Kitobni o'qish: «Бажаник. Семь сфер. Книга 1. От корня до короны»

Пролог. Сон наяву

Артёму снился город, которого не существовало. Дома из полупрозрачного камня пульсировали ровным жемчужным светом, по улицам текли реки золотистого тумана, а в небе висели сразу три луны — алая, лиловая и серебряная. Он стоял на площади, мощенной плитами с непонятными символами, и понимал, что может дышать этим туманом, как воздухом. В центре площади возвышался обелиск высотой с двадцатиэтажный дом, и внутри обелиска, словно в коконе, спал человек с лицом самого Артёма.

Он хотел подойти ближе, но ноги не слушались. Тогда зазвучал Голос — не в ушах, а где-то глубоко в позвоночнике, в основании черепа:

— Семь сфер, семь ключей, семь дверей. Ты стоишь у первой. Хватит ли смелости открыть?

Голос был похож на шёпот осеннего дождя по карнизу. Артём попытался ответить, но из горла вырвался лишь бесплотный вздох. И сразу всё исчезло.

Пробуждение выдернуло его в серую действительность. За окном съёмной однушки на седьмом этаже спального района Москвы моросил октябрьский дождь — тот самый, из сна. В комнате пахло вчерашней пиццей и сыростью, а на смартфоне высветилось оповещение о просроченном платеже за интернет. Двадцать два года, курьерская зарплата, брошенная учёба в политехе, долги и чувство, будто жизнь просачивается сквозь пальцы. Никаких тебе золотых туманов. Но сон запомнился слишком ярко, до рези в висках. И ещё — странное жжение в ладонях, которое не проходило всё утро.

Лирическое отступление первое: о бабушке и старой книге

Моя бабушка, Мария Васильевна, говорила: «Жизнь — это книга, которую мы пишем сами, но чернила нам подаёт судьба». Она часто повторяла слова, когда-то прочитанные у Экзюпери: *«Самого главного глазами не увидишь — зорко одно лишь сердце»*. Эти слова стали для неё девизом. Она была женщиной удивительной — в войну служила радисткой, потом стала врачом, а на пенсии ударилась в эзотерику. Соседи считали её блаженной, а я любил слушать её рассказы о тонких мирах, о невидимых нитях, связующих всё живое. Бабушка никогда не повышала голоса, но от неё веяло такой внутренней силой, что даже задиристые мальчишки во дворе замолкали, когда она проходила мимо.

Особое место в бабушкиных рассказах занимали талисманы. Она не носила золота, но всегда имела при себе несколько амулетов: гладкий речной камень с дырочкой — «куриный бог», защищающий от бед, маленький кожаный мешочек с сушёными травами на шее — от дурного глаза, и перстень с мутным агатом, который, по её словам, приманивал нужных людей и отводил недобрых. «Вещь, которую долго носят с молитвой или доброй мыслью, перестаёт быть просто вещью, — объясняла она. — Она пропитывается нашим намерением, как губка водой, и начинает дышать в унисон с миром». Вспоминался и Карл Густав Юнг, веривший, что символы обладают собственной жизнью: *«Символ — это видимый знак невидимой реальности»*. Ребёнком я не понимал, как камень может дышать. Теперь — начинаю догадываться.

Она умерла пять лет назад. Вещи перевезли ко мне, но старый её сундук я так и не открывал — думал, там ветошь. И вот, спустя годы, именно в тот дождливый вечер после странного сна я зачем-то полез в кладовку. Точно кто-то позвал.

Крышка поддалась удивительно легко, словно ждала. Внутри, среди пожелтевших кружев и статуэток из слоновой кости, лежала книга в переплёте из тёмной, почти чёрной кожи. Ни названия, ни автора. Запах от неё шёл сухой и пряный, как от старых церковных фолиантов. А под книгой, завёрнутый в бархат, покоился серебряный кулон в виде семилучевой звезды, вписанной в круг. На обороте — надпись на санскрите: *«Семь сфер да пробудятся в свой черёд, и ни одна прежде другой»*. Я надел его на шею, и металл сразу стал тёплым, будто ждал прикосновения много лет. Позже я узнаю, что этот кулон служит одновременно оберегом и якорем, удерживающим сознание во время выхода в астрал. Но это будет потом.

На первой странице книги — семь окружностей, вложенных одна в другую, и надпись на странной смеси русского и санскрита:

«Семь сфер Абсолюта. От корня до короны. Пробуди — и станешь тем, кем был до рождения».

В тот вечер я не пошёл на смену. Я читал до рассвета, и каждая строка отзывалась гудением в груди. А самое удивительное — бабушкин почерк на полях, пояснения, сделанные выцветшими чернилами: «Не форсируй», «Сперва полюби себя», «Помни: сила — лишь эхо любви». И ещё пометка возле рисунка звезды: «На себе держи всегда. Защитит, когда сферы разомкнутся». Будто она знала, что я найду эту книгу и этот кулон.

Глава 1. Первая сфера: Корень

Книга описывала семь энергетических центров. Первая сфера — Муладхара, Корень, красный пульсирующий сгусток в основании позвоночника. Она связывала человека с физическим миром, давала выносливость, здоровье, неуязвимость тела. Чтобы пробудить её, требовалось пройти через боль и страх смерти.

Начал я, как советовала книга, с простого: каждый вечер садился на пол, закрывал глаза и концентрировался на красной точке внутри таза. Там было глухо и пусто, как в заброшенном подвале. Представлял корни, уходящие от копчика в землю, впитывающие силу планеты. Ничего не происходило. Неделя, вторая, месяц — всё та же глухая пустота.

Бабушкин кулон я не снимал. Иногда, прижав его к груди, я чувствовал лёгкое покалывание, словно звезда резонировала с чем-то внутри. Теперь я понимаю: настоящий амулет — это не магический предмет из сказки, а аккумулятор внимания. Он напоминает телу и духу об избранном пути, фиксирует намерение, не давая расплескаться в суете. Как говорил Лао-Цзы: *«Путь в тысячу ли начинается с первого шага»*, и мой первый шаг был сделан, когда я надел эту звезду.

Работа курьером выматывала. Я мотался по городу на велосипеде, вдыхая выхлопные газы, мок под дождём, ругался с операторами колл-центра, которые вечно срезали время на доставку. Единственная отдушина — вечерние медитации. Я уже почти отчаялся, списал всё на эзотерический бред. Но однажды, в начале ноября, случилось то, что всё изменило.

Стоял холодный промозглый вечер. Я нёсся с заказом по скользкому асфальту набережной Москвы-реки. Навстречу — поток машин, фары размыты пеленой мороси. И вдруг из-за поворота вылетела чёрная иномарка, не успев затормозить. Удар, скрежет металла, полёт через руль. Помню только чувство полной, ледяной беспомощности и мысль: «Вот и всё». Я рухнул спиной на бордюр и врезался позвоночником в бетонный столбик. Должны были лопнуть рёбра, сломаться хребет.

Но в момент удара внутри взорвался красный шар. Всё тело пронзила обжигающая волна, кости, казалось, запели, а мышцы стали тугими, как стальные канаты. Я не просто выжил — я встал без единой царапины. Асфальт вокруг меня пошёл трещинами, будто по нему ударили кувалдой. Водитель иномарки, выскочивший из машины, смотрел на меня, раскрыв рот, хватая воздух, как рыба. А кулон на шее раскалился так, что я испугался ожога, но кожу он не тронул — только пульсировал жаром в такт сердцу.

— Ты… ты как? — выдавил водитель.

Я сам не понимал как. Внутри всё дрожало, но не от страха — от избытка силы. Муладхара открылась полностью. Я чувствовал каждую клетку тела. Мог замедлить пульс, мог задержать дыхание на неопределённый срок, мог согнуть пальцами стальной прут (и позже проверил — действительно мог). Физический мир стал послушной глиной.

Но, как предупреждала книга, вместе с силой пришло испытание — гнев. Яростный, первобытный гнев, который хотелось выплеснуть на обидчиков. Тот самый водитель, что чуть не убил меня, начал оправдываться, мол, тормоза отказали. Во мне поднялась тёмная волна: ударить, разорвать, наказать. Я едва сдержался, стиснув зубы до скрежета, и в этот миг звезда на груди ощутимо похолодела, будто осаживая. Вспомнились слова Будды: *«Победи гнев — и ты победишь смерть»*. Я убежал домой, заперся в ванной и дышал по методике из книги, пока ярость не схлынула. Теперь я знал: сон был правдой. И бабушка тоже была права.

Глава 2. Вторая сфера: Эмоции

Вторая сфера — Свадхистхана, оранжевая, располагалась чуть ниже пупка. Она управляла эмоциями, желаниями и связями между людьми. Пробудивший её обретал эмпатию такой глубины, что мог чувствовать чужую боль как свою, и, наоборот, проецировать собственные эмоции вовне, заражая ими окружающих. Искушение — похоть и эмоциональная зависимость.

С прокачкой второй сферы дело пошло быстрее. Видимо, первая запустила каскад. Я начал видеть над людьми цветные ореолы: грязно-жёлтый у обозлённого соседа сверху, что вечно сверлил стены; мутно-серый у уставшей кассирши в супермаркете; ярко-розовый, сияющий юностью у влюблённой парочки на скамейке. Эти ореолы мерцали, переливались, и я мог, сосредоточившись, читать скрытые чувства.

А потом я научился менять эти ореолы. Сначала случайно — успокоил плачущего ребёнка в очереди, просто представив тёплую, как летний ветер, волну. Ребёнок затих, улыбнулся сквозь слёзы. Мать недоумённо пожала плечами. Потом — осознанно: погасил вспышку ярости у пьяного дебошира в переходе метро, и тот мирно заснул, свернувшись калачиком прямо на холодных плитках.

Лирическое отступление второе: о талисманах сердца

В эзотерических традициях вторую сферу часто связывают с амулетами любви. Не теми, которыми привораживают насильно, а теми, что помогают сердцу открыться. Моя бабушка носила на левом запястье шёлковую нить с крошечной серебряной подвеской в виде рыбки — символа живой, текучей эмоции. Она говорила: «Рыбка не даёт чувствам застаиваться и превращаться в болото». А Спиноза, которого бабушка уважала, писал: *«Эмоция перестаёт быть страстью, как только мы составляем о ней ясное и отчётливое представление»*. Я тогда смеялся, но теперь, ощущая, как оранжевая сфера пульсирует в такт дыханию, я понимаю: талисман — это якорь внимания. Материальный предмет, на который проецируется внутреннее состояние, со временем начинает отражать его обратно, усиливая нужный настрой.

Именно в тот период я встретил Алису. Встретил случайно — если вообще можно говорить о случайностях, когда пробуждена интуитивная сфера (а она уже начинала приоткрываться). Шёл по аллее парка «Сокольники», отрабатывая эмпатическое зрение. Деревья стояли голые, чёрные, но в их аурах уже теплился будущий весенний пульс. И вдруг — яркая, как вспышка магния, оранжево-золотая аура. Такой я ещё не видел: в ней смешивались глубокая печаль, затаённая радость и что-то, напоминавшее… узнавание?

На скамейке, глядя на затянутый тучами горизонт, сидела девушка лет двадцати. Русые волосы собраны в небрежный пучок, старое зелёное пальто, на коленях — книга с закладкой, а на шее — подвеска из лунного камня в медной оправе. Камень молочно светился в сером дне, и я сразу подумал: «Она тоже что-то знает». Лунный камень считается камнем интуиции и женской силы, его часто носят те, кто работает с эмоциями и подсознанием. Я замер, не в силах отвести взгляд. Она почувствовала — подняла голову, и я увидел её глаза: серые, с янтарными крапинками, и в них — та же самая искра знания.

Вы что-то хотели? — спросила она тихо, без вызова, скорее устало.

Извините… — пробормотал я, — Просто у вас очень необычная аура. И камень у вас красивый.

Она улыбнулась — не как сумасшедшему, а с пониманием, от которого у меня перехватило дыхание.

Значит, вы тоже это видите? Давно? А камень — мамин. Она говорила, что лунный камень помогает слышать сердце. Я пока не очень слышу, но он хотя бы греет, когда грустно.

С того дня мы начали встречаться. Сначала в парке, потом в кафе, потом у меня. Алиса оказалась художницей-иллюстратором, жившей в крошечной мастерской на «Бауманской». У неё была спокойная, чуть печальная манера говорить, и она никогда не удивлялась моим рассказам об эзотерических опытах. Более того, она призналась, что сама с детства ощущает энергии, но у неё центры заблокированы — результат психологической травмы после гибели родителей. Она могла только чувствовать, но не воздействовать. Зато у неё была целая шкатулка с амулетами, доставшимися от мамы: кольца с бирюзой от сглаза, брошь в виде скарабея на творчество, красная шерстяная нить на запястье — из тех, что повязывают при посвящении в каббалистические практики. Она не считала их магическими, но хранила как память. Позже, когда начнётся работа с высшими сферами, именно эти вещицы помогут нам настроиться на нужные вибрации.

Вторая сфера помогла мне понять её боль. Я чувствовал, как под внешним спокойствием в ней колышется океан невыплаканных слёз. И я, осторожно, словно настраивая хрупкий инструмент, посылал ей волны тепла, покоя, безопасности. Она этого не осознавала, но в моём присутствии ей становилось легче. А я, кажется, начал в неё влюбляться. И это было совсем другое чувство, чем те животные всплески, которые испытывал раньше. Это было похоже на солнечный свет, льющийся сквозь витраж.

Но у второй сферы было и тёмное дно. Однажды, когда Алиса без объяснений отменила встречу (позже выяснилось, что у неё поднялась температура), во мне всколыхнулась обида. Маленькая, но цепкая. А вечером, случайно увидев её в соцсетях с каким-то давним другом, я почувствовал укол ревности. И вторая сфера, как послушный усилитель, раздула это до размеров урагана. Я поймал себя на мысли, что могу послать ей волну такой тоски, что она сама прибежит ко мне, моля о прощении.

Книга предупреждала: «Эмоции — не оружие, а мост. Строя мост из лжи, ты упадёшь в пропасть». Я похолодел, осознав, насколько близок был к падению. Схватил куртку, выбежал под дождь и час стоял под ледяными струями, сжимая в кулаке звёздчатый кулон, который теперь казался единственной твёрдой точкой в размытом мире. Потом позвонил Алисе, извинился за резкость (она даже не заметила, но я-то знал, что был мысленно несправедлив) и пообещал себе: никогда не использовать эмпатию для манипуляции теми, кого люблю. Как сказал Конфуций: *«Не делай другому того, чего не желаешь себе»*, — этот принцип стал для меня камертоном.

Лирическое отступление третье: разговор с Алисой о любви и оберегах

Мы сидели на подоконнике в её мастерской, пили чай с мятой. За окнами падал мокрый снег, фонари качались от ветра. Я всё ещё ощущал холодок вины, и Алиса, заметив это, взяла с полки маленькую куколку-мотанку — оберег из ниток и ткани, без лица.

Знаешь, что такое мотанка? — спросила она, вертя куколку в пальцах. — Её делают, когда хотят защитить дом или человека. Но главное — её нельзя делать с дурными мыслями, иначе защита обернётся вредом. Мне кажется, наши отношения — тоже как такой оберег. Если плести их с обидой или страхом, они начнут душить. А если с любовью — будут хранить.

Ты говоришь, как моя бабушка, — улыбнулся я. Значит, у твоей бабушки было доброе сердце.

Она помолчала и добавила:

Я всегда боялась любви. Мне казалось, что это потеря себя. А теперь думаю, что настоящая любовь — это когда ты находишь себя в другом. Как будто твоя душа и его душа — две половинки одного витража. По отдельности — цветные стёкла, а вместе — свет. Знаешь, Рильке писал:

«Любовь — это когда два одиночества встречаются, соприкасаются и защищают друг друга».

Вот это — про нас.

Я молчал. Её слова падали прямо в сердце, минуя разум. Во второй сфере разливалось тепло, а кулон на груди тихо запульсировал, словно соглашаясь.

Ты чувствуешь сейчас то же, что я? — тихо спросила она.

Я кивнул. Мне не нужны были слова. Наши ауры соприкоснулись и начали мягко переплетаться, как струйки дыма. Так я узнал, что любовь — это высшая форма эмпатии, когда ты принимаешь другого целиком, без желания переделать.