой магнито-метеорологической обсерватории «окончательно оформилось… желание работать в области научного исследования», указал: «В 1924 г. летом в связи с семейными обстоятельствами уехал из Ленинграда и вернулся в Крым, где поступил на работу в Феодосии в Гидрометеобюро Черного и Азовского морей.

Переезд был связан с тяжелым материальным положением семьи, т. к. к тому времени я не получал уже помощи от отца» [65, с. 311].

Правда, в некоторых воспоминаниях говорится, что подлинной причиной возвращения в Крым стала высылка отца Игоря в Уфу – будто бы по доносу о чтении антисоветской литературы. В Уфе Василий Алексеевич действительно три года провёл, но в правах поражён не был, работал там и жил свободно. Так что глухой сей слух вполне можно так и оставить глухим.

В любом случае стоит, однако, заметить, что слова «не получал уже помощи от отца» относились не только к старшему сыну, но и к жене с младшим сыном Борисом. Тоже уже студентом. Семья осталась без кормильца – сколько бы тот ни присылал денег из Уфы. Этим кормильцем по логике всех русских семей должен был стать старший из мужчин. То есть Игорь.

Вот он и вернулся в Крым из Ленинграда. И по рекомендации профессора Н.Н. Калитина, знавшего его по ММО (и выручившего его в мерзкую питерскую зиму роскошным подарком – тёплым чёрным тулупом, в котором Игорь ходил и под которым спал при ночёвках в обсерватории), поступил на работу в Гидрометеобюро Чёрного и Азовского морей. Располагалось оно в Феодосии.

В Гидрометеорологическом бюро Курчатов значился инструктором. Работа его заключалась в наблюдении за физикой и динамикой моря, для чего он и должен был совершать регулярные «круизы» на моторной лодке вдоль зачарованных берегов Карадага.

Кроме того, в обязанности Курчатова входило ежедневное снятие показаний различных приборов. Но этим, впрочем, ни одного метеоролога не удивишь. Да и Феодосия – всё ж не Маточкин Шар на острове Северный архипелага Новая Земля на 73‐й параллели.

Наверное, такую работу можно было бы счесть даже и курортной, тем паче что провёл Игорь на ней всего три месяца. Однако за эти три месяца он не только вполне проник в другую, новую для себя область науки, не только овладел её экспериментальными методиками и приборами, изучил и освоил математическую теорию гармонического анализа, но и сумел сформулировать итоги своих наблюдений в двух научных работах. Они были выполнены под научным руководством профессоров Н.Н. Калитина, А.П. Лондиса и А.С. Шимановского.

В первой публикации были описаны результаты наблюдений подъёмов и опусканий уровня воды в Чёрном море, обработанные методом гармонического анализа. Интерес для науки тут представляло разделение величин амплитуд таких колебаний, вызванных солнечными и лунными приливами, с одной стороны, и метеорологическими факторами – с другой. Штормами, проще говоря. До Курчатова считалось, что в таких относительно небольших по площади водоёмах, как Чёрное и Азовское моря, к тому же отрезанных от Мирового океана двумя (или, считая Гибралтар, тремя) узкими проливами, чисто приливных волн вообще не бывает. Ну в самом деле – кто их когда видел, приливы и отливы, в этих водах? Не Камчатка, чай, и не полуостров Котантен во Франции. И тем не менее эти приливы и отливы тоже фиксируются – им, Курчатовым Игорем Васильевичем, – пусть колебания и равны лишь нескольким миллиметрам.

Вроде бы просто, в особенности по нынешним-то временам? На уровне студенческой практики? Да, но только нужно взять в расчёт, что сама метеорология как наука пребывала в младенческом состоянии. Достаточно сказать, что «отец научной метеорологии», норвежский учёный Вильхельм Бьёркнес (Vilhelm Friman Koren Bjerknes), предложил рассматривать атмосферу Земли в качестве математически анализируемой физической системы всего 20 лет назад, в 1904 году. Только после его программной статьи наука догадалась интегрировать наблюдаемые показатели состояния атмосферы по времени. Сама первая научная школа в области метеорологии была рождена только в 1917 году! А фундаментальная работа сына Вильхельма Бьёркнеса, Якоба, «О структуре движущихся циклонов» появилась в 1919 году.

Удостоверение инструктора гидрометеорологической службы И.В. Курчатова. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Так что исследования Игоря Курчатова по динамике Чёрного и Азовского морей были вполне актуальными для тогдашнего уровня науки.

Другое дело, что это – нет, это не физика. Простая скрупулёзность, никак не тянущая на открытие, оставляющее твоё имя в истории. Хоть и в самом деле в Шопенгауэра окунайся, как тогда писал Вере Тагеевой…

Но ещё интереснее работа Курчатова о сейшах – стоячих волнах, не связанных прямо с влиянием небесных тел (хотя от них тоже зависящих) и возникающих в замкнутых водоёмах под воздействием внешних сил. Включая – или в особенности – атмосферные явления. Как раз случай для Чёрного и Азовского морей.

Оно, конечно, стоячие волны здесь не так опасны, как в океане. Там, по слухам, такая волна, вдруг вертикально вздымающаяся из-за резонансной интерференции обычных волн, погубила не один корабль. Но и тут всё же надо смотреть, одно- или многоузловая сейша может появиться, учитывать расслоение воды по плотности, рассчитать период колебания и его величину и так далее. Да и практический выход существен: само явление это было открыто, когда на Женевском озере в Швейцарии масса кораблей вдруг сели на мель при абсолютно незначительном волнении. Для такого мелкого водоёма, как Азовское море, подобная опасность тоже не исключена. Да что там «не исключена» – наблюдается регулярно!

Так что Курчатов долго и внимательно изучал мареограммы, снятые в Ейске и около Темрюка, а затем в Одессе и Поти. На этой основе выяснил, что колебания носят сейшеобразный характер, рассчитал параметры и получил весьма хорошее соответствие с экспериментально устанавливаемыми значениями.

Типографский оттиск первой научной публикации И.В. Курчатова. [НИЦ «Курчатовский институт»]

В общем, Игорь Курчатов обещал стать выдающимся гидрологом, как ему, в свою очередь, обещал это впечатлённый его трудами профессор Калитин.

Но это было не то, чем он хотел бы заниматься в жизни. Не в том, конечно, дело, что в комнату при маяке, где они жили с Мстиславом Луценко и профессором Калитиным, заползали в гости змеи и тарантулы. Это мелочь, не такое видали, тем паче что гадюк, не теряясь, споро рубили лопатами и пауков постепенно повывели. Просто всё это не то, ради чего он досрочно окончил Таврический университет. Его манила большая, настоящая физика! А в той работе, что он делал тут, этой самой настоящей физики не было, как бы ни убеждал профессор Калитин в громадном будущем метеорологии…

Так прямо и написал позднее: «Работа в Феодосии меня не удовлетворяла, так как здесь я не мог получить никакого научного руководства в области физики» [65, с. 311].

Да, конечно, в тогдашних жизненных обстоятельствах семьи Курчатовых, когда отца выслали в Уфу будто бы за антисоветские высказывания, а брат доучивается на химика в Казани, наличие любой работы в нищем тогда и голодном Крыму уже было великой удачей. А особенно работы такой, где нужно всего лишь аккуратно, регулярно, трижды в сутки делать метеорологические и аэрологические наблюдения. Да раз в пять дней дополнять их данными полевых замеров на морском маршруте от Феодосии до Судака. Курорт, а не работа! Да ещё и деньги за это платят. Невеликие, но всё же…

Но Игорь хотел быть физиком!

И потому с надеждою принял приглашение профессора С.Н. Усатого приехать в Баку. Чтобы поработать у него ассистентом при кафедре физики в Азербайджанском политехническом институте.

Семён Николаевич Усатый был тем самым первым учителем Игоря в Таврическом университете, коий, собственно, и разбудил окончательно в нём стремление к настоящей физике.

Сам выпускник Петербургского электротехнического института, он всю жизнь занимался исследованиями в области электротехники, электромеханики и электрических машин. Уже в 30‐летнем возрасте он занял должность заведующего кафедрой электрических машин в Петербургском политехническом институте. Преподавал в Политехническом институте в Киеве, оттуда в начале 1920-х годов переехал в Крым, в Симферополь.

Именно он заметил таланты и надёжность двух друзей – Игоря Курчатова и Кирилла Синельникова – и пригласил их работать на своей кафедре физики в качестве препараторов.

В 1923 году профессор Усатый перебрался в Баку, где стал руководить лабораторией, равнозначно принадлежавшей и Азербайджанскому университету, и Бакинскому политехническому институту. И как только в ней открылись и были оформлены соответствующие вакансии, Семён Николаевич вновь позвал сюда своих прежних учеников – Курчатова, Синельникова и Луценко, который Мстислав. При этом первого он оформляет в качестве своего ближайшего ассистента.

В общем, это был великолепный шанс для Игоря. Шанс заняться собственно физикой. В числе работ профессора Усатого фигурировали такие, как «Искровые разряды высоковольтного трансформатора в связи с явлениями в нем происходящими», «Исследование машин переменного тока», «Электрические машины постоянного тока» и т. д. Притом он был дружен с Абрамом Фёдоровичем Иоффе и женат на сестре его жены. А Физико-техническая лаборатория (так она тогда называлась) академика Иоффе уже превращалась в центр отечественной науки.

И.В. Курчатов (сидит в первом ряду слева) в экспедиции на Каспии. В центре С.Н. Усатый. Весна 1925 г. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Отношения между профессором Усатым и его молодыми сотрудниками сразу стали не только уважительно-коллегиальными, но и по-человечески близкими. Курчатов с друзьями – и ещё четырьмя коллегами – стали даже жить в большой профессорской квартире на Азиатской улице, 133. Что называется, с открытым столом, то есть завтракают и ужинают тоже здесь. Немаловажно для молодых научных сотрудников середины 1920‐х годов, когда согласно действовавшим тогда нормам так называемого академического обеспечения они получали от 5 до 20 довоенных золотых рублей в месяц. При этом пуд ржаной муки стоил в той же валюте 1 рубль 15 копеек. Это примерно 24 буханки хлеба. То есть пятая часть зарплаты уходила только на хлеб.

Да и эти деньги выплачивались нерегулярно: сумма задолженности научным работникам только по Москве и Петрограду составляла в ноябре 1921 года 1 млн рублей [66].

Осенью 1924 года Курчатов впервые зашёл в лабораторию профессора Усатова, будучи одет в длинную солдатскую шинель. На ногах у него тоже далеко не оксфорды красовались. Денег в карманах не было если не вообще, то весьма близко к этому.

Игорь Курчатов в Баку. 1924 г. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Впрочем, он не унывал и всегда выглядел аккуратным и весёлым и даже несколько похожим на модного тогда поэта Владимира Маяковского, от которого млели в те годы девушки.

Хуже собственной бедности была другая – институтская. Курчатова увлекли потенциалы ионизации – переходы электронов в различные состояния, чем занималась тогда масса учёных. Причём уровня Нильса Бора за рубежом и Николая Семёнова в России, который как раз в 1923 году опубликовал в «Успехах физических наук» весьма интересную статью на эту тему.

Но и в Баку пришлось столкнуться с тою же бедою, что в Симферополе или Феодосии, – скудостью приборных возможностей. Тем не менее Игорь вместе с сотрудницей Усатова Зинаидой Лобановой смог составить совместную научную статью по теме эффекта выпрямления переменного тока при электролизе некоторых растворов в присутствии алюминия [67].

Здесь же, в Баку, в «Известиях АГУ» была тогда опубликована ещё одна работа по электропроводности, выполненная ещё в 1923 году с Кириллом Синельниковым в Таврическом университете. Так что как учёный Курчатов состоялся вполне.

Конечно, каждому учёному ценна его научная публикация. Но главное было в том, что профессор Усатый ещё раз убедился: за прошедшие годы его бывший студент не растерял своего потенциала для исследовательской работы, следит за публикациями, остаётся надёжным и усидчивым экспериментатором. И, сделав такие выводы, Семён Николаевич не стал держать молодого сотрудника в далёком от центра советской научной мысли Баку, а написал на него положительную рекомендацию для А.Ф. Иоффе.

Кирилл Синельников в ЛФТИ. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Имеется также свидетельство, что свою рекомендацию дал и друг Игоря Кирилл Синельников, приглашённый в Физтех от Усатого же за полгода до того. «Иоффе сказал Кириллу Дмитриевичу: «Если Курчатов хоть вполовину такой, как Вы, то зовите», – приводит строки из черновых конспектных записок жены Курчатова Марины со ссылкой на архив Дома-музея И.В. Курчатова Раиса Кузнецова [4].

И Игоря Васильевича пригласили в Ленинградский физтех.

Глава 7
ЛФТИ

Ленинградский физико-технический институт в 20–30‐х годах XX века возвышался Монбланом в советской науке. Ещё до подписания 23 сентября 1918 года декрета о создании физико-технического отдела Государственного рентгенологического и радиологического института, с чего, собственно, начался ЛФТИ, глава этого отдела А.Ф. Иоффе начал собирать в нём и вокруг него оставшиеся в большевистской части России выдающиеся умы. Каких бы убеждений они ни придерживались. И постепенно вокруг Ленинградского физтеха сформировалась целая плеяда учёных, имена которых написаны на всех восьмитысячниках российских научных Гималаев. А иные – и на мировых.

Вот эти имена:

– нобелевские лауреаты: П.Л. Капица, Л.Д. Ландау, Н.Н. Семёнов, И.Е. Тамм, Ж.И. Алфёров;

– создатели принципиальных научных и научно-технических направлений: А.П. Александров, А.И. Алиханов, Я.Б. Зельдович, И.К. Кикоин, И.В. Курчатов, Ю.Б. Харитон;

– крупнейшие учёные в своих сферах науки: Л.А. Арцимович, М.П. Бронштейн, Я.Г. Дорфман, П.П. Кобеко, Б.П. Константинов, Г.Н. Флёров, Я.И. Френкель;

– академики В.Н. Кондратьев, Г.В. Курдюмов, А.И. Лейпунский, М.А. Садовский, А.И. Шальников.

Особенно контрастно – и это очень выпукло иллюстрирует стремление рвущегося в настоящую науку И.В. Курчатова именно в ЛФТИ – «школа Иоффе» выглядела на фоне сильно расплодившейся после революции поросли так называемых «красных профессоров». Из тех, кого в это звание определила советская власть, страдающая после эпохи смуты 1917–1921 годов от воистину лютой нехватки научных кадров, а потому «верставшей» в науку прежних лаборантов, ассистентов, приват-доцентов, а то и рабочих.

А.Ф. Иоффе. [122]

Советская власть бросилась срочно создавать «рабочие факультеты», «пролетарские институты» и «марксистские университеты». Студентов обучали по ускоренному курсу. Ну а корпус учёных и преподавателей срочно наполнялся теми же прежними ассистентами и приват-доцентами, пусть те и перепрыгивали через необходимые карьерные ступеньки.

И вот в этих условиях А.Ф. Иоффе отбирал и затем пестовал в своём институте настоящие, полноценные научные кадры. Такие, которые не только смогли вести исследования на передовом даже на мировом фоне научном уровне, но и образовать впоследствии собственные научные школы. Частью сохранившиеся и поныне, столетие спустя!

Не зря Абрама Фёдоровича Иоффе часто называли «отцом советской физики».

Впрочем, ещё больше ему подошло бы определение «отец советских физиков». Фигурально, конечно, – физики любой национальной принадлежности прекрасно рождались от собственных родителей. Но вырастить своей стране плеяду имён, практически каждое из которых – история, – что-то от отцовства в этом и в самом деле есть, не так ли?

Причём историей стали уже первые ученики А.Ф. Иоффе. Вот как он сам об этом вспоминал: «Из 10–12 учеников, работавших как в университете, так и в Политехническом институте, был в 1916 г. образован семинар, который впоследствии и составил ядро Физико-технического института. В нем участвовали Н.Н. Семёнов, Я.П. Френкель, П.Л. Капица, П.И. Лукирский, Н.И. Добронравов, Я.Г. Дорфман – теперь крупнейшие физики с мировыми именами. Остальные, если и не достигли по разным причинам такой научной высоты, то все же оставили заметный след в науке» [453].

А вот как характеризовал руководство научной работой со стороны Иоффе его ученик Анатолий Александров:

Еще на институтской скамье студенты должны были приобщаться к научным исследованиям, работать в лабораториях Физико-технического института. Целью высшего образования Абрам Федорович считал не столько сообщение студенту какого-то законченного комплекса знаний, сколько воспитание у студента приемов работы с научной литературой, умения и навыков в решении задач, выдвигаемых развитием науки; понимание того, что для развивающейся науки характерна незавершенность. <…>
Главной целью, по его мнению, было воспитание творческой активности, и эта задача, поставленная Иоффе перед высшей школой в 20‐х годах, и сегодня является характерной чертой наших лучших высших учебных заведений. <…>
Творческая студенческая молодежь, часто уже на втором курсе попадавшая в лаборатории Физтеха, вливалась в его коллектив, и это было также новой, характерной чертой этого замечательного института, который называли «детским садом Иоффе»…
Характерной чертой А.Ф. Иоффе была широта интересов, быстрая ориентация во всех новых направлениях теории и эксперимента, живой, всеохватывающий и творческий подход к любому вопросу. Именно он, с его удивительным умением находить доступные подходы к сложным явлениям, играл огромную роль в приобщении наших ученых к идеям новой физики. Необычайная простота в общении, внимание к людям, полное отсутствие какого-либо высокомерия по отношению к собеседнику дополняли его обаятельный образ [157, с. 65–66].

При этом Абрам Фёдорович, заслуживший в Институте почтительно-свойское прозвище «папа Иоффе», и учёным был незаурядным, будучи в довоенные годы громадным явлением в советской физике.

Хотя и не только в физике – он великолепно разбирался вообще в науке. А главное – в науке управлять наукой.

Среднее образование он получил в Ровенском реальном училище Полтавской губернии. Высшее – в Санкт-Петербургском практическом технологическом институте, а второе высшее – в Мюнхенском университете.

Уже тогда А.Ф. Иоффе проявил себя настолько ярко, что сам знаменитый Вильгельм Конрад Рентген (Wilhelm Conrad Röntgen) предложил русскому студенту остаться при кафедре физики университета Мюнхена, руководителем которой он был. Здесь Иоффе некоторое время работал под руководством этого великого учёного. И настолько успешно, что уже в 25 лет получил степень доктора наук.

Но от предложенной самим Рентгеном профессорской должности отказался и вернулся в Россию… чтобы стать в 1906 году внештатным старшим лаборантом в Политехническом институте! А позже точно так же отказался и от кафедры в Калифорнийском университете в Беркли. Впрочем, звание профессора от него тоже не ушло: с 1912 года Абрам Фёдорович служил профессором физики в Петербургском политехническом институте.

Успевший в молодости поучаствовать в студенческих беспорядках и ещё из Германии вернувшись убеждённым марксистом («Нелегальные массовки, революционные ячейки в войсках, студенческие забастовки – такова была атмосфера, в которую я попал по возвращении»), А.Ф. Иоффе без колебаний принял Октябрьскую революцию. Хотя, по собственному признанию, значения её не сразу понял.

«Взятие власти большевиками я сначала рассматривал как один из эпизодов революции, определяемой стремлением кончить войну, и думал, что решающая роль будет принадлежать крестьянству, снабженному оружием в результате демобилизации, но не способному удержать власти. Однако после того, как я летом побывал в Крыму, где под покровительством германской оккупационной армии держалась буржуазная власть, покушение на Ленина в Москве и звериная ненависть крымских либералов к пролетариату окончательно определили мою позицию. Для меня уже не было сомнений – здесь у пролетариата светлое будущее, там – у буржуазии жалкое догнивающее прошлое. <…>

Возвратившись в сентябре 1918 г. в Ленинград, я твердо решил навсегда связать свою судьбу со страной советов и внести свою долю в будущее строительство» [453, с. 181–182], – вспоминал он впоследствии.

Конечно, будучи уже профессиональным учёным, А.Ф. Иоффе не полез с винтовкой на баррикады. Но сделал максимум того, что мог, именно как учёный: возглавил физико-механический факультет в Петроградском политехе и добился вместе с профессором М.И. Немёновым декрета о создании Государственного рентгенологического и радиологического института. Многие учёные и историки науки считают сегодня физмех Политехнического института и Физтех тем «фундаментом, на котором выросло здание российской физики» [102].

С течением времени Государственный физико-технический рентгенологический институт (ГФТРИ) – Центральная физико-техническая лаборатория при ВСНХ – Государственный физико-технический институт (ГФТИ) при ВСНХ – Комбинат физико-технических институтов – Ленинградский физико-технический институт (ЛФТИ) развивался, менял свою структуру. Но в основе она оставалась той, что была избрана «отцами-основателями» в самом начале – шесть отделов с подчинёнными им подотделами и лабораториями.

Здание ЛФТИ.

[Из открытых источников]

Первый – Специальная лаборатория под управлением самого А.Ф. Иоффе – работал над вопросами механической и электрической прочности твёрдых тел.

Второй, физический отдел, которым руководил Н.Н. Семёнов, занимался темами электрическими, рентгенотехническими, молекулярными (в частности, изучением возможности получения идеальных монокристаллов), магнитными и химическими. Позднее на базе этого отдела был образован в 1931 году Институт химической физики (ИХФ).

Третий отдел (Н.Н. Давиденков) специализировался на изучении материалов.

Четвёртый – связи, руководитель А.А. Чернышёв. Чем там занимались, понятно из того, что из этого отдела выросло: Институт автоматики и телемеханики и Электрофизический институт.

Пятый – электромеханический отдел (Г.А. Люст).

Шестой – теплотехнический (М.В. Кирпичёв). Из него тоже вырос институт – Теплотехнический.

Наконец, седьмой – отдел технической акустики (Н.Н. Андреев). Это там развивал свои необычные инструменты и способности Лев Термен [72].

Конечно, в течение 1920‐х и 1930‐х годов отделы добавлялись и расформировывались, превращались в сектора и группы, и тот же И.В. Курчатов стал здесь же во главе отдела исследования ядра, но главное оставалось неизменным: всё это время ЛФТИ был главной научной школой страны.

И в этом качестве ЛФТИ почти все предвоенные годы если не замещал Академию наук, то играл роль не менее значимого научного центра.

Дело, правда, было не столько в особых качествах ЛФТИ, которые станут наглядными с середины 1930-х, сколько… в самой Академии.

Надо сказать, что, несмотря на всю массовую стихию и умоисступление смуты, к высшему руководству страною пришли люди хоть и индоктринированные иногда сверх меры, но разумные и распорядительные. И это новое руководство, надо отдать ему должное, о развитии науки заботилось как могло – понимало, что без науки как работающей части экономики в ХХ веке крупную страну не поднять и никакая мировая революция не поможет.

Правда, поддерживать науку приходилось с учётом необходимости направлять огромные ресурсы на решение острейших военных и политических задач. А также с учётом громадных людских и материальных потерь и практически полностью разрушенной экономики. То есть в условиях тотального дефицита финансов. Потому вливания поначалу были точечные. В основном – в продолжение исследований признанных академиков В.И. Вернадского, И.П. Павлова, А.Ф. Иоффе и им подобных. И их школ.

Наверняка это понимали и в унаследованной от Российской империи Академии наук. Вернее, в том не очень поддающемся определению образовании, чем она стала после революции.

В своё время академическое сообщество хоть и смотрело на бесталанного последнего царя критически, но и Октябрьскую революцию приняло весьма враждебно. Её позицию вполне однозначно выразил тогдашний непременный секретарь Академии наук С.Ф. Ольденбург, подводя итоги 1917 года по Академии: «Тёмные, невежественные массы поддались обманчивому соблазну легкомысленных и преступных обещаний, и Россия стала на край гибели» [456].

После чего академики замкнулись в некоем хрустальном замке, выстроив между собою и властью прозрачную, но не позволяющую вести диалог стену. Да и как его вести, если Академия не признавала законным органом власти большевистский Наркомпрос, а продолжала считать таковым министерство народного просвещения Временного правительства? На попытки же нового руководства страны подойти с просьбой «помочь советскому правительству в решении ряда государственных задач» отвечали с холодом осаждённого, но не покорённого стрельцами Ивана Грозного в своём замке остзейского барона: «Ответ Академии может быть дан по каждому отдельному вопросу, в зависимости от научной сущности вопроса… и от наличности тех сил, которыми она располагает» [457].

Правда, встречная реакция – разогнать эту академическую братию – не только не последовала, но даже не вылилась в логичный, казалось, для победившего пролетариата запрет жить Академии наук по её уставу от аж 1836 года.

Михаил Булгаков свой сюжет о противостоянии между профессором Преображенским и председателем домкома Швондером мог бы взять прямо из этой коллизии.

Тем более что Академию, как и профессора Преображенского, тоже защищали авторитеты из большевистской верхушки. Начиная с самого главного – В.И. Ленина. Вождь большевиков предельно прямо указал «не давать некоторым коммунистам-фанатикам съесть Академию». Высказывалось мнение, что тем самым он отдавал долг личного уважения Сергею Ольденбургу, которого знал с 1891 года и которому симпатизировал как товарищу своего повешенного за терроризм брата по студенческому Научно-литературному обществу профессора О.Ф. Миллера.

Во-вторых, сам Сергей Фёдорович Ольденбург являл собою тип классического российского либерала – интеллигента из дворян, в меру разделяющего «идеалы свободы», но одновременно и лоялиста, умеющего приспосабливаться к любым властям. Потому ни он, ни Академия наук под фактическим его руководством палку не перегибали и уже с конца 1918 года соглашались участвовать в некоторых научных и экономических программах советской власти в обмен на признание тою автономии и внутренней независимости Академии. Народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский и вовсе считал С.Ф. Ольденбурга «одним из самых крепких и самых нужных звеньев между советской властью и крупнейшей мировой и нашей интеллигенцией» [458, с. 202].

Ну и, наконец, в разгоне Академии не было никакой реальной необходимости: в ней всего-то состояло 45 академиков, из коих мировой значимости именами обладали парочка, максимум трое. Так, мелкий клуб по интересам, пусть они там во главе с Ольденбургом сплошь – бывшие кадеты. Репутационных потерь больше, нежели пользы. Не «Союз русского народа», членов которого расстреливали непременно и обязательно.

А главное, что в тех условиях тотального развала и нехватки самого необходимого учёным тоже нужно было как-то кормиться. Принципы хороши на сытый желудок, а когда и тебя, и твоих родных подтачивает голод, нужно быть совсем уж твердокаменным героем, чтобы умирать ради политических воззрений.

Так что когда советская власть, да ещё в лице уважаемого в научных и интеллигентских кругах «Дон Кихота революции» Анатолия Луначарского, стала предлагать учёным отдельное «академическое обеспечение» в размере от 5 до 20 довоенных золотых рублей плюс пайки, то в индивидуальном порядке многие из них на сотрудничество пошли. И возникла немного парадоксальная ситуация, когда открывавшиеся советские научные заведения работали вне рамок Академии наук, но с академиками в руководстве.

В конечном итоге парадокс этот власть разрешила в 1925 году учреждением Академии наук СССР как «передового отряда советских учёных», лишив её автономии и дав ей в 1927 году новый устав. Но науку академическую нужно было пересобирать заново: в утверждённом 13 марта 1928 года Советом народных комиссаров СССР списке учреждений, входящих в систему АН СССР, значилось всего 8 институтов и 3 лаборатории. Остальная наука была к тому времени ведомственной.

Вот к такой ведомственной когорте научно-исследовательских заведений и относился Ленинградский физтех под управлением Иоффе. Более того, был в числе привилегированных и хорошо финансировавшихся. Так как входил в систему Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ).

Это важно: в системе ВСНХ институт работал по заказам промышленности или военных. И занимался исследованиями прежде всего прикладной направленности, то есть в интересах народного хозяйства, на чём постоянно настаивало высшее руководство СССР. Эту задачу директор ЛФТИ (тогда – ГФТРИ) сформулировал так: «Советская физика не должна быть абстрактной наукой. Хотя в своей основе это наука теоретическая, она должна вносить эффективный вклад в техническое и экономическое развитие страны» [123].

Но принадлежность к ВСНХ как главному экономическому ведомству страны – по сути, правительству в его народно-хозяйственной функции, – устанавливая определённые рамки, давала и значимые возможности. Начиная с такой живописной детали, как распоряжение забирать мебель из кладовых Зимнего дворца, когда при обретении собственной площади в 1923 году вдруг обнаружилось, что институт оказался практически без оной, – и до того, что в том же, ещё достаточно нищем, 1923 году ГФТРИ был прекрасно оборудован вполне современной научной аппаратурой. Да и деньги получал не только из бюджета, но и за выполнение договорных работ по заказу предприятий народно-хозяйственного комплекса и оборонных ведомств.

Те из профессионалов науки и техники, кто помнит, как это выглядело в СССР даже в годы позднего социализма, и сегодня с ностальгией вспоминают ту практику и желают её возрождения. Ибо именно на этом научные учреждения зарабатывали основные деньги, коммерциализируя свои исследования без всяких технопарков и инновационных центров. И финансируя из заработанных средств как свои теоретические и фундаментальные работы, так и закупку приборов, реактивов и лабораторного оборудования.

Собственно, по такой формуле, выполняя в основном прикладные исследования в интересах заказчиков из промышленности и армии, ЛФТИ создал позднее очень сильный – мирового уровня – теоретический отдел под руководством Я.И. Френкеля. А также и совсем, как многим тогда казалось, не имевший народно-хозяйственной ценности отдел атомных исследований, который и возглавил впоследствии Игорь Васильевич Курчатов.

Вторая же ценность ВСНХ для отечественной науки в 1920‐х годах заключалась в том, что именно его Научно-технический отдел, по сути, замещал Академию наук, пока та как институция кисла в вялом неприятии советской власти. В задачи созданного ещё 16 августа 1918 года НТО ВСНХ входили организация новых институтов и лабораторий, централизация прикладных исследований, сближение науки с производством. А также перевод под своё крыло крупнейших учёных и оставшихся в стране, через включение их в состав Московской и Петроградской научных комиссий.

Именно по исполнении этих задач и перестала быть нужной старая Академия наук, фактический роспуск которой и замена на АН СССР прошли без всяких осложнений и скандалов. И неслучайно после принятого 27 июля 1925 года постановления ЦИК и СНК СССР «О признании Академии наук высшим учёным учреждением СССР» основные функции НТО ВСНХ ей были и переданы.

А Ленинградский физмат, как любимое дитя ВСНХ, был в те годы на острие этого развития. И не в том даже дело, что в нём были отличная механическая мастерская, новейшая аппаратура и приборы, закупленные в Германии, что всегда наличествовали газ и электричество, а его сотрудники получали отдельное жильё в годы лютейшего жилищного кризиса в стране. И белая в цветочках мебель из покоев великой княжны Татьяны Николаевны вкупе с подавляющими своим величием шкафами морёного дуба из Зимнего дворца – это тоже было так, фоном. Фоном главного: что работать в ЛФТИ – это было работать на взмахе, подъёме, взлёте! Это было настоящей жизненной удачей для учёного и великолепным оселком для того, чтобы оставить своё имя в истории!

В такую атмосферу и пришёл Игорь Васильевич Курчатов, попав наконец в 1925 году в Ленинградский физтех. И – обрёл то самое место в настоящей науке, о котором мечтал!

* * *

Ленинград в те времена прирастал населением прямо на глазах. Народ приезжал и приезжал в город, который всего за три года, с 1923-го по 1926-й, принял в себя без малого 600 тысяч человек [159]. Это, правда, было всё ещё на миллион меньше, чем до революции, но каким-то образом жилья всё равно катастрофически не хватало. Потому жилой фонд всё уплотняли и уплотняли, плодя коммуналки везде, где было возможно. Работала городская комиссия по выселению, которая отбирала жильё у всяких «бывших», у уцелевших владельцев доходных домов и личных квартир. Предоставляя им гораздо больший простор – в Сибири и Казахской АССР. Не замахивались только на квартиры, занимаемые партийным и военным начальством.

И можно было лишь порадоваться по старой памяти за феодосийского знакомца Александра Слудского: хоть дом и квартиру в Москве у того отобрали, но зато сам он так и отсиделся на Карадагской научной станции. Лучше, чем на Уэллене, а ведь и туда, рассказывал кто-то из знакомых, заносила судьба «разукрупнённых» владельцев прежней недвижимости…

Игорь поселился поначалу у своего друга Кирилла Синельникова в доме 3 по Яшумову переулку. Тесновато, но удобно: рядом магазин и столовая. Хотя часто на обед и домой прибегали – Марина неплохо готовила даже на те невеликие деньги, что оставались на еду у двух невеликих пока научных работников. Ну и плюс пайки, да.

А ещё Марина вытаскивала их в театр. На оперу или на оперетту – их она больше любила. Или – Игоря одного. Занят часто оказывался дружище Кирилл. Неотложными делами…

Так что проживание с Синельниковыми в одной квартире можно было на общем фоне города считать даже комфортным – не чужие всё же люди.

И места здесь в Лесном, на Сосновке, были хорошие, тихие. Не сказать что огромная деревня, как Крестовский остров, но и не шумный, забронированный камнем город, как центр Ленинграда. Это некий полугород, состоящий в основном из двухэтажных деревянных домов и уютных и сонных дач – тоже сплошь деревянных. Парки, уже подзаросшие почти до состояния леса, и сады, зачастую превращённые в огороды, где народ выращивает картошку, морковку и прочие полезные овощи. Да гоняет чужих коз, норовящих обглодать всё что можно, включая деревья.

А наличие здесь Политехнического института, а теперь ещё и ЛФТИ, превращает этот пригород в синтез дачного предместья и научного кампуса. Идеальное место для учёных. Прямо Академия Платона – Гюмнасион.

Ну и, конечно, самое важное, что институт здесь всего в полукилометре от дома. Удобно. Это не в трамвай вминаться каждое утро, как пришлось делать позже, через четыре года, когда переселились с Мариной и братом Борисом на улицу Красных Зорь, 57.

Да ещё и с пересадкой на Финляндском вокзале с 6-го маршрута на 21‐й. А прославленный в студенческих песнях Политеха 21-й номер, между прочим, от самого центра идёт, с площади Восстания. Можно представить себе этот доверху набитый народом сундук на рельсах! Вот так будешь с тем же Кириллом в одном вагоне ехать – он из своего нового жилья в Ковенском переулке на Володарском проспекте на тот же трамвай садится – и только на конечной у института с ним и поздороваешься…

И.В. Курчатов (пятый справа в верхнем ряду) среди сотрудников ЛФТИ. Крайний слева в нижнем ряду – Ю.Б. Харитон, второй справа – Н.Н. Семёнов, слева от него – А.И. Шальников. 1928 г.

[Из открытых источников]

Но это были трудности так – сквозные. Не главные. Главным была наука. Настоящая.

Уже в начале физтеховской карьеры А.Ф. Иоффе присвоил И.В. Курчатову звание научного сотрудника 1‐го разряда. Это означало и определённое признание, и определённый аванс – Игорь таким образом перепрыгивал целую карьерную ступеньку. Не бог весть какую, конечно, – позднее звание научного сотрудника 2‐го разряда приравняли к аспиранту, – но тем не менее это был подъём сразу на уровень высокой науки.

В современной системе та позиция Курчатова аналога не имеет – постперестроечные реформы науки чудесным образом исторгли из неё «младший офицерский состав». Но с определённой оговоркою его можно было бы приравнять к нынешним доцентам: хоть у него и не было ещё степени даже кандидата наук, но по «Положению об увязке работы научно-исследовательских институтов с вузами, при которых таковые состоят» научные сотрудники 1‐го разряда уже могли преподавать в вузах. Им предоставлялось «право объявлять с одобрения коллегии соответствующего института и по соглашению с деканатом специальные необязательные курсы и семинарии в вузе, при котором данный н.-и. институт состоит, по предметам, соответствующим его специальности» [203, с. 331].

К.Д. Синельников, П.П. Кобеко, И.В. Курчатов в лаборатории ЛФТИ. 1927 г. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Сверхштатный научный сотрудник 1‐го разряда И.В. Курчатов был принят на работу в первый из шести отделов института, в специальную лабораторию самого А.Ф. Иоффе. Основной темою её исследований были твёрдые тела, их механическая и электрическая прочность. Сюда входила, в частности, проблематика пробоя твёрдых диэлектриков и исследования особенностей электропроводности в различных материалах и веществах при различных режимах – по температуре, давлению и пр.

Игорь Васильевич с его пусть кратким, но неоспоримо серьёзным опытом исследования физики диэлектриков, полученным в Баку, пришёлся тут явно ко двору. Тем более что развёрнутое в СССР интенсивное наполнение смыслом довольно-таки, в сущности, бессмысленной фразы В.И. Ленина «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны» требовало от науки создания как минимум стойких к пробою изоляторов. А с этим была реально серьёзная проблема – что по их материалам, что по качеству. Ну и, конечно, никак не помешали бы надёжные изолирующие покрытия для кабелей и всей прочей электрики.

Так что первой работой Курчатова стало совместное с Кириллом Синельниковым исследование прохождения электронов через тонкую металлическую фольгу. Собственно, это была «науки ради науки», а не народного хозяйства: речь шла о том, чтобы легче и проще принятого тогда метода выводить электронный пучок из вакуумной трубки осциллографа на наружную фотопластинку. Делать это можно было через закрытое тонкой фольгой окошко. Но проблема состояла в том, что те, кто делал это, в частности американский физик Гартиг, результаты получали… ну, странные.

Игорь Курчатов в своей лаборатории.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Что же, Синельников с Курчатовым довольно скоро определили причину этих странностей: фольга имела сквозные, невидимые глазу микроотверстия, которые и сбивали результат. Как только для опыта использовали бездефектную плёнку, результат получался вполне непротиворечивым.

В общем, не бог весть какой масштаб открытия. Пока. Но «папу Иоффе» впечатлила скорость, с какой было проведено результативное исследование, – за два месяца. С последовавшей публикацией.

Вскоре чередой пошли и другие статьи: о подвижности ионов в кристаллах каменной соли, о высоковольтной поляризации в твёрдых диэлектриках, об электрической прочности диэлектриков, об униполярной проводимости некоторых солей и т. д. В соавторах – сиречь в соисследователях – были П.П. Кобеко, К.Д. Синельников, А.К. Вальтер и сам А.Ф. Иоффе.

Работала команда Курчатова, как вспоминал позднее академик Юлий Харитон, «с азартом, вызывавшим уважение, крайне энергично…».

Эти слова подтверждает также работавший в те годы лаборантом в курчатовской лаборатории будущий академик Леонид Михайлович Немёнов, сын того самого Михаила Исаевича Немёнова, что в 1918 году вместе с А.Ф. Иоффе организовал в Петрограде первый в мире Государственный рентгенологический радиологический институт: «Работал Курчатов очень напряжённо, не считаясь со временем. Если его не было в лаборатории, значит, он в библиотеке.

У него были отличные руки экспериментатора. Он не чурался никакой работы. Делал всё быстро, но весьма тщательно. Всё записывал в журнал. При этом говорил, что в нашем деле нет мелочей, всё важно, и результаты должны быть скрупулёзно записаны» [448, с. 184].

Работали молодые физики настолько на износ, что однажды лично директор специальным приказом отправил их в принудительный отпуск:

Приказ № 2282
Вследствие большой переработки, произведенной сотрудниками Ленинградской физико-технической лаборатории, связанной с работами по высоковольтной изоляции, увольняются мною в двухмесячный отпуск нижеследующие сотрудники: К.Д. Синельников, И.В. Курчатов, П.П. Кобеко с 15 VI 27 г.
Директор Лаборатории акад. Иоффе
Июня 5 дня 1927 г. [126].

И ещё – работать в Физтехе на постоянном взлёте было по-человечески… комфортно. Хоть и не слишком подходит это слово к тем трудам и тем временам. Но украшало и расцвечивало работу ясно ощущавшееся в институте некое учёное братство. Общая атмосфера, где все жаждут познания, работают на познание и делятся познанием. Где все свои, дышат общими интересами, сотрудничают неложно и дружат.

Наиболее глубоко дышалось этой атмосферою на регулярно, раз в неделю по четвергам, устраиваемых институтских семинарах, которые назывались «учёными советами». В них участвовали практически все научные сотрудники института – около 60 человек.

Собирались по вечерам, после основной работы, в 19 часов. Заканчивали в 23 часа, чтобы успеть на последний трамвай. Председательствовал всегда А.Ф. Иоффе, он же, как правило, первым выступал после основного доклада, давая комментарии и, что тоже бывало нередко, обеспечивал «перевод» с зубодробительного языка теоретиков на тот, что был понятен более широким слоям физиков. «Абрам Федорович всегда после сложных теоретических докладов необычайно ясно излагал их физический смысл», – отмечал позднее в своих воспоминаниях академик А.П. Александров [157, с. 66].

А.Ф. Иоффе с Абрамом Алихановым и Игорем Курчатовым. 1933 г.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

А.Ф. Иоффе действительно славился этим своим завидным качеством – формулировать сложные вещи так, чтобы в них мог разобраться каждый. Ходила и шутка, возможно, от самого же Иоффе и вошедшая в народ: «Говорить надо так, чтобы даже академик понимал».

После доклада и короткого комментария Иоффе начиналась дискуссия. Обсуждались сильные и слабые места доклада, значение изложенной темы для науки и для практики, перспективы на будущее. И вообще – открытие ли это или только уточнение известного. В ходе этого разговора как-то само собою происходило планирование новых опытов, выдвижение гипотез, поиск ошибок. В итоге нередко поднималась настоящая интеллектуальная буря, курс через которую прокладывался синергией разумов.

Обсуждение шло сугубо на равных: по словам А.П. Александрова, «на физтеховских семинарах каждый их участник мог задать любой вопрос или высказать свое мнение, на них разгорались интереснейшие дискуссии» [157, с. 66]. Даже аспирант мог спорить с академиком. Да и сами академики подчас сходились в клинче, пока не обнаруживали под общий смех, что давно пришли к единому мнению, просто разно сформулированному. «Обстановка была такая, что мы не стеснялись задать любой, самый дурацкий вопрос и никого, так сказать, при этом не могли поднять на смех. Наоборот, нас всегда встречал самый внимательный ответ на все вопросы… Все это делало физтеховские семинары важной школой для молодежи», – подытоживал академик Александров [157, с. 66].

Как сформулировал позднее выдающийся физик Яков Дорфман, «у Абрама Федоровича был удивительный дар непредвзятости. Он был величайшим демократом, и этот демократизм определял лицо его семинаров» [160].

Результатом был не только очевидный рост взаимной эрудированности в разных вопросах физики, взаимное обогащение разумов, но и общий подъём качества исследований, если такое понятие применимо к науке.

Участвовали в этих «учёных советах» не только физтеховцы; практически все крупные ленинградские физики – из Политеха, из университета – заходили сюда регулярно. Нередко специально приезжали из Москвы, из других городов. Причём были это учёные уровня академика Леонида Мандельштама (впрочем, тоже отведавшего физтеховской атмосферы, некоторое время до окончательного отъезда в Москву поработав консультантом в Государственной физико-технической лаборатории при ЛФТИ), Петра Лазарева, ученика П.Н. Лебедева, будущего нобелевского лауреата Игоря Тамма и им подобных.

Понятно, что и Игорь Курчатов с самого начала своей работы в ЛФТИ стал участником этих «учёных советов». Нет, не совсем так – он стал их активным участником. Во-первых, из-за своего целеустремлённого характера, а во-вторых… Во-вторых, Иоффе не оставлял ему альтернативы. Впрочем, как и всем.

Это было второй особенностью школы «папы Иоффе» – он лично провожал молодых своих сотрудников к вершинам познания. Как бы пафосно это ни звучало. Точнее, это и не звучит пафосно, ибо Абрам Фёдорович сопровождение своё осуществлял сугубо… ну, можно сказать – насильственными методами. Потому что директор лично размечал всю поступающую в Институт научную литературу по именам тех, кто обязан был прочесть ту или иную статью. Это – Курчатову, то – Харитону, оное – Шальникову, а овое – Кобеко…

И контроль был строжайший; не прочесть предписанного сотрудник не имел права. Иоффе как минимум еженедельно посещал каждую лабораторию не только с расспросами о сделанном (причём «его интересовали буквально все подробности работы, и он подробно обсуждал каждый опыт»), но и с вопросами, пригодились ли в исследованиях и как именно данные, что приводились в указанной статье. «И было ужасно неудобно если нельзя было ему что-нибудь рассказать – что прочел, что сделал», – признавался десятилетия спустя академик А.П. Александров [125, с. 45].

И того более, если кто-либо не выступал на знаменитом семинаре Иоффе с новой работой в течение года – такого сотрудника увольняли [131].

Результат Анатолий Александров, пришедший в ЛФТИ в 1930 году, оценивал следующими словами: «В общем, это было конечно просто поразительное учреждение, которое как-то необыкновенно творчески втягивало человека в работу… где проявлялись все способности каждого человека…» [125, с. 45].

Один из семинаров в ЛФТИ. Крайний слева – И.В. Курчатов.

[Из открытых источников]

Он же отдельно отмечал: «Институт на меня произвел необычайно сильное впечатление какой-то необыкновенной доброжелательностью, которая там была, таким духом взаимопомощи очень сильным. Когда в любую лабораторию ты мог прийти – тебе там все рассказывали, показывали, обучали, если какая-то у них была новая методика…

Очень живо взаимодействовали все лаборатории, обсуждались сообща все результаты, которые получаются. Какой-нибудь интересный опыт – всегда все прибегали смотреть, что и как и обсуждали, как это все происходит и правильно ли ты смотришь на то, что там делается. В общем, жизнь там кипела. Каких-то внутренних сложностей, внутренних распрей, которые часто бывают в институтах сейчас, их там вовсе не было…» [125, с. 45].

Потом, когда Курчатов сам стал руководителем – сначала Атомного проекта, потом Института атомной энергии, – практически все, кто оставил свои воспоминания о том времени и той работе, отмечали то же самое. Сиречь – редкое, в том числе редкое по успешности, сочетание требовательности и доброжелательности во всём том, чем управлял или занимался Игорь Васильевич. И совершенно понятно, откуда это сочетание родом – из ЛФТИ. Трудно сказать, что выросло бы в ином случае вокруг человека, особенности характера которого окружающие оценили позднее прозвищем «Генерал», не пройди он «школы Иоффе»…

Вот как раз в той, заполненной творчеством, спорами, каким-то солнечным светом и голубым небом, атмосфере поиска нового все чрезвычайно быстро сдружились. Ругались по работе, не без того. И даже яростно. Но – без злобы. Без страсти одержать верх любой ценой. Искали, наоборот, общее, искали то истинное, с чем готовы были согласиться все.

Молодые учёные ЛФТИ. 1928 год.

[Из открытых источников]

И характерная в этом духе история, да такая, что он её запомнил на всю жизнь, произошла с Игорем Курчатовым. Дело было так.

Вместе с Иоффе и Синельниковым они проводили эксперименты с пробоем диэлектриков в результате развития ионной лавины. Теоретически казалось всё великолепно: если на пути развития ионной лавины, вызванной выбитыми со своих мест частицами, проложить тонкую плёнку, то энергии короткого пробега вольного иона не хватит для её пробоя. А значит – что? Открывается простор для создания тонких изолирующих прослоек. Тонких! Это же какая экономия только на изоляции! А если этих плёнок-прослоек наложить друг на друга энное количество, так можно и компактные изоляторы для высоковольтных линий создавать, и высоковольтные аккумуляторы делать.

Огромный экономический эффект получается! Такой, что об этом говорил лично председатель ВСНХ Валериан Куйбышев: «Результаты этой работы поведут к серьёзному перевороту в изоляционном деле и в электротехнике вообще» [167, с. 32]. И говорил не где-нибудь, а на XVI съезде партии!

А ведь всё, что говорилось на съездах партии, было чем-то близким к божественному откровению. Так что на продолжение работ в 1929 году было выделено 300 тысяч рублей советскими деньгами и ещё 60 тысяч в твёрдой валюте.

На высоковольтной установке.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

К тому же результаты русских исследователей подтвердили в Германии, в лаборатории компании «Сименс». И американцы готовы уже были включиться в развитие этих работ.

Карету в тыкву превратил новый сотрудник ЛФТИ из Киева. Которого Курчатов в институт и привёл. Звали его Анатолий Александров.

Когда основные исследования были завершены, именно ему, молодому, необтёртому, поручили довести полученные результаты до рабочей модели. Заодно и имя, мало пока кому известное, в важной работе утвердить.

Но… Новичок полученные тремя старшими товарищами результаты… не подтвердил. Не получались у него те же характеристики, что у них! Да ещё и в правильности методической стороны исследования сомнения высказал.

Как такое может быть?!

Проверили данные Александрова. Проверили методическую сторону работы Александрова. Проверили ход экспериментов Александрова.

Лично Курчатов и проверял.

Прав Александров! Обнаружилась погрешность в прежней методике. И следовательно, результаты исследований можно приравнять даже не к нулевым! А к отрицательным! Да, в науке и отрицательные результаты считаются полезными, ибо показывают, куда больше нет смысла совать свой любопытный нос. Но в данном-то случае даже и этого нет! Ибо методическая ошибка не результат делает отрицательным, а всю проведённую работу обессмысливает…

И.В. Курчатов в лаборатории ЛФТИ. 1932 г.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

А ведь афронт-то чудовищный! Если экономический аспект взять. Деньги потратили впустую! Далеко не шутки по тем временам: вредительство ухари из ОГПУ приписывали людям и по менее значимым поводам.

А если политический? Ведь перед целым съездом партии опростоволосились! Самого товарища Куйбышева подставили!

Хорошо, что в ВСНХ в это время был период смены власти; к тому же пошедший на повышение Валериан Куйбышев лично уважал Абрама Фёдоровича. Так всё и осталось в ранге отрицательного результата экспериментов.

Как позднее вспоминал Анатолий Александров, эта ошибка «очень сильно ударила по Абраму Федоровичу лично, потому что это его было направление и в этом направлении он прилагал большие силы» [2, с. 46].

Анатолий Александров в ЛФТИ. 1935 г.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Важный урок извлёк для себя и Курчатов. Во всяком случае, тот же Александров предполагал, «что и это повлияло на то, что у него появилась такая страшная требовательность к обоснованию результатов» [2, с. 113].

Кое-кто из позднейших историков допустил даже, что именно эта история повлияла на уход Игоря Васильевича в атомную тематику в 1932 году. Что действительно вызвало недоумение у многих коллег и, в частности, как раз и послужило появлению мнения, будто «Курчатов разбрасывается».

Что же до Александрова, то ему Игорь Васильевич с благодарной шутливостью надписал свою изданную позднее монографию о сегнетоэлектричестве: «Как материал для опровержения» [133]. И если судить по дальнейшим взаимоотношениям между этими двумя людьми-глыбами и людьми-характерами, Игорь Васильевич наверняка не раз поздравлял себя с правильным выбором, когда привёз Анатолиусу, как он его потом называл, путёвку в Физтех.

Кроме того, в том, что ошибка не была раскручена в дело о вредительстве, сыграли свою роль положительные результаты по прочему – и достаточно широкому – фронту работ. Уже то, что были найдены новые изоляционные материалы, экспериментально определены свойства вентильных фотоэлементов (тех, в которых световая энергия непосредственно преобразуется в электрическую, что привело в итоге к сегодняшнему широчайшему использованию солнечных батарей), обоснована тесная связь между механическими и электрическими свойствами кристаллов, с избытком перекрывало отрицательный результат с тонкими изолирующими прослойками.

Ну и, конечно, важны были и чисто прикладные работы. Что называется – идеально прикладные работы: когда физики ЛФТИ – в лице П.П. Кобеко и И.В. Курчатова – занимались непосредственно анализом электрической прочности изоляторов, выпускаемых эбонитовым цехом завода «Красный треугольник». Это было то, что так нужно было от науки поднимавшейся советской промышленности, и это высоко ценилось руководством ВСНХ.

Эти и другие исследования природы и свойств диэлектриков исподволь привели Игоря Курчатова к открытию совершенно новой области науки – сегнетоэлектричества. Первоначально тематика возникла из любопытных электрических свойств сегнетовой соли, то есть тетрагидрата двойной натриево-калиевой соли винной кислоты, сколь бы абракадаброво это ни звучало для уха человека, далёкого от соучастия в делах химиков. А свойства эти заключаются в самопроизвольной поляризации кристаллов этого диэлектрика в определённом интервале температур. Эта поляризация также может быть управляемой при воздействии внешнего электрического поля. Кроме того, кристаллы сегнетовой соли поляризуются под действием механических напряжений и, с другой стороны, могут механически деформироваться под действием электрического поля. То есть демонстрируют пьезоэлектрический эффект. Тот самый, что используется в микрофонах, телефонных трубках, звукоснимателях проигрывателей.

Эти свойства были описаны и до Курчатова. Но изолированно, как бы сами по себе. Игорь же Васильевич, говоря словами А.Ф. Иоффе, «интуитивно заподозрил в этих аномалиях проявление новых сторон в поведении диэлектриков» [135, с. 613].

В результате многочисленных, подчас весьма прецизионных экспериментов Курчатов пришёл к выводу, что фазовый переход есть результат упорядочения электрических дипольных моментов при понижении температуры. Далее он построил первую теорию сегнетоэлектриков, описывающую поворот в твёрдом теле дипольных молекул и объясняющую существование спонтанной поляризации, фазовых переходов, особенностей доменной структуры этих диэлектриков. Результатом же стало установление наукою целого нового класса явлений – явлений сегнетоэлектриков – и целого нового класса диэлектриков, у которых температура фазового перехода меняется в зависимости от состава кристалла.

И пожалуй, главное, что вывело исследования Курчатова и его команды на уровень мировых научных достижений: на этой базе стало возможным развитие дотоле неведомого сегмента электротехники – электротехники диэлектриков. И соответственно, внедрение в промышленность и быт новых материалов, новой техники и новых возможностей. Таких, например, какие дают конденсаторы переменной ёмкости, патент на изобретение которых был выдан 31 января 1934 года И.В. Курчатову, П.П. Кобеко, В.П. Вологдину и Р.В. Львовичу.

Недаром за работы конца 1920‐х – начала 1930‐х годов Игорю Васильевичу присудили в сентябре 1934 года степень доктора физико-математических наук без защиты диссертации. А спустя два месяца научный совет ЛФТИ представил его, всего-то 31‐летнего, кандидатом к избранию в члены-корреспонденты Академии наук СССР!

В представлении, написанном лично А.Ф. Иоффе 13 ноября 1934 года, Абрам Фёдорович, частично признавая, что Курчатов «разбрасывается», считает это, однако, большим достоинством своего ученика и сотрудника: «За 10 лет своей научной деятельности он напечатал 40 научных исследований, громадное большинство которых получили большое значение. Особенно замечательна группа работ по сегнетовой соли. …Другая область, где за один год Курчатов с сотрудниками дал более 10 работ, установил большое количество новых, принципиально важных фактов и закономерностей, – это область ядерных реакций, третья область – это электрические свойства диэлектриков и полупроводников. Во всех этих направлениях работы Курчатова занимают выдающееся место в научной литературе, а работы по сегнетоэлектричеству являются классическими» [4, с. 111].

В целом в Академии против такой кандидатуры не возражали. Вот только самих выборов в 1934 году не случилось. Так бывало.

Не случилось и другого.

Многих своих молодых, но многообещающих сотрудников А.Ф. Иоффе стремился направить за рубеж в ведущие лаборатории мира. И для практики, и для стажировки, и, что греха таить, для того, чтобы те могли вести исследования на лучшей приборно-аппаратной базе, нежели имелась тогда в Советском Союзе.

В числе таких сотрудников он рекомендовал и Курчатова. Для поездки в США, в университет Беркли, зимой 1934–1935 годов. По его просьбе хорошо известный и уважаемый на Западе Яков Френкель написал Эрнесту Лоуренсу (Ernest Orlando Lawrence), американскому физику, профессору университета в Беркли (Калифорния) и создателю первого циклотрона в 1930 году. Яков Ильич попросил американского коллегу организовать перспективному и уже успешному молодому атомщику приглашение в Беркли.

Лоуренс откликнулся с энтузиазмом – к 1934 году фамилия Курчатова дошла уже и до США – и в письме от 1 октября пригласил русского учёного в свою лабораторию «на некоторое время» [446].

Однако это приглашение реализовано не было. То ли потому, что, как указывают одни мемуаристы, ссылка отца делала И.В. Курчатова политически неблагонадежным для НКВД, то ли потому, что после ряда эпизодов с невозвращением советских учёных с Запада и закрытия выезда для П.Л. Капицы советские власти с 1934 года вообще старались за рубеж выпускать народа поменьше.

А может, Курчатов и сам не захотел – уж больно широкие перспективы открывались тогда в России…

Часть 2
Время выбора

Глава 1
Ядерная физика для начинающих

Есть что-то несправедливое во времени. В самом времени. В сути его, в самой его ткани. Или – в памяти? Память человеческая – не кинолента, которую требуется перемотать назад, чтобы добраться до нужного кадра из прошлого. Память – это книга, и её в любой момент можно открыть на любой странице. Или она сама откроется почему-либо. Не прошлым откроется, а таким же настоящим, как было тогда. И буквы будут всё теми же и такими же яркими, как тогда. И картинки, и слова. Разве что ты сам, повзрослевший, посмотришь на них теперь другим, впитавшим новые смыслы, сознанием. И усмехнёшься добро или горько. Но всё равно неминуемо перечитаешь хоть несколько строк, пусть знакомых уже. И вздохнёшь. Потому что внутри себя ты тот же и там же. Как тогда. Но в то же время ты здесь и сейчас.

И между этими двумя тобою пролегли годы. Или тома той самой книги жизни. И из шестого тома тебе никогда не перебраться во второй.

Только перечитать…

Просто в той самой памяти, где нет его, прошлого, а всё в твоей жизни лишь навечно напечатанные страницы, которые всегда – настоящее, ты себя ясно и отчётливо видишь тем же, когда сам был студентом, грыз, что называется, гранит науки… Будто только вчера ты сам вот так внимал в аудитории словам преподавателя, сидел на подоконнике с учебником на коленке, упирался невидящим взглядом в окно, пытаясь осмыслить, уложить в голове прочитанное, а сегодня ты стоишь перед своими – уже своими! – студентами! И пытаешься им важное что-то рассказывать, глядя в их требовательные глаза. Видящим взглядом.

Вот оно, главное. Ты ещё вчера был с ними… был ими. Студентом, как они. Но теперь тебе вести по тому же пути молодых, и, значит, тебе за них отвечать. За их головы и их жизни…

Ядерная физика – именно этот предмет стал в 1935 году преподавать Курчатов в Ленинградском государственном педагогическом институте имени М.Н. Покровского в качестве главы кафедры экспериментальной физики. Не только её, конечно. Начиналось-то всё с общей физики, каковую кафедру он возглавил ещё в 1932 году. Но то было достаточно ординарно: обычный курс для будущих учителей.

Ещё точнее, преподавательская деятельность И.В. Курчатова началась довольно скоро после того, как он пришёл в ЛФТИ: уже в 1927 году он читал специальный курс «Природа диэлектриков» на физмате Ленинградского политеха. «Папа Иоффе» очень быстро определил, что его новый молодой сотрудник довольно хорошо объясняет сложные научные положения и вообще обладает очень ценным качеством – выдающейся упорядоченностью мысли и речи. Да и лишний заработок перспективному учёному не помешает.

Но тогда Курчатов вёл только спецкурс. А спецкурс он и есть спецкурс. А доцент он и есть доцент. А вот в этом 1935 году всё закрутилось уже серьёзно: был создан отдельный физико-математический факультет. И кафедра экспериментальной физики появилась тоже совсем не просто так. И лабораторию при ней дали создать одну из лучших в Ленинграде. И эксперименты в ней проводятся отнюдь не для подготовки учителей физики на предмет продемонстрировать электризацию эбонитовой палочки или опыт Эрстеда.

Здесь всё будет посерьёзнее. И не для учителей. Для учёных. Будущих.

«Папа Иоффе» сумел задействовать свои связи и убедить кое-кого в полезности развёртывания дополнительной экспериментальной площадки в Ленинграде для будущих физиков. И теперь Курчатов, ставший настоящим профессором, должен потянуть за собою молодое советское поколение вперёд и вверх. К вершинам атомной науки.

И Курчатов начал работать именно над этим – над их энтузиазмом. Будет энтузиазм – будут и знания. Сами приложатся.

С ним вместе преподавали в институте некоторые его и не его сотрудники ЛФТИ. Курс квантовой физики читал, к примеру, сам Яков Френкель, членкор Академии наук СССР! Но главным мотором занятий был сам, и только сам, Курчатов.

Не результат, а процесс – вот что он им давал. И даже не давал, а предлагал. Он не читал лекции, он творил на них. Каждую свою лекцию – а вёл Игорь Васильевич «Электронные явления» для 3‐го курса и «Ядерную физику» для 4‐го – он стремился превратить в некое совместное путешествие к истине. Как поиск конкистадорами страны Эльдорадо.

Курчатов (в центре) со студентами педагогического института. Ленинград, 1936 г. [Из открытых источников]

Только, в отличие от головорезов Писарро, его студенты видели и понимали, чем обосновывается каждый шаг, на чём стоит их нога, прежде чем ступить дальше, что и как нужно рассчитать, чтобы шагнуть в нужном направлении. Так что студенты могли наблюдать ход его мысли буквально воочию: он говорил без бумажки, без конспекта, он импровизировал. Он как бы думал вслух, словно предлагая молодёжи думать вместе с ним.

А они – они брали, подхватывали его предложение. Кто мог. Кто не мог – отсеивался. Кому тяжело было – отсеивался. Кому неинтересно – отсеивался. В итоге оставался – остался – костяк, из которого, выходя за рамки чистой учёбы, вырастали уже настоящие учёные. С такими студентами уже самому интересно было, как с коллегами. Пока ещё меньше знающими и умеющими, но – именно коллегами.

Этому – не срастанию творческому ещё, но явно уже синергетическому объединению – способствовали и семинары, которые Курчатов организовал «по образу и подобию» тех, что практиковал Абрам Фёдорович в ЛФТИ. Проводились они, правда, пореже тех. Но Игорь Васильевич вполне мог гордиться сравнимым успехом: на его семинары тоже приходили люди из разных ленинградских институтов. А то и из Москвы приезжали.

Ну и эксперименты, конечно. Собственно, в этом был корень, в этом была суть его работы в ЛГПИ, неотделимая от лекций и семинаров. Нераздельная часть святой Троицы научного процесса.

И вновь – нет, не занимательные опыты, пригодные продемонстрировать то или иное положение прочитанной накануне лекции. О нет! Только рывок за передний край! Только реальная наука. Только дело.

И в качестве результата – статьи студентов в рецензируемых научных журналах. А с 1938 года, когда при институте была создана аспирантура, пошли и кандидатские диссертации. И опять же – некий синергетический выход. Тот же Освальд Семан – один из лучших у него – работает с циклотроном, рассчитывая траектории частиц в нём и готовя диссертацию по теме «Минимизация электронно-оптических аберраций». А его научный руководитель получает отнюдь не лишнюю единичку в графе личного дела «Подготовлено кандидатов и докторов наук»…

История науки показывает: на этом обстоятельстве срывались и срывается немало толковых учёных. Когда всеми силами и средствами набивают количественные показатели, в том числе и по своим ученикам. Наукометрия – злая богиня, этакая «Великая мать» Кибела – существовала всегда. И всегда требовала полного подчинения. Которое иной раз заканчивалось для учёных самооскоплением, как у того юного Аттиса, возлюбленного богини.

Только у учёного, погрузившегося ради плюсиков в рейтингах и анкетах во взаимно цитируемое мелкотемье, уже практически нет шансов возродиться, как возродился тот.

Впрочем, Курчатову такая судьба не грозила. И по характеру его, и по отношению к делу. Он был слишком увлечён самою наукою, самим научным поиском. Наукометрия его занимала мало. И студенты ему нужны были именно в качестве помощников и коллег, а не в образе строчащих конспекты полусилуэтов на амфитеатре лекционной аудитории. И тем более не в образе цифр в графе «Подготовлено».

А кроме того, это и для души – удовольствие от общения со студентами не как с выросшими школьниками, а как с коллегами. Нет старших и младших, нет склок и интриг, все свои, все соратники. Не свои – уходят. Не выросшие из школьников – уходят. Пустозвоны, бездельники – уходят. Лжецы, подлецы – уходят. Нет смысла кого-то разносить, ругать, даже повышать голос. Свои – поймут, когда ошиблись или напортачили. И исправят. Не свои… да и не нужны они, не свои…

Зато потом, встречая знакомое имя в журнале или в списке авторов какой-нибудь монографии, ты не единичку в графе видишь, а своего ученика, соисследователя, друга. И радуешься за него…

Глава 2
Не прямой путь к атому

К атомной физике Курчатов и сам пришёл, однако, не сразу. Как говорится, «ничто не предвещало». Всего за пять лет исследований в ЛФТИ он становится едва ли не ведущим специалистом в стране по физике полупроводников. Но при этом ему, возникает впечатление, действительно интересно в физике всё! Полупроводники, твёрдые материалы и их электрические свойства. Диэлектрики с их пробоями. Сегнетоэлектрика. Наконец, первые подходы к пониманию электронных явлений.

При этом Курчатов – отнюдь не теоретик. В его работах, кроме описания собственно экспериментов, частенько приводятся и схемы новых приборов, зачастую изготовленных собственными руками. Да и ход изготовления тоже описывается. Так что он не просто физик, он ещё и инженер из рукастых. На чём, кстати, и сошёлся с не менее рукастым Анатолием Александровым, успевшим прославиться в ЛФТИ стремлением вникнуть в каждую деталь установки для эксперимента и суть самого эксперимента.

Конечно, он работал не один. В плеяде соавторов его публикаций стоят друзья и коллеги, тоже сделавшие себе блестящие имена в науке: Кобеко, Синельников, Семёнов, Харитон… И тем не менее лидерская роль Курчатова в этих описанных в научной литературе исследованиях признавалась даже формально: в 1930 году он возглавил физический отдел института, а в сентябре 1931 года его избрали главой оргкомитета I Всесоюзной конференции по физике полупроводников. А ему всего-то 28 лет!

Более того, А.Ф. Иоффе настолько высоко оценил его профессиональный вклад в эту дисциплину, что уже меньше чем через пять лет работы Курчатова в институте ввёл его в число своих экспертов по отбору в ЛФТИ новых научных талантов. На уровне таких признанных специалистов, как, скажем, руководитель химико-физического сектора института, член-корреспондент Академии наук СССР (и в самом ближайшем будущем – академик) Николай Семёнов или один из виднейших тогда теоретиков, автор первого в СССР курса теоретической физики, тоже членкор Яков Френкель. И вот как раз после этих глыб человеческих и научных именно Игорь Курчатов оказался в роли «оценщика» молодых исследователей из киевского Рентгеновского института. Или, как говорят военные, отбирая нужных призывников в военкомате, «покупателя».

Вот эта история – просто для примера, как это происходило в те годы.

Некий школьный учитель из Киева опубликовал в 1929 году свою первую научную статью. Она попалась на глаза руководителю ЛФТИ (который вообще читал, кажется, всю научную прессу мира), и тот обратил внимание на то, как добротно автор описал итоги исследований смещений связанных зарядов в диэлектрике под воздействием внешнего электрического поля. А главное – что работа «Высоковольтная поляризация в церезине» была построена не на теоретических выкладках, а на осмыслении того, что показывают опыты. То есть в духе школы самого А.Ф. Иоффе, хотя тот был о неведомых «учениках», что называется, ни слуху ни духу.

Вот и отправил директор ЛФТИ за точными сведениями троих своих ведущих сотрудников. Из них Курчатова – в качестве признанного экспериментатора. Он и пригласил автора статьи сначала на съезд советских физиков в Одессе в 1930 году. Где тот успешно прошёл смотр у самого «папы Иоффе» и был приглашён на работу в Ленинград.

Звали этого автора Анатолий Александров. Будущий соратник, друг, правая рука Курчатова в Атомном проекте. А затем – и его преемник на посту директора Института атомной энергии. И в деле всей жизни Игоря Васильевича.

Ещё ранее, причём в самом начале своей карьеры в ЛФТИ, И.В. Курчатов выделил и практически поставил на путь к вершинам науки другого талантливого парня – Павла Павловича Кобеко.

Павел Кобеко, сын нотариуса в Вильно, в 1924 году окончил Горецкий сельскохозяйственный институт, а в марте 1925‐го поступил на работу в ЛФТИ. Там его придали Курчатову в качестве помощника. Самого простого – «подай», «принеси», «свари олифу», «приберись тут». В ЛФТИ он пришёл рабочим, потом стал препаратором. Но довольно скоро Игорь заметил, что «уборщик» хорошо разбирается в химии. Да не просто хорошо, а с пониманием. Недолгий допрос прояснил: препаратор Кобеко имеет диплом сельскохозяйственного института, а ещё до революции успел поучиться на физико-математическом факультете Московского университета, хоть и недолго. Естественно, Курчатов втянул его в свои исследования. Кобеко показал себя с самой лучшей стороны: он отличался не только живым интересом и к своей работе, и к работе других, которым никогда не отказывался помочь, но и, как это сказано в одном из воспоминаний о нём, «необычайной расположенностью к людям». Так что довольно скоро коллегиальное сотрудничество Курчатова и Кобеко переросло в хорошую человеческую дружбу. Тем более что оба сходились и в любви к шуткам и розыгрышам, и в умении сочетать их с самой скрупулёзной серьёзностью в науке.

Кстати, последнее обстоятельство упоминают практически все, кто в те годы работал рядом с Курчатовым, – что тот, вполне на равных участвовавший в принятых в институте юморных розыгрышах, был неизменно строг и требователен в работе. Плюс обязательность и пунктуальность. Этакого по-хорошему немецкого типа. Своим доскональным отношением к характеру и результатам исследований он заставлял сотрудников нервничать и старательно подчищать, что называется, хвосты. Даже его друг А.П. Александров вспоминал впоследствии, что поначалу курчатовский стиль разговора казался ему «отвратительным». В частности, в такой ситуации: «Прецизионный магазин емкостей, а он нам был очень нужен, был только у Курчатова. И тут мы этого милого, доброжелательного, готового все отдать человека узнали с другой стороны. «Магазин емкостей, – спросил он у меня. – А для каких измерений?» Я объяснил. «А если пробьет диэлектрик, какое может быть напряжение на магазине? Не пробьет ли его? Когда начнете измерения? В три часа? Когда кончите? Ну вот и приходите за ним без четверти три, а к четырем принесете его ко мне!» [133].

И.В. Курчатов. 1930‐е.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Однако, признался Александров, «позже я понял, что тут нет никакой недоброжелательности, что это отражение той чрезвычайно строгой организованности работы, которая была свойственна Игорю Васильевичу».

Эту черту характера И.В. Курчатов пронёс, что называется, через всю жизнь. Спустя несколько десятилетий бывший прикомандированный к Институту атомной энергии аспирант, а позднее – член-корреспондент Российской академии наук Н.А. Черноплеков вспоминал его в 1956 году таким: «Осуществлять… переход он мог только в результате тщательного научного анализа, что было одним из главных положений Курчатовского стиля работы. А в этом анализе непременным элементом были увлекательные и детальные научные семинары.

И.В. Курчатов обладал какой-то особой способностью их проводить, не допуская снижения научного уровня, но безжалостно требуя и от основных докладчиков, и от выступающих, и от задающих вопросы физически ясного изложения своих мыслей. При этом ему удавалось вовлекать в дискуссию большинство участников семинара и весьма образными замечаниями приводить его к конструктивному результату» [447, с. 376].

Безжалостно!

Но в то же время Николай Черноплеков подчёркивает результат такой требовательности: «Семинары И.В. Курчатова были увлекательными, поучительными, продуктивными и естественными «мозговыми штурмами», так как без предельной отдачи любимому делу – физике – ни себя, ни своих коллег он не представлял. Сотрудники института и гости испытывали истинное наслаждение от участия в таких семинарах».

И далее: «Для своего ближайшего окружения и для всех людей, вовлеченных в сферу его бурной деятельности, он был образцом ученого с глубокими и разносторонними знаниями, преданным науке и ее предназначению, образцом высокой требовательности к себе и своим коллегам» [447, с. 376].

При этом, однако, обижались на Курчатова мало – его доброжелательность при строгом спросе была очевидна, а почти всегда присутствовавшая на его лице улыбка просто не давала возникнуть напряжению. Он, вспоминал Черноплеков, «был удивительно доброжелательным человеком при всей своей внешней резкости и необходимой решительности. Он глубоко уважал достоинство каждого человека, с которым его сталкивала жизнь. В конфликтных ситуациях он никогда не переходил грани делового обсуждения, не позволял себе опускаться до скандалов или оскорблений и находил, как правило, человечески приемлемые пути их разрешения. При этом он сам был скромным и обязательным человеком, защищенным высокими чувствами юмора и самоиронии».

Эту характеристику – высокую и даже «резкую» требовательность при полном уважении к коллеге, собеседнику, сотруднику – подтверждает один из наиболее близко знавших И.В. Курчатова людей, А.П. Александров: «Мне кажется, это был очень удачный выбор, определивший в конечном итоге успех всего дела. Действительно, рядом работали выдающиеся ученые, но, пожалуй, никто из них не мог так самоотверженно заниматься работой столь крупного масштаба, так увлечь собственным интересом, так зажечь огромный коллектив людей. <…>

Курчатов разворачивает непостижимо разностороннюю деятельность, вовлекая других в вихрь идей, расчетов, экспериментов. На основании тончайших измерений, лежащих на грани возможностей науки того времени, делает далеко идущие (и всегда правильные) прогнозы. Темп и напряженность поисков были на пределе человеческих возможностей. Это мог выдержать только Курчатов» [447, с. 379].

Необходимо отметить, что слова эти Анатолий Петрович произнёс для институтской газеты ИАЭ «Курчатовец», то есть обращался с ними не к посторонней публике, а к тем, кто Игоря Васильевича хорошо знал. И сказал это Александров незадолго до собственной кончины, в 1993 году, а значит, пронёс это впечатление о своём друге и начальнике через всю долгую жизнь…

* * *

А тем временем Игорь Васильевич Курчатов в сентябре 1930 года становится почти одновременно заведующим лабораторией сегнетоэлектриков и заведующим Физическим отделом ЛФТИ. Ещё его назначают начальником группы физики кристаллов и избирают руководителем оргкомитета конференции по твёрдым выпрямителям и фотоэлементам. А ещё он выпускает монографию «Электрическая прочность вещества» и пишет рефераты и обзоры для научных журналов по физике. По словам брата Игоря Бориса Курчатова, «в 1931–1932 годах Игорь Васильевич отдаёт дань новой зародившейся тогда области физики твёрдого тела – физике полупроводников. Он проводит подробные и изящные исследования» [448, с. 9].

И притом ещё с 1931 года И.В. Курчатов озабочивается созданием надёжной приборной базы для ядерных исследований. И уже на следующий год со всем пылом увлекается новой, бесконечно интересной для исследователя проблемой – строением атома, ядерными реакциями, управлением процессами там и там.

Многим кажется, что он увлёкся этой темой вдруг. Что это он так «разбрасывается». Но это совсем не так. Просто надо вспомнить, что в те годы происходило в физике.

Совсем недавно – только что даже по меркам жизни одного поколения! – был открыт электрон. И личный научный руководитель, без преувеличения – учитель, Абрам Фёдорович Иоффе лично определил его электрический заряд.

И уже успевший стать легендарным руководитель лаборатории Кавендиша в Кембридже Эрнест Резерфорд (Ernest Rutherford) – он фактически тоже только что, в недалеко ушедшие годы, выдвинул планетарную теорию строения атома. И это стало новым измерением известного мира не только для учёных, но и для фантастов, поэтов и обывателей:

Быть может, эти электроны —
Миры, где пять материков,
Искусства, знанья, войны, троны.
И память сорока веков!
Ещё, быть может, каждый атом —
Вселенная, где сто планет;
Там всё, что здесь, в объёме сжатом,
Но также то, чего здесь нет… [449]

В самом деле, а что, если в каждом атоме действительно сокрыта своя Вселенная? А что, если радиоактивность, тоже относительно недавно открытая Беккерелем, действительно является результатом разрушения атома?

А тут ещё фундаментальное открытие Пьера Кюри о непрерывном выделении энергии радием. А значит, атом действительно распадается! И какая в этом процессе может быть задействована энергия? Огромная, похоже, – судя по тому, что она должна преодолевать силу, стягивающую частицы в атом! Надо только понять, как и отчего атом распадается и нельзя ли этот процесс как-то взять под контроль…

И тут опять вездесущий, живой и здравствующий Резерфорд проводит вместе с Гейгером соответствующие измерения. И делает вывод, что такие химически разные элементы, как торий, уран, радий и актиний имеют общий продукт превращения – некие α-частицы.

Но раз можно следить за ионизированными α-частицами, что мешает то же сделать и с электронами? А если научиться ими управлять? И тогда здесь рождается новая и чрезвычайно перспективная область науки и техники – электроника!

А ещё открыты космические лучи. Что с ними делать, пока неясно, но они есть. И это превращает Вселенную в ещё более захватывающий и грозный мир, чем мы о ней думали.

И мощно заявляет о себе такое явление, как изотопы – вариации одного и то же вещества с разным атомным числом и подчас очень разными свойствами. Значит, мы ещё что-то не открыли в атоме, раз это нечто может менять природу вещества. И тогда всё тот же Резерфорд делает предположение о существовании в атоме незаряженной частицы – нейтрона – и о возможности его распада. А в 1921 году вместе с младшим своим коллегой Джеймсом Чедвиком (James Chadwick) публикует статью «Искусственное расщепление лёгких элементов».

От этого один шаг оставался до физического подтверждения существования этих частиц. И после нескольких достаточно сложных для того времени экспериментов действительно получили неизвестное излучение от мишени из бериллия, обстреливаемой полонием. Дальше дело было только за объяснением. Каковое Чедвик и сделал в феврале 1932 года в отправленном в журнал Nature письме, так и озаглавленном: «Возможное существование нейтрона».

И тем самым «отнял» Нобелевскую премию у Фредерика и Ирен Жолио-Кюри (Jean Frédéric Joliot-Curie, Irène Joliot-Curie), у которых тоже получилось выбить некое излучение из парафина при источниках из бериллия и плутония. Только они сочли, что получили гамма-излучение, а Чедвик довёл дело до конца.

Далее приходит Нильс Бор (Niels Bohr) и доказывает бесполезность электродинамики для описания систем атомных размеров, окончательно оформляет теорию строения атомов, молекул и самой химико-физической природы вещей.

Из-за порога приветственно улыбается квантовая механика…

Это же переворот всего, на чём до сих пор стояло человеческое понимание окружающего мира! Это не революция в физике – это открытие новой Вселенной! И это же интересно до умопомрачения…

Ну и как мог ищущий ум Курчатова не обратиться к теме атома, когда такое происходит, можно сказать, на глазах? Для такой с детства увлекавшейся новым знанием натуры, как его, эта тема просто не могла остаться без самого пристального интереса с его стороны.

Тем более что в ЛФТИ тоже не отстают от гребня волны. Ещё в 1931 году ядерной тематикой здесь занимались всего трое – два теоретика Иваненко и Гамов и один экспериментатор Скобельцын, а уже в мае 1932 года за подписью физтеховца выходит в Nature короткая, в 20 строк, но революционная заметка. Её опубликовал Дмитрий Иваненко, который и ранее отметился несколькими прорывными идеями. Такими, например, как гипотеза рождения массивных частиц в процессе взаимодействия, в дальнейшем ставшая одной из основ квантовой теории поля.

В этой публикации Иваненко первым в мире предложил протонно-нейтронную модель ядра. То есть на основе данных Чедвика высказал идею, что ядро состоит не только из протонов (а к тому времени физики планеты чего только не поналепили в тогдашнюю протон-электронную модель ядра ради устранения противоречий с накапливавшимся экспериментальным материалом!), но из протонов и нейтронов. И таким образом включил обнаруженный Чедвиком, но пока «подвисший» нейтрон в реальную картину природы в качестве новой элементарной частицы.

Д.Д. Иваненко в ссылке в Томске после Карлагеря, 1936 г. [163]

А уж когда на работу вот его, ближнего коллеги, сослался сам великий Вернер Гейзенберг (Werner Karl Heisenberg), один из тогдашней плеяды первых физиков мира, заняться атомом учёным ЛФТИ сам Бог велел!

Вот только теория требует подтверждения практикой. А Дмитрий Иваненко при всей его гениальности – теоретик. И почему бы этой экспериментальной практикой не заняться вполне признанному экспериментатору Курчатову?

Открытие нейтронов в 1932 году поставило недостающий блок в фундамент истинной картины устройства атома. И начало выясняться, что по мере увеличения атомного веса элементов количество нейтронов в ядре перестаёт соответствовать количеству протонов. Нейтронов становится больше. И что характерно: именно такие элементы с избытком нейтронов дают больше радиоактивности! Значит, в ядре что-то происходит, что даёт такой эффект, ибо закон сохранения массы-энергии никто не отменял. Что же происходит? Распад? Распад ядра? При котором выделяются некие частицы? Не те же ли «лишние» нейтроны? И что же с ними происходит, когда они вылетают из ядра? Их энергия тоже должна куда-то деваться, не правда ли? И тогда и электроны должны вылетать, физика того требует…

Сегодня ответы на эти опросы кажутся очевидными. Их уже и в школе проходят. Но тогда…

Расщепление атома, вы говорите? Что же, значит, попробуем!

Глава 3
Первый оселок

Абрама Фёдоровича Иоффе не нужно было убеждать в научной перспективности ядерных исследований. Учёный, который самостоятельно определил заряд электрона, никогда, собственно, и не забывал тему атома. И сотрудников своих не зря отправлял на стажировку к Резерфорду, пока эту возможность не прикрыли с самого верха. Так что они с Курчатовым, что называется, нашли друг друга, причём с образованием такой синергетической волны, что она накрыла чуть ли не половину института. Во всяком случае, приказ А.Ф. Иоффе № 64 от 15 декабря 1932 года объявил ядерную физику «второй центральной проблемой научно-исследовательских работ в ЛФТИ». И то лишь потому второй, что первой оставались исследования для нужд народного хозяйства. В том числе на оборонку. То есть тот самый «практический выход» от научной работы, что требовала от учёных партия.

Правда, партия не знала, выход какой практичности даст овладение ядерной энергией… Впрочем, никто этого ещё не знал. До открытия цепной реакции.

Созданную по тому же приказу особую группу для изучения ядра сам академик Иоффе и возглавил. Фактического инициатора этого приказа И.В. Курчатова назначили его заместителем. В состав группы вошли блестящие даже на общем блестящем интеллектуальном фоне института умы: П.А. Богдасевич, С.А. Бобковский, М.П. Бронштейн, М.А. Еремеев, Д.Д. Иваненко, В.А. Пустовойтенко, И.П. Селинов, Д.В. Скобельцын. Но всем было ясно, кто – за общей непомерной занятостью А.Ф. Иоффе – будет фактически руководить работой этих людей. И когда 1 мая 1933 года группа переросла в Отдел ядерной физики ЛФТИ, уже ни у кого не было сомнений в том, кто его уже официально возглавит.

Начальник группы по изучению строения ядра ЛФТИ И.В. Курчатов с коллегами. 1936 г. [НИЦ «Курчатовский институт»]

Так Курчатов прошёл вторую – после давнего выбора науки делом жизни – точку поворота: выбрал путь исследования природы и возможностей атома.

И это был тот путь, что в конечном итоге привёл его страну к овладению секретом ядерного оружия.

Очень даже практическому выходу…

Но в начале этого пути было не до атома. В самом прямом смысле: до него и его свойств надо было ещё добраться инструментально. А соответствующих инструментов в виде ускорителей заряженных частиц, которыми и можно только бить по атомному ядру, в Советском Союзе не было. Если, правда, не считать того стоившего невероятных денег грамма радия, который излучал частицы самостоятельно и над которым буквально тряслись соседи. Да, именно ампула с этим «излучателем» находилась в ведении Радиевого института.

Нужно было создавать настоящий ускоритель. По примеру Лоуренса, такой же циклотрон. Но для этого нужно было сперва нарастить собственные умения и компетенции.

Г.А. Гамов в молодости. [https: //wir.com.ru]

Работы по созданию ускорителей заряженных частиц к тому времени начались уже в Харькове, в Физтехе, где над этой темой корпели добрые друзья Игоря Кирилл Синельников и Антон Вальтер.

«Папа Иоффе», исходя из сделанного им в 1928 году на украинском ВСНХ заявления, что «в первые десять лет советской власти физика концентрировалась в городах Москве и Ленинграде», что выкачало «из страны все таланты» и потому «настало время создания институтов на периферии», вообще более чем щедро поделился кадрами при «почковании» ЛФТИ. В харьковский, как тогда полагали, филиал из Ленинграда поехали такие острые и, главное, яро нацеленные на результат умы, как А.К. Вальтер, К.Д. Синельников, А.И. Лейпунский, которые и стали в УФТИ начальниками лабораторий, занявшихся ядерной физикой. Стоит добавить сюда двух блестящих теоретиков – тоже физтеховцев Л.Д. Ландау и ещё не оставшегося на Западе Г.А. Гамова.

Конечно, и в Харькове делались пока первые шаги, и речь шла всего лишь об ускорительных трубках. Но лиха беда начало – быстро нарабатывался опыт, а с харьковскими коллегами у Игоря всегда были хорошие отношения. Почти родственные. Причём не в том было дело, что Кирилл Синельников – старый друг и вообще родной шурин. И не в воспоминаниях о совместной учёбе в Симферополе или о том, как Кирилл, замеченный на V съезде физиков в 1924 году самим Иоффе и приглашённый им в Ленинград, перетащил в заветный ЛФТИ и Игоря. Об этом, разумеется, помнилось, но жизнь подобна камнедробилке, измельчающей былые события в жерновах новых, по определению принимаемых как важнейшие.

Нет, просто они – и заводной Антоша Вальтер, третья фигура их творческого и дружеского триумвирата, – очень хорошо понимали друг друга. Именно по-родному. Ибо воспоминания о былых делах и проделках действительно съёживаются, притуляясь в дальних уголках памяти, но основное остаётся всегда рядом. Только руку протяни – и вновь её коснётся тёплое, какое-то хлебное даже дыхание той атмосферы, в которой они жили, творили и дружили. И которая никуда не ушла. Как бы ни разводила их поособь неумолимая жизнь…

Особенно после того, как именно в харьковском ФТИ в 1932 году впервые в СССР и вторыми в мире учёные смогли расщепить атом.

Об этом с торжеством объявило руководство института в телеграмме на имя Сталина, Молотова и Орджоникидзе. Телеграмма была немедленно напечатана прямо на первой полосе газеты «Правда»:

Разрушено ядро атома лития.
Крупнейшее достижение советских ученых.
МОСКВА, тт. СТАЛИНУ, МОЛОТОВУ, ОРДЖОНИКИДЗЕ, «ПРАВДЕ»
Украинский физико-технический институт в Харькове в результате ударной работы к XV годовщине Октября добился первых успехов в разрушении ядра атома.
10 октября высоковольтная бригада разрушила ядро лития, работы продолжаются.
Директор УФТИ Обреимов. Секретарь парткома Шепелев.
Местком – Федаритенко [218].

Курчатов хоть и не оказался рядом с Кириллом и Антоном, когда те совместно с А.И. Лейпунским и Г.Д. Латышевым вторыми в мире расщепили ядро лития, создав великолепное событие в отечественной физике, но из переписки прекрасно знал, над чем трудятся в УФТИ. И какой там уровень и потенциал. И сразу же выехал в Харьков в первую командировку в своём новом статусе, чтобы заняться с тамошними друзьями-коллегами созданием многообещавшей высоковольтной установки. И вообще ускорительной техники.

Затем такие командировки стали ежегодными. И помимо прямого результата – харьковский Физико-технический институт не без участия молодого руководителя атомного направления из Ленинграда вошёл к концу 1930‐х в число важнейших мировых центров по ядерной тематике – Игорь Курчатов много полезного усвоил и для себя. Точнее, для сотворения технической базы для ядерных исследований в Ленинградском физтехе.

Передовица в газете «Правде» о расщеплении в УФТИ атома лития. [Из открытых источников]

Только у себя он сразу нацелился на циклотронную технику. Вместе с Михаилом Еремеевым они начали собирать ускоритель заряженных частиц с магнитом массою в две тонны. И довольно быстро его сделали – уже в 1933 году в России появился единственный тогда в мире циклический ускоритель за пределами лаборатории Лоуренса.

Правда, он был вынужденно небольшим и, как всё первое, не без недочётов. Но даже небольшой циклотрон – это уже возможность заглядывать внутрь атомов, изучать их свойства, разбивать их, наконец, расщеплять, получая новые элементы. И даже на этом, как его называли в курчатовском отделе, «циклотрончике» им удалось получить пучок протонов с энергией 350 кэВ. А затем и начать проводить собственные эксперименты на литии и боре.

Но… как всегда, появляется «но». Мало! Всё равно мало энергии у «циклотрончика»! Конечно, уже не та заёмная ампула с граммиком радона и бериллия, что долго служила в институте источником нейтронов. Но уж больно далеко этому ускорителю-первенцу до построенной в 1932 году американской машины, выводящей протоны на энергию 5 МэВ!

И.В. Курчатов (крайний слева) с коллегами около ускорительной трубки. Харьков, УФТИ, 1934 г. [132, с. 15]

Это было очевидно всем: чтобы двигаться дальше и всерьёз, нужна более совершенная техника. Причём промышленного изготовления. И Курчатов с тоже сильно прикипевшим к этой теме Алихановым тут же начали «наглеть», как это охарактеризовало (беззлобно, впрочем) руководство. То есть сразу же после первых опытов, в том же 1933 году, начали давить и доказывать, что без большого, «настоящего» циклотрона дело дальше не пойдёт. И пусть «циклотрончик» можно довести – и доводили – до энергий уровня 500–530 кэВ, но дальше-то куда? Не к американцам же ездить опыты ставить…

А значит, нужен циклотрон промышленного, так сказать, масштаба. Потому как великий Резерфорд подсчитал однозначно, что для расщепления атомов потребно разгонять протоны до энергии 1000 кэВ! То есть до одного мегаэлектронвольта.

Правда, его же ученики Джон Кокрофт (John Cockcroft) и Эрнест Уолтон (Ernest Thomas Sinton Walton) – те самые, что успели первыми до харьковчан разбить ядро лития, – добились расщепления и с пучком энергией всего 700 кэВ. Но всем понятно, что генеральный путь всё же в дальнейшем увеличении мощности пучка. А значит – энергии. И если можно допустить, что для академических опытов в Кавендишской лаборатории достаточно 700 кэВ, то генеральный курс к глубинам атома – за технологиями лаборатории Эрнеста Лоуренса в Беркли. Который, по достоверным сведениям, замахивается даже на 8 МэВ…

В.Г. Хлопин.

[Архив РАН]

В общем, Игорь Курчатов сумел доказать необходимость идти по пути американцев и строить свой большой циклотрон. Хотя бы один. Убедил. И… отправился в Радиевый институт, куда был приглашён его директором, членкором АН СССР Виталием Хлопиным.

Виталий Григорьевич позвал сотрудника «соседей», дабы тот помог довести до конца – и до ума – затянувшееся строительство и наладку здешнего циклотрона.

Изготавливать его начали в 1933 году на заводе «Большевик» после решения учёного совета Радиевого института от 1932 года. Оно, решение это, в свою очередь было инициировано Львом Мысовским, уже серьёзно знаменитым исследователем в области ядерной физики и физики космических лучей. Тот даже циклотронный зал предложил устроить прямо в своей квартире. Тем более что Л.В. Мысовский, как и многие в те годы из ведущих сотрудников Радиевого института, жил на его же территории. Так что первый в Европе циклотрон решили построить прямо в его гостиной, чтобы и сам Мысовский, который много болел и плохо передвигался (в 1939 году он умер), мог работать дома.

Можно только подивиться надёжности конструкций дореволюционных домов (а Радиевый институт разместили в 1922 году корпусе Александровского лицея на Лицейской улице) – ведь циклотрон весил 36 тонн!

А поскольку в те годы институтом ещё руководил самый портретный советский академик из старых Владимир Вернадский, то с финансированием этого решения проблем особых не было. Это не работяга ЛФТИ, которому Главнаука, а затем руководство Экономсовета при Совете народных комиссаров СССР отпустили 100 тысяч рублей на те же темы только в 1939 году…

Проблемы были со специалистами.

В самом деле, сталь какой марки должна использоваться в изготовлении, например, станин для такого аппарата? Каково должно быть конкретно качество полюсных наконечников, если обойтись без дежурного и ничего специалистам не говорящего определения «высшего»? Вакуумный канал – каково должно быть минимально допустимое давление в нём? Нулевого-то ведь не достичь никогда! Кто всё это расскажет – а главное, потом примет в качестве готового продукта – инженерам на заводах «Большевик» и «Электросила»?

И это при том, что с начальником технического отдела на «Электросиле» (и будущим главным инженером завода) Дмитрием Ефремовым складываются прекрасные отношения. Это был действительно великолепный специалист, ставший в 33 года профессором, не отрываясь от заводского производства. И он оказывал учёным всю возможную поддержку. Это, кстати, он же, Дмитрий Васильевич Ефремов, став после войны министром электротехнической промышленности СССР, буквально своими руками проводил в жизнь им же намеченную большую программу строительства в СССР крупных ускорителей.

Л.В. Мысовский.

[Из открытых источников]

Циклотрон Радиевого института в период настройки и первых испытаний. 1936–1937 гг. [196]

И.В. Курчатов (справа) за работой у первого советского циклотрона.

[Из открытых источников]

А.И. Алиханов.

[Архив РАН]

Но ведь дело-то это новое! Для всех! И при всём, как говорится, желании всё сразу не получается.

Вот и позвали Курчатова, который немедленно взял изобилующий совершенно неожиданными проблемами процесс наладки циклотрона в свои руки. И к делу подошёл по-своему. Лично формулировал заказы и передавал их изготовителям, лично мотался по заводам, лично разрешал проблемы и устранял никакими «сталинскими репрессиями» не устраняемое «авось» – разгильдяйство. И своими руками проверял, отбраковывал или принимал узлы и детали впервые осваиваемой отечественной промышленностью техники. А затем своими руками монтировал и подтягивал-дотягивал те же узлы и детали на собираемой, словно фантастическая машина из будущего, установке.

Нормальный путь к созданию всего нового…

Как этот опыт, это умение договариваться и жёстко, и по-свойски, как эта привычка проверять всё своими руками и залезать во всё своим умом – как это всё пригодилось потом, в Атомном проекте! Когда надо было осваивать не просто всё новое, а – вовсе дотоле небывалое!

Но зато когда в марте 1937 года стал уверенно поддаваться регулировке пучок протонов и В.Г. Хлопин именинником докладывал о «единственно действующем не только в Союзе, но и в Европе» большом циклотроне, Игорю Васильевичу тоже досталась долгожданная награда – возможность проводить свои эксперименты на пусть и небольшом, но настоящем циклотроне! И хоть время работы на нём приходилось делить – и подчас очень жёстко! – между «радиевыми» и «физтеховскими» коллегами, это были уже мелочи. Главным была появившаяся возможность самому отвечать на яро выпрыгивающие из глубин прежнего незнания новые и новые научные задачи. И должность заведующего циклотронной лабораторией РИАНа, на которую его назначили сразу же, в 1937 году, предоставляла для этого кое-какие возможности.

В.П. Джелепов.

[Из открытых источников]

Михаил Мещеряков в молодости. [463]

И пусть только тот, кто не знает, что такое конкуренция между исследователями за доступ к нужному прибору, бросит в Курчатова камень…

Впрочем, он же нашёл и изящный, всех устраивающий выход из ситуации: нередко для проведения одного и того же эксперимента объединялись в команду сотрудники обеих институтов. С дальнейшими совместными публикациями.

И вот именно по этой «формуле», через работу в этих общих командах, прошли люди, ставшие в дальнейшем костяком Атомного проекта. Например, его ассистент и друг Абрам Алиханов, тоже участвовавший в создании циклотрона.

Или младший научный сотрудник Радиевого института Венедикт Джелепов.

Б.В. Курчатов.

[НИЦ «Курчатовский институт»]

Или Михаил Мещеряков, аспирант РИАНа в эти годы, ставший впоследствии в Лаборатории № 2 заместителем Курчатова.

Ну и брат Борис тут работал в качестве формально-неформального сотрудника и Иоффе, и Хлопина…

Опыт с изготовлением циклотрона для Радиевого института пригодился чуть позже – когда деньги дали и Физтеху и уже бóльший и лучший ускоритель там построили не за пять, а за два с половиной года.

Глава 4
На неизведанной территории

Но пока техники для экспериментов, почитай, и не было, не было пока ни у кого и больших открытий. Ни в Союзе, ни в мире, где тоже ещё только готовили, говоря военным языком, материально-техническую базу для наступления на ядро. Однако нужно было, что называется, составить тем временем стратегический план будущего наступления. И в 1933 году в СССР созывается 1-я Всесоюзная конференция по атомному ядру. ЛФТИ и стал инициатором этого, как по факту оказалось, представительного международного «смотра-отчёта» физиков-ядерщиков. С подачи А.Ф. Иоффе Курчатов становится председателем его оргкомитета.

Участие в конференции приняли пятьдесят учёных. Очень представительным составом. Среди приехавших в Россию были такие признанные в мире авторитеты, как нобелевский лауреат 1933 года по физике Поль Дирак (Paul Adrien Maurice Dirac) и будущий (через два года) нобелевский лауреат по химии Фредерик Жолио-Кюри. А также менее известные тогда, но ставшие выдающимися физиками в будущем Франсис Перрен (Francis Perrin), Виктор Фредерик Вайскопф (Victor Frederick Weisskopf), Франко Дино Разетти (Franco Dino Rasetti), Луис Харольд Грей (Louis Harold Gray). И это только те, что читали свои доклады.

Российская сторона тоже была представлена блестящими именами: Д.Д. Иваненко, Г.А. Гамов, Я.И. Френкель, В.А. Фок, И.Е. Тамм, М.П. Бронштейн, Д.В. Скобельцын, А.И. Лейпунский, К.Д. Синельников, Б.Н. Финкельштейн и другие.

Это было представительно. Это было интересно. Наконец, это было признание молодой советской науки. Именно молодой и именно советской – те школы, что и сохранились в России после смуты 1917–1924 годов, в ядерной физике слова своего точно не сказали.

Президиум 1‐й Всесоюзной конференции по изучению атомного ядра: А.П. Карпинский, А.Ф. Иоффе. С.И. Вавилов, зам. директора ФТИ С.Ф. Васильев, И.В. Курчатов. 1933 г. [Из открытых источников]

Так что как событие науки конференция понравилась всем. Послушали доклады, подискутировали в кулуарах, составили в целом оптимистичную картину продвижения, посмотрели, куда и как двигаться дальше. Но на том пока всё и закончилось: на уровне научных событий после 1933 года на таком же представительном собрании рассказать, общем, было нечего.

ЛФТИ в ядерной области пока ещё осваивался. Не хватало технической базы, она только строилась. А на той, что имелась – в виде, например, переходящего из рук в руки грамма радия, – далеко заходящих в неизведанное открытий не сделаешь.

Радиевому институту тоже нечем было не то чтобы похвастаться, но даже доложиться. Разве что о получении в 1934 году кристаллического RaBr₂ – конечного продукта завода по переработке радиевых концентратов, построенного возле открытого месторождения радиоактивных вод в районе города Ухты. Но это больше промышленная, нежели научная заслуга.

УФТИ – аналогично: революционных открытий нет, обычная повседневная работа, создание инструментального фундамента для экспериментов.

Вот новых конференций покуда и не созывали. Но… желание таковое было.

А там подоспели и результаты. И как раз у Курчатова.

Вместе с братом Борисом, а также с Л.В. Мысовским и Л.И. Русиновым они занимались облучением изотопа брома-79 медленными нейтронами. И выяснили, что при таком опыте у брома возникает третий период полураспада: на 36 часов. Притом что дотоле известные изотопы – бром-80 и бром-82 – показывали 18 минут и 4,5 часа соответственно.

Сразу возникло предположение об открытии нового изотопа. Но… не он. Ибо изотоп есть разновидность одного и того же элемента, с одним и тем же атомным номером, но с другим массовым числом. Проще говоря, с одним числом протонов, но разным количеством нейтронов. А в данном случае выяснили точно: всё одинаково. Ядра с одинаковыми атомными номерами, одинаковыми атомными весами и одинаковыми зарядами. Но – с разными свойствами. Необъяснимо!

Это чудо назвали пока «изомером». И стали искать объяснений феномену.

Но пока с надеждой отметили: группа русских учёных под руководством И.В. Курчатова сказала своё первое важное слово в мировой ядерной физике. И разумеется, не последнее. В это верили все.

Лишь в конце 1936 года Нильс Бор и Карл Фридрих фон Вайцзеккер (Karl Friedrich von Weizsaecker) теоретически обосновали это странное явление, при котором два одинаковых ядра, с одинаковыми атомными номерами, атомными весами и одинаковыми зарядами имеют разные сроки полураспада. По их заключению, изомеры – это ядра, которые обладают одинаковым составом протонов и нейтронов, но находятся в двух различных энергетических состояниях. Причём ядро, обладающее большим запасом энергии из-за большой разности угловых моментов, не может испускать γ-кванты, чтобы перейти из возбуждённого состояния в менее «энергичное», в стабильное.

То есть, грубо говоря, ядерная изомерия – это сравнительно долгоживущее возбуждённое состояние ядра.

Из Радиевого института подоспела публикация о наблюдениях большой проникающей способности космических лучей на высоте 16 километров из кабины стратостата, в котором находился с аппаратурой сотрудник этого института Александр Вериго. Позднее там же были получены первые протонные пучки на запущенном в 1937 году циклотроне. Правда, к этому также оказался причастен физтеховец Курчатов.

В УФТИ заработал гигантский электростатический ускоритель типа Ван-де-Грааф.

И вообще в Советском Союзе число учёных, работавших в области физики ядра, в этом 1937 году в четыре раза превысило количество тех, кто занимался этой темой в 1933‐м, – их стало больше сотни. Констатировали с удовольствием: «Широкое развитие физической науки в Советском Союзе налицо» [210, с. 62]. С этим было уже можно созывать новую научную конференцию по ядерной тематике.

Её и собрали в 1937 году. Председателем оргкомитета стал А.Ф. Иоффе, а И.В. Курчатов – членом оргкомитета. Он же выступил с большим вводным докладом о проблемах взаимодействия нейтронов с ядрами. Уверенно выступил, основательно, с полным осознанием, что советские учёные теперь – в числе лидеров в мировой атомной физике.

Приехало примерно 120 участников. Иностранцев было сравнительно немного. Но зато – известные: Вольфганг Эрнст Паули (Wolfgang Ernst Pauli), объяснивший строение электронных оболочек атомов, Пьер Виктор Оже (Pierre Victor Auger), открывший автоионизацию возбуждённого атома, Рудольф Эрнст Пайерлс (Rudolf Ernst Peierls) с его свежими работами по теории обратного бета-распада и протон-нейтронного взаимодействия, Эван Джеймс Уильямс (Evan James Williams), показавший интересные результаты в изучении субатомных частиц.

Обсуждали пять главных тем – прохождение гамма-лучей и быстрых электронов через вещество, взаимодействие нейтронов с ядрами, бета-распад, космические лучи, теорию строения ядра. Спорили. Например, Пайерлс и Паули немного пощипали Энрико Ферми (Enrico Fermi) за неудовлетворительную, по их мнению, разработку принципиальных основ теории β-распада. Кроме того, Паули не согласился и с гипотезой И.Е. Тамма о зарядовой независимости ядерных сил, сочтя её «очень упрощённой».

На следующий год созвали ещё одну подобную встречу физиков-ядерщиков. Правда, статус её был понижен – с конференции до совещания. Зато оно стало чем-то вроде бенефиса отдела Курчатова в ЛФТИ. Здесь впервые показал себя будущая знаменитость Георгий Флёров, поразивший присутствующих тем, что его очень высокого уровня доклад базировался всего лишь на дипломной работе, которую тот написал под руководством И.В. Курчатова.

На четвёртом совещании, что прошло уже в Харькове в ноябре 1939 года, ничего выдающегося показано не было.

Зато на пятом, последнем предвоенном совещании по физике в 1940 году была снова продемонстрирована не просто неоспоримая состоятельность школы Курчатова, а мировая её неоспоримая состоятельность. Здесь прозвучало сообщение об открытии К.А. Петржаком и Г.Н. Флёровым спонтанного деления ядер урана. То есть об открытии нового вида радиоактивных превращений.

К этому открытию привела короткая по времени, но исполненная препятствий дорога.

В начале 1939 года Фредерик Жолио-Кюри поделился знанием, что ядро урана легко разбивается нейтронами. И очень скоро Отто Хан (Otto Hahn) и Фридрих Штрассман (Friedrich Wilhelm Straßmann) расщепление урана осуществили, получив ядра с примерно в два раза меньшей массой. То есть получили другие элементы. Мечта алхимика!

Решение Президиума АН СССР об утверждении И.В. Курчатова заведующим лабораторией ЛФТИ. [НИЦ «Курчатовский институт»]

К.А. Петржак.

[Из открытых источников]

Г.Н. Флёров в 1940 г.

[Из открытых источников]

Только, как нередко и бывало в то время в атомной физике, было непонятно, что именно произошло в этом опыте. Но вскоре Отто Фриш (Otto Robert Frisch) и Лиза Мейтнер (Lise Meitner) дали физическое объяснение этого процесса, впервые назвав его «расщеплением». Притом сам Отто Хан не верил в им же открытое расщепление ядра, пока Мейтнер не убедила его в этом.

Но по факту она открыла (ну или обосновала; впрочем, это не меньшее открытие, чем в ходе того самого эксперимента Хана и Штрассмана) нечто большее. Она открыла-обосновала цепную реакцию, показав, что разбиваемые нейтронами ядра урана распадались на ядра бария и криптона с выделением новых нейтронов и большого количества энергии. А дальше – простая логика. В получившихся осколках будет избыток нейтронов. Которые – что? – верно, будут выстреливаться дальше и разбивать новые ядра. Которые снова выделят вторичные нейтроны. И так далее.

Цепная реакция…

Это была бомба! Как в эмоционально-переносном, так и в военно-перспективном смысле. Недаром Лео Силард (Leо Szilаrd) вместе с Эдвардом Теллером (Edward Teller) и Юджином Вигнером (Wigner Jenő Pál), прочитав публикации и содрогнувшись от мысли, что явно напрашивающееся в руки оружие невероятной силы окажется в руках гитлеровской Германии, обратились к Альберту Эйнштейну (Albert Einstein) и убедили того как всемирно признанного авторитета в физике предложить президенту США заняться этой темой вплотную.

В результате возникло «письмо Эйнштейна – Силарда», которое, правда, удалось передать Франклину Рузвельту (Franklin Delano Roosevelt) далеко не сразу – лишь в октябре 1939 года. И что характерно, президент отнёсся к изложенной идее и аргументам довольно скептически. А как ещё – деньги-то предстояло затратить просто фантастические! Но после ряда консультаций Рузвельт всё же учредил урановый комитет, который и дал начало «Манхэттенскому проекту».

В СССР же руководство, в том числе и научное, возникшую опасность появления у геополитических соперников нового разрушительного оружия не просчитало. Во всяком случае, поначалу. Несмотря даже на то, что ещё в 1914 году пусть и фантаст, но Герберт Уэллс описывал открытие человечеством расщепления атома и разрушающие города ядерные бомбы в ходе Последней Войны. Пусть технология была описана и наивно – именно на уровне 1914 года, – но это всё ж писатель, а не физик. Но даже писатель вполне стройно сумел вывести мощную энергию и «вредное излучение» из известных ему данных о радиоактивных элементах и их распаде. Словом, это ещё тогда витало в воздухе, и особого дара предвидения не требовалось, чтобы понять, куда приведут неизбежные открытия в уже неостановимых исследованиях по ядерной физике…

И практически один только И.В. Курчатов и нацелился на эту новую и до мурашек на коже перспективную тему. Ему нужен был точный ответ на точный вопрос: при каких условиях возможна цепная ядерная реакция в уране, как, в каких и в каких цифровых величинах происходит размножение нейтронов в различных сочетаниях урана и замедлителя? Разных замедлителей?

Задачу провести соответствующие опыты он поставил перед двумя своими сотрудниками. Или учениками, что тоже будет верно: Георгий Флёров был курчатовским дипломником и работал в ЛФТИ, Константин Петржак тоже готовил диплом под руководством Игоря Васильевича, только числился при Радиевом институте. Но фактически входил в группу сотрудников лично Курчатова.

То есть это была миниатюрная коллаборация двух институтов. С Игорем Васильевичем в роли руководителя-координатора. Кстати, скорее всего, именно по этой причине он отказался – а он отказался – поставить свою подпись под сообщением об открытии спонтанного деления урана. Не только потому, что, как пишут, опасался затмить своим именем заслуги молодёжи, но и потому, что предельно щепетильно относился к научной этике. Той самой, в которой гласно и негласно не одобряется, когда директор, руководитель, начальник ставит свою подпись под работами подчинённых. Хотя, конечно, в организации и обеспечении, а то и научном руководстве его роль отрицать нельзя, но вот не одобряется, и всё тут! Если ты непосредственно над установкой не корпел, над опытами ночами не сидел, свою формулу не предложил, то не должен ты претендовать на участие в открытии. Или в публикации.

Это не нынешние – вздохнём – научные нравы, когда под вполне ординарной статейкой можно обнаружить десятки, а то и сотни имён. Включая чуть ли не электриков и водителей. Это если ещё к насмешкам злых языков над «братскими могилами» не прислушиваться – те смеются, что в сообщениях от ЦЕРНа (где Большой адронный коллайдер спорадически включают) и тысячи подписей встречаются.

Но в описываемые времена справедливость считалась всё-таки не тысячами.

Как бы то ни было, Петржак и Флёров дополняли друг друга так, что арифметика пасовала: один плюс один было больше двух. Действительно, ученики сделали всё сами.

Для намеченных опытов требовался индикатор нейтронов, на порядок, а лучше на два более чувствительный, нежели уже имевшиеся. И Флёров с Петржаком с этой задачей справились: сделали настолько чуткую – на три порядка чувствительнее конкурентной американской – установку, что на ней и удалось зарегистрировать четвёртый вид радиоактивного распада. Того самого спонтанного.

Но главным в этом эксперименте был ответ на основной вопрос: вторичных нейтронов рождается достаточно, чтобы мог пойти цепной процесс. Флёров и Петржак не только подтвердили, что вторичные нейтроны существуют, но и сумели измерить среднее их число на один акт деления – то, что ныне обозначается символом ν (ню) или νf.

Согласно первым прикидкам Курчатова – Флёрова – Петржака, ν равнялась трём. Плюс-минус единица – значения νf зависят от нескольких факторов, в том числе непостоянных, как, к примеру, энергия первичных нейтронов. И собственно, по тем временам были получены достаточно точные данные: как известно сегодня, для урана в основном его изотопном состоянии – уран-238 – νf при энергиях быстрых первичных нейтронов составляет 2,788. Серьёзное попадание в цель, если учесть, что современные данные точнее первых не только на 80 лет истории, но и на несчётное количество экспериментов и измерений, в том числе и во время ядерных взрывов.

Но, как ни странно на первый взгляд, для Курчатова это открытие уже не представлялось важным. То есть он всё понимал и вполне сумел даже добиться разрешения продолжить эксперимент под слоем земли в 80 метров, в глубинах станции метро «Динамо» в Москве, чтобы исключить фиксацию аппаратурой космического излучения. Но теперь главным он считал уже не спонтанное, а искусственное деление урана – цепную реакцию на медленных нейтронах, вызванную человеческой рукою.

Именно о возможности цепной реакции на медленных нейтронах он и говорил на самом последнем Всесоюзном совещании по физике атомного ядра в ноябре 1940 года. И вкупе со строгим теоретическим расчётом Ю.Б. Харитона и Я.Б. Зельдовича по цепной реакции деления урана вплоть до взрыва становился ясен следующий рубеж – расчёт такой критической массы урана, которая даст ядерный взрыв.

И – что опять же важно для дальнейшего понимания как его выбора, так и выбора его для руководства Атомным проектом – тогда же И.В. Курчатов предлагает рабочий план по цепным реакциям, распределённый по четырём главным физическим институтам.

Одновременно он кинул себя и силы, коими располагал, в прорыв, который на военном языке мог бы быть охарактеризован как оперативный, но с перспективой перехода в стратегический. А именно на поиск подходящего замедлителя цепной реакции. Пока это тоже – чисто лабораторные попытки по определению необходимых свойств потребного вещества, длины замедления и длины диффузии нейтронов и всего, с этим связанного. Но уже становилось ясно, что возможны два варианта – с замедлителем в виде тяжёлой воды и с замедлителем из графита. Только очень чистого. И если всё это обмозговать технически, то можно выйти на вариант создания реактора на основе уран-графитовой решётки.

А это уже управляемая цепная реакция. С той самой необозримой энергией ядра, которую можно будет черпать полными руками!

Вот только не всё пока было ясно. Да, известно точно: нейтроны в уране замедляются. Но как именно, как протекает процесс, что в нём будет преобладать – этого пока никто не знал. Это только предстояло установить.

И устанавливали.

Так, было выяснено, что спонтанно – а значит, и при минимальном энергетическом воздействии – делится нейтронами изотоп урана с массовым числом 235. То есть, на жаргоне физиков, это «топливное» нечётное ядро, которое легко делится любыми, даже малоэнергичными тепловыми, нейтронами. Вот только урана-235 в природе – доли процента. А изотоп ²³⁸U, основной распространённый, с чётно-чётным ядром (или «сырьевым» на том же жаргоне), тепловыми нейтронами не делится и требует для развития цепной реакции быстрых нейтронов. Или помещения в бассейн с тяжёлой водой: эта жидкость, с дейтерием вместо водорода в молекуле, хорошо замедляет нейтроны, то есть делает значительную их часть пригодными для «усвоения» ядром – с последующим его распадом.

В общем, и в том и в другом случае цепная реакция возможна. Просто это разные технологии и, следовательно, разная стоимость процесса. Как в денежном, так и в разных других эквивалентах. Но чтобы разговор об этом был предметным, Курчатов уже в 1940 году предложил создать ядерные реакторы: один с замедлителем из графита, другой – на тяжёлой воде.

Это были светлые и святые времена натиска – первого и победного. О затратах и тому подобных приземлённых категориях не думалось. Да и не работа учёных – думать о финансовой стороне задачи. На то специально обученные люди есть. А учёный… Его цель – вперёд и вверх! Именно так! Вперёд и вверх – к пику знаний…

Примечательно, впрочем, что, когда «Генерал», как с конца 1930-х годов уже называли Курчатова, стал командовать Атомным проектом как научный руководитель, он и в самом деле сумел добиться воплощения в жизнь той своей идеи. И были действительно построены и уран-графитовый реактор, и тяжеловодный. И что характерно – пригодились и тот и другой. И путёвку в жизнь – в том числе и в низменном коммерческом мире – получили тоже оба.

Но пока, в 1939–1940 годах, твёрдо известно стало одно. Что энергия, образующаяся при таких процессах, огромна и на порядки превышает тепловую, полученную, например, при сжигании угля или нефти. А уж если она выделится в виде взрыва… Ну, тихий и скромный тогда Юлий Харитон и бурно источающий энергию Яков Зельдович, доктор наук без диплома о высшем образовании, надёжно рассчитали в том же 1940 году, что в таком случае будет…

Курчатов в Ленинграде начала 1940‐х. [Из открытых источников]

Ю.Б. Харитон. [112]

Вот только рассказать об этом знании публично они уже не могли. Хотя бы из тех соображений, что зарубежные научные журналы тоже вдруг резко перестали публиковать статьи на данную тему. О нём и не рассказали. Обкатанный на очередном семинаре ЛФТИ доклад с практически точной оценкой критической массы для возникновения и развития цепной реакции ещё был отправлен в «Успехи физических наук»… но свет он увидел только в 1983 году.

Таким образом, напрашивается более чем оправданный вывод: с научной точки зрения уже в 1939–1941 годах советские учёные вполне отчётливо представляли себе природу и механизм цепной реакции деления.

И с научной точки зрения были готовы к её осуществлению.

Мешало отсутствие технологий для получения достаточного количества делящегося вещества, достаточного количества чистейшего графита, достаточного количества тяжёлой воды, достаточного количества ресурсов… достаточного количества всего для создания реактора и получения управляемой цепной реакции.

И мешало ещё… излишне обострённое соперничество научных школ. С равным во многом научным весом, с равными во многом потенциями, с равными во многом энергиями. Но – с разным возбуждённым состоянием ядра.

Изомерные школы…

Глава 5
«Изомерия» научных школ

Открытие Флёрова и Петржака было представлено 10 октября 1940 года на соискание Сталинской премии. Как и работа Курчатова «Изомерия атомных ядер». И… Президиум Академии наук направил заявку на дополнительное рассмотрение!

Премии за тот год получили безусловно достойные люди – Капица Пётр Леонидович, Колмогоров Андрей Николаевич, Понтрягин Лев Семёнович, Крылов Алексей Николаевич, Шиманский Юлиан Александрович, Семёнов Николай Николаевич, Фрумкин Александр Наумович и множество других, имена которых помнятся и по сей день. Но в области ядерной физики Сталинскую премию 1-й степени присудили не за реальное открытие на мировом уровне, за которое не то что премии, но и академического звания дать было бы не зазорно. А, как говорят, «по совокупности» – «за научные работы по исследованию радиоактивности, опубликованные в 1936, 1938 и 1940 годах». Присудили её Алиханову Абраму Исааковичу и Алиханьяну Артёму Исааковичу.

Тоже, безусловно, достойным учёным. Не каждому удаётся открыть новую частицу. А они это сделали, открыв в космических лучах некие полутяжёлые частицы «варитроны», которые, погибая, превращаются в электроны. Это потом данное открытие закрыли, охарактеризовав такие частицы как «ложные». А в 1940 году авторитетнейший тогда в СССР знаток физики атомного ядра профессор Л.В. Мысовский с восторгом писал об этом в своей книге, напечатанной издательством Академии наук СССР.

Вот только дополнительное рассмотрение заявки на премию Президиум АН СССР организовал не из-за обилия достойнейших. А из-за своеобразного представления о недостойных…

Просто изначально в советской физике сложилось так: Радиевый институт специализировался на «радиевых» и «атомных» исследованиях; ЛФТИ отрабатывал практические задачи промышленности и военных; Институт химической физики изучал динамику химических процессов в различных системах. Плюс Физический институт Академии наук до 28 апреля 1934 года пребывал в ипостаси Физико-математического института и занимался широким спектром фундаментальных дисциплин.

Границы между специализациями были, разумеется, гибки и вообще размыты; да к тому же практической отдачи для народного хозяйства требовали ото всех. Причём под такой отдачей государственное руководство понимало сугубо конкретные вещи, сводимые к элементарному пролетарскому требованию: «Дай подержать». Учёным нередко отчаянно приходилось доказывать, что «подержать» приходит из «получить», а «получить» выходит из «подумать». То есть прикладной результат следует из фундаментальных исследований. Наоборот – да, тоже случается. Но – редко и ещё реже – предсказуемо. Впрочем, когда предсказуемо – это опять-таки уже фундаментальная наука…

Традиция, с изумительным постоянство возрождающаяся при каждом новом руководстве в России: как только прежнее, в конце концов приученное платить за «воздух», каким ему казались безрезультатные по виду фундаментальные исследования, уходит, так новое опять начинает на них экономить. И деньги давать желает только за «конкретные, имеющие практический выход» результаты. После чего обнаруживает, что вся наука отброшена назад, а чаемые «конкретные» вещи нужно закупать за границей, хотя базово придуманы они были у себя в стране…

Тридцатые годы в СССР – это как раз было время «Дай подержать». Отчего ЛФТИ с самого верха понуждали основные усилия сосредоточивать на электричестве, твёрдых телах и материалах, металле, полупроводниках, диэлектриках и т. д. А в это же время Радиевый институт благодаря наличию монументального В.И. Вернадского в своём руководстве и его увлечению радием и тем, что за ним, немалую долю своих занятий посвящал атомной тематике. Недаром ведь и циклотрон начали первым делом строить в ГРИ.

Но в столь понятной руководству картине мира отдельной композицией представлен был ядерный отдел ЛФТИ И.В. Курчатова. А поскольку за ним стоял не менее Вернадского монументальный академик Иоффе, то просто так «закрасить» это чуждое пятно не представлялось лёгкой задачей. К тому же «пятно» делало открытия. Сталинскую премию за них можно было «зажать», но вот замолчать – нет.

И ещё одно обстоятельство мешало картине партийного «наукоздания» быть гармоничной. Когда сначала в 1928 году был основан Украинский физико-технический институт, а потом 15 октября 1931 года на базе физико-химического сектора ЛФТИ Николай Николаевич Семёнов образовал собственный Институт химической физики, они тоже нарезали себе часть атомной проблематики.

Академик В.И. Вернадский. Портрет художника Л.А. Зильберштейна. [136]

Семёновский ИХФ – по неизбежности: когда перед тобою поставлена задача «внедрения физических теорий и методов в химию, в химическую промышленность и другие отрасли народного хозяйства», сам Бог велит присматриваться к ядерным процессам. А вот УФТИ во главе с И.В. Обреимовым, несмотря на то что задумывался, по формулировке А.Ф. Иоффе, в качестве «института, который должен быть связан с промышленностью, должен быть там, где есть заводы», и в котором «должна быть лаборатория низких температур», имеющая «центральное положение в Союзе», на деле сразу забрал себе, среди прочего, тематику бомбардировки атомов быстрыми частицами. С целью забраться-таки в ядро.

Таким образом, в Советском Союзе как-то сами собою образовались как минимум четыре школы атомной физики. А если учесть амбиции появившегося в 1934 году Физического института – то и пять.

Могло ли обойтись без ревнивых стычек между ними?

Школа «радиевистов», опираясь на авторитет Вернадского, Хлопина и их сторонников, считала задачей дня для советской физики и дальше вести исследования «в области радия». Этой группе учёных, весьма тесно связанной с Академией наук, самым интересным было получение новых элементов и исследование их химической природы. В этом она видела большие и научные, и экономические перспективы: ведь если только радий дал так много – сколько же могут дать трансрадиевые элементы? Значит, самой горящей и неотложной необходимостью является углубление работ по исследованию естественных радиоактивных превращений. Ибо это откроет путь к изотопам, а уж они – к новым возможностям и свойствам веществ.

Н.Н. Семёнов. 1940‐е гг.

[Архив РАН]

Даже в 1940 году, то есть уже после открытия цепной реакции, Владимир Иванович Вернадский рассуждал так: «…сейчас обструкция в физиках (Иоффе, Вавилов – я не называл лиц). Они направляют усилия на изучение атомного ядра и его теории и здесь (например, Капица, Ландау) делается много важного – но жизнь требует направления рудно-химического. …наши физики остались в исторически важный момент при создании учения о радиоактивности в стороне от мирового движения, и теперь [история] повторяется» [245].

Нет, престарелый академик отнюдь не был против ядерных исследований. Более того, он ещё в 1910 году на годичном собрании Академии наук заявил: «Человечество вступает в новый век лучистой – атомной энергии» – и настаивал на том, что именно «в явлениях радиоактивности источники атомной энергии, во много раз превышающие все те источники сил, какие рисовались человеческому воображению» [178, с. 17–18]. Но этот действительно выдающийся учёный дальше радиоактивности не пошёл и продолжал считать радиоактивность единственным ключом к изучению «атомного метаморфизма планеты».

Поэтому и в представлении тогдашней Академии наук продвигающиеся в Физтехе работы по выяснению свойств атомов и возможностей управления этими свойствами считались – не без влияния В.И. Вернадского – бесполезными и ненужными.

Однако поворотный момент в развитии ядерной физики, который случился в 1932 году – и прежде всего открытие нейтрона Дж. Чедвиком и «установка» его на верное место, в ядро, Дмитрием Иваненко, – заставил многие умы в физике нацелиться на другой путь. То есть на эксперименты с самим ядром и его структурой. Эту группу учёных – включая Курчатова и поддерживавшего его Иоффе – влекли к себе глубинные свойства атома, его возможности. Причём не только те, что зависят от его физической природы (та самая «радиоактивность» Вернадского), но и те, коих может добиться человек, своими усилиями привнося в эту природу угодные себе изменения. Эти исследователи чувствовали, предвидели: управление ядерными процессами открывает дорогу к новой энергетике. Как сказал позднее один из видных участников Атомного проекта М.Г. Мещеряков, «в урановой проблеме, после того как физики доказали, что ядро урана делится, всё остальное – это технология» [281].

И в этом смысле ядерная лаборатория Иоффе – Курчатова появилась крайне своевременно. Но… самим своим появлением породила жёсткий конфликт в советской физике. Как сущностный, так и личностный.

Вот что свидетельствует человек, по долгу службы курировавший и научное направление, – «главный диверсант» СССР Павел Судоплатов, работавший с октября 1933 года в Иностранном отделе ОГПУ, а в 1938 году ставший его руководителем уже в НКВД:

«В 1934 году, находясь в Бельгии, Иоффе отклонил предложение уехать на работу в США, хотя в то время противоречия в наших научных кругах между физиками резко обострились. Особенно остро конфликтовали московские и ленинградские ученые. Непримиримую позицию к школе Иоффе занимали, в частности, и некоторые влиятельные профессора Московского университета. Это продолжалось не один год. Я помню, как московский профессор сказал мне: «Павел Анатольевич, зачем вы консультируетесь у этих деятелей из Ленинградского физико-технического института? Это же банда!» [250]

Впрочем, надобно отметить, что описанное концептуальное расхождение между двумя «урановыми» направлениями не было критическим. Два некогда братских института – Радиевый Вернадского – Хлопина и ЛФТИ Иоффе – не стали врагами. Так что после создания в Физтехе «особой группы по ядру» под руководством Курчатова, к этой группе тянулись физики из РИАНа, не говоря уже о «братско-дочернем» ИХФ АН. Как, впрочем, и физики из ЛФТИ спокойно и продуктивно трудились в Радиевом.

Но затем в противостояние двух школ вмешалась третья сторона – сама Академия наук. Её руководство, разумеется, слепым не было и быстрое развитие мировой ядерной физики проглядеть никак не могло. Да и сам академик А.Ф. Иоффе на фоне всего 88 (на 1 января 1937 года) действительных членов АН СССР малозаметной фигурой отнюдь не являлся. Знали там и Курчатова.

Так что в переехавшей в 1934 году в Москву Академии постепенно созрела мысль – не такая уж, признаем, и нелогичная – забрать исследования атома под своё крыло. Точнее, под крыло в том же году образованного Физического института АН СССР под руководством С.И. Вавилова.

Надо сказать, что этот учёный, хоть и оптик по главной своей научной специальности, не хуже Иоффе ещё в самом начале 30‐х годов понимал значение исследований именно атомного ядра. В этом оба выдающихся ума своей эпохи вполне сходились. И могли бы стать союзниками. И иногда даже становились ими – ситуативно. Но в целом ситуацию справедливо можно было бы охарактеризовать как противостояние. Как между ФИАНом и ЛФТИ, так и между их руководителями.

С точки зрения Сергея Вавилова, ядерное направление в советской физике было бы логично «институциализировать» в ФИАНе. Ибо, как он считал, состояние работ по этой тематике «неудовлетворительное», «выражающееся в раздробленности ядерных лабораторий по различным ведомствам, в нерациональном распределении мощных современных технических средств исследования атомного ядра по институтам, в неправильном распределении руководящих научных работников в этой области и т. п.». При этом, убеждал директор ФИАНа, наиболее подходящие условия для работы по ядерной физике могут быть созданы в Академии наук, а не в промышленном секторе.

И Вавилов находил в этом вопросе полную поддержку в руководстве АН СССР. И в марте 1936 года, на специально созванной сессии Академии наук Ленинградский физтех был подвергнут унизительной критике за «отрыв от практики». Причём не один и не два из авторитетных академиков приводили явно согласованный тезис: мол, проблемы ядерной физики для ЛФТИ не являются профильными, потому что этот институт находится в ведении промышленности и потому заниматься должен решением сугубо прикладных задач. Ядерные исследования такой задачей не являются. Их нужно переводить в ведение академического ФИАНа. Вместе с деньгами, техникой и людьми Ленинградского физтеха.

Наиболее чётко эта позиция С.И. Вавилова была отражена в постановлении Президиума АН СССР «Об организации в Академии наук работ по исследованию атомного ядра» от 25 ноября 1938 года: «1. Считать неотложной задачей сосредоточение работ по изучению атомного ядра и космических лучей в Академии наук СССР…

2. Учитывая нецелесообразность развития ядерной физики и построения циклотрона в системе НКМаша СССР, считать необходимым немедленный переход ядерной лаборатории Ленинградского физико-технического института из системы НКМаша в Физический институт Академии наук СССР…»

Немаловажное замечание: «…с оборудованием и средствами, ассигнованными наркоматом на строительство циклотрона…» [141, с. 44–45].

Действительно, настоящая проблема заключалась в том, что настоящих ядерщиков в Москве тогда не было. В ФИАНе работали выдающиеся умы – такие, например, как номинант Нобелевской премии академик Леонид Мандельштам или основоположник советской радиоастрономии академик Николай Папалекси, – но именно ядерный сектор так и оставался практически голым. И Вавилов был вынужден сам залезать в эту сферу, ставить на неё оптиков вроде И.М. Франка, призывать теоретиков, как И.Е. Тамма. Или вовсе пристёгивать «парттысячников» – рабочих выдвиженцев, направляемых партией для оздоровления кадров науки, – наподобие П.А. Черенкова.

Понятно, что на таком кадровом фоне Сергей Иванович и в самом деле очень желал перетащить к себе уже сложившуюся в Ленинграде школу атомщиков. Желательно – с их аппаратурой. Звал Мысовского, но тот из Питера уезжать отказался: не с его, мол, здоровьем. И уговорить переехать в Москву удалось только одного физтеховца – основателя физики высоких энергий Дмитрия Скобельцына.

Сергей Иванович Вавилов.

[Из открытых источников]

Так что объективно директор ФИАНа был бы весьма заинтересован в подчинении ему ленинградского конкурента, дабы унаследовать и его физиков-атомщиков с их циклотроном. Но! Если мотив у Вавилова и был, то по-человечески, по складу характера, он был слишком великодушен и честен душою, чтобы пускаться в низкопробные интриги. Позвать к себе и обещать создать наилучшие условия – дескать, наиболее подходящие условия для исследований ядерной физики будут обеспечены в Академии, а не в тяжёлой промышленности, – это Вавилов мог делать и делал. Но интриганство – это явно не его.

Иное дело, что как раз Абрам Фёдорович именно в этом Сергея Ивановича и подозревал. Тот, мол, считает, что «в Ленинграде нужно вовсе закрыть ядерную лабораторию, а я считаю, что одной московской ядерной лаборатории на весь Союз будет мало» [212, с. 28]. И деятельно протестовал, небезосновательно полагая, что создавать единую советскую ядерную физику коллега по академии собирается за счёт ленинградской научной, технической и кадровой базы. А потому всеми силами и хитростями отстаивал самостоятельность своего института в проведении ядерных исследований. И поскольку у А.Ф. Иоффе были серьёзные покровители в правительстве и в военном руководстве, да и сам Абрам Фёдорович был, что называется, человеком с зубами, он довольно долго успешно сопротивлялся попыткам Президиума АН СССР отнять у ЛФТИ ядерный отдел вместе с его руководителем. То есть И.В. Курчатовым.

Сопротивлялся Абрам Фёдорович небезуспешно. И не один.

В марте 1938 года учёные ЛФТИ при самом деятельном участии Курчатова подготовили и отправили письмо председателю Совета народных комиссаров СССР Вячеславу Молотову. И в нём доходчиво объяснили:

«…атомное ядро стало одной из центральных проблем естествознания. За короткий период сделаны исключительной важности открытия», которые «привели к принципиально новым представлениям о строении материи, имеющим исключительное научное значение;
в царской России практически не велось никаких работ в области исследования атомного ядра, между тем как в ряде стран уже давно существуют первоклассные научные школы», но «в Советском Союзе начаты работы в области атомного ядра», и «за это время у нас достигнут ряд существенных результатов;
однако имеющаяся у нас сейчас техническая база как в количественном, так и в качественном отношении значительно отстает от того, чем располагают капиталистические государства, особенно Америка», где число «работающих высоковольтных установок в ядерных лабораториях больше 10, работающих циклотронов – больше 5», а «в СССР имеется лишь одна высоковольтная установка и нет ни одного работающего циклотрона;
такое положение является безусловно ненормальным и может повести в ближайшем будущем к резкому отставанию, как советской ядерной физики, так и тех областей науки, в которых могут быть использованы быстрые частицы» [141, с. 17–19].

А посему, уважаемый Вячеслав Михайлович, прямым текстом намекаем: «Излучение циклотрона, стоящего максимум 1 000 000 руб., в смысле биологического действия эквивалентно 100 граммам радия, стоящим 100 000 000 руб.», и убедительно просим оказать содействие в деле укрепления технической базы советской физики. А именно: «ввиду того что затрагиваемые в этом письме вопросы выходят за пределы узковедомственных интересов, имеют большое значение для советской науки и ввиду того что в течение ряда лет мы не могли добиться правильного решения вопроса», мы просим Вас:

«1) поставить в Совнаркоме СССР вопрос о предоставлении Ленинградскому физико-техническому институту для белее успешного развития исследований по атомному ядру 2 граммов радия во временное пользование;
2) предложить Наркоммашу СССР, в ведение которого мы сейчас перешли, создать все условия для окончания строительства циклотрона в ЛФТИ к 1 января 1939 г.».

И подписи – всей научной элиты института и, как позднее показала сама история, научной элиты советской физики: А. Иоффе, И. Курчатов, А. Алиханов, Д. Скобельцын, Л. Арцимович, А. Алиханьян, Л. Немёнов, Л. Русинов, Б. Джелепов, Г. Щепкин, В. Куприенко, В. Храмов, А. Юзефович, Е. Степанова, В. Китаров, М. Козодаев, П. Спивак, А. Федюрко, П. Глазунов, Н. Иванова, В. Дукельский, Я. Френкель, Я. Хургин [141, с. 17–20].

Вячеслав Молотов отреагировал несколько растерянно. «Что ответить?» – такую наложил он резолюцию, переправляя письмо председателю Комиссии советского контроля при СНК СССР С.В. Косиору и народному комиссару Наркомата машиностроения СССР А.Д. Брускину. И с их стороны ответ, судя по дальнейшим событиям, был достаточно предметным.

Всего через пару месяцев в ЛФТИ приехала комиссия Академии наук, которая дала положительное заключение на проект строительства циклотрона. А 24 января 1939 года И.В. Курчатов и А.И. Алиханов как руководители этого строительства в новом письме В.М. Молотову констатируют: «Вопрос сдвинулся… и за последний год у нас появилась уверенность в осуществлении циклотрона» [176].

Ещё одно важно в данном эпизоде: записка эта отразила и диалектическим образом сформулировала новое отношение к ядерной физике. Это уже не дорогостоящая игрушка оторванных от нужд народа академиков, а подготавливаемый советскими учёными в соревновании с западными конкурентами инструмент для будущего овладения необозримыми запасами энергии.

Словом, Ленинградский физтех эффективно отражал с деятельным участием главы его ядерного сектора И.В. Курчатова атаки со стороны Академии наук и ФИАНа даже после того, как сам ЛФТИ был переведён 28 мая 1939 года в ведение АН СССР.

А вскоре в постановлении Президиума АН СССР И.В. Курчатова включили в состав Постоянной комиссии по атомному ядру при Физико-математическом отделении Академии. В весьма авторитетной компании: С.И. Вавилов как председатель, а также А.Ф. Иоффе, И.М. Франк, А.И. Алиханов и А.И. Шпетный из УФТИ.

Это было своеобразное повышение: до того, в 1933–1936 годах, Игорь Васильевич входил в малозначимую Комиссию по изучению атомного ядра АН СССР. Можно сказать, сделал ныне первый шаг на олимп, так как новой комиссии вменялось «решение вопросов, связанных с планированием и организацией ядерных работ, устранение параллелизма между институтами, созыв совещаний по атомному ядру».

Но и в новой комиссии Академия наук настолько увлеклась расцвечиваемыми «вернадовцами» перспективами радия, что Иоффе и Курчатов перестали тратить время на бессмысленные, с их точки зрения, обсуждения. И вышли из её состава.

После этого Президиум АН СССР инициировал создание ещё одной – самой-самой! – комиссии. Впрочем, всё с тем же намерением: сделать центром атомных исследований ФИАН и собственно саму Академию наук.

В состав Урановой комиссии под председательством В.Г. Хлопина были включены три ученика Вернадского – А.И. Ферсман, А.П. Виноградов и Д.И. Щербаков. Из физиков назначили как минимум четверых теоретиков: С.И. Вавилова, Л.И. Мандельштама, П.П. Лазарева (который вообще был биофизик, а не специалист по ядру), П.Л. Капицу. Были приглашены два руководителя академических институтов – А.Н. Фрумкин, директор Института физической химии, и Г.М. Кржижановский, глава Энергетического института [224].

Совсем без ядерщиков обойтись было уже невозможно, и в качестве второго зампреда Урановой комиссии в неё включили А.Ф. Иоффе, а её членами – И.В. Курчатова и Ю.Б. Харитона.

Однако А.Ф. Иоффе и теперь поддержавший его С.И. Вавилов высказали резко отрицательное отношение к новой, уже третьей по счёту, академической комиссии. Оно и понятно – это было очевидное шитьё белыми нитками: реальную работу предполагалось поручить тому, кто в ней разбирается, а самим возглавить комиссию, контролируя и того, кто разбирается, и прежде всего финансы.

Это, по словам Иоффе, «дилетантское произведение людей, не знающих этого дела», не принял, естественно, и И.В. Курчатов, хоть ему и было поручено составление «первоочередных задач». Изящный, конечно, но уж больно банальный академический ход: возглавить некий комитет, а реальную работу в нём поручить тому, кто в ней разбирается. Контролируя, однако, самостоятельно всё. И прежде всего деньги.

Чего стоила, скажем, записка В.Г. Хлопина в Президиум Академии наук с расчётом, что-де нужно иметь в распоряжении Президиума же 400 000 рублей, ещё 300 000 – в распоряжении АН УССР, а ещё 500 000, чтобы лежали в Наркомфине СССР. Чтобы из этого фонда «по указанию Урановой комиссии производилось финансирование тех или иных работ, безразлично, проводятся ли они в учреждении Академии или в учреждениях других ведомств, так как работы по проблеме урана ведутся по комплексному плану, разработанному Комиссией, согласованному с различными ведомствами и утвержденному Президиумом АН СССР 15/Х 1940 г.» [141, с. 221–222].

Любопытно, что в плане Президиума основная часть тем – а именно десять – была нарезана Радиевому институту, в то время как остальным – по одной-две. Ленинградскому физтеху – три. Соответственно, и финансовую щедрость председатель Урановой комиссии академик В.Г. Хлопин ожидаемо оказал своему институту:

Записка А.Ф. Иоффе секретарю Президиума АН СССР П.А. Светлову о положении проблемы использования внутриатомной энергии урана. 24 августа 1940 г. [Архив РАН]

Наиболее крупные из представленных пока и одобренных Урановой комиссией заявок суть:
1) Радиевого института АН СССР – на 330 000 руб.;
2) Украинск. физико-технич. ин-та – 223 000 руб.;
3) Днепропетровск. ин-та физ. химии – 78 500 руб.;
4) Горного музея (Ленинград) – 50 000 руб.;
5) Биогеохимич. лаборат. АН СССР – 35 000 руб. [141, с. 221–222].

Закончились, однако, подобные уловки тем, что 2 декабря 1940 года А.Ф. Иоффе из Урановой комиссии вышел. И не от плохого характера Абрам Фёдорович позволял себе поддеть коллегу, намекая на его некомпетентность. В записке на имя вице-президента АН СССР О.Ю. Шмидта об ошибках в постановлении Президиума Академии по урановой проблеме он не без яда писал:

План научно-исследовательских и геологоразведочных работ организаций АН СССР и других ведомств по проблеме урана на 1940–1941 гг.

15 октября 1940 г. [Архив РАН]

В протоколе… сказано, что открытие самопроизвольного деления урана ставит вопрос о практическом использовании внутриатомной энергии. Это неверно: распад на протяжении 10¹⁸ лет не может служить источником энергии. Имеется, правда, гипотеза Флёрова (о которой, быть может, слыхал ак. Хлопин), полагающего, что ядро [затёрто в документе] 239/93 может расщепляться. Но и это может дать энергию лишь через много тысяч лет. Следовательно, к «практическому» использованию отношения не имеет. Очевидно, здесь либо неточная формулировка слов докладчика, либо, что я считаю более вероятным, ошибка самого докладчика.
…
По-видимому, докладчики (ак. Хлопин и ак. Вернадский) не знают точно положения дела. Их нельзя в этом винить, так как они не физики. Но им следовало бы предварительно обсудить вопрос в Физ-мат отделении или в Ядерной комиссии. И уж во всяком случае, им следовало пригласить на заседание Президиума, где они предполагали делать доклад по плохо им знакомому вопросу, специалистов по атомному ядру. Тогда в постановлении не было бы таких дилетантских промахов [252].

Записка А.Ф. Иоффе О.Ю. Шмидту об ошибках в постановлении Президиума АН СССР по проблеме урана. [Архив РАН]

Намекая сначала на некомпетентность, в заключение Иоффе совсем уж прямым текстом указывал на дилетантизм уважаемых оппонентов. Словом, это «дилетантское произведение людей, не знающих этого дела», не принял, естественно, и Курчатов, хоть ему и было поручено составление «первоочередных задач». Но Игорь Васильевич давно уже умел обращать чужие диверсии на пользу делу. Меньше чем через неделю группа, которую он, пользуясь данным ему заданием составления первоочередных задач собрал в составе Ю.Б. Харитона, Л.И. Русинова и Г.Н. Флёрова, подала в Президиум Академии программу и план работ по «использованию энергии деления урана в цепной реакции».

Трудно сказать, с какими глазами читали этот документ Вернадский и Хлопин, но основную часть исследований предполагалось вести в ЛФТИ под руководством научных сотрудников из команды И.В. Курчатова. Ещё часть – в Институте химической физики (та же замечательная парочка Ю.Б. Харитон и Я.Б. Зельдович), а также в УФТИ и РИАНе. Академии наук (в лице какого-нибудь химического института, как бы и не физической химии А.Н. Фрумкина) поручалось срочно достать и изготовить для исследований металлический уран в количестве одного килограмма.

Свою ответную программу представил директор РИАНа. В ней 38 тем для исследований, почти половину которых должны были возглавить сотрудники Радиевого института; остальные темы нарезались 11 другим институтам, причём ЛФТИ достались лишь две. Вот ими и предлагалось заняться со своими сотрудниками Игорю Курчатову.

Надо ли говорить, какой план утвердил Президиум АН СССР?

Впрочем, и ноябрьское Всесоюзное совещание по физике атомного ядра также высказалось за программу Хлопина. Обоснование звучало бы комично, если бы не было столь вопиюще недальновидным: атомная энергетика – предмет отдалённого будущего, а средства на скорейшее получение цепной реакции найдут себе более полезное применение. Война в мире идёт, не слыхали?

Хорошо это (конкуренция!) или плохо (распыление сил!), но получалось, что в советской физике существовала перед войною этакая своя «изомерия» между научными школами и институтами с в общем-то похожими свойствами и задачами. И если взглянуть объективно, это было скорее хуже, нежели лучше: конкуренция работала больше «на вычитание», чем «на сложение». Просто в силу концептуальной и личностной разъединённости этих школ.

Объединить их в одну силу ещё только предстояло.

Игорю Васильевичу Курчатову.

Bepul matn qismi tugad.