Kitobni o'qish: «Бессрочные тайны»

Глава 1

Он почувствовал роковую суть останова времени, когда у него, студента-четверокурсника МИФИ на семинарском занятии 20 ноября 1967 года, одновременно встали часы на левом запястье, и он почувствовал страшное сердцебиение после больного толчка или укола в сердце, как толстой ржавой иглой. Он ничего не понял – что? почему? где и как? – только осознал нутром: не к добру это, к худу, всё уже непоправимо и смерть рядом… Вдруг это смерть твоя – напрасная и внезапная?..

Почему-то он в этот миг смотрел на циферблат и зафиксировал момент, как только прекратился бег секундной стрелки по кругу. Всё это, разумеется, не сулило ничего хорошего, вообще, и для него лично. Боль в сердце какое-то время застилала мозг туманом, а потом и боль отошла, и туман рассеялся. Только он нутром почувствовал, что это пока не его личностная смерть, раз он трезво мыслил и мыслит, и осознал момент, когда прекратился бег стрелки на часах, и практически сразу прекратилось биение пульса на его руке. Ведь ему не удавалось прощупать у себя пульс ни на руке, ни на виске. «Потом разберусь со своим пульсом, потом, – подумал он мрачно, – сначала попробую восстановить движение времени. – Он с ненавистью смотрел на остановившуюся стрелку. – Заведу и сам заведусь».

Но завести остановившиеся часы, сдвинуть с места секундную стрелку никак не удавалось даже тогда, когда он докрутил колёсико механического завода до предела безжизненного мёртвого хода. Докрутил с отвращением к наручным часам и к себе колёсико: дальше силой можно только сломать механизм. Скривившись, он остановился терзать мало в чём повинные часы и занялся идентификацией собственного пульса на запястьях правой и левой руки. Пульса не было.

– Слушай, Валь, у меня чего-то пульс пропал… Или так мне кажется в своих бредовых фантазиях… Проверь старик, есть пульс – чуешь или не чуешь?..

Срывающимся шепотом он обратился к своему соседу-однокашнику Валентину за столом в семинарской аудитории «на Камчатке, за последней партой» и протянул свою холодную в липком поту кисть правой руки. Тот взял своими тёплыми сильными руками его ладонь с нескрываемым удивлением и даже опаской, как берут бомбу с взрывным механизмом внутри, наложил пальцы на место запястья кисти, где по идее что-то должно пульсировать. Начал шуровать так и эдак на запястье, потом попросил дать ему другую руку – для сравнения.

Валентин прошелестел одними побелевшими губами, со скорбным выражением на лице, даже с ужасом в глазах:

– Ни хрена не чую, Саш…

Он уже щупал свои запястья на правой и левой руке, сравнивая впечатление от натурного медицинского эксперимента. Потом снова брал кисти рук Александра, чтобы мрачно констатировать, наконец:

– Всё же нитевидный неровный пульс я нащупал у тебя, старик…

– И на том спасибо, утешил, – вздохнул Александр и глазами показал на безжизненные часы, снятые с руки, с замершей секундной стрелкой. – Одновременно часы остановились и почему-то пульс пропал…

– Это исторический факт. Такого я в жизни не встречал, это точно… До медпункта могу тебя сопроводить, кстати… Там оклемаешься…

В это время прозвенел звонок – на короткий десятиминутный перерыв – они вышли вдвоём из аудитории и направились в сторону туалета «на перекур».

– Хочешь закурить по такому историческому случаю, – спросил Валентин, прекрасно зная, что Александр не курит.

– Не-а… Вроде пульс восстановился.

– Я бы на твоём месте закурил, для восстановления жизненных ресурсов… Я, честно говоря, перетрухал, подумал, что ты сейчас дуба дашь… Всё не путём, часы остановились, пульс пропал… Как насчёт медпункта, старый? Там помогут, в себя придёшь, ведь ты бледный, как см…

Александр отрицательно покачал головой, буркнув про себя: «Ещё чего не хватало». Они не возвратились в свою аудиторию на заключительную часть «пары» после затянувшегося перекура Валентина. Почему-то пошли по пустому коридору в сторону их кафедры «Электроники», в лабораторию, где они дважды в неделю занимались учебно-исследовательской работой (УИР). Почему-то лаборатория оказалась открытой, техника Погорелова, ответственного за инвентарь и измерительные приборы, выдачу паяльников, припоя и олова, занимавшегося со студентами во время их практикума, не было на месте. В знак уважения к труду Погорелова, студенты их группы после УИР приглашал техника в ресторацию «на кружку пива с креветками» напротив здания института, рядом с кинотеатром «Мечта». Только сегодня было не до пива и контактов с техником.

– Тебя пошатывает, – заметил Валентин. – В таком состоянии я тебя никогда не видел…

– Я и сам себя таким не помнил раньше…

– Голова кружится?

– Немного есть… – Александр вытащил из кармана брюк остановившиеся часы и тряхнул их, что есть силы, вдруг заведутся. – Нет, не идут, остановились, как вкопанные…

– По твоему отчаянному выражению на лице вижу, что ты готов бросить часы об пол – либо вдребезги разбить, либо заставить их иди – не так ли?

– Так, – с удивлением отозвался Александр. – Либо разбить вдребезги, либо оживить, в конце концов… Это подарок любимого деда, ветерана войны на мой день рождения, выбрасывать жалко, да и в дребезги бить…

– Отдашь в ремонт, если бить вдребезги не решаешься… Как вкопанные, стоят, говоришь? Пульс есть, а время встало… Это что-то значит, старый… Вот что я хочу тебе сказать насчет времени…

Но в это время, гремя ключами, в лабораторию вошел Погорелов и, нагло прищурившись, осведомился:

– Не за мной ребята?.. Приглашаете?..

– Нет, Вить, в следующий раз, – отрезал Валентин, – сейчас не до тебя из-за остановившегося времени, как вкопанного…

– Какого такого вкопанного, – не понял техник, – если не до меня вам, тогда попрошу на выход, орлы… Время на УИР истекло…

– Как скажешь… Мы думали, что остановившееся, как вкопанное, время проведем приятной атмосфере УИР… – весело сказал прокуренным голосом Валентин. – Придется коллегу не в себе подбодрить и просветить в коридоре или на лестнице…

– Это уж ваше дело, орлы, где и как… А пока попрошу на выход, закрываю лабораторию… – выдохнул Погорелов. – Время делу, а потехе час. Правильно выражаюсь?..

Он закрыл лабораторию на замок и почему-то на правах строгого, как недремлющего кафедрального ока, технического наставника погрозил им пальцем.

На лестнице их обогнал симпатичный молодой человек, лет на шесть-семь старше коллег-студентов с одного факультета, бегущий с верхних этажей факультетского корпуса, он хотел пробежать мимо, но остановился, узнав в одном из двух студентов знакомого, и заговорщицки подмигнул левым глазом Валентину, протянув тому руку.

– Привет, Валь. Как дела…

– Привет, Лёнь. Нормально… А у тебя как?..

– Лучше всех, как всегда…

У молодого человека было немного времени на церемонное рукопожатие с Александром, тем более, на представление и даже шапочное знакомство на лестнице. Скорее на автомате лёгкое касание с другом Вали – и побежал дальше, взметнув вверх правую руку в прощальном приветствии.

– Кто это? – спросил Александр. – Знакомое лицо, примелькалось, несколько раз видел его на кафедрах Автоматики и ЭВМ.

– О, это фигура высокого отечественного и международного масштаба, с отличием окончивший наш институт, бывший аспирант, прошедший стажировку в Лондонском университете со специализацией по перспективной вычислительной технике. – Валентин понизил свой голос до шепота и шепнул в ухо. – К тому же Лёня уже восемь с гаком лет зять члена ПБ Михаила Андреевича Суслова. Вот кто наш скромняга-отличник Лёня…

– С каких пор ты его привечаешь? Смотрю, вы же с ним на короткой ноге – знаешь откуда?..

– От верблюда… Ты вроде приходишь в себя от сердечного потрясения, коли стал интересоваться такими удивительными персонажами, как Лёня… Значит, окончательно восстановил пульс и прочие параметры жизнеобеспечения… Меньше всего я хотел бы говорить сейчас о Лёне-зяте… Меня больше всего интересуют твои мысли о фантастике Ефремова, его видении будущего и развития коммунизма, коммунистических идей, попахивающих, ну, сам знаешь чем, еретических масонских идеек… Как ты выражаешься, с примесью ереси жидовствующих…

– Пожалуйста, могу пояснить в основных тезисах, Валь…

– Не сейчас… Всё это требует основательного детального рассмотрения… Хотя тезисно всегда приятно выслушать главные аргументы – про и контра… Самое смешное и удивительное, что главным читателем и одновременно защитником идей Ивана Ефремова является именно главный идеолог партии и он же верховный цензор Суслов… А наш Комитет давно занимается Ефремовым, интересуется его деятельностью и проблемой социально-личностной идентификации фантаста, сказавшего своё слово в воспитание строителей коммунизма… Вот так-то, конфликт воззрений на личность и творчество фантаста Комитета и главного идеолога ЦК…

Полчаса Валентин внимательно выслушивал тезисы об Ефремовских идеях, как раз до звонка окончания семинара, чтобы забрать свои вещи из аудитории. Александр знал, что отец Валентина возглавляет какой-то отдел в КГБ и занимается таинственной хренотенью с диссидентами, сионистами, прочими, разумеется, без реальной конкретики. Валентин говорил Александру, что ценит его умение слушать и никогда не задавать «лишних» вопросов по интересующей и не интересующей проблематике. Так оно и было: что считал нужным рассказать своему собеседнику Валентин, то и рассказывал, без детализации вглубь и вширь.

Но информация о том, что Комитет давно уже «пас» Ивана Антоновича, просто потрясла Александра, большого знатока и ценителя творчества фантаста. Только главные знания о фантасте и эмоциональные потрясения будут впереди… Но Суслов, как главный знаток и читатель-охранитель любимца Ефремова, как защитник фантаста от его яростных критиков и врагов – это было удивительно…

«Никогда бы не подумал так про сухаря-аскета Суслова» – потом часто повторял Александр, вспоминая потом слова Валентина в тот злополучный вечер.

Да, воистину злополучный и насыщенный мистикой вечер – с остановкой часов и пропажей пульса на какое-то время. Лет через сорок с гаком он прочитает в мемуарном источнике членкора Леонида Сумарокова «Штрихи к личностно портрету Суслова» нечто таинственное о часах в деревянном корпусе на госдаче главного коммунистического идеолога страны Советов. Старинные, возможно, дореволюционные, из глубины веков часы те были более чем достопримечательные, высокие в корпусе красного дерева, английского изготовления, с маятником на длинной дорогой цепи с оглушительным боем. Эти удивительные редкие часы, являющиеся обязательной частью казенной мебели на госдаче высшей партийной номенклатуры, играли огромную роль, по просвещённому мнению учёного и бывшего замминистра в Комитете по науке и технике Леонида Николаевича Сумарокова, важнейшую роль в жизни и семье первого идеолога партии и страны. «Часы стояли в столовой и играли важную роль, регулируя бытовой ритм всей семьи. Во всяком случае, я, входя в комнату, где стояли часы и собирались на какие-то общие мероприятия члены семьи, обычно всегда бросал на них взгляд, чтобы удостовериться, не заставил ли себя ждать».

Самое любопытно, что заведовала этими часами, умела заводить эти раритетные часы умела только горничная Нина на госдаче, которая проработала с Сусловом больше 35 лет. Сумароков походя признается, что эту таинственную «премудрость» – заводить часы – вроде бы освоил и он, тогда уже доктор технических наук, профессор, будущий замминистра ГКНТ и членкор АН СССР. Но самое главное в истории со старинными часами случилось после таинственной скоропостижной смерти главного идеолога партии: когда Суслов умер, эти часы мистически остановились, «навечно встали» без движения стрелок и знакового боя. Сумароков с ужасом пишет о том, что ничего не знает, что случилось с этими часами, но всё это выглядит как мистика во время «великих похорон» вождей страны Советов. Завести часы никому не удавалось, поскольку горничная Нина на работу к хозяину госдачи больше не выходила, а часы так и стояли безжизненными ещё три месяца, пока всё семейство Суслова, все высокопоставленные избранные домочадцы не съехали с казенной дачи члена Политбюро…

А в тот злополучный день уже вечером от мамы Александр узнал, что у него умер дед, мамин отец. Как будто часы, подарок деда, знали, когда им надо остановиться, что-то знаменуя своим остановом, исказив и даже устранив, практически уничтожив живой пульс на запястье его внука в момент человеческой трагедии исчезновения жизни близкого человека…

Часы… Время… И середины-конца 1960-1970-х годов и еще более трагическое и мистическое время начала-середины 1980-х, когда менее чем за три года один за другим, ушли из жизни три генеральных секретаря партии, наиболее видных членов ПБ: в конце 1980-го скончался Косыгин, в январе 1982-го умер Суслов, в ноябре – Брежнев, в мае 1983-го Пельше, в феврале 1984-го – Андропов, в декабре – Устинов; в марте 1985-го – Черненко. Новый моложавый генсек Горбачев (Горби) в своих воспоминаниях о своём триумфе предательства страны и партии по-своему найдёт в этом символический мистический смысл, апеллируя к неразгаданным бессрочным тайнам времени, которые нельзя никому и никогда разгадать: «Умирала сама система, её застойная, старческая кровь уже не имела жизненных сил». Рухнет в небытие страна, останутся бессрочные тёмные тайны гибели страны и смертей её лидеров творцов, творящих историю. Можно от них и отмахнуться, но можно и пролить свет на многие забытые и полузабытые тайны недавнего и давным-давно минувшего времени отечественной и мировой истории…

Глава 2

Всё же Александр был не в своей тарелке, если на следующий день он поехал в тот подмосковный морг, где лежало тело деда Михаила, фигурально забыв про движение быстротекущего времени, с остановившимися часами на запястье. Почему-то после потрясения от слова мамы, что сегодня умер его дед, он в растрёпанных чувствах, не ужиная (какой там может быть аппетит?), завалился спать на диван, не раздеваясь и не снимая часов, раз на следующий день надо быть рано в морге. Под утро в темени поздней осени остановившиеся часы ему даже смутно приснились ли, привиделись ли, но это уже было абсолютно неважно, время потеряло какое-то значение в подвижках жизни, ведь со смертью деда – а это была первая осознанная смерть близкого человека для Александра – время фактически замерло, как, собственно, и встали часы. Как вкопанные, по нос и брови человека, живого и одновременно мертвого, не способного что-то говорить, слышать и видеть. Не раздумывая, он почему-то вечером вызвался ехать в морг, автоматически соврал, что у него сегодня нет лабораторных и семинаров, а лекции без всякого ущерба можно и пропустить.

Его «ложь во спасение» была связана с тем, что отцу не удалось созвониться с его начальством и договориться о необходимости отсутствия на работе «по семейным обстоятельствам». А ещё с тем, что мама, привезшая паспорт деда, упала в обморок при виде безжизненного тела, и её саму надо было откачивать. Что поделаешь, такая странная психическая организация была у мамы Александра: боялась вида покойников с детства до зрелых лет, при созерцании быстро отключалась. Наверное, что-то от мамы по наследству передалось и Александру: не был он некрофилом и любителем похоронных торжеств, только к смерти близких родственников относился с должным уважением, но без излишнего ужаса. «Не маме же ехать в морг. – Был знаковый толчок первой мысли. – Снова увидит тело мертвого деда и тут же упадёт в новый мгновенный обморок. – Таков был толчок второй мысли. – Если отец задержится или не приедет в морг вовсе, я могу всё, что надо, сделать в морге».

– Я поеду в морг и всё организую, как надо, – сказал твёрдо и уверенно он после третьего толчка мысли. – Только напишите мне на листке порядок моих действий в морге и далее, по пунктам…

С этими словами он пошел спать на свое спартанское ложе, допотопный диван, моментально заснул, как убитый, твердо зная, что утром у своего изголовья он увидит листок бумаги с пунктами драматических действий в морге, по существу дела, и далее по мере разворота душещипательных событий.

Александру надо было с утра пораньше быть в морге и получить разрешение на оформление «похоронных бумаг» с изъятием тела покойного из морга, доставки по месту жительства в домой поселок Быково. Единственное, что запечатлелось в его памяти перед сном, так это слова мамы: «Вот и нет твоего любимого деда, как раз накануне его дня… А мы ему с папой приготовили подарок, зимнюю теплую шапку на день его рождения в Михайлов день».

Вот и вышло, что хмурым ноябрьским утром – а это был день святого архангела Михаила – в морг для получения справки о смерти деда, организации транспортировки тела, с двумя паспортами, дедовским и своим, поехал Александр. Он должен был всё начать, а отец предполагал подъехать позже, заняться оформлением места на «родовом» кладбище в Жуковском, на знаменитом кладбище лётчиков-испытателей и знаменитых сотрудников ведущих институтов страны ЦАГИ и ЛИИ, в зависимости от того, как сложатся дела на работе, раньше или позднее отпустит его начальство.

Маме тоже надо было идти на работу с утра, чтобы взять вынужденный отпуск «по собственному желанию» во время процедуры похорон. В дверях она все же успела сунуть в карман сына крохотный пузырёк нашатырного спирта. Александр хотел брякнуть что-то протестующее, нащупав пузырёк в кармане уже у лифта, но не стал бурчать, миролюбиво пошутил:

– Как им пользоваться – вовнутрь глотнуть или в нос накапать?

– Просто понюхать, – не поняла шутки мама, – просто понюхать.

– Буду нюхать, если приспичит, – улыбнулся Александр и подумал: «Надо же, к двадцати одному году ни разу не нюхал нашатырный спирт, как впрочем, ни разу не был в холодном морге с голыми покойниками».

В холодном морге, действительно, на ледяных мраморных столах лежали голые покойники, женщины и мужчины, старые и молодые. Он оценил количество голых тел скорее автоматически, нежели из любознательности – тринадцать, чёртова дюжина. Он не пялился на голых покойников, просто у него, как у старого опытного футболиста и хоккеиста, с юных лет, с младых ногтей, было великолепно развито периферийное, боковое зрение, чтобы вести «свою игру», не боясь силовых приемов соперников и даже зверских подкатов сбоку и сзади «в кость». Против костоломов и него было самое обескураживающее и обезоруживающее действо – скорость. Только здесь в морге нельзя было суетиться спешить, так можно только раздражить служителей и вызвать и них естественное раздражение. Он двигался спокойно и церемонно к мраморному столу, на котором возлежал голый дед, железнодорожный полковник атлетического сложения с мощным торсом и натруженными руками крестьянина-пахаря.

Но всё же Александр не смог удержаться от врождённого любопытства ли, любознательности – прикоснуться своими теплыми руками к холодным, как лёд, рукам любимого, почти обожаемого деда, старинного и яростного болельщика московского «Локомотива». Тот с удовольствием брал на все матчи «Локомотива» и «Спартака» своего малолетнего внука, не менее азартного болельщика «Спартака» и действующего футболиста. Только, коснувшись холодных ладоней деда, Александр с удивлением обнаружил на правой своей кисти наручные часы, о которых он словно забыл со вчерашнего вечера, внимательно посмотрел на застывшую секундную стрелку, которая неожиданно под его упорным проницательным взглядом вздрогнула и побежала по кругу.

– Который час, кстати? – спросил он молодого санитара рядом с ним спокойным, тихим, немного хриплым голосом.

После ответа молодого санитара Александр отпустил холодные руки, осторожно положил их на мрамор и невозмутимо поставил нужное текущее время, сказанное санитаром.

– Завести часы надобно, – посоветовал говорливый санитар, – я их, между прочим, каждое утро завожу в одно и то же время после радиосигнала ровно в семь часов, чтобы не отставали, но и не бежали вперёд без толку… Люблю, чтобы часы показывали точное кремлёвское время…

– Кремлёвское время?

– Считай, что так, кремлёвское… А у тебя, студент, часы отставали или вперёд бежали? – не унимался со своими советами и вопросами словоохотливый санитар.

Александр хотел объяснить, что вчера во время смерти деда часы встали, а сегодня буквально на глазах санитара и первого утреннего живого посетителя морга часы пошли и не требуют завода, потому что заведены, но только поморщился и неопределённо махнул рукой.

– Какая разница, главное, что мои часы показывают точное кремлевское время…

– А если бы я соврал тебе, назвав неточное кремлевское время…

– Какой смысл тебе врать в морге, в играх со временем, – тихо буркнул Александр.

– А я твоего деда и тебя запомнил, когда ты на Быковском стадионе на футбольном поле против нас играл и голами отмечался, а твой дед в железнодорожном кителе на трибуне за тебя и твою команду бурно болел…

– Даже так…

– А я и твою бабку, жену покойного Михаила Сергеевича, Марию Андреевну, депутата поселкового совета, тоже знавал… Они же одногодки… Жива ещё Мария Андреевна?..

– Жива.

– Слава Богу, что жива. – Санитар легко улыбнулся, как зевнул. – Это ты хорошо сказал, что в морге обычно не шутят и не врут – не к чему и незачем…

Александр кивнул головой и, ещё сильней сосредоточиваясь на своих ощущениях, когда абсолютно не нужен пахучий нашатырный спирт, подумал со странным отчаянием и здоровой трезвостью мысли: «Это знак для дальнейших размышлений на этот счет: часы встали, как вкопанные в миг смерти, и деловито вздрогнули, и пошли, когда живой внук прикоснулся тёплой ладонью к холодной кисти деда на ледяном мраморном столе. Удивительное, непредсказуемое дело – человеческая жизнь и человеческая смерть по истечению жизни вовремя или не вовремя, без разницы, пришло ей физическое время исчезновения или не пришло, совсем не пришло, при желании выживать и выжить в своих естественных сердечных болезнях. Ведь у деда случился обширный инфаркт, согласно медицинскому заключению при вскрытии. Жил и работал человек, мог дальше жить и работать – но обширный инфаркт, и нет его. И налицо физический эффект останова часов».

В конторке морга, куда зашел Александр, чтобы двигать дальше пункты напоминания на листке бумаги, написанные рукой мамы, ему сообщило начальствующее лицо за столиком, что сюда дозвонился его отец, который будет здесь через какое-то время. Александр подумал о том, что оставшиеся неосуществлёнными пункты из памятной записки мамы всё же легче и не хлопотней исполнять вдвоём с отцом и решил дожидаться его у дверей морга. Спокойствие и выдержка отца в самых критических ситуациях были притчей в языцех в их роду, почему-то вспомнилось, что дед и бабка всегда были самого высокого мнения о выдержанности и корректности их моложавого зятя Николая.

Александр никогда в жизни не видел плачущим, тем более, рыдающим отца в отличие от мамы с тонкой организацией женской сострадательной психики. Мама была очень чувствительной экзальтированной особой, у которой в аналогичных критических ситуациях смертей и потрясений всегда глаза на мокром месте, причем часто слезы в жизненных драмах и трагедиях часто переходили в бурные рыдания. Александр вспомнил, как мама сунула ему в карман пальто пузырёк нашатыря, как бы предупреждая: веди себя достойно, держи себя в руках. Ему стало неловко, что он у лифта пытался пошутить насчёт приёма спирта – в горло или в нос вовнутрь… Хотя какие там могут быть шутки, если ему был понятен с раннего утра скорбный согбенной облик матери в дверях с заплаканным почерневшим, и всё же с красивым артистическим лицом.

«Как вышло неожиданно само собой, так оно, выходит, и правильно. – Подумал он трезво и жестко на осеннем ветру у дверей морга в ожидании отца. – Ведь хотел ни словечка не проронить в зале морга с мраморными столами. Так ведь легче, казалось, выдержать стресс от вида голых безжизненных тел. Ведь так не хотелось огорчать душу и сердце лишними произнесенными словами там, где живые слова ничего не стоят в окружении мертвецов. А ведь сам начал – поинтересовался точным временем – и понеслось-поехало со стадионным шапочным знакомцем-санитаром. Не хотел говорить, а сам разговорился. Зачем?.. – Он укоризненно покачал головой. – Но ведь мертвые часы на его глазах пошли… И что, оставаться при старом неверном времени?.. При мертвом времени, когда часы, подарок деда вдруг в морге ожили – разве это не знак с того света в этот свет?.. Только чего знак?.. Случай неожиданности, внезапности… Чего молчаливую буку из себя строить, если двумя словами «который час?» можно мертвый фантом остановившегося и пошедшего времени можно заменить живым фантомом ирреальности, а потом и просто реальностью быстротекущей жизни… О, время, остановившееся и пошедшее… О. время жизни человеческой: пришел человек голеньким в этот мир и ушел таким же голым в инобытие, тот мир, в зазеркалье…»

Он сидел на скамеечке в своих дальнейших размышлениях о парадоксах остановившегося и двинувшегося вперёд, а не назад времени, наклонив голову вниз, когда к нему подошёл отец, легко тронул за плечо: что-то о справке по вскрытию, причине смерти от инфаркта, куда-то теперь ехать для оформления места на кладбище летчиков-испытателей, и прочее-прочее…

«Хватит горевать и предаваться опасным размышлениям о жизни-смерти, о тайнах останова и восстановления жизни секундной стрелки, часов, отмеряющих ход человеческой жизнедеятельности – пора…»

Глава 3

После похорон деда Михаила Сергеевича на кладбище летчиков Жуковского в родовой могиле, где 25 лет назад был погребён его отец Сергей Михайлович, в доме вдовы Марии Андреевны были устроены грандиозные поминки, продлившиеся до позднего вечера. Не чокаясь, пили за упокой деда, было много неожиданных тостов и воспоминаний. Женщины пили полусладкие и сладкие вина, мужчины пили одну водку. Александр пил водку за деда наравне с мужчинами, молча, навострив уши топориком, он услышал много чего интересного, заповедного о деде. Кому нужны были здесь его детские и подростковые воспоминания о силаче-деде, выпускнике МИИТа, ветеране войны, железнодорожном полковнике, награждённом многими орденами, в том числе и орденом Ленина. Собственно, благодаря награждению деда нагрудным знаком «Почётному Железнодорожнику», дающим право бесплатного проезда в спальном вагоне вдвоём в любую точку Союза, внук впервые в десять лет на летних каникулах познал Крым.

В Ялте, где они отдыхали дикарём пару недель, юный спортсмен-отличник заставил деда жать силомер, чтобы собственными глазами лицезреть, на сколько килограмм будет превышен его только что установленный личный рекорд, 34 кг. Дед помял силомер левой рукой, как бы разминаясь и примериваясь. Ради интереса Александр посмотрел на отклонение стрелки, по результатам разминки левой руки – 80 кг.

– Нет, жать буду правой рукой, – сказал дед, – у левой руки кисть ранена бомбовым осколком. Зачем рисковать, вдруг швы разойдутся, так с этим хлопот здесь на курорте с тобой не оберёшься.

– Жми правой, дед, – посоветовал дотошный внук, – мне просто интересно, насколько килограмм ты мой личный рекорд превысишь. У нас в классе силачи тоже жмут за тридцать, по их словам. Я-то первый раз силомер жал…

– И сразу личный рекорд, – пошутил дед. – А я, честно говоря, силомер ни разу не жал. Последняя риска у него сто килограмм показывает, предполагаю мне, по силам превзойти этот предел…

– Это вряд ли…

– Тёзке Сергеичу, дурню, посвящаю свою жим, – сказал дед, взял силомер в огромную мужицкую правую лапищу и сжал на всю катушку. – Получите и распишитесь… – Он протянул силомер внуку. – Сколько?..

Жим был за 100 кг, хорошо ещё силомер не треснул пополам или на несколько частей. Александр с круглыми от возбуждения глазами только и выдохнул, глядя на гнутую стрелку, упёршуюся в металл за пределом шкалы:

– Вот, это да… – и тут же без паузы спросил. – А какому такому тёзке-дурню Сергеичу ты свой жим посвятил?

– Есть такой лысый вождь, что Крым щирым хохлам отписал, не подумавши, от мозга большого и жирного, в котором извилин нема…

Потом, конечно, Александр в той же Ялте на городском пляже узнает от деда, кому Крым вместе с городом русской славы Севастополем, российскую жемчужину, отписал этот неумный лысый вождь, но сам себе на уме, во всем его расцвете дурашливости и коварства. Но больше испытывать силу деда силомерами Александр в Ялте и потом не решался, так ведь можно в большие незапланированные траты ввести его, а ведь столько надо было объехать на катере, посмотреть: Ласточкино гнездо, Алупка и Воронцовский дворец, Никитский сад, Гурзуф, Алушта, Новый Свет, Судак…

А еще дед с первого класса школы приучил внука к дальним лыжным прогонам по живописным местам Быково, Ильинской, Удельной. На лыжах зимой на каникулах и выходные дни, а летом были дальние поездки на велосипедах на разные пруды с непременным купанием. Александр догадывался, что привязанность к нему деда связана с тем, что, как рассказывала бабушка Мария, он мечтал о рождении сына, а бабушка дважды подарила мужу двух дочерей, маму и тётку Александра, – вот и досталась ему случайно крепкая мужская дружба и неравнодушная любовь деда. У авторитетного деда-железнодорожника и на стадионе на катке, и на лодочной станции Быковского пруда были давние знакомые, поэтому Александр запросто мог проходить на каток и кататься на лодке бесплатно со своими школьными друзьями и соседскими знакомцами. Казалось, мелочи, пустячки – но приятно. А триумф родства был тогда, когда они с дедом приезжали на старинных довоенных велосипедах на стадион: дед садился на трибуну, внук выходил на футбольное поле центральным нападающим, а куча болельщиков вокруг авторитетного деда росла, как на дрожжах. Знамо дело, Александр под внимательными взглядами деда и его свить творил возможное и невозможное, чтобы отметиться хет-триками и покерами.

Но, главное, дед был не только профи в своем деле путейца, но настоящим русским патриотом и правоверным коммунистом, верящим в коммунизм в Отечестве и на всей земле, не любящим трепаться и бросаться лозунгами. Ещё он был классным садоводом, выращивающим редкие сорта яблок и груш, вишни и смородины… Видя, что садовода из внука ему не вырастить, учитывая его неожиданное увлечение после Крыма радиотехникой, помимо истории и спорта, старался подыграть тому во всех его юношеских радиоэлектронных начинаниях и проектах. Списываемые на станциях радиотехнические и электронные устройства по просьбе внука дедом свозились на задний двор с верстаками, тисками, прочим механическим старьём. Из этой рухляди много чего ценного и оригинального смастерил Александр с помощью проводов, пинцета, паяльника, олова и припоя.

– Нравится человеку радиотехника, и шут с ним, пусть в свободное от учёбы время копошится, занимается тем, к чему сердце лежит…

Так неоднократно защищал дед внука от опасений и подозрений бабушки Марии: как бы красного петуха не подпустил внучок, как бы крупным пожаром опыты на заднем дворе усадьбы не обернулись, ведь электрическая проводка туда было не согласована с пожарными и прочими надзорными органами посёлка. Действительно, искр и коротких замыканий было множество, но от пожаров бог защищал и миловал.

Но была одна семейная тайна деда, к которой внук не был допущен. Александр был всё же деликатным мальчиком, потом деликатным юношей, поэтому не совал нос туда, куда не положено или нежелательно было нос совать. То была тайна прапрадеда Сергея Михайловича и его сундучка с бумагами и книжками в столярке, торец которой выходил на задний двор, а дверь открывалась в яблоневый сад.

Так случилось, что оставленный родителями ночевать в доме бабушки Марии (дед Михаил был в командировке) шестилетним пацаном Александр ночью, под раннее летнее утро, был разбужен предсмертным хрипом прадеда Сергея с дивана. Возбуждённым голосом разбудил спящую бабушку, та в одной ночной рубашке подбежала к дивану, стала теребить безжизненное тело, очевидно, пыталась оказать посильную медицинскую помощь. Потом горько произнесла: «Умер», велела внуку отвернуться к стенке, не вставать с постели и побежала к соседям-врачам. Александр пролежал какое-то время, не шелохнувшись, с онемением тела и органов чувств, с жутким ощущением утреннего присутствия в комнате смерти человека, вчера вечером ещё шутившего и приготовившего на ужин необычайно вкусные котлеты с названием «Пожарские».

Сундучок прапрадеда Сергея закрывался на ключ, а зачехлённый ключ хранился в ящике буфета, из которого несло старьём и ароматным табаком трёх красивых старинных, но давно не раскуренных трубок. Когда уже старшеклассником Александр стал расспрашивать деда Михаила, приехавшего с партсобрания под хмельком, мол, что в сундучке, тот неожиданно бойко и насмешливо ответил:

– Многие знания порождают ещё большие печали… Ключом откроешь ящик Пандоры или небольшой сундучок с бумагами, книгами, рукописями… Что одно и то же опасный ящик и взрывоопасный сундучок… Прочитаешь тайные рукописи и опечалишься… Я специально метку опорную в чехле сделал, чтоб никто в чехол за ключом не лазил и сундучок не тревожил. Мой отец Сергей счастливым человеком был, абсолютно неграмотным, верным слугой одного большого чудаковатого учёного-философа… Не мог читать всей этой белиберды и счастливым оставался в своём неведении… Между прочим, во многие мемуары знаменитых и незнаменитых современников как «верный слуга Сергей» гениального чудака-профессора вошёл… Перед смертью философ-спиритуалист, певец духа передал свои неопубликованные рукописи слуге, не обязав его ничем, хочешь храни, хочешь сожги… А слуга был верен своему господину до конца, сохранил бумаги профессора, пожизненного холостяка, сочетавшего в хлипком болезненном теле абсолютную физическую немощь и неприспособленность к реальной жизни, и исполинскую духовную мощь…

– А ты читал те опасные рукописи?

– Нет, пролистал, не вчитываясь… Выбросить или сжечь рука не подымается… Не моё это и не отца, а профессора философии МГУ Льва Михайловича Лопатина… Случайно его потаённые рукописи и какие-то страшные мистические рассказы в сундучке его верного слуги оказался …

– Слуги?.. Дед Сергей был слугой Лопатина?

– Да, был с молодости до старости слугой, верным до последнего часа профессору… А нанял отца Сергея служить в барском доме ещё отец Льва Михайловича, выходец их старинного дворянского рода, известного с пятнадцатого века, богатей-домовладелец и крупный чиновник Михаил Николаевич, выпускник юридического факультета МГУ… Много знати повидал наш безропотный верный слуга Сергей… Любил рассказывать, как многажды с видимым удовольствием шубу подавал самому писателю Льву Толстому и прочим высокородным барам… Между прочим, из масонских лож Москвы… А Толстой описал обстановку в доме Лопатиных и самого хозяина-спиритуалиста в комедии «Плоды просвещения».

– И Лопатин был масоном?..

– Скорее, особенным, бескорыстным, благородным критиком масонов… Ведь дом в Гагаринском переулке Лопатины приобрели в 1872-м. А до этого было несколько хозяев, начиная с самого первого хозяина, масона высочайшей степени посвящения и видного декабриста Штейнгеля. Отец мне рассказал о тайной комнате за трехметровым зеркалом, с непонятными тайными знаками. Нам с братом Николаем очень хотелось попасть в эту таинственную комнаты, но как войти туда через сдвиг зеркала в сторону знали только хозяева особняка. А Льва Михайловича всегда добром буду вспоминать. Без его помощи мы бы с братом никогда не поступили бы в рязанскую гимназию, не закончили бы её… И не только за это… Мне в 16 лет открылся, как выдающийся философ-профессор и патриот Отечества, любящий Россию, страдающий за неё. Высказывание Лопатина я на всю жизнь запомнил: «Жестокая правда вообще и о России, в частности, без любви и сострадания есть банальная ложь» Видишь, есть, чем гордиться, близким знакомством с уникальным человеком, гимназией, но…

– Слуга отец – не предмет гордости…

– В точку… Верный слуга барина-философа, благороднейшего масона помогший нам с братом получить образование… Но, как на духу скажу тебе: я бы не смог быть слугой философа, как отец Сергей… Но, как помру, тебе разрешаю ключом из буфета открыть сундучок заповедным ключом – на три поворота против часовой стрелке… Но трижды подумай, стоит ли овчинка выделки: прочитаешь рукописи философа-спиритуалиста, выпускника историко-филологического факультете МГУ, и коммунизм возводить не захочешь…

– Может, наоборот, захочу…

– Смотри, я тебя предупредил, вольному воля, спасённому рай… Это любимая поговорка отца Сергея, к которой он приобщился через мудрёного господина-спиритуалиста… А смысл глубок в этой поговорке: «вольному воля» означает, что живой человек волен поступать так, как ему хочется; а «спасённому рай» означает то, кто живёт не по своей воле, а как бог велит, по божьей правде, тот спасётся. Понимай и принимай короткую жизнь, человече, так: ты можешь поступать по воле божьей или против воли божьей, живя не по божьей правде, – но знай одно… Только поступки, совершенные по воле божьей, приведут человека в рай… И на коммунизм и будущее Отечества, на рай и ад гляди через призму философа: жестокая правда без любви и сострадания есть ложь…

– А ты, старый коммунист, веришь в рай?

– В коммунистический рай верю, иначе в партию не вступал бы и кровь на войне не проливал без веры… И вот ещё что… – дед поднял многозначительно палец вверх. – Мы с младшим братом Николаем были дружны со многими нашими сверстниками, родичами Льва Михайлович, и как завсегдатаи дома в московском, Гагаринском переулке, слушали знаменитые «страшные» рассказы спиритуалиста-профессора… Он был удивительный рассказчик, исполнял свои страшилки о неприкаянных душах умерших лучше любого артиста… Поверь мне, я народных артистов многих за свою жизнь повидал и услышал в деле на сцене театров, и в жизни – как рассказчиков… Какие-то рассказы, которыми он баловал своих гостей и молодёжь, он положил на бумагу и передал – без всяких обязательств – своему верному старому слуге, который остался верен своему хозяину, в отличие от многих, до конца жизни… Но я боялся и боюсь читать рукописи, ибо натерпелся ужаса при их вербальном восприятии в юности… Сюжет-то прост, значителен и страшен, априори… Всё связано с коренным жизненным убеждением и осознанным, выстраданным философским учением спиритуалиста Лопатина, основанным на бессмертии человеческой личности благодаря бессмертной душе творческой, органичной в земной жизни личности… Личность и душа не умирают, а живут за гробом… Только иногда так случается, что загробные личности или фантомы земных воплощений способны проявлять себя физически, так сказать «пошаливать» с живыми людьми на земле «здесь и сейчас». Я сам с братом был свидетелем того, что философ-спиритуалист Лопатин, считая себя закоренелым убежденным мистиком, искренне верил в реальное физическое общение живых и умерших и во всём усматривал особый таинственный смысл… Вот почему, умирая буквально на руках своего верного слуги Сергея, в присутствии немногочисленных своих учеников и знакомых 21 марта 1920 года в скромной комнатушке с низким потолком, уже при других хозяевах дома, Лопатин показал пальцем на потолок и произнёс: «Там, на небе всё поймём». Эта фраза 64-летнего спиритуалиста вошла в несколько мемуаров. Отец же мне говорил, что Лопатин, умирая, успел шепнуть ему на ухо: жаль, что загробным знанием не с кем будет поделиться…

А на дедовских поминках Александр, впервые отведавший похоронной поминальной водке, внимательно слушал, не пьянея, слёзные воспоминания о деде, оттягивая свой прощальный горький тост. Сводил в уме какие-то концы с концами о жизни и смерти своего любимца, подарившего на 15-летие, на год раньше его совершеннолетия, прямо на трибуне Быковского стадиона наручные механические часы «Слава» со словами: «Ты сегодня был в ударе, прямо растрогал. Но футбол, хоккей, спорт – это лишь подспорье в жизни, судьбе. У человека должно быть дело жизни. Помнишь, как дореволюционный поэт Апухтин Алексей Иванович остроумно сказал: «Жизнь прожить – не поле перейти. Да, правда: жизнь скучна и каждый день скучнее; но грустно до того сознания дойти, что поле перейти мне всё-таки труднее». Может, он, толстяк, отличник и не спортсмен, имел в виду футбольное поле, а не поле жизни?.. А часы тебе, футболисту, поэту и исследователю по жизни, в подарок с намёком и дальним прицелом: во что превращать свою жизнь в быстротекущем времени – в поле исследовательской жатвы или в поле спортивной, жизненной битвы – это твоё дело, принципиальное жизненное дело ответственного личного выбора».

Ещё до своего поминального тоста он знал, что после поминок пойдёт на любимый с дедом Быковский стадион «Аэропорт», где ему когда-то были подарены часы, способные останавливаться, как вкопанные, во время смерти деда, и возобновлять свой ход, как в морге, давая знак тайному смыслу общения живых и мёртвых, близких родственных душ. Возможно, бессмертных душ. Почему – возможно? Просто родных бессмертных душ…

Мама, отец, его брат, дядя Саша, младший брат деда дядя Коля, младшая сестра деда, тётя Шура с её мужем дядей Серёжей пошли на электричку, сам же Александр, не доходя до платформы, свернул вправо в сторону пруда и стадиона.

– Пойду прогуляюсь, авось хмель выветрю…

– Не задерживайся, сынок, а то я буду волноваться, – напутствовала мама.

– Не ввязывайся в потасовки, это тебе не хоккей, где подраться можно за милую душу, а получит штраф всего в две или пять минут. – Пошутил дядюшка-профессор. – Помни, что ты нетрезв…

– Так ведь поминки, деда его хорошо помянули, – вступился за внука сутулый пьяненький дядя Коля и изрек с многозначительными паузами. – Поминки, понимаете, дело, так сказать, метафизическое… Недаром философ-метафизик, первый в мире учёный-спиритуалист Лопатин выделял из юной поросли старшего брата Михаила и меня, грешного за то, как мы внимательно и бесстрашно слушали его «страшные» мистические рассказа о заблудших душах на земле и в загробном мире… Многие в обморок падали, многих тошнило, мочились от страха многие, в штаны накладывали… А мы с Михаилом держались, нас отец Сергей всегда предупреждал: перед нашим семейным благодетелем держитесь достойно, без его помощи вы никто, ничто, и звать вас никак…

Видя, что он снова завладел внимание всей компании, идущей на платформу и внука, не сильно спешащего на стадион, дядя Коля, распрямившись, выдыхая винные пары, продолжил:

– Это Лев Михайлович сильно повлиял на мою сутулость и многие привычки, поскольку я с детских лет старался походить на умницу профессора-философа. Он был человеком без мышц, невероятно тщедушным, ходил всегда шаркая ногами и практически никогда не выпрямлялся в полный рост… Чудак редчайший, он любил нас с братом Михаилом брать с собой на прогулки, причём из-за своей врождённой болезненности в любую погоду, даже тёплым летом одевался, как в мороз, обматывая всё лицо длинным вязаным шерстяным шарфом. А осенью, зимой, весной и летом, как говорится, одним цветом всегда ходил в тёплых зимних на меху галошах. Наш отец Сергей Михайлович выполнял не только роль верного опытного слуги, но своего рода няньки мужеского пола, поскольку умница-философ был беспомощен и не разбирался в практических жизненных делах, с которыми мог справиться любой ребенок… Но в чём философу-профессору не откажешь, так это в любви к малым детям… Так ведь и дети к нему тянулись, к кроткому и мягкому необычайно… Много на с Мишей, царствие ему небесное, подарков перепало… Всего 64 года прожил Лопатин, брат Михаил пережил его всего на четыре, нет, пять лет… К чему это я?.. А мой возраст между двумя цифрами – 64 и 69… Мне пора, или не пора?.. К чему это я?..

– К тому, что на поезд пора, дядя Коля, – сказала серьёзным голосом мама. – А ты, Саш, не задерживайся на стадионе, знай о моём волнении за тебя…

– Пошли, Коль, – сказала брату тётя Шура, – Саше ещё на пруд и на стадион идти…

Вода в Быковском пруду была холодная, это Александр почувствовал, когда решил смочить лоб водицей, чтобы голова трезвее стала. За последние три дня со смерти деда подморозило, выпал первый снежок, а на прибрежной мели пруда образовалась тонкая ледовая корка. Тьма на подмороженном берегу пруда становилась угольно-чёрной, фонари почему-то сегодня на берегу и входа на стадион не горели. А сам стадион почему-то с пьяных глаз сегодня походил на погост с мёртвой тишиной за забором. Обычно открытые настежь ворота и калитка стадиона были закрыты изнутри, но, очевидно, совсем недавно. Кто-то неподалёку за воротами топтался и вздыхал, сдерживая дыхание. Александр осторожно постучал в калитку. Не дождавшись ответной реакции, ударил ногой посильней.

– Закрыто. Неужели не ясно?

– Не ясно, – рявкнул Александр. – Мне надо туда…

– Так ведь закрыт стадион по причине заливки льда.

– Залили поле или только собираетесь заливать, – уточнил внук. – Открой, ещё рано.

– Так стадион не магазин, работающий по расписанию, – отрезал сторож, молодой звонкий голос которого показался внуку подозрительно знакомым.

– А если не открою, что тогда?

– Придется перелезть через забор… вот, что тогда… Я же ясно сказал – мне надобно быть на стадионе…

– С чего бы это?

– Открой, я объясню с глазу на глаз…

– Нечего мне объяснять.

Александр, наконец, признал, кому принадлежит голос. Это был двоюродный брат Валентина, Пётр, студент из «Плешки», института Плехановского института, деловой и пробивной, нахрапистый парень, который подрабатывал в ночное время сторожем на стадионе. Дача Валентина и Петра была неподалёку от стадиона. Когда-то Валентин познакомил Александра со своим братом, непутёвым «козлом», любившим нарушать спортивный режим, но ещё больше любившим дармовые деньги, потому и пошел в сторожа.

– Петь, всегда можно объясниться и войти в положение человека, для которого поле стадиона и трибуны не пустое место… Открой и пропусти, я тебе «Троекурова» дам, как за входной билет на футбольный матч…

– Так бы и сказал сразу, – проворковал ласково сторож, громыхая ключами и замком, – за «Троекурова» всегда, пожалуйста.

Но сторож не ожидал увидеть Александра, такого нахохленного, целеустремлённого и с абсолютно пьяной физиономией.

– Не признал, Петь? – он дыхнул на сторожа сильным водочным перегаром кента, которому нынче море по колено. – Или всё же признал?

– Признал, Сань, – испуганно пролепетал сторож.

– А чего у вас свет нигде не горит, Петь?

– Без надобности. Каток завтра заливаем. Велено никого не впускать… – «Троекурова» за билет у друга брата было требовать неудобно, и Пётр суетливо спросил. – В первый раз тебя бухим вижу – с чего бы?

– Дед Михаил умер. От поминального стола сюда к тебе пришёл. Водкой в первый раз в жизни причастился на поминках…

– Много взял на грудь?

– Много… Но с дедом не сравнить… Дед мог литр окаянной принять – и ни в одном глазу… Так что я с твоего позволения просто на трибуне посижу, где дед мне часы на совершеннолетие подарил и по полю пройду – по кромке поля… Дед любил смотреть на внука на этом поле жизни…

– Поле жизни?.. – переспросил тихо Пётр. – Хочешь побыть один, понимаю. Твой дед-полковник Михаил, да и бабка-депутат Мария в нашем поселке были в большом авторитете…

Александр хотел поправить сторожа Петра, что дед, действительно, был, а бабушка Мария ещё есть и, слава богу, в полном здравии и трезвом уме и памяти, но только неопределённо махнул рукой, мол, нечего объяснять сегодняшние прописные истины человеку, которому пора исчезать. И он, ночной сторож Петя, почти неразличимый во тьме ноябрьского вечера, быстро откачнулся от Александра и исчез в проёме раскрытой настежь калитки стадиона. «Наверняка, оставит для меня калитку открытой, не заставить перелезать со стадиона через забор… – пронеслось в мыслях. – Но почему-то не попрощался, почему-то не захотел выразить соболезнование. Чего-то испугался – пассажа с Троекуровым? случая с остановившимися часами в момент смерти деда? Меня, прикоснувшегося к мистике бытия испугался?.. Валька ведь мог ему об этом рассказать, как и о моем пропавшем пульсе… А вдруг что-то страшное и опасное увидел в темноте на пьяной физиономии бухого внука?.. Какая разница, главное я попал на стадион, сюда чтобы…»

Внук сидел на том же самом месте пустой трибуны, где получил от деда в подарок часы «Слава», снял часы с руки и приложил их к уху. Остановившиеся три дня назад часы мирно тикали и совсем не собирались снова останавливаться.

– Вот и славно… оправдывают своё название «Слава»… Работают, как и положено работать часам… И есть повод глубоко задуматься и осмотреться – стадион ли это, или всё же погост… Поле жизни кто-то переходит, а кто-то нет в силу разных причин… Ведь поле жизни всегда предполагает миссию – кто-то уже исполнил, кто-то ещё исполняет, а кто-то не исполнит никогда, вот в чём ужас поля жизни…

Он это прошептал в один присест, а потом предался мысленным воспоминаниям. Было чему удивляться, более того, поражаться при сравнительном анализе ряда, казалось бы, абсолютно разнородных фактов, вещей и символов. Ведь он предупредил бабушку, что дед после его смерти разрешил вскрыть сундучок с бумагами Лопатина заповедным ключом из особого ящика буфета.

– Пожалуйста, – зябко повела плечами бабушка, – но не рано?..

– Я только гляну на содержимое сундучка одним глазком, – как бы оправдываясь, ответил Александр. Всё оставлю, как есть, и закрою до детального изучения через сорок дней или через год после кончины…

– Правильно, раньше положенного времени не трогай те вещи…

– Там не вещи, какие-то книги и бумаги Лопатина, а также дедовские учебные вузовские книги, инструкции и служебные наставления, так мне дед объяснил, что там…

– Как знаешь, ключ положишь на место после ознакомления и предварительного осмотра сундучка…

Сразу после приезда с погоста, до начала поминок Александр открыл сундучок и среди хлама нашёл то, что искал, часть подаренного рукописного архива Лопатина его верному безграмотному слуге Сергею. В этом подарке был уже парадокс: слуга не умел читать, умел только расписываться, значит бумаги философа предназначались братьям Сергеевичам – Михаилу и Николаю. Поскольку хилый и согбенный Николай Сергеевич никогда не принимал участие в судьбе отца, то по праву архивом мог распоряжаться только дед, Михаил Сергеевич. Но тот, то ли брезговал, то ли боялся касаться рукописного архива знаменитого профессора-философа. Бумаги философа-метафизика лежали не тронутыми и не разобранными 47 лет. И вот настало время коснуться бессрочно-жгучих тайн, с ответвлениями на старые и новые исторические загадки.

«Дед намекнул мне, что слугой он не мог бы служить ни у кого… Не хватало ещё зачислить в слуги-лакеи, – вспомнил Александр ход мыслей деда, оглядываясь вокруг, видя почему-то перед собой не реальность стадиона, а ирреальность погоста. И тут же его мысли перескочили на сторожа Петра, не пускавшего его на стадион ли, погост ли. А Валентин, брат Петра зафиксировал и подтвердил факт останова часов и пропажи пульса у внука в день смерти деда. А до этого мы с Валькой и Валеркой в «Мечте» после УИР вместе смотрели фильм «Туманность Андромеды» и устроили неожиданное бурное обсуждение фильма по роману фантаста Ефремова…»

Валька тогда при просмотре фильма обратил внимание на знаковую символику:

– Нестандартные масонские, тайные, эзотерические знаки… В первую пожатие рук особым способом при посвящении и благословении Левита в «Туманности Андромеды». Одна буква «Шин» чего стоит…

После просмотра они втроём долго обсуждали тожественную клятву юноши на фоне монумента с факелом на церемонии совершеннолетия: «Вы, Старшие, примите моё имение и желание, примите мой труд и учите меня…»

Александру тоже запомнилась буква «Шин» и на монументе, и в левой руке кудрявого черного Левита, сефарда, роль которого исполнял какой-то грузинский артист. А ещё взволнованный шепот ему в ухо Валентина при просмотре фильма в режиме реального киношного времени:

– Это особое масонское посвящение, а именно, из правой руки извергается всепожирающий огонь, всё это указывает на масонскую природу и каббалистическую символику… Хамса – это именно правая рука…

А странный мистический ужас коснулся нутра Александра в день поминок, когда на многих бумагах рукописи философа-спиритуалиста Лопатина он обнаружил букву «Шин» остриями вверх и вниз. А на некоторых листах, как бы в противопоставлении, противостоянии были и две буквы «Шин» с остриями вверх и вниз…

Он стал восстанавливать в памяти кадры появления буквы «Шин» и прерывистые объяснения Валентина этой масонской символики с каббалистической подоплекой. Мол, универсальный метафизический знак защиты, мистический образ открытой правой ладони был обнаружен в древних месопотамских артефактах, в Испании после окончания исламского нашествия и правления использование Хамсы имело большое сакральное значение для того, что был введён королевский запрет на Руку Фатимы, а также все амулеты в виде открытой правой руки. «Начну изучать бумаги Лопатина тогда, когда буду слушать институтский лекционный курс Научного Коммунизма в девятом семестре, это значительно дальше во времени от сороковин, но ближе к первой годовщине смерти деда. – Подумал он трезво и уверенно, вышагивая по беговой дорожке вокруг футбольного поля. – Надо же буква «Шин», Хамса и правая открытая рука, чем не повод задуматься и углубиться в масонскую теорию построения коммунизма, как рая на земле».

Действительно, калитка была распахнута, сторож Пётр, брат Валентина, благоразумно исчез, не качая прав насчет «Троекурова» и прочего в знаковый день поминок. Когда Александр прикоснулся к одной из жгучих исторических тайн времени – возможности особого масонского построения счастливого коммунистического будущего в стране и мире – а также критики масонских теорий и практик выдающимся русским философом-идеалистом, метафизиком Лопатиным.

…Фильм «Туманность Андромеды», только что вышедший на экране в 1967 году, начинается словами: «Вам, живущим в двадцатом веке, живущим в первом веке коммунистической эры ПОСВЯЩАЕТСЯ».

Вторая версия фильма, длящаяся 68 минут, реставрированная в 1980 году, то есть на финальной стадии построения коммунизма, провозглашенного вождём-волюнтаристом Хрущёвым на 22 съезде КПСС, отличается от первой версии длительностью в 75 минут тем, что все упоминания про «коммунистическую эру» со знаковым посвящением вырезаны.

Какую гордость испытывала страна, первой прорвавшейся в Космос с «нашими» спутниками и космонавтами. Как это было чудесно и замечательно осознавать себя движителем мировой истории. Мы были первые в Космосе со спутником в 1957-м и первым космонавтом Гагариным в 1961-м, назначили год начала эры Коммунизма – 1980-й, а это оказался всего годом проведения московской Олимпиады, за десять лет до катастрофического крушения Страны Советов рабочих и крестьян с прослойкой трудовой интеллигенции…

Как горько было потом, после 1991-го осознать, что мы не только отказались в 1980-х от идеи построения Коммунизма в Стране и мире, но и с выбором преступной модели рыночного олигархического капиталистического развития общества с передачей природной ренты в загребущие руки «частных собственников» и госбюрократии, будем вынуждены потом мучительно догонять уходящий движитель истории…

Глава 4

Вчетвером в ожидании вечеринки они пошли побродить по низовьям Москвы-реки и по знаменитому в округе, да и в МИФИ Голосову оврагу. Вчетвером это – Андрей, Валентин и Александр, учившиеся в одной группе, и Валерий, из другой группы факультета «А», приписанной также к кафедре «Электроники». Они часто в этом или расширенном составе срывались после занятий, а то и вместо занятий, чуть ли не с первого курса, в заповедные места Коломенского. Уж больно красив был пейзаж Коломенского в любое время года, к тому же здесь явственно чувствовалось Место Силы, а для кого и Место Погибели.

Александр был первым, кто первым на своей собственной шкуре почувствовал присутствие в этом диковатом пространстве Гения Места, всю прелесть и опасное коварство Голосова оврага, окутанного покровом исторической тайны. Ещё школьником, в десятом и одиннадцатом классе он приезжал сюда, чтобы покататься на лыжах и побегать кроссы «по пересечённой местности» Коломенского. Как раз в это время, в свои шестнадцать лет он из-за тяжелой, жестокой травмы позвоночника завязал с «большим спортом», но куда девать азарт легкоатлета-перворазрядника и лыжника почти мастера спорта, каэмэс, футболиста-хоккеиста?.. Вот он и приезжал в Коломенское оттянуться, к тому же он, с младых ногтей обожая историю, прежде всего древнерусскую средних веков, медиевистику удельной Руси и Москвы-Третьего Рима, хотел поступать на истфак МГУ. Но было и сильнейшее увлечение радиотехникой и электроникой тоже с самого юного возраста. И с выбором вуза, куда надо поступать юноше с исследовательской жилкой он определился именно в Коломенском, в Голосовом овраге… Сказать, что именно здесь в туманных потёмках Голоса-оврага (или Волоса-Велеса-оврага) он дважды ломал беговые «мастерские лыжи», – значит, ничего не сказать, ничего толком не объяснить… Потом, по ходу повествования…

С Валеркой и Валькой он здесь несколько раз попадал в двусмысленное и даже опасное положение, приглашая «погудеть» на просторах Коломенского, рядом с деревенькой Дьяковское. Когда на Каширку перевели МИФИ и построили пятиэтажные корпуса общежитий, в десяти минутах от института, неподалёку от Дьяковского, пошли неминуемые выяснения отношений: кто здесь «царь горы», местная шпана или студенты, мифисты из общаги. Было множество локальных инцидентов и массовых драк, стенка на стенку…

Но одно дело драки «городских» против «деревенских», хотя Дьяковское с начала 1960-х вошло как территориальное поселение в московский мегаполис, другое «запрет деревни», наложенный на студентов – табу на посещение Коломенского с Голосовым оврагом, каменными артефактами битвы Георгия Победоносца и Змия. Только начинал Александр что-то вещать про герб столицы, на котором святой воин Георгий пронзает копьём кованого Змия, в овраге, как назло, их обступали местные «подлёты» и требовали предъявить документ на право посещения заповедника.

– Студентам скидка, – шутили подлёты.

– Раз так, – добродушно отзывался Валерка и спокойно предъявлял свой студенческий билет, – пожалуйста, господа хорошие.

Александр тоже с хмурым выражением лица предъявлял студенческий билет, не выпуская его из рук, как и Валерка, заранее зная, что передача его в руки ни к чему хорошему не приведёт.

– Полюбопытствовать можно? – изгалялись подлёты. – На фамилии ваши поглядеть и запомнить, на всякий пожарный случай… Уж больно вы борзые… На расстоянии ксивами машете, борзеете на глазах…

– А теперь вы предъявите ваши удостоверения, ребята, чтобы сообщить о вашем дежурстве, куда следует, по инстанции…

А дальше от слов скрытой угрозы Валерка по методу кнута и пряника перешел к тонким дипломатическим ухищрениям добрососедства, угощая соседей дорогими сигаретами из только что раскрытой пачки, щёлкая миролюбиво зажигалкой перед каждым из подлётов. Чтобы закрепить дружбу с подлётами на длительный срок, без взаимных претензий, Валерка угостил на прощанье подлётов ароматной жвачкой, мол, на память: пойдёте девочек целовать, ваши губы будут пахнуть ягодами, а не табаком.

Разошлись весело и непринужденно, даже помахали ручками друг другу на радостях, что не задрались в овраге на радость его злым тайным духам – древним обитателям Голоса с незапамятных времён, когда здесь люди исчезали поодиночке и группами в портале времени на месте геофизического разлома тектонических плит.

Валька знал об инциденте с местными, «деревенскими» в овраге, но в один прекрасный день сам неожиданно составил компанию Александру и Андрею. В импровизированном путешествии от института в Коломенское, от низовьев реки ввысь к оврагу Голос, чтобы самолично удостовериться в существовании камня Девий (или Девичий), лечащего женские болезни и бесплодия, и камня Конь (или Гусь), усиливающего мужские силы в битвах полов. Немного посидев на Коне, вместе с Андрюхой, Валька попросил сводить его в Голос-овраг и отведать ледяной водицы из знаменитого ручья.

У ручья к ним, троим, подошли четверо плечистых парней и нагловато представились:

– Дьяковские.

– Ну, и что, – осведомился Валька, – на питьё воды из ручья требуется ваше распоряжение? – Он медленно натянул на правый кулак массивный кастет и уточнил вопрос. – Вы не возражаете против того, что мы уже отведали водицы и с собой взяли пару фляжек?

– Не возражаем, кореш, – сказал после длительной паузы побледневший амбал. – Мы только студентов из общаги отсюда гоняем…

– Не надо студентов гонять, – нравоучительно заметил Валька, – в МИФИ учиться не сладко, трудно там к точным наукам приобщаться… оттуда слабаков и бездарей пачками выкидывают… – Он миролюбиво стянул с правой руки кастет и спросил. – Вопросы есть или остались недомолвки и околичности? – Видя, что у Дьяковских подлётов вопросов к их троице нет, Валька хмыкнул и небрежно бросил. – У матросов нет вопросов… А зря, хороший вопрос стоит многих беззубых ответов…

Один лысоватый подлёт с морщинистым лицом уважительно произнёс, глядя прямо в глаза Вальки, не мигая:

– Виден в тебе стержень, парень, по лицу, по повадкам, по тому, как кастет надевал и снимал… Уважаю…

Валька подал тому руку, на которой был недавно кастет, и молча пожал её без лишних эмоций. Когда подлёты удалились, Андрюха робко выдохнул:

– А я уже драться собрался…

«Я тоже, – подумал про себя Александр, – глупо, конечно, но драться за компанию не зазорно», и добавил вслух:

– Обошлось, и ладно.

– Давно не дрался, – срывающимся голосом, поперхнувшись, выдал Андрюха, – я в этом овраге, как обалделый…

– За компанию пришлось бы всем подраться, – сказал, дёрнув щекой закуривший Валька, – как говорят в нашем шебутном народе, за компанию и жид удавился… Я тоже обалдел в этом овраге… Честно говоря, только раз кастетом бати, трофейным немецким пользовался… А тут, взял и напялил на себя… Ведь убить мог… или меня бы убили… дьявольское место, кстати…

Но эти инциденты случились в Коломенском давным-давно, ещё на первом-втором курсе, а сейчас перед зимней сессией на четвёртом курсе вечеринку организовывал Валерий. Сказал перед походом в Коломенское:

– Хочу устроить мальчишник в общаге, поскольку расстаюсь с холостяцкой жизнью.

В общаге он не жил, но иногда общие друзья-сокурсники предоставляли ему койко-место по случаю неординарной ситуации или устройства свидания с дамами юного или бальзаковского возраста. Парнем Валерка был видным, высоким, стройным шатеном-красавчиком с румяным привлекательным лицом, крупными серыми глазами под длинными пушистыми ресницами. Как-то он высказал своё кредо: «Могу запросто и бескровно договориться со всеми, хоть с дьяволом. Большой спорт, разрушающий здоровье, не люблю, как, впрочем, и презервативы, хотя пользуюсь ими с восьмого класса. Лучше быть здоровым и счастливым, чем заразиться или в юном возрасте плодить нищету в суете сует». Валька на его софизм отреагировал моментально: «А зачем суетиться? В суете сует суетиться в целом или подсуетиться в частностях, что с концепротективом, что без концепротектива – чтобы глухоту жизни познать и признать, когда всё безнадежно и глухо, как в танке». Андрюха задумался и брякнул: «А мне всё по фигу, когда идей свежих нет, как жить дальше, с коммунизмом или без коммунизма, что с концепротективом, что без концепротектива».

«Странные и смешные у меня институтские друзья, – подумал тогда Александр, слушая афористичные измышления однокашников, – только где они отлетевшие прочь школьные и спортивные друзья? Нет на них времени, к сожалению или радости…»

– На мальчишнике в нумерах общаги нас ожидают четыре бутылки отменного сухостоя «Фетяски», – заговорщицким голосом сообщил Валерий.

– А насчёт мальчишника, в монашеском составе – это не перебор? – спросил Валентин.

– А где сейчас барышень найдёшь… Сказали бы раньше, я бы организовал гремучий коктейль из девиц лёгкого поведения, но с налётом аристократического целомудрия и даже с проблесками гуманитарного интеллекта… – Покачал головой Андрюха. – Подогнал бы…

– А чем не вариант, вот эти девицы, гостьи Коломенского? – весело гаркнул раздухарившийся напоследок жених Валерка. – Иду к дамам знакомиться перед приглашением их в общагу на мой знаковый день рождения, так сказать…

– Это шутка или у тебя взаправду сегодня или вскоре день рождения? – спросил Александр сорвавшемуся с места в сторону четырёх девиц Александр.

– После мальчишника с барышнями разберёмся, – весело бросил на ходу Валерка.

– Договорится, – мрачно изрёк Валька. – Он со всеми умеет договариваться, от дворника и бандита до профессора теорфизики… Дар такой заговаривать зубы и всё переводить себе и друзьям на благо…

Через несколько минут Валерий подвёл к ним, троим четырёх очаровательных девушек и представил их по именам:

– Коллеги, это студентки третьего курса меда, что на Пироговке. Они не москвички, из разных отдалённых мест Союза, к тому же приехали сюда в первый раз в Коломенское, чтобы порадоваться жизни и природе первого зимнего месяца перед скорой сессией. А мы как будущие инженеры-физики просто обязаны и порадовать, и просветить их, раз наш вуз находится рядом с чудом Гения Места, где всё и вся окутано покровом тайны, мистики времени и пространства. Валя, начни удивлять медиков своей эрудицией и нетривиальным мышлением…

– Чтоб сразу сразить непосвященных медичек наповал, – подыграла Ира, держащая жениха Валеру за руку с сияющими от возбуждения и страсти глазами. – Люблю физиков, нетривиально мыслящих, в отличие от медиков.

– Как скажешь, Валер… В истории Руси Московской, вообще, и Коломенского, в частности, с Саней конкурировать трудно… Но… Попробуем… Подымите, девушки, руки, кто читал роман «Туманность Андромеды» и видел одноименный фильм? – Видя, что тут же вверх взметнулись четыре девичьи руки, он радостно продолжил. – Отлично! Помните букву «Шин» и на монументе и на левой руке кудрявого черного сефарда, с тремя оттопыренными пальцами? Так вот, буква «Шин» – одна из тёх материнского еврейского алфавита. Русский вариант, поясняю буква «Ш», или «ша», жи и ши пиши через и. Каббалистическим значением трезубца является отдельный зубец. Причём иероглифически буква «Шин» даёт мистическую вибрацию от одного крайнего «южного» полюса к другому «северному», с точкой равновесия в самом центре, центрального зубца «Шин», «Ша». Одна из знаковых тайн буквы «Шин» – это «несильное, неясное пламя на углях». В тихо тлеющем угле на самом деле таится невидимое внутреннее пламя, которое поднимается над его поверхностью, когда уголь раздувают. Через миллионы лет уголь может стать алмазом, или при сильном запредельном давлении, вот мистический смысл внутреннего неяркого или невидимого пламени. Одно из значений буквы «Шин», между прочим «изменение» или «шинуй», с изменением «Шин» связано незримой нитью число 300, тройка, усиленная нулями, Марс, первое устойчивое положение в хаосе и неразберихе внешнего мира… Продолжаю… Есть и расшифровка другая: преобладание новизны, доминирование… Парадоксально, но факт: буква «Шин» легла в основу герба СССР, серп и молот на красном фоне, символ доминирования и власти, между прочим, иудейской власти был зафиксирован в виде повседневных инструментов-орудий трудящихся гоев – серпа и молота… Даю знаковую расшифровку насчёт иудейской власти… Есть тёмная древняя сторона первого появления буквы Шин в древней Иудеи… Потом я коснусь этого острого и опасного вопроса, по мере заинтересованности публики из медсообщества…

Он обвёл девиц снисходительным взглядом ментора, мол, слушайте и набирайтесь ума-разума и продолжил голосом заговорщика с доверительными нотками:

– Понятные всем в новейшей истории проявления буквы «Шин», как символа доминирования и власти, были реализованы хорошо знакомыми всем хазарами, то есть тюркского народа, принявшего иудаизм и еврейских первосвященников, называемых «коганами». Так вот, именно коганы посвятили сильного хазарского вождя-полководца Булана и образовали с ним правящую элиту хазаров, выдав своих дочерей за приближённых военачальников вождя. Коганы по иудейским традициям начали употреблять букву «Шин» на своих доспехах, и приветствовать своих последователей тремя растопыренными пальцами, будто трезубец «Ш», своей формой этот жест так или иначе повторял древнееврейскую букву тризуба «Шин»… В итоге потом знак собственности «тамга» каганов произошел от жеста благословения и буквы «Шин» из древнееврейского алфавита…

Они шли по днищу Голоса-оврага рядом с незамерзающим ручьём, и Валентин голосом пророка, видящего из нынешнего «здесь и сейчас» нечто в будущем. И он произнёс с горечью в голосе:

– Тризуб есть уже в гербе СССР, ожил символически на Украине времён самостийности Скоропадского, Петлюры и прочих… И все эти символы вернутся в Новую Хазарию, ожившую после разгрома её князем Святославом, то есть Украину в новом самостийном обличии на стыке веков и миллениумов… Вот, пожалуй, на этом месте я прервусь, а то дамы от медицины подумают, грешным делом, что я сильно перетянул одеяло на себя, недостойного своих очаровательных слушательниц…

Александр поднял руку, призывая к вниманию на дне оврага Голос и призывом почуять реально или метафорически появления зеленоватого мистического тумана…

– Я уже прочувствовала этот зеленоватый туман во время потрясающего воображение рассказа Валентина. – Оля уже держала в своей руке руку Вальки и сияла от внутренней радости нахождения близкой ей человеческой души на дне таинственного исторического оврага с его немыслимыми тайнами. – Есть туман, всё затуманило…

Теперь вступили в дело просвещения медичек Андрей и Александр, с явным напором показать, что именно здесь, давно и постоянно происходило что-то необъяснимое с трансформацией пространства и времени, с открытием временных порталов на месте тектонического разлома. А именно, в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях начала 17 века описывается удивительная парадоксальная история с заблудшим татарским войском. В 1621 году у ворот царского дворца Ивана Грозного в Коломенском неожиданно появился небольшой отряд татарских вооружённых конников. Их тут же окружили ушлые стрельцы, охранявшие ворота Коломенского царского дворца, и немедленно взяли в плен татар. Однако испуганные всадники были несказанно рады русскому пленению, рассказывали то, во что нельзя было поверить: мол, все они являются храбрыми воинами крымского хана Девлет-Гирея, войска которого пытались захватить Москву в 1571 году, почти взяли Кремль, но в итоге были разбиты русскими воеводами царя Грозного. Надеясь уйти от преследования, конный крымский отряд в Коломенском неподалёку от царского дворца Грозного спустился в живописный Голосов овраг, окутанный густым зеленоватым туманом. Татары провели там, как им казалось, всего ничего, может, несколько минут или часов, а «вынырнули» из зеленоватого тумана только через 50 лет. Один из пленных татар со страхом вспомнил, что туман был необычный, действовал, как одурманивающее средство, отсвечивающий странным зеленоватым цветом, но в ужасе перед погоней русской конницы на это практически никто не обратил внимания. Первый царь династии Романовых Михаил Федорович приказал своим доверенным воеводам и дьякам учинить доскональное дознание (как так? и почему так?), которое указало на парадокс со смещением реального и сдвинутого времени в зеленоватом тумане: татары, скорее всего, говорили правду. Даже их оружие и экипировка совсем не соответствовали вооружению того времени 1621 года, а больше походили на устаревшие образцы середины 1571 года минувшего столетия…

Были и странные мистические истории и в начале 19 века… Крестьяне наполеоновского нашествия, когда Москва горела и чуть не сгорела вся, спьяну угодили в прошлое Смутное время. Оттуда кое-как выбрались уже во времена царствования Николая Первого, по прозвищу Палкин. И через них пошла новая смута в столице, раз те пьяные крестьяне прихватили с собой частичку Смуты, начавшейся при Годунове, продолженной при Шуйском, двух Лжедмитриях. В документах Полицейского управления Московской губернии отмечались многочисленные случаи загадочного исчезновения жителей из соседних с Коломенском сел. Одно из таких происшествий было описано в июле 1832 года в газете «Московские ведомости». Двое крестьян, Архип Кузьмин и Иван Бочкарев, возвращаясь ночью домой из соседней деревни, решили сократить дорогу и пройти пешком Голосовым оврагом. На дне оврага рядом с ручьём клубился густой туман, в котором неожиданно возник какой-то «коридор, залитый бледным светом». Мужики вошли в него и встретили заросших шерстью людей, которые знаками попытались указать им обратную дорогу. Назад, откуда крестьяне только что пришли. Через несколько минут крестьяне вышли из зеленоватого тумана и продолжили путь. Когда они пришли в родную деревню, оказалось, что с момента их исчезновения прошло уже два десятилетия. Жёны и дети, оставшиеся в живых родственники, постаревшие на 20 лет, с трудом их узнали. В дело вмешалась полиция. По настоянию полицейских следователей в овраге провели натурный эксперимент, в ходе которого один из путешественников во времени снова растворился в тумане и назад уже не вернулся. И вот это «невозвращенец» уже не на шутку напугал и следователей, и всё московское общество: можно, оказывается, в зеленоватом тумане кануть и навечно, как говорится, «с концами».

На протяжении 18-го, 19-го и 20-го столетий в окрестностях Голосова оврага периодически видели лохматых людей огромного роста, под два с половиной, а то и три метра. Такие случаи описаны не только в древних летописях, но и в советской печати. Так, в 1926 году местный милиционер наткнулся в густом тумане на «заросшего шерстью дикаря» ростом под два с а половиной метров. Страж порядка вытащил пистолет, успел несколько раз выстрелить в «зверя», но таинственное существо пули не брали, и зверь-леший мгновенно исчез в тумане. К поиску необычного гостя подключились местные школьники-пионеры из подмосковной деревни Дьяковское. Однако следов пребывания человекообразного зверя-лешего обнаружить так и не удалось. Зато на страницах одной из столичных газет, «Вечёрки» что ли, появилась статья дошлого лихого журналиста Рязанцева «Пионеры ловят Лешего». Вывод журналиста был прост, ловили Лешего, но не поймали сейчас, потом поймают, если повезёт…

Валерка и Валька со смехом поделились с медичками, что с современными дошлыми пионерами и комсомольцами из Дьяковского они уже разобрались, когда те пытались качать «свои права аборигенов» в зеленоватом тумане, приняв студентов-мифистов за мифических леших в их законных владениях… К этому времени Андрюху уже держала за руку Аня, а Александра – Люба…

Перед выходом из коломенского парка Аня призналась, что к ней должны были приехать родичи, так что она вынуждена отказаться от вечеринки по случаю дня рождения Валерия. Словно вспомнив о том, что в комнате общаги всего три спальных места, галантный Андрюха, подмигнув друзьям, вызвался проводить Аню.

В общаге Валерка на правах хозяина комнаты, разлив сухостой белой Фетяски трём парам по шести стаканам, произнёс:

– Не надо, дамы и господа, пить за мой день рождения. Как бы не сглазить будущее на год вперёд, на десятилетие, десятилетия. Давайте после пути на дне оврага Голос, сблизившего ребят и девчат, выпьем за дорогу жизни. Как сказал старик Генри, передаю смысл, а не дословное формальное содержание гениальной фразы: «Дело не в дорогах, которые мы выбираем, главное то, что внутри нас и заставляет нас выбирать дороги, а на них наших любимых женщин. Я лично выбрал и дорогу, и женщину… И всё же мой тост – за дорогу жизни…

После тоста и осушения стаканов с «Фетяской» Валерка, никого и ничего не стесняясь, открыто целовался с Ирой, его новой пышной женщиной-красавицей на его дороге жизни.

А потом, потушив свет и раздевшись до трусов, Ира и Валерка нырнули под одеяло самой комфортабельной, не скрипучей кровати. Люба и Оля, присев на две другие скрипучие кровати, раздеваться не стали по уважительной причине значительного скрипа, когда невозможно не только заниматься любовью, но и на всю катушку крутить динамо. Как выразилась Люба жарким шепотом в ухо:

– Скрипят, Саш, хоть смазывай кровати жиром, чтоб не скрипели, проклятущие. Люди здесь не спят, а, наверно, мучаются, бедные физики-шизики…

– У вас в общаге более удобные лежбища?

– Конечно, нам надо хорошо высыпаться и перед занятиями в институте, и перед ночными дежурствами в больницах…

– Ясно, что ничего не ясно.

Когда рядом на соседних кроватях стали страстно стонать Ира и Оля, Люба пояснила еле слышно:

– Ира уже побывала в пробном браке… Ей бурный секс нужен, как воздух… А мы с Олей ещё невинные целочки… Если будешь ласкать на нижнем этаже, будь осторожен и нежен… Не хватало еще расстаться с девством во время моего месяца в чужой общаге на скрипучей противной кровати… Ласкай только вверху для блаженства… клиторок… понял?..

– Понял, но не всё, – пошутил шепотом Александр, прикинувшись валенком, но не настолько, чтобы расспрашивать, где находится девичья радость, – зачем юнице надо так много блаженств на клиторке?

– Потому что мне в месяц одного и даже двух блаженств для радости и бодрости сознания незамужней честной девушки, без случайных одноразовых связей мало, вот почему, – также шепотом ответила Оля. – Я, вообще, в отличие от Иры и Оли не хотела к вам в общагу идти на вечеринку… Но Гений Места в коломенском овраге мне подсказал: иди с Сашкой, недаром я его на путь истины здесь наставил… Расскажешь как?..

– Как-нибудь потом, мне самому надо ещё разобраться с моим мистическим коломенским опытом пятилетней давности…

Они уже ласкались. Но всё же любопытная Люба, прервав ласки на верхнем и нижнем этаже, спросила:

– Неужели пяти лет тебе не хватило разобраться в подсказке?

– Нет, не хватило… А тут новый опыт из разряда бессрочных тайн времени жизни и смерти… – Он оборвался, не желая разглашать тайны смерти деда и новый мистический опыт его пока ещё живой жизни. – Потом, милая, потом, лишь бы не осознать, что это был прокисший тривиальный суп с котом для бездарного исследователя…

На сон краткий пришлось менее часа. Ранним утром Люба разбудила его нежным поцелуем и прошептала с подкупающей искренностью:

– Спасибо ровно за доставленных три блаженства, за три и не больше… А теперь пора… Оставляю рабочий телефон для связи в больнице, где я дежурю в ночное время… Свой телефон сам мне дашь, если захочешь…

«С ней не надо излишне напрягаться и пыжиться, выдавая себя чёрт знает за кого, лишь бы, интересничая, пыля интеллектуальной шелухой, понравиться». – Подумал Александр уже за дверью общаги, чмокнув на прощанье Любу в щёчку. Скоро выпорхнули, как шустрые бодрые бабочки, Ира и Оля в окружении своих помятых, сонных не выспавшихся кавалеров.

– Жаль, что времени на разговоры не осталось, – пожаловался Валька, – всю ночь пахал, как проклятый, на сексуально пашне, как раб на галерах.

«А Люба мне говорила, что Оля невинна, как ангел… – Подумал Александр мрачно и с сомнениями. – Вот и разберись с медичками, где правда, где полуправда, а где ложь».

Валера выразил свои сомнения осторожно, чтобы не обидеть друга:

– Ира мне шепнула, что твоя полногрудая Олечка никому не давала и не даёт…

– А мне дала, потому что на букве «Шин» после моих рассказов словно помешалась.

– Придётся жениться тебе, Валентин, раз девственности лишил девушку, – с подначкой пошутил Валерка.

– Возможно, жизнь рассудит, что делать, – не принял шутки Валька, – только любовь и секс не должны мешать учёбе и успешной защите дипломной работе. Я Олю предупредил, чтобы та не залетела раньше времени… Подруга поняла и приняла мои условия, сказала: «буква Шин» обязывает быть на защите интересов её близкого друга…

– А у тебя, Саш, как битва полов с Любой закончилась? – спросил Валерка. – Лично я три презерватива использовал без какого-то подобия кульминации подруги… Она так ни разу и не кончила…

– Люба ушла девственницей после её трёх сильных оргазмов в период её месячных. – Он хотел добавить: «И одного моего в её руку», но смолчал.

У Вальки с Валеркой, застывших в немой сцене «приехавшего утреннего ревизора в общагу» отвалились челюсти. Но они не сподобились до унижающих собственное достоинство детальных расспросов – как так?..

– Ну, по домам или в институт?

Александр на вопрос Вальки, при угрюмо молчавшем, закурившем Валерке, задумчиво произнёс:

– А я с утра пораньше снова в одиночку схожу в Голосов овраг… Обдумать одну неувязку стоит, что покоя не даёт с давних пор… – Он хотел добавить, что это интересно и Любе, да и Любви, как вдохновению-знамению и заблуждению одновременно, но только безнадежно махнул рукой. – Разберусь…

Он шёл в Коломенское в начале зимнего снежного декабря не в овраг Голос, а одноименному ручью, журчащему или звенящему ручью Голос, чтобы разобраться хоть с одной тайной времени… И лишний раз удостовериться, увидеть собственными глазами – никогда и ничего не принимая на веру! – что ручей не замерзает даже зимой… Голосит ручей Голос…

Он ведь верил в свой дар времени, пусть дар далеко не раскрывшийся, не проявивший себя во всей красе и величии. Ведь он родился 14 сентября, или в Новый Год 1 сентября по старому стилю, и это давало ему определённое право ментально и духовно общаться с таинственными духами времени у ручья Голос на одном языке, не требующем вербального воплощения с человеческими понятиями, выраженными в словах и предложения. Не надо было ему ждать появления густого или жидкого тумана в овраге Голос на месте тектонического разлома, дожидаясь сдвига или движения подземных плит. Он сам мог после двух мистических случаев в этом овраге поломки мастерских финских лыж – в знаковые моменты исторических размышлений – вызывать у себя в сознании зеленоватый туман вдохновения-пророчества, обеспечивая своей мысли путешествия во времени. Он знал, что такая способность мозга, всего сознания обеспечена нетривиальными мыслями о времени, исторических тайнах его…

Подходя к оврагу Голос и ручью Голос, Александр внутренне содрогнулся, а потом горько усмехнулся, осознав, чем могло обернуться вчерашнее гусарское приключение их троицы в общаге, где троица заночевала и «переспала» с девицами-медичками, по общим меркам, «лёгкого поведения». Ведь так будет трактовано недостойное поведение студентов, нарушителей морального кодекса строителей Коммунизма. Стоила ли овчинка выделки, когда он с Валькой подыграли Валерке, решившего на мальчишнике в общаге проститься лихо, по-гусарски с холостяцкой молодостью и залезть напоследок на первую, подвернувшуюся под руку юницу, а за компанию втянуть в свальный пещерный грех своих однокашников-холостяков, не помышляющих о скорой женитьбе.

Александр аж поморщился, вспомнив, как их троица нахрапом с предъявлением студенческих билетов, в особом порядке, в очередности, установленной Валеркой, протаскивала в общагу девиц-третьекурсниц из меда. Конечно, у девиц были такие же корочки студенческих билетов, и этого было достаточно, чтобы прошмыгнуть мимо бдительной очкастой вахтёрши. Но ведь она с мобилизованной бригадой студсовета могла нагрянуть в подозрительную комнату, в которой на трёх постелях занимались грешной плотской любовью, в разных формах её проявления, студентки и студенты, не прописанные на законных основаниях в общаге. Такой конфуз-облом мог случиться запросто ещё под одной причине: вечером в их пока ещё незапертую комнату ввалился бухой хозяин комнаты с желанием отоспаться до утренних занятий в институте. А его Валерка вежливо попросил уважить коллег, покинуть «территорию любви» и переспать ночь на какой-нибудь другой кровати в соседнем номере. Уже бухому парню налили полстакана «Фетяски» и спровадили чёрт знает куда, – а если бы он стукнул? Бухой он вряд ли бы пошёл стучать, но, протрезвев, мог бы и обидеться, например, по причине, что его спальное место могут обтрухать пьяные гусары и девицы.

И, обнаружив бардак в общаге, могли бы при желании общественности, попереть троицу из комсомола, автоматически лишить допуска к реальным и закрытым НИР, сорвать офицерские погоны… Ведь они уже прошли военную подготовку на втором и третьем курсе, хотя воинский билет офицера запаса ВС СССР, младшего инженера-лейтенанта по военно-учётной специальности 5015 инженерно-технического состава давался только после защиты диплома… И всё – абзац… И крыть тьму бездны нечем: гуляй, рванина, на все четыре стороны и слушай в армии рядовым, как кричат о позоре вороны…

Но есть ведь отмазка юности: а вдруг это любовь загнала их на ночь в общагу на преступные отчасти или целиком любовные игры? С Валеркой всё ясно, он прощался с холостяцкой жизнью, ему море по колене… Только вдруг о его гусарских похождениях узнала бы невеста, узнали бы высокопоставленные родители невесты, забугорные дипломаты – что тогда… А они с Валькой – что им делать было, если бы на них накатили бочку, что они вступили в преступную связь с медичками-студентками, прописанными по другому адресу общаги меда… Но вдруг это любовь?.. Да не вообще абстрактная, грешная в своих плотских проявлениях любовь, а конкретная грешная любовь Валентина и Ольги, Александра и Любы – что тогда?

Ведь Люба открытым текстом призвала верить в то, что её к любви к нему призвал Гений Места в овраге Голос, рядом с ручьём Голос… Ведь это одна и тайн времени, тайна любви… Вот и шёл Александр к ручью Голосу, когда утром сильно подморозило, чтобы самолично удостовериться – не замерз ручей любви, не пленён ледяной коркой за холодную ночь… Да и слова Гения Места надо было бы проверить: подвигал ли он на любовь, грешную девственницу Любу в её странный месяц, когда в иные тёмные древние времена юницами и девкам, бабам плотскими играми традиционно заниматься было не велено…

И он вызвал в своём сознании лёгкую волну зеленоватого тумана, заглядывая назад, во вчерашний день знакомства с Любой, греховных ласк на скрипучей кровати в общаге, и заглядывая в будущее, когда всё его мыслящее существо в один миг пронзила мысль, аж зазвенело в ушах: он коснулся тайны непостижимого Времени в Пространстве, где он вправе рассчитывать на подсказку Гения Места. Пусть Волос-Велес, как скотий бог, отвечает за тёмные недра, бездны, где случаются тектонические сдвиги, влекущие за собой густые и жидкие зеленоватые туманы, когда часы пролетают, как секунды, дни и месяцы – как часы и секунды, только иногда сутки тянутся на годы и века. Он обратился к Гению Места или журчащему ручью Голос: «Ты Любови подсказал надежду ожидания Любви навек со мной? Что мне делать – принять её любовь или пройти мимо, бежать, как чёрт от ладана?..»

Ручей Голос журчал и журчал, Александр был натянут, как струна, принимая истину мига – страшно даже представить, миг был это или вечность? – нет, ничего Любови не внушалось, не говорилось голосом ручья от имени Гения Места. Ослышалась Люба, опростоволосилась не вовремя, нафантазировала, ибо девичья память коротка и ненадёжна, особенно, под алкогольными парами «Фетяски». Нечего было слушать ручей Голос в Голосовом овраге… Юношеская и девичья любовь выдумкой и шуткой обернётся в будущем, ибо юницы, невинные или далеко не невинные, большие обманщицы в своём неискоренимом женском лукавстве… Сегодня одно, завтра другое, встречи разлуки в юности и молодости не так тревожны и мучительны, как в зрелости и старости. Таковы законы сурового, но по-своему мудрого Времени, не терпящего неприкаянных рыцарей и принцесс любви, ищущих и не находящих пока своей истинной половинки для поверхностного понимания и глубокого постижения человеческого счастья, под влиянием искры мига или под попечением открывающейся истины всепрощающей Вечности в колодце времён…

Александр вспомнил, как получил первую подсказку Гения Места ещё десятиклассником-лыжником, попавшим сюда в Коломенское, с мучительным вопросом: стоит ли поступать на истфак МГУ или получить инженерно-физическое образование в МИФИ или МФТИ, а потом уже развивать свои исторические идеи и открытия детства и юности? Он родился не только в знаковое новогоднее время Новолетия, но и в знаковом месте расцветшего культа образа Николы Можайского, причем Можай именовался в языческой, дохристианской эре Голядом, и у юного историка на руках были такие исторические доказательства относительной косвенной истинности подобного положения дел. И именно у ручья Голос его осенило: при всём твоём ретивом желании, роясь в мыслимых и немыслимых летописях и архивах ты не найдёшь ответа: насколько истинно, что Голяд – это Можай-Можайск, одна из опричных столиц Ивана Грозного и традиционного места сбора русских войск при походах царей на запад, Литву, Ливонию, Польшу… Александр ещё в школьные времена собрал уникальные документы о прорастании ереси жидовствующих, пришедшей в Москву из Новгорода конце 15 века, в современное масонство 17–18 веков, когда главный символ Можая-Можайска, Никольский собор, где хранился деревянный образ св. Николы-Меченосца, был воплощен архитектором Баженовым и учениками Казакова в псевдоготическом стиле с масонскими знаками-символами… На руках юного историка-следопыта были уникальные свидетельства, как удельная княжеская ветвь Рюриковичей, потомков Александра Невского, Дмитрия Донского через брак сына Ивана Великого, Ивана Молодого с молдавской княжной Еленой Волошанкой способствовала идее Москвы, как второго Израиля, противоборствующей через ересь жидовствующих идее Москвы-Третьего Рима… Крушение династии Рюриковичей, приход на царство предательской династии Романовых через убийство московских царей Ивана Васильевича Грозного, Фёдора Ивановича, Годунова с потомками, в разгул Смутного времени двух Лжедмитриев… Но ведь снова летописи и хроники уничтожены, искажены и подчищены – как утолить исторический интерес к опасной жидовской ереси внешне благопристойному мировому и отечественному масонству юному следопыту-лыжнику, мыслящему поступать на истфак МГУ?..

И первая поломка лыж в Голосовом овраге… Чем не знак?.. Нельзя навострить лыжи в бездарность и тривиальность заурядного мышления, чтобы стричь заслуженные или незаслуженные купоны, пристроившись к кормушке… А вторая поломка лыж там же при мыслях об императоре Петре Первом, отменившего старое время «от сотворения мира», заменившем его Новым Временем «от Рождества Христова» – с первого января 1700 года. Самое смешное, что Александр в то время искренне верил, что Пётр родился именно в Коломенском 30 мая в 1672 году или в 7180-м году по принятому тогда летоисчислению «от сотворения мира». Не принимал он на дух другие версии рождения Петра ряда историков, указывавших местом рождения царя «Теремной дворец» Кремля. И будет парадокс перехода от Старого к Новому Времени, двумя указами Петра от 19 и 20 декабря 7208 года (1699): N 1735 «О писании впредь Генваря с 1 числа 1700 года во всех бумагах лета от Рождества Христова, а не от сотворения мира»; N 1736 «О праздновании Нового года», утверждающего, что после 31 января 7208 года наступит 1 января 1700 года и его (а не 1 сентября, как прежде) следует считать началом года, Новолетием.

Когда-то в школьные времена Александра поразил факт, что могучий интеллект-император Пётр до последних дней жизни писал со множеством грамматических ошибок, при скудном словарном запасе, ничтожном русском лексиконе (не подменили ли двухметрового гиганта ростом в 205 см, с изящной женской ножкой 38–39 размера в Голландии, куда он выезжал перед Новолетием 1700 года?), или есть другое оправдание грамматической неграмотности императора кроме посвящение в высокую ложу масонства, чтобы «догнать цивилизованную Европу с реформированием календаря и церкви. И есть ещё смежный исторический парадокс с «отменой патриаршества на Руси»: в том же 1700 году после скоропостижной смерти книжника-патриарха Адриана, Петр, вместо созыва церковного собора для выборов нового патриарха, поставил местоблюстителем патриаршего престола, во главе русского духовенства, «временно» заурядного митрополита Рязанского Стефана Яворского, так сказать «Экзарха» при царе. Точнее, под царём, масоном, творящим блага-реформы направо и налево. А в 1721 году, самое удивительное, в год своего объявления Петра Императором, патриаршество в России было упразднено. Был учрежден Святейший Синод, который был признан Императором и всеми восточными патриархами равночестным «Патриарху России». Все члены Синода с 1721 года назначались императором Петром и, как следствие, приносили ему верноподданническую присягу. Вот какие игры с Календарем, Временем и «временным» отсутствием неизбранного собором русского патриарха, играми на церковном престоле устроил великий реформатор Петр, писавший с грамматическими ошибками из-за отсутствия базового «школьного» образования, но с тайным посвящением «вольных каменщиков», цивилизованным масонским напутствием на благие дела в кардинальном переустройстве русского общества в тисках крепостничества.

«О, Время, временные трудности и потрясения, игры со временем, остановки текущего времени на моих наручных часах в миг смерти деда, запуск часов в морге, в мановение ока, от мысленного напряжения и осознания крохотки человеческой жизни… Как всё это хрупко, опасно, стремительно и парадоксально, и необъяснимо без живого духа любви, вдохновения и счастья» – мысленно шептал про себя у ручья Голос Александр.

Твердо усвоив, осознав на собственной шкуре «деньрожденщика» 14 сентября (по новому стилю и 1 сентября по старому стилю) исторический факт самого короткого года для Руси-России 7208-го, раз он длился всего лишь четыре месяца (с сентября по декабрь), сломав второй раз лыжи в овраге Голос, Александр решил поступать в МИФИ. Во-первых, потому что с ведома новой династии Романовых, лично императора Петра, из истории Руси-России было изъято 5508 лет (7208–1700), уничтожением и искажением того, что происходило от «сотворения мира» до Рождества. Во-вторых: где они, достоверные церковные и бытийные хроники современников за 5508 лет? Только поздние пересказы летописные свидетелей и лжесвидетелей, где в разбирательстве чёрт ногу сломит. Какой истфак МГУ вразумит, что было и будет? Лучше МИФИ или МФТИ (всего-то одна буква разницы в названии), которому тесно стало в МГУ на физфаке и мехмате, и возникшему как прорывный проект гениального Петра Капицы (ведь тоже Пётр). И всё же ядерный МИФИ выбрал Александр из-за соседства вуза с обителью царя Ивана Грозного и императора Петра! Благо, что вуз находится рядом с резиденцией царей в Коломенском, и всегда можно забегать случаем для «исторических открытий» низовьем Москвы-реки в чудесный заповедник прямо от стен вуза и институтского футбольного поля. Стоит ли говорить, что, наслушавшись «страшных» исторических баек о Коломенском и Голосовом овраге с открывающимся порталом с зеленоватым туманом, из прошлого в будущее и, наоборот, 17-летний Александр, после знаковых двух поломок лыж у ручья Голос и подсказки Гения Места выбрал стезю «ядерной электроники» для победного развития интеллекта, духа и судьбы. Навострил новые жизненные и судьбины лыжи, куда надо. Он верил в свой исследовательский дар изобретателя и поэта по историческому факту рождения в нужное время и в нужном месте, гармонически развиваясь и в точных науках, и в гуманитарных дебрях, тайно надеясь на бессрочные удивительные пионерские открытия на судьбиной стезе…

Может, в этом и есть фишка судьбиной стези, когда все взгляды и помыслы «движителя судьбы», памятующего о народной присказке, мол, на Бога надейся, а сам не плошай, направлены в светлое будущее, с опорой на исторический опыт прошлого и борьбу за жизнь и простое человеческое счастье в настоящем?.. Через обогащение памяти и сознания прошлым опытом, честную, достойную и увлекательную борьбу в настоящем, не форсируя непременные победы и победные коврижки, многое становится понятным и ясным, появляется необходимая уверенность в светлом завтрашнем дне коммунизма ли, «развитого социализма» ли, капитализма ли с уродливым лицом кретина… Только всем ли удастся сохранить чистоту риз и бойцовский победный дух в текущей борьбе, не сломаться и не загнуться в этой борьбе только на основе тёмного и нелицеприятного исторического опыта и щенячьей подростковой веры в светлое грядущее – вот в чём вопрос вопросов?

Глава 5

Через неделю была назначена свадьба Валерия в ресторане «Прага». Валентину и Александру Валерий вручил приглашения на отпечатанной по такому поводу цветной открытку, что свидетельствовало о потенциальном размахе свадьбы.

– А как же Андрюха, – спросил Валька.

– Андрюха не приглашен по причине достаточно сильной алкогольной зависимости, может испортить праздник, если начнёт блевать, как обычно, смешав водку с шампанским и коньяк с портвейном.

– Но мы его с Саней осадим, в случае чего…

– Это не моё решение, – жёстко сказал Валерка, – тестя, чтобы со стороны жениха были представлены его непьющие друзья, на худой конец, знающие меру выпивки… Ведь в «Праге» будут известные послы, а не только посланники, как тесть…

– С Андрюхой всё ясно, – ухмыльнулся Валька, – а нам с Саней можно прийти с нашими подругами-медичками?..

– Думаешь, проверил жениха на вшивость? – вопросами на вопрос ответил Валерка. – Думаешь, что Оля и Люба могут меня скомпрометировать перед моей невестой, тестем, тёщей, моими родичами?.. Ни хрена…

– В смысле, что значит твоё «ни хрена»?

Валерка нагло пустил струю дыма в лицо Валентин и озадачил его, да и стоявшего рядом Александра иезуитским пассажем предложения:

– Пожалуйста, я выпишу пригласительные открытки в «Прагу» Оле и Любе, если вы, друзья ситные, объявите лично мне о статусе невест ваших подруг… Моей невесте Лене будет приятно познакомиться не только с моими друзьями Валей и Сашей, но и с их невестами Олей и Любой… – Он хохотнул и весело выпустил лёгкую струйку дыма в лицо не курившего в их курящей компании Александра. – Это я к тому, что и Лене и мне будет радостно погулять на ответных свадьбах Оли с Валей и Любы с Сашей…

И разговор, в промежутке между лекциями, моментально оборвался, очевидно, по причине неготовности Валентина и Александра сделать скоропалительное предложение своим «случайным подругам». Ведь Валерий со студенткой педа Леной встречались уже значительно больше полгода, была их помолвка, жених огласил друзьям «не для передачи и трансляции вслух» условие невесты и её родичей: секс только после официальной регистрации брака и пышной свадьбы, так сказать, только супружеский секс в почёте у дочек дипломатов.

На новом свидании в Коломенском Александр рассказал Любе о скорой свадьбе друга и его странном условии приглашения её в «Прагу». Конечно, это было испытанием для Любы, ведь это условие было оглашено у ручья Голос в Голосовом овраге, когда Александр взял её руку, поцеловал пальцы и спросил:

– Ты сказала, что тебе было видение и слышался голос Гения Места здесь тогда, насчёт тебя и меня – не так ли?

– Вот зачем ты привёл меня сюда, психологические опыты проводить? – неожиданно вскрикнула Люба с залившим красивое лицо девичьим стыдливым румянцем. – Неужели тебе это так важно?..

Александр, не выпуская её рук, задумался и подтвердил:

– Да, важно… Я тебе скоро объясню, почему так важно, но я хочу до этого услышать твой прямой ответ…

Она смутилась окончательно, понесла какую-то немыслимую чушь, бред несусветный. Якобы, у неё бабка была ясновидящей, её матери бабкин дар тоже перешёл по генетическому наследству, но был не таким ярким и очевидным, как у бабки. По идее, у внучки бабки Любы этот дар обязан быть круче, чем у матери, тоже враче… Все у них в роду врачи, бабка и мать, даже отец Любы, и дед и бабка с его стороны… Но Люба сама чувствовала, что она не совсем уверена в проявлении своего дара ясновидения: то она что-то видит в будущем, что-то нет… Возможно, с каждым новым поколением, дар ясновидящей бабки при передаче его дочери и внучке слабеет, или проявляется, как у Любы, временами, импульсами…

– Хорошо, спроси прямо сейчас о нас Гения Места о нас, именно здесь и сейчас…

– Ты что, – испуганно, зябко задрожав хрупким телом в своём пальтишке, произнесла Люба, – я боюсь Волоса-Велеса спрашивать…

– Значит, ты и раньше не спрашивала?.. Зачем же ты мне тогда в общаге соврала, что…

Она ничего долго не отвечала, на глазах появились внезапно выкатившиеся слезинки, когда она спросила:

– Откуда ты узнал, что я тебя обманула? Мысли передались на расстоянии? Или?..

– Или…

Он рассказал, что в то утро он пошёл из общаги прямиком в Коломенское и здесь спросил мысленно у Гения Места рядом с ручьём Голос о ней… О них…

– И что Волос-Велес сказал?..

– Причём здесь Велес, Люба?.. Я говорю о Гении Места… Для непосвященных пугливых, возможно, это и Велес… Но… Лично мне в сознание передалась мысль или ощущение природной правды, истины звенящего ручья Голос, что ты ничего не спрашивала, всё сфантазировала…

Она пошатнулась с закрытыми глазами и заговорила странным изменившимся голосом, что ей неудобно за своё лукавство, что она сейчас готова хоть провалиться на месте или исчезнуть в прошлом или будущем в зеленоватом мистическом тумане… Пошептала, не открывая глаз:

– Я себя ненавижу за ложь… Да, да, ненавижу, когда меня, как котёнком мордашкой сунули в сладкое или горькое лживое дерьмецо – без разницы…

Потом они невыносимо долго шли на автобусную остановку, и больше не произнесли друг другу ни словечка. О чём говорить-то, ведь приглашение на свадьбу сорвалось самым неожиданном образом – «Прага» осталась барьером, который им не дано было осилить вместе…

А потом была «дипломатическая» роскошная свадьба Валерия и Лены в «Праге». Валерка оказался человеком слова, раз пригласи памятной открыткой «на правах уважаемого жениха» Вальку и Олю. Это было большой неожиданностью для Александра, наверное, потому, что Валька перед походом в «Прагу» предложил кроме двух роскошных букетов для жениха и невесты купить и подарок, какой-нибудь чайный или кофейный сервиз «от троих».

– Почему от троих, Валь, нас же двое…

– И от Оли тоже, она идёт со мной, как потенциальная невеста… Мы уже помолвлены со вчерашнего дня… – Он, как всегда, с хмурым выражением лица, затянувшись сигаретным дымом показал тёмными карими глазами на обручальное золотое кольцо на своём пальце. – Не волнуйся, старик. Оля внесёт свой пай на законных основаниях. Пусть её стипендия в меде почти в два раза меньше, чем наша с тобой стипендия в сорок пять рэ… Но… – Он сделал многозначительную паузу и добавил после очередной затяжки дымом. – Оля хорошо калымит, её подработка ночными дежурствами в больницы тянет на две наших стипендии…

И мы выбрали шикарный, как нам казалось, немецкий кофейный «саксонский» сервиз в фирменном магазине «Лейпциг», разумеется «на троих». Покупая букеты роз в цветочном магазине на Арбате, неподалёку от первой ресторации Москвы «Праги», вместе с Валькой и Олей, Александр непроизвольно погонял мысли о том, что он тоже мог быть здесь с Любой, не уличи её в лукавстве – по теме её выдуманной лживой подсказки Гения Места у ручья Голос. Но больше о живом даре неискажённой правды и жизненной силе любви, которой бессмысленно и незачем лгать…

«Или можно приврать во имя чего-то более жизненно-гибкого на правах святой лжи? Собственно, творческая провидческая одарённость является всего лишь дара божеской любви женщины и мужчины. Сам же человеческий дар любви, в конце концов, из разряда врожденных и приобретённых, развитых способностей выстраивать отношения с простым земным существования и чем-то неизмеримо более высоким и небесным, звёздным мирозданием, чем почвенное существование… Иначе просто земное банальное прозябание без высоты любви и её звёздных, пусть идеалистических устремлений… Причём влюблённый человек обязан входить в высокие звёздные отношения с Любовью с большой буквы, ч чем-то большим, чем он сам на земной грешной почве, не впадая в идеалистическое философское высокомерие, ломающего его земную греховность (с напоминанием о его первородном библейском низком грехе прародителей Адама и Евы). Кат-то надо увязать и опору жизни на грешной земле и стремление живой грешной души к звёздной любви, когда в своих плотских отношениях в момент кульминации-оргазма мужчина и женщина видят звёзды… А основа чуда – увидеть в любви звёзды! – как от слияния душ в любовном экстазе, так и в плотской кульминации, есть нечто живое истинное, нерушимое в любовном даре, превращающемся а талант, гений, не подвластные никаким дьявольских лукавым проискам, омертвляющим живую душу и живую плоть человеческую… Надо же парадокс: была огромная вероятность встречи с Любовью с юницей Любой-Любовью близкая к единице – и невинность юницы, и красота, и жуткая чувственность даже во время «месяца» – и все же земное грешное с глупым девичьим лукавством возобладало, над звёздным идеальным, с происками омертвляющими живую душу искусственного, а не живого начала… А живая, не искусственная, не лукавая любовь в отличие от «святой лжи» во имя лукавства и помпезной лжи, нарочитой гибели грешной души вживе, – истинная любовь непредсказуема и потрясающа, и потому божескому чуду Любви сопричастна… Ведь Бог – это Любовь… Прощай, милая Люба-любушка-голубушка, вышло у нас так, как вышло… Да здравствует Любовь… Здравствуй, новая и неожиданная, никогда непредсказуемая Любовь сродни божескому звёздному чуду… Надо верить всеми глубинами души при цельном миросозерцании и прорывной умозрительности в трансцендентальную чудесную непредсказуемость любви, пусть и дающие звёздные вспышке в миге любви, и отказывающая в созерцании звёзд в долгой судьбе и седой вечности с ее жизненными дрязгами и лукавствами, и даже изменами любящих и любимых… Только всегда ли надо слушать шёпота божественного ручья Голос, как подсказки Гения Места, высшего Судии любого лукавства, в том числе и девичьего юницы Любки, и живого движителя природной правды-истины?..»

О трансцендентальных глубинах души при цельном миросозерцании и необходимости прорывной умозрительности Александр уже вычитал в записках философа-метафизика Лопатина из его рукописей на дне сундучка деда и прадеда. И посему не удивился, что на дипломатической свадьбе Валерия и Лены в банкетном зале «Зимнего Сада Праги» он познакомился с любопытным гостем, старинным знакомым Валентина, сидевшим за столом рядом с ними. Этот дипломат, а потом, как выяснилось, какой-то посольский служащий-секретарь в Венском посольстве, к тому же тамошний резидент разведки легальной и нелегальной, хорошо знал и отца Валентина, работающим полковником начальником отдела в КГБ, и Лёни Сумарокова с кафедры «Автоматики» МИФИ, и отца Лёни Николая «батьковича». Из птичьего языка хорошо подпивших за роскошным свадебным столом марочного коньяка Валентина и Венца, пивший только шампанское и сухое вино, абсолютно трезвый Александр уразумел один странный парадокс, что и отец Валентина, и Венец пришли в КГБ и разведку в Вене из когорты ветеранов стратегической политической разведки Суслова чуть ли не с времён Сталина и Маленкова. Были, так сказать «государевым оком», осуществляющим пригляд идеолога-стратега Суслова за выдвиженцем Хрущёвым Серовым и только что назначенным председателем Комитета Юрием Владимировичем и людьми Андропова в КГБ и ПГУ.

Неожиданно Венец обратился к Валентину:

– Валь, давно обручился?

– Позавчера.

– Скажи, обручник, твой отец знает об этом?

– Пока нет, но я его просьбу, равносильную приказу, помню: жениться только после защиты диплома…

– А чего поторопился с обручением?

– Так невеста повелась на букву «Шин» из моих рассказов настолько, что решилась подарить мне тут же свою невинность…

– Чего-то я, Валь, не понял подшофе: подарила тебе невинность или потеряла свою девичью честь твоя пышногрудая красавица?

Почувствовав подкоп на территорию уязвлённой нравственности, Валентин, отхлебнув в несколько больших глотков французского коньяка, в тон Венцу, понизив голос, ответил:

– Скажете, мол, это не одно и то же… Пусть так, но обручение и обязательство жениться после защиты снимает все табу… Зря подкалываете, полковник, между прочим…

– Да не подкалываю я, Валь… Меня просто заинтересовало, как ты на букву «Шин» обручницу Олю зацепил, как на мистический крючок… – Венец обратился к Оле и Александру. – Наверняка, смотрели фильм «Туманность Андромеды, и оттуда нездоровый интерес к таинственной букве через древнееврейский соблазн премудрости… Идёмте перекурим, я вам нечто новое для вас и неизвестное для многих расскажу об авторе туманности – прелюбопытная личность и весьма таинственная…

Некурящий Александр знал, что и Оля тоже не курит, в отличие от своего обручника, старого куряки Вальки, но с удовольствием пошёл, за компанию, на перекур, чтобы услышать нечто интересное об Иване Антоновиче Ефремове из уст Венца. Тот отошёл достаточно далеко от других гостей свадьбы с пепельницей в руках и начал повествовать нарочито пониженным загробным голосом.

– Это славно и совсем не забавно, что Олечка повелась на букву «Шин» Ефремова в фильме, ведь в тексте романа это не очевидно, что через эта таинственная буква может послужить ключом к всему роману о светлом коммунистическом будущем человечества, да и тёмным станицам биографии автора-фантаста и учёного… О первом мы поговорим во время второго перекура, а о втором, об учёном Иване батьковиче прямо сейчас, пожалуйста, с этого и начнём… Наверно, Валентин от отца знает уже многое… – Видя, что Валька кивнул, затянувшись сигаретным дымом, заметил снисходительно. – Но наверняка не всё… Впрочем, и я всё не знаю, но знаю кое-то…

– Главное, – поддакнула захмелевшая Ольга, закурившая, возможно, в первый раз в жизни. – Интересно и главное, и не главное, второстепенное, но таинственное… Я тайны обожаю ещё с младших классов школы…

Венец глубоко затянулся и усмехнулся каким-то своим потаённым, никому не известным в этом обществе юнцов и юницы:

– Итак, коллеги по несчастью проникнуться древней тайной буквы «Шин»… Начнём с биографии учёного и фантаста… Возможно, его отцом был купец второй гильдии, крупный старообрядец-лесопромышленник, старообрядец Антип… – Венец сделал многозначительную паузу, – либо ещё более богатый торговый человек, еврей, английский подданный… Фамилию вспомню, когда только немного протрезвею или ещё сильнее захмелею, как раз ко второму нашему перекуру… Год рождения нашего героя, то 1908-й, то ли 1907-й, в автобиографиях фантаст-учёный писал о себе разное, в зависимости от обстоятельств… А далее чудеса из чудес, в военном 1914-м году его семья переехала в Бердянск, где наш герой поступил в тамошнюю гимназию. В революционные голодные годы его родители якобы развелись, ещё бы, богатеи тогда вышли из моды, а симпатичная сексапильная мама героя с двумя детьми перебралась в Херсон в 1919-м и скоропалительно вышла замуж за какого-то красного командира… Почему-то любовь мамы у командиру была такой сильной, что она уехала с ним, оставив малолетних детей у своей престарелой тётки, скоро умершей от тифа… В этом месте я заостряю внимание просвещённой слушающей публики: вроде ерунда… Но на это обратили внимание в комиссии, изучающих автобиографии соискателей на вакансию членкора при выборах в АН СССР 1953 года, когда герою было то ли 45, то ли 46 лет…

Венец затянулся сигаретным дымом и внимательно сверху вниз оглядел жадно слушающую его молодёжь, продолжил с неожиданным напором и хрипотцой:

– Вроде чему удивляться, знакомый, как под копирку, почерк и детали сексапильных многодетных сионистских жён в вихре революционных лет и искрящих судеб героинь и героев. Юный герой каким-то образом успел послужить даже в Красной Армии. Вот кто-то из дотошных академических деятелей приёмной комиссии АН в 53-м году обратил внимание на фразу соискателя Ефремова на вакансию членкора: «В 1921 году, демобилизовавшись, уехал в Петроград с твёрдым намерением учиться и благодаря бескорыстной помощи учителей окончил школу за два года». И возникли вопросы, как можно в 13 лет или 14 лет демобилизоваться, послужив в армии – что с 11 или 12 лет, что ли? – и как можно получить среднее образование за два года?.. Намёк сквозь стены слов или ответ открытым текстом: бескорыстная помощь Петроградских сионистских учителей, тайная или явная помощь еврейской общины Питера… А потом переход не менее знаковый в автобиографии: «В самом начале войны был эвакуирован в Алма-Ату, оттуда – во Фрунзе. Там перенёс тяжелую форму лихорадки, получив тяжёлую болезнь сердца». А к началу войны нашему герою только что стукнуло 33 года, это нормальный призывной возраст. Самое время послужить Отечеству, как это сделали его сверстники-учёные, а наш герой успел получить за пару месяцев до начала войны защитить в 32 года докторскую диссертацию «Фауна наземных позвоночных средних зон перми СССР», получив степень доктора биологических наук. Человек всего лишь два года учился в средней школе и прошёл двухгодичный курс Ленинградского горного института. Чудны дела твои учёные, Господи: без диплома о высшем образовании, который он получит только в 1937 году, нашему герою в 1935-м году была присвоена степень кандидата биологических наук по разделу «Палеонтология» без официальной защиты и даже опубликованного доклада, только по совокупности научный работ…

Венец снова затянулся сигаретным дымом, сделал многозначительную паузу и сардонически протянул со страдальческими оттенками:

– Как всегда, «шерше ля фам». Много будет чудесных женщин-кудесниц на пути нашего героя. Вовремя в 1930-м женился он на дочери академика АН УССР с 1930-го года, вице-президента той же академии, профессора Горного института Николая Игнатьевича Свитальского. Брак героя с Ксенией Николаевной Свитальской распадётся в том же 1935-м уже после того, как он станет кандидатом биологических наук. Второй брак нашего героя, то ли еврея, то ли русского с красавицей Еленой Дометьевной Конжуковой, из рода старообрядцев, которая была старше его на семь лет, зато получила системное университетское образование, и степень кандидата биологических наук ещё до войны, причём за открытие рептилий позднего палеозоя и мезазоя один из родов Мелозавров назван в честь Елены Конжуковой – «конжуковий». Так, самое удивительное и немаловажное, что в годы своих многочисленных экспедиций, успешных, как монгольские, так и нерезультативных Ефремов написал кроме статей, получивших отечественное и мировое признание, свой фундаментальный труд «Тафономия и геологическая летопись», вышедший в конце 1950 года. Знаете в чём парадокс этого незаурядного творения, мои юные коллеги?

– Нет, – одновременно воскликнули Валентин и Александр.

– Отвечаю, не вдаваясь в подробности объяснения «тафономии», во-первых, перед самыми академическими выборами осенью 1953-го, буквально за несколько месяцев перед смертью Сталина пятого марта, Ефремов получает Сталинскую премию второй степени с огромной денежной выплатой. На нового лауреата его научные враги и конкуренты на вакансию членкора накатили бочку, мол, вклад в науку об древних костных окаменелостей тафономию Конжуковой гораздо больше, чем её супруга. С намёком, что у книги о «Тафономии» 1952 года издания должны быть, по крайней мере, два соавтора, муж и жена, а не один соискатель на вакансию членкора на выборах…

– Неужели так было важно участие в выборах Ефремова и получение звания членкора, – спросила Оля, – я была уверена, что он только автор фантастических романов и повестей.

Венец улыбнулся снисходительной улыбкой в сторону очаровательной пышногрудой Оли:

– Ефремов спокойно отверг бы обвинения в семейном плагиате своих научных недругов, врагов и конкурентов, если бы его принудили защищаться. А он просто равнодушно взирал на бурю в стакане в их Палеонтологическом институте… Ведь до него дошли слухи, что коллеги возмущаются тем, что доктор-профессор Ефремов пописывает научно-популярные рассказы и художественные повести, в то время как неполноценно работает по своей основной специальности биолога и палеонтолога, за которой получает немалую зарплату… Но это только одна сторона мутных дрязг… А главное, другое: в том приснопамятном году выборов в академию Ефремов какое-то время исполнял обязанности директора ПИН. Кто побеждал на выборах в академию на вакансию членкора по палеонтологии, тот и становился директором академического института: либо Иван Антонович Ефремов, либо Юрий Александрович Орлов… Победил последний и стал директором, был потом избран академиком, стал лауреатом Ленинской премии… Но это детали… Главное, после неудачных выборов наш герой выпал в осадок, разболелся, разнервничался, больше никогда не подавал документы на избрание в академию… Разругался с директором Орловым, уходил и приходил в институт, а потом окончательно ушёл из него, сосредоточившись на научной фантастике и не фантастике…