Kitobni o'qish: «Специальный репортаж»

Shrift:

ГЛАВА 1

1

Двадцать пятого марта, ближе к вечеру, я лежал на диване, что стоит на лоджии нашей квартиры, и читал «Крестного отца» Марио Пьюзо. Мать в который уже раз крикнула из кухни:

– Дима, если ты сейчас же не пойдешь в магазин – останемся без хлеба!

Я с сожалением отложил увлекательную книгу и выглянул в окно.

Второй год подряд в нашем городе капризный март по нескольку раз в день уступал свое место осени, зиме и лету. Но все эти уступки заканчивались проливным дождем, от нескончаемости которого становилось страшно при мысли, что где-то в горах прорвет плотину и на наш город обрушится водяной вал… Но вот уже второй день как установилась ясная, по-летнему солнечная погода, и народ сновал по улицам разодетый в плащи, куртки, костюмы, самые же нетерпеливые пижонили в свитерах. Я не относился к последней категории молодых людей, поэтому поверх рубашки надел осеннюю куртку, вышел в подъезд и спустился по лестнице.

До магазина – рукой подать, каких-то двести метров, даже сигаретой не успеешь насладиться. Я закурил «Парламент», обошел соседний дом, пересек дорогу и бросил в урну сгоревшую лишь на одну треть сигарету. Хлеб в булочной достался свежей выпечки, хрустящий, обжигающий пальцы.

Возвращаясь той же дорогой, я заметил впереди Казанцеву Лену – свою соседку по подъезду. Она шла под ручку с незнакомой девушкой, затем обе скрылись в нашем подъезде. Я прибавил шагу и нагнал молодых женщин в тот момент, когда они уже миновали площадку второго этажа, где жил я, и поднимались выше.

Обе высокие, почти одного со мной роста. На Лене черный кожаный плащ, который она совсем недавно привезла из поездки за границу, ее попутчица одета в не менее эффектный плащ, но красный.

Лена – женщина гордая, никогда не оглянется, даже если заметит вас, никогда не заговорит первой.

Положив на перила руку, я замедлил движение, будто и не бежал, и запрокинул голову.

– Привет! – улыбнулся я.

Лена, у которой было лицо восточной красавицы, улыбнулась в ответ:

– Здравствуй!

Я перемахнул оставшиеся ступеньки и остановился напротив женщин.

Лена повернулась ко мне, все так же лучезарно улыбаясь:

– Давно тебя не видела, Дима… Как поживаешь?

– Отлично! А ты?

Повернулась и спутница Казанцевой – вот тут-то я и обомлел. Как это ни банально, но это была Она: та единственная и неповторимая, которую я давно мечтал встретить. При тонкой талии – двумя пальцами переломить можно – великолепная грудь, которой, я уверен, не требуются дополнительные приспособления для поддержки; волшебный профиль принцессы из какой-нибудь мультяшки; устрашающе огромный разрез синих глаз, а самое главное – метровой длины пышные волосы цвета восходящего солнца. На фоне девчонки Лена выглядела бледным размытым пятном, хотя кого-кого, а уж Казанцеву крокодилом никак не назовешь. Ноги девушки я толком не рассмотрел, постеснялся взглянуть пристальней вверх, где под распахнутым плащом соблазнительно поблескивали колготки, но, думаю, нижняя половина ее тела должна была соответствовать верхней.

Сердце мячиком запрыгало в груди, норовя вырваться и заскакать вокруг пленившей меня незнакомки. Я молчал. Молчал, как обыкновенный смертный, взгляду которого неожиданно предстало божество. Очевидно, вид у меня был не вполне нормальный: девушка, прекрасно сознающая свою красоту и то впечатление, которое она произвела на меня, снисходительно улыбнулась, а Лена расхохоталась, обнажив словно только что отполированные зубы.

– Как?! – спросила она, склонив голову набок. – Хороша подружка?

Я опустил глаза и постучал носком туфли о ступеньку лестницы.

– Очень…

– Ну что ж, – сказала Казанцева, подумав. – Заходи через полчасика, составишь нам компанию.

Я сказал, что приду непременно.

Девушки упорхнули. Под длинным плащом незнакомки я успел заметить мелькнувшую идеальной формы маленькую стопу, обутую в красную туфельку.

Облачко счастья приподняло меня и внесло в квартиру.

– Маман! – заорал я с порога. – Где мой новый свитер?

Мать начинала гладить белье и от неожиданности чуть не выронила утюг.

– Зачем он тебе? – оборотила она к дверям лицо добропорядочной пенсионерки, первый год состоящей на заслуженном отдыхе.

– В гости иду.

Мать поморщилась:

– Опять к этой фифочке с пятого этажа?

Я давно уже считал себя состоявшейся личностью и потому любое посягательство на свою свободу со стороны родителей воспринимал в штыки.

– А если и к ней, что из этого? – спросил я тоном единственного, да и то неблагополучного ребенка.

Мать вскипела, выпустив из-под утюга облачко пара:

– Совести у тебя нет, встречаешься с женщиной, которая в два раза старше тебя.

В ответ я фыркнул:

– Ну, мать, это уж ты загнула! Всего лишь пять лет разницы. – Я отнес на кухню хлеб и возвратился в комнату, обставленную в соответствии с достатком рядовой семьи. – И чем она тебе не угодила? Лена – заместитель директора научно-исследовательского института… и вообще: умная, интеллигентная и вполне порядочная женщина.

– Стерва она порядочная, – мать на секунду перестала гладить. – Помяни мое слово, эта Цирцея женит тебя на себе.

Я рассмеялся:

– Никогда! Лена – типаж женщины, неспособной размениваться на стирку рубашек, носков, а уж тем более пеленок. У нее цельная натура человека, который стремится к верху благополучия и считает главным в своей жизни прочное место и всеобщее поклонение. – Я притворно вздохнул: – Нет, не быть мне мужем новоявленной Цирцеи. Так где мой новый свитер?

Мать махнула на меня рукой, как на обреченного.

– В твоей комнате в шкафу на антресолях.

Я зашел в ванную, вымылся до блеска, тщательно выбрился, потом в коридоре перед зеркалом стал сушить феном волосы.

Я вообще-то парень ничего себе, не урод. Женщины, правда, на улице не оглядываются. Но при встрече и не отворачиваются. Глаза карие, нос с горбинкой, подбородок твердый, драчливый. Фигура тоже нормальная. Конечно, до Аполлона далековато – но качаюсь помаленьку.

Мать все еще ворчала:

– Подстригся бы. Перед людьми стыдно. Ты же не артист.

– Тем не менее творческая личность, – парировал я. – Художники, писатели, ученые и прочие неординарные члены нашего общества – все носят длинные волосы.

– Ну не все, положим. – Догладив белую сорочку, мать повесила ее на спинку стула. Я тут же подхватил рубашку и надел.

– Маман, не будем мелочиться, – сказал я, продолжая прерванный разговор, и с трудом пропихнул в петлю пуговицу манжета. – Выдающиеся личности всегда отличались эксцентричностью.

– Но ты-то, – зудела мать, – мало чем проявил себя в интеллектуальном плане, однако пользуешься привилегией людей неординарных.

Занятый собой, я вяло отвечал:

– Ничего, я еще молод, успею стать знаменитостью.

«Впрочем, мать права, – подумал я, расчесывая густые черные волосы, кольцами спадавшие на плечи. – Надо подстричься. На службе затюкали – подстригись да постригись, говорят, похож на пуделя с этикетки собачьих консервов. К тому же, начиная с завтрашнего дня, придется поработать на новом месте, с новыми людьми встречаться. Несолидно как-то… Доверия не будет. Да и признаться, надоело мне возиться с прической: когда становится жарко или когда собираюсь принять душ, приходится стягивать сзади волосы резинкой.

– Ладно, – сказал я, заканчивая перепалку с матерью. – Уговорила. Завтра же подстригусь!

Я прошел в свою комнату, извлек из шифоньера целлофановый пакет, вытряхнул мохнатый серый свитер с разноцветными полосками на груди и рукавах и взглянул на часы. Десять минут восьмого. Прошло достаточно времени, чтобы соблюсти приличия: не показаться назойливым. Я надел брюки, влез в свитер, придирчиво оглядел себя в зеркало – и остался доволен комплексной подготовкой к выходу в свет. Прихватив из второго тома Вальтера Скотта – своей заначки – несколько купюр различного достоинства, вышел из дому.

Еще одна пробежка по магазинам – и в руках у меня бутылка сладкого шампанского и коробка конфет.

Душа пела «Сердце красавицы»; я поправил воротничок рубашки, одернул свитер – так сказать, последний штрих – и очень медленно, дабы не предстать перед дамами потным и запыхавшимся, стал подниматься на верхний этаж.

Казанцева Елена Сергеевна, одинокая двадцативосьмилетняя особа, переехала в наш старый дом сравнительно недавно, полтора года тому назад. Познакомился я с ней десять месяцев спустя, совершенно случайно. Лена купила стиральную машину и стояла с ней у подъезда, не зная, что предпринять. Тут подвернулся я, и Лена попросила отнести покупку к ней домой. Взвалив машинку на плечи и не подавая виду, что она сделана словно из свинца, я довольно бодро попер ее на пятый этаж. В уютной квартирке Лены распаковал агрегат и установил его в указанное место, за что меня угостили кофе и приготовленными на скорую руку сандвичами. С тех пор Лена дружбу со мной не теряла, звала, когда требовалось забить гвоздь, починить розетку, утюг, да и мало ли для каких нужд может пригодиться в хозяйстве мужчина. Но однажды, занятый очередной безделицей, я задержался дольше обычного, мы немножко выпили, – и я остался ночевать. Потом я не раз исполнял свое истинно мужское предназначение, чем и вызывал недовольство родителей, которые обо всем догадывались, но пока помалкивали. Лена не принимала меня всерьез, ей нужна была птица более высокого полета. Она говорила, что делит со мной ложе только в силу физиологической необходимости. Конечно, такое потребительское отношение задевало мою мужскую честь, но тешило тщеславие: обладать такой женщиной, как Лена, – мечта любого мужчины.

Двери открыла Казанцева.

Лена – женщина красивая, с изюминкой. Есть в ее облике нечто экзотическое. Овал лица слегка удлиненный, красивые глаза, нос прямой, губы строгие. Все линии лица четкие, будто очерчены остро заточенным карандашом художника. Сама стройная, гибкая, легкая. Сегодня особенно хороша прическа. Шикарные каштановые волосы зачесаны назад и слегка покрыты спереди лаком, отчего кажется, что в лицо ей дует сильный ветер.

Я вошел в коридор, пряча за спину бутылку шампанского и коробку конфет.

– Какой нарядный, – протянула Лена, привлекла к себе и, обдавая дурманящим запахом дорогих духов, прошелестела в ухо: – Маленький негодник! Совсем забыл дорогу ко мне. – Казанцева чмокнула меня в щеку и тут же вытерла следы губной помады.

Необычайно радушный прием озадачил меня, я принужденно улыбнулся:

– Я звонил тебе пару раз, но никто не отвечал.

Лена положила руки мне на плечи. От прикосновения ее тугой груди у меня сбилось дыхание.

– Вполне возможно, – проворковала она. – Ты же знаешь, как сильно я устаю от работы, и часто вечерами отключаю телефон, чтобы знакомые не донимали звонками. Однако для тебя дверь всегда открыта. Но гадкому мальчишке лень подняться, ведь живет далеко, аж через три этажа… Чего это там у тебя? – Лена нащупала в моих руках гостинцы и заглянула через плечо. – Ого! Как раз то, чего нам не хватает. – Казанцева не без грации отчалила от меня. – Отнеси пока все это в комнату, познакомься с девушкой и развлеки ее. Только не очень увлекайся, – добавила она, посмеиваясь. – А я тем временем звякну приятелю.

Лена подхватила с полочки мобильный телефон и, шурша красным платьем, точно дорогой новогодний подарок, запакованный в хрустящую обертку, удалилась на кухню.

Я посмотрел в зеркало, тщательно стер остатки поцелуя и вошел в комнату, служившую Казанцевой одновременно кабинетом, спальней и гостиной.

Девушка сидела в углу дивана, заложив ногу на ногу, и смотрела по телевидению кинокомедию. Я не ошибся: ноги у нее действительно оказались потрясающими – длинные, ровные, с округлыми коленками.

В шестнадцать лет я подцепил странную болезнь. При виде пары женских ног совершенной формы, да еще в мини-платье, да еще волнующе обтянутых колготками, у меня от груди до колен прокатывает горячий вал и сладострастно замирает где-то ниже пояса. Причем с каждым годом болезнь прогрессирует все больше и больше, и мое здоровье начинает вызывать у меня опасение.

…На девушке было черное вечернее платье с красочно вышитыми цветами, которые шли через грудь, от бедра к плечу. Водопад волос струился по правой руке и падал на диван… При разглядывании фотографий полуголых девиц – грешен, случается и такое – всегда какая-нибудь деталь одежды вызывает эротическое чувство. Кажется, называется это «секс эпил» – умение раздеть женщину. У девушки передо мной такой деталью являлся ремешок, туго охватывающий хрупкую шею. Вроде бы мелочь, но как будит воображение!

Девчонка оторвала от телевизора рассеянный взгляд и, сделав вид, будто только что заметила мое присутствие в комнате, одернула слишком короткое платье, но в жесте было больше желания привлечь внимание к ногам, нежели спрятать их.

Я сразу решил заменить пустое «вы» сердечным «ты»…

– Ты кто? – спросил я, ставя поднадоевшие мне бутылку шампанского и коробку конфет на письменный стол.

Девчонку мой вопрос шокировал.

– Приятная манера общения, – сказала она с легкой иронией. – А ты чей звереныш будешь?

«Бог ты мой!» – я был неприятно поражен. Голос у нее оказался неожиданно низким. Просто не верилось в то, что такие грубые звуки могло исторгнуть столь милое и обаятельное существо.

– Сын здешних господ Евдокимовых, сударыня, – прижал я подбородок к груди. – Действительный статс-журналист местной газеты-с – Евдокимов Дмитрий Александрович.

По лицу девчонки промелькнула улыбка. Подражая мне, она манерно сказала:

– Татьяна Николаева, мой господин, – первая студентка института иностранных языков.

– Никогда бы не поверил… – я откинул фалды несуществующего фрака и присел рядом с ней, тотчас погружаясь в сложный запах косметики, духов и чего-то еще, свойственного только молодым свежим женщинам.

– Во что бы не поверил? – выгнула она безукоризненно ухоженные брови.

– В то, что ты Татьяна.

– Почему же?

Я уж не стал щеголять именем Татьяны Лариной, которую всегда считал темно-русой, но тем не менее напыщенно ответил:

– Большинство моих знакомых Тань – смуглые шатенки, но отныне буду считать, что называться именем Татьяна – прерогатива девушек исключительно светло-золотистых.

Она приоткрыла в улыбке алый рот и посмотрела загадочно – я понял, что могу рассчитывать на некоторый успех.

– На каком курсе учишься? – сделал я скользящее движение на диване в сторону девушки.

Она не отодвинулась.

– На третьем.

Лет двадцать, прикинул я. Моложе Лены на восемь лет.

– И кем же ты будешь работать после окончания института?

– О-о!.. Люди со знанием английского языка везде нужны, – красивыми пальчиками Таня поправила тугой ремешок на шее. – Но меня обещают взять в «Интурист» гидом.

Мне тоже захотелось потрогать ее ошейник.

– Замечательная профессия.

– Твоя ничем не хуже, – Таня кокетливо склонила голову набок, и мне, как верному псу, захотелось лизнуть ей руку.

– Согласен, – кивнул я. – Мне нравится. Правда, работаю я в редакции первый год, но уже успел полюбить профессию журналиста. – Я улыбнулся, и если бы у меня был хвост, то я бы непременно им завилял.

– А платят много? – на сей раз Таня спросила серьезно.

«Замуж, что ли, за меня собралась?» – подивился я про себя и ответил уклончиво:

– На жизнь хватает. – Низменная тема меня совсем не вдохновляла. Я завел разговор о другом: – Лена никогда не говорила, что у нее такая обворожительная подруга.

Таня покрутила головой.

– А мы и не подруги вовсе, просто знакомые. Последний раз я видела Лену года два назад, а сегодня случайно встретились, и она затащила меня к себе, поболтать. Если честно, – Таня наморщила хорошенький носик, ее необычный голос зазвучал тише, – она мне не нравится. Терпеть не могу женщин, которые считают, будто все им должны. Лена красива, я не спорю, но пусть мужчины перед ней заискивают, я-то при чем…

Таня не договорила. В комнату, покачивая бедрами, вплыла сияющая Лена. В руках – поднос, уставленный тарелками.

– Ну-ка, Димочка, оторвись на секунду от прекрасной амазонки и поработай на пользу общества, – сказала она весело.

Повинуясь взгляду Лены, я вскочил. Из дальнего угла комнаты перенес к дивану журнальный столик, оттуда же перетащил кресло.

– Фужеры, чашки и блюдца – в серванте, – Лена поставила на столик тарелки со сладостями. – Командуй, а я чай заварю.

Пока я на правах старого знакомого носился с фужерами, чашками, блюдцами и все бросал на Таню исподтишка восхищенные взгляды, Лена принесла торт «Луна» собственного производства и большой пузатый чайник. Я сел на облюбованное уже мной место рядышком с Таней, Казанцева – напротив, в кресле.

– Торт должен быть вкусным, – сказала Лена, разрезая свое изделие. – Сегодня все утро пекла. Ешьте, ребятки. – Казанцева проворно положила в две пустые тарелки по куску торта и подала нам с Таней. – При нынешних ценах скоро и этот десерт станет для нас недоступным лакомством.

– Не прибедняйся. – Я взял из хрустальной вазочки печенье и надкусил. – Голодать ни ты, ни Таня не будете. С вашей внешностью всегда можно заработать деньги.

Нож у Лены в руках застрял в торте.

– Так! – сказала она с преувеличенным удивлением и подняла голову. – Это что же, ты советуешь нам с Таней идти на панель?

Я поперхнулся крошкой печенья и стушевался.

– Я вовсе не это имел в виду. Есть много других способов делать деньги на внешней привлекательности. Например, стать фотомоделью…

– А-а! – Лена сделала вид, будто догадалась о чем-то, и посмотрела на Таню. – Поняла!.. Это он в такой форме пытается сделать нам комплимент… Нет, Дима. – Казанцева снова взялась за торт. – Для меня эти понятия однозначны – торговля своим телом. Это не для меня. Но и существование от получки до получки – тоже удел людей непрактичных. Я мечтаю урвать от жизни сразу большой куш. Открывай-ка шампанское.

Злясь на Лену за то, что она выставила меня полным дураком перед незнакомой девушкой и вообще была сейчас здесь лишней, я взял бутылку и начал вертеть на пробке проволоку. Она никак не отворачивалась.

– Ну и вышла бы замуж за миллионера, – сказал я, скрывая раздражение. – Вон их нынче сколько развелось.

– И это не мое, – Лена закончила раскладывать торт и один за другим посмотрела на свет фужеры. Все они были чистые. – Я привыкла ни от кого не зависеть, всего в жизни добиваюсь сама. К тому же потеря свободы для меня равносильна потере девственности, и в том и в другом случае утрачиваешь ореол неприступности и уважение сильной половины человечества. – Казанцева широко улыбнулась мне. – Любимый мужчина начинает просто попирать тебя… Вы уже познакомились? – спросила она девушку, которая, закинув ногу на ногу, с вежливым вниманием слушала наш диалог.

Накручивая на палец локон, Таня с улыбкой ответила:

– Познакомились. Дима успел экстравагантно представиться.

– Ну, и как он тебе? – в голосе Казанцевой появилась некоторая фамильярность, она говорила так, будто меня не было в комнате.

– Произвел впечатление, – в тон ей ответила Таня.

– Я тоже от него без ума, – продолжала подтрунивать Казанцева. – Классный мальчик. И журналист талантливый, а какие статьи пишет – закачаешься. Правда, из его опусов еще ничего не напечатали.

Мне было обидно, что Лена пригласила меня в качестве объекта для насмешек, на языке вертелась колкая реплика, но бедро Тани приятно согревало мое бедро, и я мстительно молчал. Наконец я «взорвал» бутылку шампанского и стал разливать «кипящий» напиток в фужеры.

– Напрасно смеешься, – сказал я с наигранной веселостью. – Между прочим, завтра у меня первое самостоятельное задание редакции.

– Да ну! – озорно повела своими диковинными глазами Лена. – И какое, если не секрет?

С тайной гордостью я заявил:

– Буду писать очерк о работе городского Управления внутренних дел.

– Ого! Вот это уже серьезно. – Лена все еще говорила так, будто я полный идиот. Казанцева подняла фужер с шампанским: – Предлагаю выпить за начало блестящей карьеры!

Раздался звон фужеров, мы выпили. На этом дифирамбы в мою честь иссякли, и женщины заговорили на волнующие только их темы:

– Ах, какое у тебя платье!

– А ты знаешь сколько стоит?!

– Что ты?!

– Это еще что! Я недавно такие трусики отхватила. В институте все подруги ахнут!

И дальше в том же духе. Казалось, Таня не обращает на меня никакого внимания, но когда она перекидывала водопад волос со спины на грудь и я случайно поймал ее шальной взгляд, мне стало ясно: все ее движения, жесты, мимика, особые нотки в голосе – все, что она делала, это для меня. Я задохнулся – никогда и никого раньше я так не обожал.

Открыто Лена не подавала виду, что мы близки, и мне это было не нужно, однако я часто ловил на себе ее интригующие взгляды, в которых иногда проскальзывало недовольство, но не придавал этому значения, ибо, как мне казалось, был в центре внимания, а если выражаться куртуазно, то в благоухающем обществе двух прекрасных дам, блаженствовал, как султан в гареме. Я откинулся на спинку дивана – и ахнул… Сзади на Тане платья не было… Огромный вырез открывал спину и заканчивался ниже талии. Оттуда выглядывал краешек трусиков. Спина матово отсвечивала и, словно новый саквояж из дорогой кожи, манила провести по ней рукой, испытать на прочность. Соблазн оказался велик. Сохраняя серьезную мину, я медленно провел пальцем по выступающим бугоркам позвоночника – от черного ошейника и до самого низу. Качество кожи я нашел отменным и, зажав руки между коленями, приготовился ждать результата опыта. Тело Тани напряглось. «Врежет или нет?» – подумал я. Произошло неожиданное. Таня словно невзначай повернула голову и посмотрела на меня пристальным взглядом. Глаза пьяные и грешные-грешные. В них я прочел то, что отвечало моим желаниям и льстило мне как мужчине. Казанцева не заметила молчаливого единения душ, она говорила:

– …обожаю праздники, застолья и шумные компании. – Лена вонзила зубы в кусок торта. – Сегодня друзья обрекли меня на одиночество – так уж случилось, но я очень рада, что встретила вас и затащила к себе. – Казанцева облизала большой и указательный пальцы, перепачканные кремом, и с аппетитом причмокнула: – Вы замечательные ребятки!

После славословия в адрес гостей последовала гостеприимная хозяйская улыбка, на которую Таня ответила взаимной и призналась:

– Я тоже не выношу одиночества. На днях моя мама уехала отдыхать в санаторий, и сейчас я просто вынуждена жить одна, так я себе места не нахожу от скуки и внутренней неустроенности.

– А я никогда не ладила со своими родителями, – чуть печально призналась Лена. – Они живут в провинции и с детства хотели воспитать меня сельской клушкой. Я сбежала от них сразу после окончания восьмого класса, поступила в техникум, потом в институт. Всю жизнь мыкалась по общагам… – Лена не договорила, передумала. – Да, трудное было время.

«Вечер недоговоренных откровений!» Из всего разговора я твердо усвоил, что Таня живет сейчас одна, она тоскует, и мечтал, мечтал только о том, как бы поскорее отделаться от Лены и остаться с девушкой наедине.

– Может, покурим? – предложила Лена. – После шампанского страсть как хочется.

Моя соседка по дивану рассмеялась каким-то электронным смехом:

– С удовольствием! Сама хочу курить до умопомрачения – жду, когда кто-нибудь предложит.

– Дима! Давай сигареты, – приказала Лена и встала. – Я пепельницу принесу.

Я достал свой «Парламент», Таня покосилась на мои руки и громко сказала маячившей в коридоре спине Казанцевой:

– Там у меня в сумочке пачка «Мальборо», прихвати, пожалуйста!

Небольшая черная сумочка болталась на вешалке. Лена замешкалась, доставая сигареты, а я быстро схватил Танину ладонь и сжал в руках. Ладошка оказалась мягкой и нежной. Неожиданно Лена повернулась. От ее внимания не укрылось, как Таня высвободила ладонь и положила руку на спинку дивана. Какое-то мгновение вид у Казанцевой был такой, словно она увидела не невинное пожатие рук, а застукала нас, по крайней мере, в одной из поз «Кама сутры». Однако секунду спустя лицо Лены приобрело обычное выражение. Зажав сигареты в одной руке, а пепельницу в другой, она походкой королевы подошла к нам и поставила курительные принадлежности на столик.

– Ужасная погода… на сердце давит, – пожаловалась Казанцева и направилась к двери на балкончик. – Я открою, с вашего позволения. – Щелкнул шпингалет, ветер всколыхнул занавеску. Лена прикрыла дверь и, чтобы та не распахивалась, придвинула стул, оставив для доступа воздуха щелку. В комнате сразу посвежело. – Вот теперь можно покурить. – Казанцева снова села в кресло. – Поухаживай-ка, Дима, за дамами, – сказала она с неестественным оживлением и подала мне пачку «Мальборо». – И налей шампанского!

Я выбил две сигареты, предложил женщинам, сам взял в угол рта «Парламент», потом достал зажигалку и крутанул колесико.

Я не люблю женщин, которые курят, и с неодобрением отношусь к Лене, когда в ее руках сигарета. Но как курила Таня, мне нравилось. Это было целое представление, точнее, как бы презентация новой марки фирменных сигарет. Потрясающее зрелище.

По телику начался фильм-триллер о семействе каннибалов, живущих в пустыне. С бокалом шампанского Лена поудобнее устроилась в кресле.

– Я большая поклонница триллеров и фильмов ужасов, – сказала она, уставившись в телевизор. – Я слышала, будто триллеры помогают избавиться от стрессов. Когда сопереживаешь тем мерзостям, что творятся на экране, происходит разрядка собственных страхов, которые накапливаются у человека в течение дня.

Таня, развлекая себя, погружала язычок в фужер с шампанским и, когда пузырьки газа начинали щипать кончик языка, быстро выдергивала его из фужера. Глядя на нее, я сказал:

– Сомневаюсь, чтобы от кошмаров реальной жизни могли избавить фильмы ужасов.

Лена резко повернулась ко мне и довольно грубо ответила:

– Я имею в виду мелкие бытовые или производственные душевные травмы. А по части кошмаров – просьба обращаться к психиатру!

С натянутыми лицами мы с Таней переглянулись. Я посмотрел на Лену – злая!

«Да она же меня просто ревнует! – разгадал я секрет ее поведения. – Но не хочет это открыто показывать и потому на мне же весь вечер срывает досаду. Ну, Ленка! Ты же сама проговорилась как-то, что я для тебя значу не более, чем обертка от гигиенического пакета. Или я ошибся?!»

– Налей мне рюмку, – попросила она, присаживаясь на кровать.

Я исполнил желание мадам, подал рюмку, до краев наполненную коньяком, и занял позицию в проходе между кроватью и стеной.

– Богатая у тебя биография, – сказал я, взял у Тани пустую рюмку и поставил на стоявшую на полу аудиосистему «Sony».

– Ты насчет мужа? – Таня пососала дольку лимона.

– Да.

– Ошибка молодости. Прожили мы с ним всего несколько месяцев, потом развелись. Полагала – принц, оказался нищий. Ты не думай, я говорю это не из меркантильных побуждений, а в духовном плане. – Голос Тани дрогнул. Упреждая мой новый вопрос, она вздохнула: – Давай больше не будем говорить о нем. Вечер и так уже испорчен.

Я посмотрел на Таню: струящееся золото волос, томный взгляд… Для классического интима не хватало музыки. Я нажал кнопку аудиосистемы с трчащей сверху нее флешкой. Голос с отличной дикцией пропел: «Спасибо, жизнь, за праздник твой».

Еще раз окинул взглядом фигурку Тани от изящной лодыжки до волшебного профиля принцессы из мультяшки. «Пусть хоть десяток бывших мужей ломится сейчас в двери, сотня любовников лезет в окна и целая армия Семенов Анатольевичей звонит по телефону – мне плевать!» Я не мог более сдерживаться, опрокинул Таню и придавил к кровати.

3

Таня безмятежно спала на моем плече. Разомлевшая, она только что уснула. Я освободил руку от спутанных волос, нашарил в темноте брюки и вытащил зажигалку. Крутанул колесико – часы показывали двадцать пять минут третьего. Пора бежать домой. Я встал, быстро оделся. Обнаженное тело Тани, в обрамлении янтаря длинных волос, призывно белело в темноте. Во мне вновь разгорелся огонь желания. Но я подавил страсть и, застегнув брюки, вышел в прихожую. Повернул в замке ключ, ступил на залитую неоновым светом лестничную площадку. Чтобы не поднимать лишнего шума, я попытался осторожно прикрыть дверь, но язычок замка щелкнул со звуком выстрелившего пистолета, отозвавшись в подъезде эхом. Я спешно ретировался вниз.

На дворе царствовала новая фаворитка – зима. Снег сантиметровым слоем покрывал землю и все падал, падал, падал. Я наполнил легкие морозным воздухом, оглянулся и не мог поверить подвалившему счастью в образе такси, которое, высвечивая фарами снежинки, медленно приближалось слева. Наверное, Робинзон Крузо меньше обрадовался бы появившемуся на горизонте кораблю, чем я этой машине с горевшими наверху шашечками. Выскочив на проезжую часть, я замахал руками. Туземный танец заставил такси «проскользить» с полметра. Встав боком, оно замерло в отдалении. Из окошечка появилась голова в кепке с огромным солнцезащитным козырьком.

– Эй, ты чего там?

– Подбрось до перекрестка!

Голова с козырьком покрутилась по сторонам, осматриваясь.

– Ты один?

– Да.

– Ладно, садись!

Я влез в машину, поудобнее устроился на продавленном сиденье.

– Но! – сказал веселый таксист и прицокнул языком. – Пошла, родимая! – Он включил тумблер – «дворники» стали слизывать со стекол налипший снег. – Чего в свитере-то? Холодно!

– Сам знаешь, какая нынче погода. Каждый час меняется. Пришел – было тепло, ушел – холодно.

Таксист заложил крутой вираж и выехал на магистраль.

– У девки задержался? – из-под козырька блеснули хитрющие глаза.

Я до хруста потянулся и зевнул:

– Было дело.

– То-то я гляжу, зима на улице, а он в свитере, – отозвался словоохотливый водитель.

Я осмотрел его тонкий свитерок и позу человека, сидящего в холодильнике.

– Ты тоже не в шубе. Очевидно, кепка с отоплением, греет, аж пар идет.

– Скажешь тоже. – Таксист замолк, но через пару секунд снова открыл рот: – Между прочим, у меня есть правило. По ночам работать только по заказу и пассажиров с дороги не брать. Всякое бывает.

– Ясно.

– Это правило номер один. Номер два: ночью не подъезжать близко к подъездам.

– Я чту кодекс таксистов, поэтому сбрось меня где-нибудь здесь, и мы расстанемся добрыми друзьями.

Водитель высадил меня на родном перекрестке, развернул машину и умчался в обратном направлении.

Снег усилился и пошел сплошной стеной, заметая все. «Весенний кошмар! Не шлепнуться бы в грязь!» Я запрыгал через лужи к дому, который гордым кораблем плыл в белой круговерти.

У нашего подъезда стояла машина «Скорой помощи». В теплой кабине дремал водитель.

«Очевидно, Лене совсем худо, надо бы проведать, но, если поднимусь к Казанцевой, она поймет, что я вернулся от Тани и отнюдь не чинил там электроприборы. Зачем дразнить гусей?» Остановился у двери своей квартиры и похлопал по карманам. Ключей от дома и почтового ящика не было. «Видимо, обронил у Тани. А может, у Лены? – хмель еще не совсем выветрился из головы, я хотел спать и соображал туго. – Ладно, завтра отыщутся». Я приложил палец к кнопке звонка, но не нажал. Будить отца – это значит нарываться на неприятности. Надо было до утра остаться у Тани. Или все же подняться к Лене переночевать? Черт возьми, совсем запутался с этими бабами. С желанием разбудить только мать я стал скрестись в дверь.

К большой радости, отозвалась именно она.

– Кто там?

– Привет с поцелуем или поцелуй с приветом. Называй как хочешь, но только открывай быстрее, я в туалет хочу!

Мать впустила меня в квартиру.

– А где же твои ключи?

– Дома забыл.

– Ни днем, ни ночью от тебя покоя нет, – проворчала мать. – Да ты, я вижу, пьян!

– Только глоток шампанского.

– А разит, как от литра самогона.

– Да пусти же! – Я рванул в уборную.

Когда вышел, в моем кармане зазвонил телефон. Я выскочил на лоджию. Звонила Лена. Голос больной, потусторонний, как из гробницы фараона.

– Привет. Разбудила?

– Да, – сказал я, как человек, который только что проснулся.

– Таню проводил?

– Проводил, – ответил я равнодушно. – Все нормально.

Лена помолчала.

– Я ждала тебя. Думала, вернешься… – В ее словах звучала неприкрытая обида.

– Извини, но я думал, что ты болеешь и хочешь побыть одна.

– Мне действительно плохо. Идиотский приступ.

– Совсем плохо? Может, подняться? – я готов был на жертву.

– Не надо, уже поздно…

Я включил торшер и взглянул на циферблат.

– Да, без пятнадцати три. Час поздний. – Для иллюстрации я пару раз зевнул, потом посмотрел в окно на дорогу, где контуры «Скорой помощи» едва различались в стремительно падавшем снеге. – У подъезда «Скорая» торчит. Ты все же вызвала?

У мобильника появилась одышка, затем Лена сказала кому-то в комнате:

– Я готова. Сейчас едем. – И, уже торопясь, мне: – Я сглупила, не послушалась тебя и сразу не вызвала «Скорую». Приступ оказался серьезный. Врач говорит, нужно госпитализировать. Димчик, у меня к тебе просьба: мобильник у меня в больнице наверняка отберут, поэтому позвони завтра ко мне на работу и объясни, что к чему. В воскресенье в институте обязательно кто-нибудь будет. Пусть не теряют меня.

– Не волнуйся, позвоню. Давай номер. – Лена продиктовала цифры, я записал их в блокнот.

– В больницу приходи. Не забывай. Ну все, целую, пока! – В трубке раздались короткие гудки.

Из спальни родителей доносилось сонное сопение. В свою комнату я не пошел, выключил торшер, разделся и лег спать тут же, на диванчике. Минут десять в голове вертелись приятные воспоминания сегодняшнего вечера. Уже засыпая, я услышал, как на улице хлопнула дверца, заработал мотор и машина «Скорой» укатила.

ГЛАВА 2

1

Такого мне видеть еще не доводилось… Я стою на горе, внизу раскинулась панорама города. Но до чего странная картина: на правой стороне небосклона ярко горит солнце, а на левой бродят черные тучи. Город разделен на четыре равных части, в каждой из которых свое время года. В одной знойное пыльное лето, в другой – весна пышным цветом распустилась на деревьях, третью занес снег, четвертую размывает дождь. Коллаж, догадываюсь я, фантазия художника. Но нет, картина живая: вдали синее море, по линии горизонта движется большой пароход с огромной трубой. Вдруг пароход начинает тоненько свистеть и превращается в паровоз. Свист становится нестерпимым, и я открываю глаза. Чайник на плите злобно зашипел, свисток не выдержал давления пара и, взвизгнув, со стуком упал на пол. Мать запоздало пробежала в кухню, загремела посудой.

Я повернул голову: на улице третья картинка из моего сна – заснеженная.

Уже довольно светло. Наступило воскресное утро. Для кого-то выходной, а для меня рабочий день. Что поделаешь – задание редакции. Интересно, справлюсь ли я с ним? Я потянулся к столу, взял часы. Увы, они стояли. Вчера для меня и Тани время перестало существовать, и я забыл их завести. Я приподнялся с дивана, заглянул через открытое окно в комнату. Большие настенные часы показывали 8.10 – можно еще поваляться. Я завел часы, подогнал стрелки и, заложив руки за голову, снова откинулся на подушку.

«Ах, Таня, Таня! Милая девочка с волосами цвета осенних листьев. Кажется, я влюбился в тебя до сумасшествия. Я все еще пахну тобой, и этот запах вызывает во мне истому и нежность. Я отчетливо помню каждую черточку твоего лица, каждый изгиб твоего тела, ты и прошедшая ночь останетесь в моей памяти как самое чистое и светлое воспоминание».

За спиной у меня словно выросли крылья. Я откинул одеяло и вспорхнул с дивана. Но крылья пришлось сложить: на лоджию вошел отец. Он с презрением потянул воздух.

Хотя и больно признаваться, но отец у меня личность скучная. Он сухопарый, долговязый, работает учителем. По характеру псих и буян. Со мной поступает до обидного примитивно: ругает, если нужно отругать, хвалит, если нужно похвалить, – и всегда этот менторский тон. Он никогда не промолчит там, где молчание было бы красноречивее любых слов, никогда не поступит непредсказуемо. Как вышедшая из обращения заезженная магнитофонная запись с раз и навсегда записанным текстом. Поэтому я заранее знаю все, что он скажет, и могу до конца продолжить любую начатую им фразу. Отец всю жизнь пытается надеть на меня узду, но это ему не удается. Сейчас он стоял передо мной в боевой стойке, макал в чашку со сметаной вчетверо сложенный блин, откусывал его вставной челюстью и, пожевывая, глядел на меня.

Я поднес к глазам руку и дольше, чем следовало бы, задержал взгляд на часах.

– Ого! Опаздываю на работу.

Я нырнул под руку отца, прошмыгнул в ванную и плотно закрылся. Я долго брился, чистил зубы, потом под душем вымывал остатки разгульной ночи. Когда вышел, отца дома не было. Время поджимало. В трусах и майке я заскочил в задымленную кухню, схватил блин, макнул в варенье и отправил в рот. Мать возилась у плиты, громыхая сковородкой.

Я наскоро позавтракал и кинулся в свою комнату.

– Костюм надень! – крикнула мать вдогонку.

Ох уж мне эти костюмы! Терпеть не могу этот дурацкий чемодан с рукавами. Чувствую себя в нем как черепаха в панцире, никакой свободы движений – канитель одна. Я больше люблю спортивный стиль: кроссовки, джинсы, футболки, свитера – словом, все то, в чем можно порхать бабочкой, не опасаясь причинить себе и одежде ни малейшего ущерба. Но костюм я все же надел – совсем новый, темного цвета, в полосочку. К нему у меня специальная белая рубашка из хорошего материала, весьма нежного на ощупь. Я нацепил франтоватый галстук, глянул в зеркало, причесался. Жених, да и только. Передвигаясь, будто оживший манекен, я влез в куртку и выкарабкался на улицу.

Снегопад был уже на исходе. Отдельные снежинки лениво вальсировали в чистом воздухе. Кругом белым-бело, но это ненадолго, в атмосфере тепло и влажно. Снежный покров обманчив – под ним прогретая за несколько солнечных дней земля, она печкой растапливает белое одеяло изнутри, и подошвы ботинок, приминая его слой, оставляют на асфальте талый коричневый след. Уже звенит капель, трещат деревья, стряхивая с себя тяжелую белую шубу, и тянут ветви к небу. К вечеру снег обязательно растает.

Я дошлепал до остановки, прыгнул в отъезжавший трамвай. Все пассажиры одеты по-зимнему, толстые и мягкие, сосредоточенно глядят на дорогу и трясут щеками в такт колебаниям вагона. Смешно!

Не доезжая одну остановку до ГУВД, я сошел.

Не люблю воскресный город. В этот день днем его улицы и площади заполнены людскими массами, которые втягиваются в магазины: частные, фирменные; в кафе, забегаловки, павильоны; и все снуют, чего-то ищут, спрашивают, вынюхивают; и все, рюкзаки, рюкзачки, сумки, барсетки, портфели.

Хорошо, что сейчас утро и на улицах не так много людей.

В мужском салоне парикмахерской я сел в свободное кресло. Смазливая брюнетка в соседнем кресле стригла подростка.

– Лев Абрамыч! – крикнула она, не отвлекаясь от работы. – К вам клиент.

Из подсобки вышел невысокий полный мужчина средних лет с крупным носом и лысиной на манер декольте. Лысина блестела, словно хорошо начищенный носок ботинка. Мужчина что-то проглотил и вытер руки о белый замызганный халат.

– Вижу, лапушка, вижу, – сказал парикмахер тем елейным голосом, которым старые волокиты говорят с молоденькими женщинами. Он подошел ко мне, взвесил на ладони мои волосы и, театрально отведя руку в сторону, то ли предложил, то ли спросил: – Наголо?

– Зачем наголо? – обиделся я. – Я, правда, иду сейчас в полицию, но не на пятнадцать суток.

Парикмахер наклонился ко мне и, подрагивая головой, несколько игриво спросил:

– Не уговорить?

«Псих какой-то!» – я начал подниматься.

– Я попозже зайду.

Меня властно придавили к креслу.

– Сидите, – кротким голосом сказал парикмахер, повязал вокруг моей шеи пеньюар и сунул голову в раковину под зеркалом. На макушку полилась горячая вода, затем холодный шампунь. В волосы заползли толстые парикмахерские пальцы. Когда процедура мытья была окончена, Лев Абрамыч бросил мне на голову полотенце. Плотоядная улыбка и хищное пощелкивание ножницами привели меня в трепет.

– Вы хоть стричь-то умеете? – вытирая голову, не без опаски спросил я.

– А как же?! – удивился мужчина в зеркало. – Не волнуйтесь, все будет в ажуре.

– Абажур только из меня не сделайте. С бахромой, – проворчал я и с тоской посмотрел на подростка, который тихо хихикал в своем кресле.

Защелкали ножницы, и через двадцать минут я стал похож на мальчика из тех, что танцуют и скачут, сопровождая пение звезд эстрады. Я только и мог сказать «О-о!», когда мастер поднес кусок зеркала к моему затылку, чтобы продемонстрировать прическу сзади.

Оставшуюся часть пути до ГУВД я проделал пешком и все косил глаза на свое отражение в витринах магазинов. За одной из них я заметил говорившую по телефону девушку и вспомнил о том, что обещал Лене позвонить к ней на работу. Я достал мобильник, набрал номер и сообщил женщине, взявшей на том конце беспроводной цепочки трубку, о болезни Елены Сергеевны. Там разохались, разахались, начались расспросы. Я поспешил остановить поток фраз коротким объяснением: «Все нормально, Казанцева жить будет!» – и нажал на кнопку отбоя. В магазине купил пачку «Парламента» и отправился дальше.

Около десяти я был на месте.

Здания полиции и военкомата – современные, трехэтажные, отделанные мраморной крошкой – стоят рядышком и составляют архитектурный ансамбль. Между ними – один на братство полиции и военных двухсотметровый подземный тир. Перед каждым зданием – площадки, выложенные бетонными квадратиками, и фонтанчики, ныне не действующие. Но замысел архитектора о единстве комплекса нарушен из-за тяги полицейских к решеткам. Свою фасадную часть они обнесли оградой из толстых прутьев, поверху которых высились пики в форме трезубцев Нептуна. Территория военных была открыта, и это импонировало больше.

Цепочка грязных следов протянулась за мной по девственно-чистому снегу – я ввалился в ГУВД. О моей командировке была договоренность, но меня здесь не ждали. В светлом мраморном вестибюле, довольно холодном, было пустынно и гулко, как ночью в подземном переходе. Полицейский за перегородкой из стекла долго выслушивал мои сбивчивые объяснения, но все же навел по служебному телефону справки и выяснил, что мне нужно подняться на второй этаж, в комнату 22, к майору Хвостову. Сегодня у него было дежурство.

На втором этаже, в коридоре с ковровой дорожкой на паркетном полу и пластиковыми стенами, я отыскал дверь с табличкой «Хвостов Б. Е.» и постучал.

– Войдите! – последовало приглашение из-за рифленой двери.

Конечно, я не ожидал увидеть супергероя из американского детективного романа, с волевым лицом и накачанными бицепсами, – но уж, извините, и не такого субъекта! В насквозь прокуренной комнате за обшарпанным письменным столом сидел тщедушный человек лет сорока в форме майора полиции. На голове ежик волос, лицо птичье, очки. Они, правда, зеленого цвета, но прекрасно видно, что они оптические. Очевидно, за бутылочными стеклами майор пытался скрыть дефект зрения, но и дураку ясно, что без них он ни черта не видит. Да и не будет нормальный человек ходить в ненастную погоду в солнцезащитных очках.

Майор изучил мое удостоверение и вернул его вместе с рукопожатием, которое, на удивление, оказалось крепким.

– Хвостов Борис Егорович, – сказал майор. Букву «р» он выговаривал с хрустом, будто разгрызал сухарик, а судьба, точно в насмешку, подарила ему в имени и отчестве по букве «р». – Чем могу быть полезен?

Я вежливо представился и сказал:

– Я бы хотел понаблюдать за вашей работой, а потом на основе своих впечатлений написать небольшой очерк.

Майор осклабился, показав желтые зубы:

– Ну а тайная мечта, наверное, самому поучаствовать в каком-нибудь сложном, запутанном деле?

Я улыбнулся:

– Желательно.

Майор еще шире растянул в улыбке тонкие губы:

– В эдаком вестерне, со стрельбой из-под брюха лошади, убийствами, погонями. Я вас правильно понял?

Рот у меня шире не растягивался, и я удовольствовался тем выражением радости, которое уже застыло на моем лице.

– Конечно. Было бы просто замечательно.

Под окном раздался продолжительный гудок машины. Майор встал из-за стола и подошел к окну. Он оказался невысоким и до того тощим, что, казалось, при движении кости гремят друг о дружку. Махнув рукой, майор сказал: «Сейчас иду!» – будто его там услышали. Когда Хвостов повернулся, улыбка с его лица исчезла.

– Значит, хочешь посмотреть на преступление? – сказал он, перейдя на «ты» и без тени насмешки.

Меня охватило волнение от предчувствия, что сейчас я прикоснусь к чему-то необычному, таинственному, из ряда вон выходящему.

– Да, – признался я, силясь сохранить спокойный вид.

– Тогда пошли!

Майор подхватил портфель с кодовым замком, снял с вешалки плащ, надел его и, сунув под мышку фуражку, бодро вышел из кабинета.

Когда Хвостов закрывал двери, к нам подошел молоденький лейтенант с умными глазами на румяном округлом лице. Новенькая форма щеголевато сидела на нем, подчеркивая неплохо сложенную фигуру.

– Здравия желаю, товарищ майор! – приветствовал он Хвостова.

– Здравствуй, Женя, – ответил тот мимоходом, вертя в замочной скважине ключ. – Ты готов?

Лейтенант приподнятым тоном ответствовал:

– Так точно! – И окинул меня изучающим взглядом.

Хвостов наконец справился с капризным замком и представил нас друг другу. Пожимая руку помощнику Хвостова, я пожалел, что главным здесь является не этот симпатичный парень, с которым мне было бы проще иметь дело, а желчный доходяга майор, совсем не располагавший к откровенности. Хвостов нахлобучил по самые уши фуражку и, ссутулясь, зашагал по коридору. Втроем мы спустились во внутренний двор ГУВД. Ослепительное сияние разлилось в небе. Становилось душно. Снежное месиво растеклось по двору и, казалось, перемешалось с асфальтом. Обойдя грязные лужи, мы приблизились к желтому микроавтобусу, возле которого стояла смуглая женщина лет за тридцать в накинутом на плечи пальто и прохаживался сугубо штатский старик в мятом костюме. Старик был обрюзглый, с мясистым пористым лицом цвета недозрелого помидора и больными слезящимися глазами. Женщину можно было бы назвать миловидной, если бы ее не портила короткая верхняя губа и два крупных передних зуба.

Хвостов с ходу нас представил:

– Журналист, Евдокимов Дима, поедет с нами. Это Краснова Светлана…

– Можно просто Светлана, без отчества, – перебила женщина, и на ее лице с первыми признаками увядания кожи возникла доброжелательная улыбка.

– Светлана – врач-патологоанатом, – пояснил Хвостов. – А это наш эксперт Смыслов Владислав Николаевич. – Из-под мохнатых бровей старика блеснули неприветливые глаза. – Ну а в машине шофер Алик. – Курчавый водитель нагнулся, чтобы получше меня разглядеть, и кивнул. – Вот и вся наша группа. Все в сборе, можно ехать.

Хвостов развалился на сиденье рядом с водителем, словно в шезлонге. В салон микроавтобуса первым, кряхтя и отдуваясь, влез Смыслов. Светлана, ойкнув, чуть не упала в лужу, поскользнувшись в сапогах на шпильке, но Женя вовремя подхватил ее и помог подняться в машину. Потом он пропустил меня и влез сам.

Очевидно, микроавтобус использовали для различных целей, в том числе и для перевозки преступников на небольшие расстояния, поэтому полукруглые окна, которые шли по верху машины, были наглухо заварены листовым железом. От кабины нас отделяла железная стенка с зарешеченным окошком. Там торчали головы Хвостова и Алика.

Женя захлопнул дверцу – в салоне стало темно, как в контейнере. Машина мягко выехала со двора. Я ни черта не видел и не имел ни малейшего представления, куда мы едем. Смыслов сидел и тупо смотрел себе под ноги. Светлана вполголоса говорила что-то Жене, он учтиво кивал ей. Никому до меня не было ни малейшего дела. Я тоже замкнулся в себе и принялся мысленно прикидывать начало очерка. Получалось неплохо, но несколько витиевато.

Машина долго кружила по городу. Наконец движение замедлилось, и Хвостов с Аликом стали внимательно вглядываться в номера домов.

– Кажется, прибыли! – донесся голос Хвостова. – Вон люди стоят. И как только узнают обо всем?

Машина замерла. В обратном порядке мы сошли на дорогу. Я обогнул микроавтобус – и остолбенел… Наша машина стояла напротив подъезда Тани. Огляделся – да это же тот дом и подъезд, которые я покинул несколько часов назад. Мышцы внизу живота неприятно напряглись. На негнущихся ногах я последовал за опергруппой.

«Поднимемся выше!» – успокаивал я себя. Но нет, на втором этаже, у приоткрытой двери Таниной квартиры, стоял крепыш полицейский с плоским скуластым лицом.

– Участковый инспектор старший лейтенант Адаев, – приложил он руку к козырьку фуражки.

Пожимая протянутую ладонь, Хвостов коротко спросил:

– Ничего не трогали?

– Нет, конечно. Как только я узнал о случившемся, сразу вызвал вас и остался у квартиры. Внутрь никого не впускал.

– Все правильно, – одобрил майор и, распахивая дверь, скомандовал: – Двоих понятых за мной!

«Может быть, обокрали?» – цеплялся я за соломинку.

В квартире стоял тяжелый тошнотворный запах. Вместе с понятыми, невесть откуда взявшимися мужчиной и женщиной, мы вошли в комнату Тани. Все здесь оставалось на своих местах: недопитая бутылка коньяку, несколько подвядших долек лимона и ветчины, рюмки. Скомканный халатик все так же свисает с аудиосистемы. Таня лежала в кровати, обрамленная золотом волос. Так могла лежать только мертвая. Голова неестественно запрокинута назад, на тонкой шее зияла глубокая поперечная рана. Только сейчас до меня дошло, что тот запах, который наполнял квартиру, был запахом смерти. Боже мой, я никогда не видел столько крови! Она насквозь пропитала матрас, расползлась по полу черной густой лужей. В ней валялись мои ключи.

– Закройте ее чем-нибудь, – голос Хвостова прозвучал в тишине голосом ворона.

Я почувствовал, что теряю опору под ногами. Стены, спины качнулись, поплыли перед глазами, и я рухнул на пол.

Как сквозь вату до моего сознания доходил крикливый голос Красновой:

– Борис, ты с ума сошел! Неужели ты не предупредил, что здесь труп?

– Извини, Света, забыл, – оправдывался Хвостов, очевидно, чем-то занятый. – На мне столько дел висит, замотался. Признаться, парень показался мне крепким. Думал, журналисты – народ ко всему привычный, хотел, чтобы выезд на место преступления оказался для него неожиданностью.

– Так оно и случилось.

– Откуда ж я знал, что он окажется слабаком?

– При чем тут «слабак»? – удивилась Светлана. – Это для нас привычная работа, а для постороннего человека все здесь кажется диким.

– Зачем ты его сюда вообще притащил? – вклинился в разговор скрипучий голос. До этого я не слышал голоса Смыслова, но догадался, что это был он. – Без журналистов работы хватает. Возись теперь с ним! – брюзжал эксперт.

Тяжелые веки никак не хотели подниматься. В голове грохотал молот, но голоса слышались все отчетливее. Ко мне кто-то приблизился. Резкий запах нашатырного спирта отбросил мою голову назад, из ушей словно выскочила вата, я разлепил глаза.

Лежал я на диване в гостиной. Узел галстука распущен, воротник рубашки расстегнут. Краснова склонилась надо мной, в ее руке была ватка, она сочувственно смотрела на меня.

– Ну как, тебе лучше? – спросила Светлана и еще раз провела ваткой под моим носом.

Слова застряли в горле, я мог лишь кивнуть.

Хвостов доставал из портфеля бумаги, раскладывал их на длинном полированном столе.

– Оклемался? – направил он на меня зеленые очки.

Я кивнул.

– Перепугал ты нас, брат! – прохрустел Хвостов, снова углубляясь в портфель.

Я сел на диване, из груди вырывались хрипы. Щелкнул фотоаппарат – комнату осветила вспышка. Ослепленный ее светом, широко раскрытыми глазами я посмотрел на Смыслова. Тот, с фотоаппаратом на шее, подошел к ручке двери и кисточкой стал наносить на нее порошок.

– И здесь те же пальчики, – констатировал эксперт.

«А ведь отпечатки – моих пальцев…» – подумал я, инстинктивно сжимая руки.

Хвостов по-хозяйски распорядился:

– Света, оставь журналиста в покое, он уже в форме, и займись делом.

Краснова подмигнула мне и скрылась в комнате Тани.

Вошел участковый.

– Вызывали?

– Кто обнаружил труп? – Хвостов отложил портфель и сел за стол.

– Соседка напротив.

– Тащи ее сюда.

Участковый инспектор повернулся на кривых ногах и молча удалился. Слово «труп» больно ударило по ушам. Я осознал, что Таня, которую я несколько часов назад сжимал в своих объятиях, – это уже не Таня, а то, что называют безобразным словом «труп». Я вскочил, скинул куртку.

Bepul matn qismi tugad.

30 655,76 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
27 iyul 2020
Hajm:
221 Sahifa 2 illyustratsiayalar
ISBN:
9780890006412
Yuklab olish formati: