Kitobni o'qish: «Преодоление безразличия. Нахождение смысла во время перемен»

Серия «Логотерапия и экзистенциальный анализ»

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги полностью или частично без разрешения правообладателя запрещается

Перевод с немецкого М. Матвеевой

Научные редакторы Е. Вульфсон, Ю. Сагдиева

© Московский институт психоанализа, 2020

* * *

Благодарность

Прошло около 25 лет с тех пор, как я, будучи молодым студентом, впервые услышал лекцию профессора Виктора Франкла в Университете Вены. Во мне быстро созрело желание посвятить большую часть своей тогда еще начинавшейся научной карьеры этому замечательному делу – логотерапии и экзистенциальному анализу. Я благодарю семью Виктора Франкла, прежде всего доктора Элеонору Франкл, за то, что это желание смогло воплотиться так, как я тогда даже не смел мечтать. Я благодарю ее за нашу дружбу, за доверие и доброту, которые сопровождали меня в продолжение всей моей работы над сохранением и распространением дела Франкла.

Особую сердечную благодарность я хочу выразить своему учителю, профессору доктору Элизабет Лукас. Благодаря ее работе, ее преподаванию и прежде всего ее личному примеру, которым нет равных, поколения логотерапевтов постигли сущность логотерапии. Я хочу поблагодарить ее, а также ее покойного мужа Герхарда Лукаса за дружелюбную и заботливую поддержку в годы моего логотерапевтического образования и супервизий. Также благодарю ее за нашу искреннюю дружбу и за внимательный просмотр первого варианта этой книги, за полезные замечания и предложения по корректуре и дополнениям и не в последнюю очередь – за написание послесловия.

Спасибо госпоже Михаэле Брайт из издательства «Кёзель» за то, что она активно поддерживала меня, чтобы я смог решиться на переход от научной литературы к популярной и написать эту книгу. Спасибо моему лектору, госпоже Юлии Штертхоф, за добрую и терпеливую поддержку и сопровождение во время написания книги и за нелегкую работу по укорачиванию моих слишком длинных предложений.

И в завершение: эта книга посвящена моей супруге Юлиане и нашим дочерям Леони и Ларисе. Мое самое заветное желание заключается в том, чтобы некоторые идеи, сформулированные в этой книге, стали строительным материалом мира, который стоит на надежде и непоколебимой вере в добро. Чтобы в строительстве этого мира все люди могли принять добровольное участие по своей инициативе. Пусть это будет мир, который подарит нынешнему и новым поколениям уверенное и доброе будущее – мир, в котором люди преодолели безразличие.

Предисловие к русскому изданию

Я очень рад, что благодаря инициативе нескольких людей, которые стоят у истоков возрождения логотерапии в русскоязычном пространстве, – Юлианне Сагдиевой, Светлане Штукаревой и Екатерине Вульфсон – появилась эта книга. Я рад не только тому, что таким образом я могу поддерживать контакт с моими русскоязычными читателями. Я испытываю радость также потому, что, вероятно, нигде более нет такого глубокого понимания экзистенциально ценного идейного наследия. И я уверен, что мысли, высказанные в этой книге, найдут свое достойное выражение в русском языке.

Я хотел бы проиллюстировать это с помощью небольшой истории. Перед тем как приехать в Московский институт психоанализа в качестве приглашенного профессора по логотерапии, я беседовал с вдовой Виктора Франкла, доктором Элеонорой Франкл. Она сказала мне: «Вот увидишь: то, что ты там испытаешь, ты не испытаешь больше нигде». На мой вопрос, что она имеет в виду, Элли Франкл лишь ответила: «Сам увидишь». Спустя несколько недель я приехал в Москву с женой и детьми и, конечно, был поражен масштабами, архитектурой и красотой этого города. И я спросил себя: «Об этом говорила Элли Франкл? Тогда она права». Но на следующий день я читал свою первую лекцию по логотерапии в России, и тогда я действительно увидел, то, к чему хотела подготовить меня Элли Франкл. Я преподавал логотерапию по всему миру – от Японии до Африки и Северной Америки, – но нигде ее понимание не было таким глубоким, непосредственным и таким воодушевленным. В тот же вечер я отправил Элли Франкл открытку: «Теперь я знаю, о чем ты говорила». На самом деле еще Виктор Франкл испытал подобное, когда был в России в сопровождении Дмитрия Леонтьева: русскоязычное пространство – это экзистенциальное пространство.

Россия имеет живую историю и является живой историей. Это большое пространство не только с географической, но и с духовной и философской точки зрения. Возможно, именно эти факторы помогают объяснить, почему экзистенциально ценное наследие находит здесь плодородную почву. Небольшой экскурс в поэзию, философию и науку подтверждает это. В любом случае, каждое хорошее семя нуждается в человеке, который его посеет, подготовит почву. И каждое растение, которое на ней растет, нуждается в людях, которые будут посвящать ему свое время, ухаживать и передавать урожай как можно большему количеству людей. Здесь необходимо поблагодарить первопроходцев логотерапии – Светлану Штукареву в Москве, Екатерину Вульфсон в Санкт-Петербурге, Юлианну Сагдиеву в Алматы. Благодаря их инициативе идейное наследие находит путь ко многим людям, каждый из которых может попробовать внести свой собственный вклад в то, чтобы мир стал немного лучше.

Такое участие и такая активность необходимы сегодня как никогда, и это я старался показать в книге. Психологические исследования говорят нам, что человек едва ли был когда-нибудь подвержен такой опасности, как сегодня, – опасности скатиться в безразличие и безответственность и позволить духу времени склонить себя к тому, чтобы сложить руки и забыть об ответственности за себя, свое окружение и будущие поколения. Те же исследования показывают, что наше счастье в значительной степени зависит от того, насколько мы готовы снова начать с энтузиазмом вести активную жизнь, ориентированную на смысл. Где бы мы были без идеализма и воодушевления? Где бы мы были без надежды? Учитывая это, просто замечательно, что русский перевод появился благодаря энтузиазму и личной добровольной заинтересованности Юлианны Сагдиевой, Светланы Штукаревой и Екатерины Вульфсон. Итак, сам перевод на русский язык, сама книга, которую вы держите в руках, являются свидетельством того, на что способен энтузиазм. И я желаю вам, дорогие читатели, того же опыта – опыта жизненного энтузиазма, который вдохновляет нас в хорошие моменты и поддерживает в непростой час.

Александр Баттиани

Вена, 2 мая 2018 года

Идеал, который был у нас однажды…

Введение: жизненная позиция и образ жизни

Эта книга рассказывает о двух важнейших устремлениях человека – о надежде и о готовности принимать благое и активное участие в жизни. А также она рассказывает о том, что человек способен видеть свою собственную задачу в установлении необходимого порядка вещей в мире, воспринимать это как призыв к себе. Эта задача заключается в попытке изменить что-то к лучшему там, где в ином случае человек прошел бы мимо, пожав плечами.

Она также рассказывает о причинах, которые могут помешать нам быть активными, чувствующими, открытыми, вести экзистенциально насыщенную и в некоторой мере приспособленную к реальности жизнь. Жизнь, которая приобретает полноту не благодаря тому, что мы думаем о самих себе, но прежде всего благодаря тому, что мы остаемся открытыми, заинтересованными и активными – даже несмотря на долю уверенности в том, что многое из того, что нами запланировано, не осуществится или осуществится только частично.

Флоренс Фостер-Дженкинс, которую музыкальные критики единогласно назвали, вероятно, худшей певицей в мире, принадлежит прекрасная фраза: «Пускай люди говорят, что я не умею петь. Но никто не скажет, что я не пела». И пусть никто не сможет сказать, что мы, по крайней мере, не пытались дать жизни лучшее, что в нас есть. Это также предполагает, что мы не должны оставлять надежду и, когда утрачиваем ее, должны обретать ее вновь.

Именно о такой надежде рассказывает эта книга. А точнее, она рассказывает о разнообразных отношениях между нашей надеждой, нашим представлением о себе, о мире и о человеке и нашими личными переживаниями, мыслями, решениями, поведением и действиями. Она рассказывает об установках и ценностях, а также о таких представлениях о мире и о нас самих, которые делают состоявшимися нашу жизнь и отношения с другими людьми, и таких, которые усложняют нам и другим жизнь. Взгляд на собственное представление о себе, человеке и мире – это ключ не только к пониманию наших переживаний и действий, но также к изменению и росту, а в итоге – к успешной, наполненной жизни, личной и общественной.

Ведь установки можно изменить. Не только благодаря работе над убеждениями и требованиями (с их помощью даже меньше), но прежде всего благодаря пониманию и признанию некоторых данностей бытия, которые кажутся удивительно простыми, и поэтому их можно легко забыть или не заметить.

Если мы включим эти данности в наше поле зрения, изменить установки можно будет даже существенно легче, и это начиная уже с сегодняшнего дня повлечет за собой более глубокие и долгосрочные изменения нашего поведения: мы будем решать, действовать, реагировать по-другому. Большинство из нас знают из собственного опыта: относительно просто ставить высокие цели касательно личных изменений, но очень сложно последовательно воплощать их в течение длительного времени. Это подтверждают многочисленные психологические исследования¹. Более того, они показывают, что ключ к пониманию и изменению нашего поведения находится не столько в самом поведении, сколько в установках, ожиданиях и позициях, которые лежат в основе наших действий. Другими словами, наши действия и наш образ жизни – это всегда до определенной степени «симптом» и выражение нашей жизненной позиции.

Таким образом, существует теснейшая связь между тем, что мы думаем о себе, о своем окружении и о мире, и тем, что мы вообще ожидаем от себя, от других и от жизни. И важно то, сколько надежды мы вкладываем в себя самих и в жизнь. От этих ожиданий и надежд, как было сказано, зависит большая часть наших действий, наше поведение, а возможно, и вся наша будущая жизнь. Говоря конкретнее, эта связь при ее пристальном рассмотрении оказывается такой значительной, что поведение других открывается нам в той мере, в какой мы в состоянии видеть вещи такими, какими они представляются другим. Это касается как индивидуумов, так и всего общества.

Например, понимание исторических процессов или иных культур предполагает, что мы стараемся погрузиться в их представление о человеке и мире и понять его. Пока это не получится – а предполагается, что это получится, – встреча с далекой исторической эпохой или культурой будет встречей с чем-то чужим, экзотическим и интересным, но в конечном итоге непонятным и тайным, нецелостным. А основание таково: мир другого человека еще не открылся нам, он «мысленно далек» от нас, а значит, нам не откроются и его поведение и действия:

А договорился с Б о совместном посещении дома, который Б хочет приобрести. Оба отправляются в путь; вдруг Б заявляет, что он не пойдет сегодня смотреть этот дом и что он сейчас вернется домой. Сначала он не объясняет причин, но после настойчивых просьб наконец говорит: «Но разве вы не видели черную кошку, которая перебежала дорогу? Ничего хорошего бы не вышло». Б живет в мире суеверий, предзнаменований, в котором события становятся значимыми и определяющими для его действий, но они не существуют в мире А, так как не играют там никакой роли.²

Черные кошки существуют также и в мире того, кто не придает им большого значения. Но именно это дополнительное значение или, в более общем смысле, готовность предполагать наличие иных смысловых связей между событиями и вещами, которые кому-то кажутся совершенно незначительными, и определяет разницу между пониманием и непониманием нашего собственного поведения и поведения других.

Представление о жизни и жизненная реальность

Итак, понимание и принятие других позиций – это не очень легкая задача, как свидетельствует психологическое исследование, а также, вероятно, повседневный опыт большинства³. Более того, то же исследование показывает, что нам не всегда сразу удается понять и принять даже наши собственные представления о мире и о себе⁴. Предположительно, это, среди прочего, связано с тем, что большая часть установок и идей, которые лежат в основе нашего представления о мире и о человеке, лишь изредка приобретается нами осознанно, а еще реже систематично рационально проверяется на соответствие реальности.

Если бы они проверялись, то, возможно, вскоре бы выяснилось, что они не соответствуют нашей жизненной действительности, а то и вовсе ей противоречат. («Подобное притягивает подобное» звучит по меньшей мере так же очевидно, как «противоположности притягиваются».) Одни установки могут показаться хорошими на первый взгляд, но в долгосрочной перспективе принести нам больше вреда, чем пользы; другие могут приносить нам только пользу, но причинять вред нашему окружению, обесценивать, ранить наших близких. При этом нужно разобраться, не вредит ли нам в итоге поведение, которое приносит пользу лишь нам и игнорирует благополучие других, – либо потому что из-за такой эгоцентричной деятельности мы сильно отдаляемся от того хорошего и ценного, что могли бы дать миру с нашими талантами и способностями; либо потому что мы можем стать зависимыми от расположения, помощи и поддержки тех людей, которых еще вчера использовали просто как средство для достижения собственного маленького «счастья».

Так или иначе, на примере эгоистической жизненной позиции можно легко показать, как тесно наша счастливая жизнь связана с жизненной установкой. От эгоистической установки сразу стоило бы ожидать, что она может причинить много горя тому, кто избрал ее своим жизненным принципом. Исправить такую позицию гораздо легче, если понимать, чем она в действительности является, а именно: основополагающим непониманием связи, существующей между нашим личным счастьем, чувством удовлетворенности и тем, что мы ожидаем от себя и от мира. Другими словами, то, что выглядит как дефицит морали, при ином взгляде часто оказывается только следствием жизненной позиции, которая эгоистична и сомнительна с точки зрения морали. Упрекать эгоиста в его эгоизме – это нередко напрасная борьба. Это борьба с симптомом, а не основаниями и причинами. «Таков мир – я должен думать о себе и своей выгоде, потому что никто другой за меня этого не сделает» – так, например, может думать эгоист.

В подобном представлении о мире угрозу представляют не только черные кошки, но и почти все люди. Они становятся врагами, конкурентами, соперниками. Даже если с точки зрения морали кажется сомнительным поведение, вырастающее из такой позиции, было бы несправедливо упрекать человека в его трагических ошибках и недоверии, лежащем в основе его жизненной позиции. Потому что никто сознательно не решает стать жертвой ошибок. Если кто-то ведет себя холодно и эгоистично в мире, который он воспринимает (или трактует) таким же, он не может быть назван человеком без морали; он просто верит и даже жалуется, что таковы правила игры в жизни. Поэтому мало смысла указывать ему на отсутствие морали. Помочь себе выбраться из своих эгоистических суждений такой человек может, если проверит свой взгляд на мир и если при этом поймет, что правила игры жизни в конечном итоге далеко не так безжалостны, как он до сих пор полагал. Возможно, он поймет также, что он сам воплощает то, что опасается получить от мира и человеческой природы.

Короче говоря, ключ к человеку – это его представление о себе, о других людях и о мире. К сожалению, именно сегодня кризис представления о человеке оказывается особенно серьезным. Возможно, человек еще никогда не был таким чуждым и недоверчивым к себе, как в настоящее время (или по причине исторических кризисов и катастроф прошлого века, или из-за невиданного богатства и бесконечных возможностей нашего времени), возможно, он никогда не был таким экзистенциально обделенным в мире, который, несмотря на все несчастья и нестабильность последнего столетия, все еще остается его родным домом.

Кризис нашего представления о человеке: потерянный идеал

Сегодня многие люди жалуются на кризис наших ценностей, выражая таким образом сомнение в своих собственных или общественных жизненных перспективах, и не находят достойных и реальных ответов на свои вопросы. Кажется, что многие люди общества благосостояния потеряли компас, указывающий на позицию, направление и их собственный жизненный путь, не говоря уже о потере упомянутого жизненного идеализма и надежды.

В этой связи психологические исследования говорят о растущих деморализации, жизненном скепсисе, оторванности, отчаянии и неуверенности прежде всего в богатых индустриально развитых странах⁵. В результате люди отдаляются от мира, от которого они больше ничего не ждут или от которого когда-то ждали большего, и из-за нереализованных надежд погружаются в разочарование.

Это совершенно парадоксальный феномен, особенно если принять во внимание тот факт, что данная экзистенциальная запущенность распространяется там, где человек относительно защищен в материальном плане и едва ли страдает от настоящей нужды. По крайней мере, в Европе и Северной Америке даже относительно полная лишений жизнь все еще далека от того, чтобы быть полной лишений, если принять во внимание масштаб бед предыдущих столетий или более бедных регионов современного мира. В то же время на обоих этих континентах, согласно многочисленным исследованиям, уже несколько десятилетий быстрее всего распространяется «экзистенциальный вакуум», о котором говорил австрийский психиатр, невролог и основатель логотерапии и экзистенциального анализа Виктор Франкл.

Население Европы и Северной Америки никогда не жило так хорошо, как живет с середины прошлого столетия, и в то же время равнодушие состоятельных людей к нуждающимся никогда не было настолько явным. Благосостояние в рамках естественного эксперимента сделало довольно очевидной одну вещь: желанная, наполненная жизнь не обязательно станет реальностью, лишь если человек просто будет обеспечен необходимым в экономическом и психологическом плане, будет жить в мирное время и будет иметь возможность раскрыть свои способности в растущей социальной свободе согласно собственным желаниям.

Экономическое чудо вызвало к жизни целый ряд странных психологических феноменов, которые ранее не имели такого поражающего эффекта и не были известны в таком масштабе: на фоне благосостояния распространяются недовольство, скука, равнодушие, насилие, зависимость, чувство потери смысла и фрустрация. Вполне понятная идея, возникшая после пережитых лишений предшествующего века, о том, что человек придет к счастью и удовлетворению, если больше не окажется вынужден выживать, в любом случае не оправдается, пока внешнему богатству противостоит серьезное внутреннее, духовное и душевное обеднение. Часто цитируемое высказывание Маркса, согласно которому бытие определяет сознание, таким образом, не подтвердилось, более того, нередко оказывается, что неправильное сознание омрачает также и материально защищенное бытие.

Сегодня это омрачение обнаруживает себя прежде всего в распространяющемся смысловом и экзистенциальном кризисе «современного человека» – у него есть многое, иногда даже очень многое или слишком многое, и он думает порой, что ему просто нужно еще больше, чтобы наконец стать счастливым и довольным. И так продолжается до тех пор, пока он не сдастся и в отчаянии не скатится к простому выживанию, не погрузится в будничную неопределенность и в своего рода фаталистскую или провизорную потерю надежды⁶. Все ему будет казаться безразличным, ничто не будет его трогать. Такое ощущение жизненной неопределенности является, в свою очередь, почвой, на которой могут вырасти дальнейшая распущенность и нехватка ориентиров. Где найти поддержку и на что ориентироваться или как поддержать других, если неопределенность не дает увидеть жизненную действительность и ее разнообразие?

Нет причин паниковать перед «патологией духа времени» (Виктор Франкл). Не нужно представлять себе это состояние более драматичным, чем оно есть на самом деле. Возможно, именно потому, что обычно оно протекает с относительно мало выраженными симптомами и оно переносимо, его часто не замечают или еще чаще принимают покорно как норму повседневности или даже объявляют бытовой нормой. Речь идет о нередком безмолвном унынии или обмельчании, которые вкрадываются в повседневную жизнь и, становясь ее фоном, лишают человека способности и готовности быть активным.

Поэтому, возможно, самым явным признаком этого синдрома является, прежде всего, недостаточность чего-либо – например, способности испытывать воодушевление, идти на контакт, готовности брать на себя личную и разделенную с другими, совместную ответственность, а также включаться в жизнь, формируя ее, то есть принимать в ней активное участие, выходя за рамки самого необходимого, действовать вместе с другими и быть заинтересованным.

Одна пациентка однажды очень точно выразилась: жизнь как-то не особо ее касается. Ей все скорее неинтересно и скучно, а по большей части все равно (или не имеет значения), и так же мало волнует, что будет впереди. Такие слова указывают на разросшееся чувство безразличия и тесно связанную с ним потерю способности к вдохновению и заинтересованности.

Проблема, среди прочего, заключается в том, что такая жизненная позиция часто действует как исполняющееся пророчество: кого жизнь мало касается и кто мало или ничего не ждет от нее и от себя, кто не чувствует себя для чего-либо годным или не видит своей личной связи с миром, тот не почувствует себя в своей тарелке и тогда, когда, выражаясь образно, целый оркестр будет ждать лишь его партии. Он находится в режиме ожидания и в то же время достаточно чувствителен, чтобы понять, что в этой жизненной симфонии не хватает его голоса и что он сам также что-то упускает.

Многие рассказывают о смутном чувстве, что жизнь упущена, и иногда можно даже согласиться с этой жалобой, пусть и с некоторыми оговорками. Ведь, возможно, не столько эти люди упускают свою жизнь, сколько жизнь упускает их. Она день за днем обращается к людям с определенными возможностями и задачами; она ждет их участия, того, что они будут активно включаться, влиять на что-то, чего не было бы без них или реализовалось бы в другой форме.

Но они глухи к этим запросам или притворяются глухими; или, возможно, они действительно закрыты от контакта; или контакт возможен, но они настолько отчаялись или скованы смутным страхом, что не могут или не хотят поверить в то, что вполне реально повлиять на что-то в мире. Или их недоверие к жизни слишком велико: они считают свой вклад незначительным или думают, что мир нельзя формировать, а себя считают шестеренкой в большом механизме, в котором для личной и совместной ответственности нет места и роли.

Вероятно, было бы неправильным назвать эти варианты альтернативами, будто один исключает другой. Скорее, у одной и той же личности может преобладать один или другой мотив отчаяния. Но в конечном итоге это одно и то же разочарованное представление о мире и человеке, на его фоне возникают неопределенность, отчаяние, под которыми оказываются погребены всякая инициатива, ответственность, живость и жизнерадостность, которые должны быть существенным отличительным признаком человеческого бытия и придавать жизни смысл, глубину и ценность.

Стремительное распространение этих позиций отчаяния омрачает жизнь не только отдельных людей, но и имеет немалое значение для общественного развития. Люди в состоянии отчаяния становятся слепыми не только к собственному счастью, но в той же мере к страданию и нужде других людей. При этом именно готовность откликнуться на задачи, которые приносят страдание и нужда, могла бы освободить человека от равнодушия.

Есть особая трагичность в том, что именно в благополучии современности многие настолько недовольны, разочарованы, расстроены и испытывают скуку, оттого что им кажется, будто не хватает задач, которые имели бы смысл, и одновременно не могут или не хотят видеть, как сильно и настойчиво жизнь требует их личного участия и как много возможностей смысла ждут нашей заботы, но, к сожалению, нередко напрасно.

С другой стороны, отчаяние часто приходит к тем, кто в разочаровании отворачивается от жизни, потому и несмотря на то, что изначально у них были высокие идеалы, но они оставили их неисполненными или бросили надеяться.

В это пустое пространство вливается безразличие – то самое чувство, которое губит всю инициативу, идеализм и веру в лучшее будущее, которое можно ответственно формировать. Нас кидает в серую повседневность, которую мы терпим и на которую жалуемся и даем жизни проходить мимо, не понимая, какой смысл за всем стоит и имеет ли вообще наша жизнь смысл, о котором стоит говорить. Некоторые психологические и социальные причины, основания и последствия экзистенциального вакуума мы проанализируем подробнее в этой книге, но прежде всего мы рассмотрим пути выхода из этого вакуума обратно в жизнь.

Одно можно предположить сразу, без подробного разбора актуального исследования: происходит потеря тех активных игроков и действующих лиц, которые когда-то были открыты идеалам и надеждам, и это не приносит блага обществу и миру в целом. Ведь мир теряет лучших или лучшее в человеке: его готовность выходить за рамки сиюминутного удовлетворения и отвечать жизни там, где его вклад принес бы благо миру. Таким образом, мир теряет лучшее из возможного. Он теряет те самые силы, которые готовы вмешаться в «естественный ход вещей» – активно и с доброй волей, чтобы, с одной стороны, в мир входило новое и живое, а с другой стороны, чтобы можно было предотвратить наметившиеся негативные ситуации и беды, – чтобы даже там, где «естественный ход вещей» не предвещает ничего хорошего, смогло бы вырасти нечто положительное или хотя бы уменьшилось страдание.

Такой мир становится по-настоящему безутешным, потому что утешение – это то, что не заложено в естественный ход вещей. Утешение возникает скорее на почве готовности личности быть открытой к проблемам другого, то есть не быть безразличным к страданию другого, а хотя бы сказать доброе слово и предложить помощь. Но безутешным мир становится не только потому, что человек, попавший в ловушку безразличия, теряет свой дар увидеть потребность другого в утешении, словно это касается его самого, но и потому, что самостоятельно он, возможно, никогда до конца не преодолеет разочарованность в своих надеждах и свою субъективную незначительность.

Потому что он человек и остается человеком; а надежда и воля к смыслу являются глубоко человеческими, даже определяющими человека качествами. Это доказывают также многочисленные психологические и клинические исследования⁷, большая часть которых восходит к инициативе Виктора Франкла и разработанной им концепции логотерапии и экзистенциального анализа. Среди всех известных нам живых существ только человек имеет веру, надежду и любовь, и, судя по всему, только человек имеет их в таком объеме. Это много говорит о нашем предназначении, а также гораздо больше, чем мы готовы признать, говорит о внутренней и экзистенциальной структуре человеческого бытия: идеализм и ответственность свойственны нам с колыбели, они часть нашей природы.

Итак, человек – единственное существо, которое появляется в этом мире и уже своим появлением заявляет: «Этот мир нуждается во мне, он ждет также и моего участия, так что давайте вместе сделаем его лучшим местом для многих». Эта феноменологическая данность еще не говорит о том, что такие надежды соответствуют объективности, но по крайней мере она означает, что человек входит в этот мир не только как разумное (sapiens) существо, но, прежде всего, как надеющееся и стремящееся к смыслу. Повторим: мы еще не знаем и должны выяснить далее в этой книге, является ли эта надежда лишь идеалом или задачей и реальностью, присущей человеку. Но уже сейчас мы можем утверждать: этот идеал составляет сущность человека. Идеал, с которым человеку пришлось с горечью расстаться, оставляет пустоту и вызывает боль, которую нельзя унять даже такими сильными заглушающими и отвлекающими средствами, которые предлагает индустрия развлечений.

Отсюда возникает ранее упомянутая безутешность мира без смысла и задачи, личной и совместной ответственности. Равнодушие – отказ от этой ответственности. Другими словами, оно символизирует выход из игры жизни. Там, где жизнь рассчитывает на меня, сейчас лишь пустое место.

Социальная опасность современного кризиса

Наряду с личным страданием, которое приносит данная жизненная позиция, такие черты духа времени таят также опасные последствия для социума. Потому что содержание, заполняющее эти пустоты, к сожалению, не всегда вызвано положительными идеалами и надеждами. Иногда за ним стоит только личный интерес, который люди стремятся осуществить, пытаясь мобилизовать толпу всеми мыслимыми и обычно незатейливыми способами. Об этом говорил Виктор Франкл:

Происходит так, что [разуверившийся человек] хочет либо того, что делают другие, – тогда мы имеем дело с конформизмом, – либо он делает лишь то, что хотят от него другие, и тогда мы имеем тоталитаризм.⁸

Один из самых простых и многократно испробованных способов мобилизации морально нестойкой и разуверившейся толпы – это, например, фанатизм. Легче и быстрее всего его пробудить не через требование и развитие положительных идеалов и ответственности, а через отграничение и принижение определенных групп, часто именно тех, которые больше всего нуждаются в нашей поддержке, одобрении и добродушии.

Поэтому, вероятно, неслучайно сильное распространение чувства отчаяния совпадает со временем укрепления популистских протестных движений, идеи которых связаны скорее с ограничениями и отвержением, нежели с надеждой и подъемом. В центре таких движений находится не идеал, не утопия, не надежда, а неуверенность и страх, которые разрастаются в пустоте на месте брошенного идеала⁹.

Психологи и социологи сегодня часто говорят о новом развитии духа времени, набирающем обороты, – о гневе и отказе от жизненной позиции. Исследовательские работы показывают, что такое развитие делает, на первый взгляд, неожиданно приятное с точки зрения психологии предложение – преодоление собственного безразличия. Но оно редко предлагает равнозначную замену надеждам и идеалам, которые многие потеряли, избрав путь безразличия. Проблема в том, что это предложение в большинстве случаев не является предложением ради чего-то; как правило, это предложение против чего-то или кого-то, поэтому часто оказывается, что, в общем-то, все равно, против кого или чего эта программа направлена.

Социально-психологические исследования уже многие десятилетия показывают: люди, экзистенциально оторванные и разуверившиеся, легче поддаются политическим уловкам. Они ощущают дефицитарность и ищут в отвержении и враждебности то самовыражение и ту мотивацию, которые в более конструктивных и психологически здоровых обстоятельствах можно получить благодаря активной заинтересованности в чем-то, в поддержке кого-то или благодаря принятию личной и совместной ответственности¹⁰.

Нам уготовано нечто хорошее – снова обрести идеал

Можно смириться с таким развитием событий и покорно провозгласить: это норма для начала XXI века, таков человек. Или – и по этому пути мы пойдем в этой книге – можно определить такое развитие как отклонение от нормального состояния отдельного человека, которое характеризуется большей зрелостью, уравновешенностью и в целом большей примиренностью с собой, с миром и со своими задачами. Возможно, эта перспектива на фоне описания распространяющегося безразличия и связанной с ним холодности мира кажется на первый взгляд слишком оптимистичной. И все же это альтернативное видение дает миру шанс на то, что такое более идеальное состояние есть, в нем человек не стоит оторванно и безутешно перед неотвеченными вопросами жизни, а обретает свое место и может соответствовать своему предназначению и ответственности в мире. Но я постараюсь доказать в этой книге на основании различных аргументов и результатов научных исследований, что эта альтернатива не только оптимистична, но прежде всего реалистична. Другими словами, я хочу показать, что она соответствует нашей сущности и заложена в самой жизни.

Решающим на данный момент является то, что мы никогда не найдем это принадлежащее нам место, если сначала хотя бы не попытаемся в него поверить и не будем готовы надеяться на то, что оно есть, а также на то, что это место предназначено нам; что есть ориентированные на практику, клинические и научно доказанные перспективы, согласно которым активное, наполненное, имеющее смысл существование человека не только возможно, но и является нашим естественным видом бытия. Это бытие, при котором неопределенность воспринимается как свобода, а надежда на лучшее не только направлена в мир как пожелание, но и понимается также как собственная задача и ответственность совершать те добрые поступки, которые без нас никогда не осуществились бы: то, чего не было бы без нас, свидетельствует о нас.

Речь здесь идет, как минимум, о реабилитации того идеала, который издавна ведет за собой человека и прощание с которым под девизом «разложение ценностей», кажется, очень трудно дается современному человеку.

Далее в этой книге я постараюсь доказать, что этого так называемого разложения системы ценностей, вероятно, вообще нет. Это хорошая новость: идеал, в сущности, не пропал, даже если мы потеряли его из виду. Скорее, утрачиваются не ценности, а наша готовность и, возможно, также наша вера в способность осуществлять эти ценности каждый день, убежденность в том, что стоит сделать их главными мотивами принятия решений и действий. Возможно также – и это обсуждается в психологических и идейно-исторических исследованиях, – что наше постмодернистское время приобрело неким образом доказанное скептическое отношение к ценностям и идеализму и в той же мере потеряло веру в их силу. На этом мы тоже подробно остановимся.

Так или иначе, знание о положительном принятии ценностей не такая уж проблема. Большинство из нас знает или догадывается, что достойно ценностей и смысла, а что нет. Но чего, кажется, не хватает, так это знания, как конкретно и реально можно жить, ориентируясь на смысл и ценности, и как жить активно и с интересом; а также знания о том, что ориентированные на смысл ответственные действия обогащают не только мир, но и нас самих. И наоборот, если мы теряем тесный контакт со смыслом и перестаем осознавать свою ответственность за осуществление возможностей смысла, то беднеет не только мир, но наша душа и наш дух.

Кроме того, в тот момент, когда наш опыт и поведение больше не определяются смыслом и ценностями, обязательно появляется что-то другое в качестве замены. Это может быть чисто личный интерес или зависимость от приятных чувств – тех самых, которые должны быть побочным эффектом и следствием полноты смысла и ценностей. В любом случае, я уже указал: действия, основанные на личном интересе, и охота за приятными чувствами делают нас не только надолго одинокими, но они отрезают нас от полноты реальности и ее возможностей. Говоря конкретнее, они отрезают нас от самой жизни, так как она коренным образом и в принципе определяется тем, что мы разделяем, в чем участвуем, во что вовлекаемся, о чем заботимся и с чем готовы идти на контакт.

Человек желанный от начала до конца

Человек: желанный с самого начала

Человек, как никакое другое существо, с самого своего появления зависит от благосклонности и доброты других людей. Ни одно существо не входит в этот мир таким беззащитным, как человек. Никто из нас не пережил бы раннее детство и юность, если бы нас не кормили, не согревали, не защищали и не одевали – либо наши родители, либо, если это было невозможно, кто-то другой, кто принял нас просто так, без «родительского инстинкта», определяющего человеческие действия. Вначале нам всем кто-то сказал «Да». Без этого «Да» мы не выжили бы ни дня, без этого «Да» нас бы не было сегодня.

Другими словами, человеческое существование с самого начала зависит от доброты и любви других людей, от их согласия нас принять. Так происходит в первые годы жизни, и этого факта должно быть на данный момент достаточно, чтобы доказать, что борьба за достойное представление о себе и мире является жизненно практичной и даже влияет на выживание. Этот факт также наглядно показывает, как плотно смысл, ценности, щедрость и доброта с самого начала вплетены в нашу жизнь, какой основополагающей частью нашего существования они являются. Он также объясняет, почему стоит и необходимо искать надежду, – потому что это поиск жизненной основы, которая без него окажется под угрозой.

Первая глава человеческого существования – это глава любви. Осознаем мы это или нет, но любовь дана нам в качестве первой и главной идеи человеческой жизни. Даже если мы не знаем, кто передал ее нам и почему, – кто-то должен был испытать достаточно воодушевления по поводу нашего появления на свет, вложить в нас надежду или увидеть ту надежду, которую несет с собой всякая новая жизнь. Без этого благословения нас бы не было; это благословение с самого начала является также противовесом тому безразличию и его частому спутнику эгоизму, который видит лишь собственные интересы и глух к более важному вопросу о том, для чего мы сами годимся в этом мире.

Наряду с негативными последствиями равнодушия для личности и общества и фактом, что надежда является типичным для человека феноменом, наше существование дает еще одно весомое эмпирическое свидетельство о природе человека. И оно ставит основополагающий вопрос перед равнодушием современности: если это благословение было дано нам с пеленок как единственное успешное, проверенное временем руководство к жизни, почему мы должны выкинуть и вычеркнуть его из нашего дальнейшего пути? Зачем вообще не доверять такому рецепту успеха существования – нашего собственного существования? Зачем обесценивать его и обменивать на эгоцентрические и гедонистические рецепты, которые (как показало рассмотрение душевных и духовных бед общества благосостояния), кажется, дают нам все, кроме того, к чему человек на самом деле стремится, – а стремится человек к знанию о том, что хорошо то, что мы и другие люди вообще здесь есть, и к связанному с этим знанием благодушию, которое произрастает из щедрости, позволяющей нам активно проявлять себя в жизни. Когда мы имеем благие намерения, то жизнь имеет к нам гораздо большее отношение, чем когда мы стремимся к счастью лишь для себя.

В конце концов, мы обязаны своим существованием тому самому благодушию – факту, что не мы сами, а другие использовали знание о ценности нашего существования и подарили нам то, что было необходимо для нашего выживания и развития, подарили, не зная, получат ли они когда-либо в ответ благодарность или нечто подобное.

К сожалению, очень просто упустить из виду такие простые вещи, забыть или обменять на другие, на первый взгляд более убедительно звучащие формулы, типа «сначала пища, потом уже мораль». Только проблема в том, что в этом случае мы не видим и забываем некоторые основополагающие истины о себе и о своей жизни – забываем не только о том, кем мы здесь стали благодаря любви и идеализму других, но и о том, что мы сами можем сделать благодаря любви и идеализму и кем можем стать. Другими словами, мы рискуем не осуществить обещания, которое присуще каждому априори. Это обещание говорит, в сущности, о том, что природа и некоторые любящие люди приложили невероятно много усилий для того, чтобы мы стали теми, кем являемся. Они многое подарили нам: любовь, внимание, заботу и тепло. Некоторым этот акт дарения удался больше, чем другим, но здесь нужно прежде всего принять в расчет то, что они старались и в итоге у них все получилось; они осуществили то, что, в сущности, определяет жизнь человека: он нуждается в другом и раскрывает в себе лучшее, если демонстрирует свою готовность разделять что-то с другими и делать что-то для других. Иначе человек не способен выжить.

Итак, слова о том, что человеческая жизнь зависит от сотрудничества с другими, звучат не так уж романтично и идеалистично, как может нам показаться. Эту зависимость можно вывести с биологической точки зрения гораздо прагматичнее, например, если мы вспомним, что, исходя из биологии, особенно нейробиологии, человек ориентирован на действие вовне, принимающее во внимание других. У нас «социальный мозг» – целые области и сложные регулирующие циклы центральной нервной системы отвечают за нашу способность погружаться в роли других людей и формировать нашу деятельность с осознанием того, как наше поведение и наши слова оказывают влияние на других. Иными словами, забота и открытость миру на многих описательных уровнях являются частью нашей природы. Уже поэтому становится ясным, что отрицание этого ключевого элемента нашей природы не принесет ничего хорошего ни нам самим, ни миру.

Достаточно было бы беглого взгляда на историю человечества, чтобы понять: каждый раз, когда человек не изменял своей расположенности и открытости миру, он в большом и малом свидетельствовал о задаче и возможности осуществления добра, которое ждет в мире, в нем самом и в других людях, чтобы реализоваться благодаря его решениям и действиям. Он не терял и не предавал идеал.

Но когда человек уклонялся от этого, он позволял произойти ужасным вещам.

Эти три факта говорят нам о том, что забота, благожелательность, ценности и смысл – это несущие колонны нашей личной биографии, развития и порядка жизни в целом, а также политической и социальной истории человечества. Они также показывают нам, что стоит на кону: наша индивидуальная и коллективная жизненная основа окажется в опасности в том случае, если там, где должна быть готовность идти на контакт, будет равнодушие.

На этом фоне также кажется, что жалобы на якобы утраченные ценности не учитывают нечто довольно очевидное: наше общество жалуется на потерю того, чего оно, по сути, не теряло, так как нельзя потерять жизненную основу. Оно просто потеряло это из виду или, возможно, лишь веру в это. Что же тут происходит?

Утрата ценностей или кризис ценностей?

Рассмотрим несколько подробнее мнимую утрату смысла и ценностей. Она проявляет себя тремя способами. Во-первых, в нашем представлении о себе, то есть в том, что мы о себе думаем и чего от себя ждем. Во-вторых, в нашем представлении о человеке, то есть в том, что мы предполагаем и думаем о других, об их отношении к нам, о мотивах их действий, – и нередко это означает, что мы им нечто приписываем. И в-третьих, она проявляется в нашем представлении о мире, то есть в том, как мы видим мир и себя в качестве части и игроков этого мира, и в том, что мы можем ожидать от мира, возможно, не всегда ясно представляя, что не только мы сами можем требовать что-то от мира, но и что многое в мире в свою очередь ждет нашего личного вклада и участия.

Когда отсутствует или уменьшается связь, вера или доверие к тому, что несет ценность, тогда индивидуально или коллективно мы испытываем то, что обычно называют кризисом ценностей. Очевиднее всего он выражается в описанном выше отчаянии, которое не дает нам ожидать от самих себя, других людей и мира что-то хорошее.

Этот мнимый кризис ценностей часто проявляется в общем и не всегда убедительно обоснованном недоверии к словам о смысле и ценностях, добре, красоте и истине, как будто нечто менее удачное, бессмысленное и не представляющее ценности, недоброе, уродливое и лживое каким-то образом оказывается более реальным, чем надежда и доверие добру и успеху. Такой скептицизм имеет явно постмодернистский характер и претендует на то, чтобы слыть просвещенным. Но в то же время он оказывается недостаточно просвещенным (или слишком уверенным в себе), чтобы признать, что надежда и воспринимаемые с ее помощью ценности и возможности смысла прописаны сразу на трех уровнях жизненного устройства.

Кроме того, психологическое исследование четко показывает: тогда (или именно тогда), когда надежда на лучшее некоторое время соприкасается с самым большим недоверием, она остается глубочайшим человеческим стремлением, так же как робкий вопрос о том, имеет ли вообще наша жизнь смысл¹¹: к счастью, человеку не так легко разучиться надеяться. Однако тот, кто не понимает этого, не только недооценивает человека, но еще больше погружает его в сомнение, так как в этом случае человек начинает сомневаться не только в надежде и смысле своего существования, но и в своей психической нормальности, ведь он по-прежнему несет в себе надежду. Виктор Франкл говорил в этой связи о патологизме современности или постмодерна, то есть о неверном понимании стремлений человека, поскольку они трактуются не как знаки человеческой зрелости, а как душевные расстройства:

Наиболее опасен патологизм там, где путают не человеческое с болезненным, а наиболее общечеловеческое, где заботу о наибольшей осмысленности человеческого бытия выдают за излишки человеческого, считают слабостью или комплексом. Поиски человеком смысла своего бытия, стремление к смыслу столь мало являются признаками болезни, что мы даже мобилизуем их […] как целительное средство.¹²

Для отдельного человека, которого особенно волнует вопрос о смысле, последствия такого патологического подозрения вдвойне фатально. Сначала разбивается его надежда на смысл – это уже достаточно весомо; а теперь его еще уверяют, что его поиск является не выражением экзистенциального намерения, а, в общем-то, не чем иным, как психологической деформацией. Так звучит мнение Зигмунда Фрейда:

Когда человек задает вопрос о смысле и ценности жизни, он нездоров, поскольку ни того, ни другого объективно не существует; ручаться можно лишь за то, что у человека есть запас неудовлетворенного либидо, все остальное связано с ним. Это своего рода брожение, которое ведет к печали и депрессии.¹³

Под таким знаком самый человечный из всех вопросов – вопрос о смысле – быстро становится признаком психического недостатка, и, как следствие, человеку сообщают: не только мир не в порядке, но и с ним тоже что-то не так. Вот описание того, как Курт Айслер пытался поддержать умирающую пациентку, основываясь на данной «модели смысла»:

Пациентка сравнивала осмысленность своей прежней жизни с бессмысленностью настоящей; но даже сейчас, когда она больше не могла работать по своей специальности и должна была лежать в постели много часов в день, ее жизнь, по ее мнению, все же была полна смысла в той мере, в какой ее существование было важно для ее детей, и постольку, поскольку перед ней самой еще стояли задачи. Но, если бы ее отвезли в госпиталь без перспективы возвратиться домой и встать с постели, она превратилась бы в бесполезный кусок разлагающейся плоти и жизнь ее потеряла бы всякий смысл, хотя она и была готова терпеть всякую боль так долго, пока это имело хоть какой-то смысл. Но зачем мне было приговаривать ее к тому, чтобы терпеть страдание в то время, когда жизнь уже давно потеряла смысл? Я возразил, что, по моему мнению, она допускает большую ошибку; ведь ее жизнь не имеет смысла и не имела его и до болезни. Я сказал, что философы тщетно пытались найти смысл жизни, и различие между ее прежней и настоящей жизнью состоит исключительно в том, что раньше она была еще в состоянии верить в смысл жизни, а теперь нет. В действительности, внушал я ей, оба отрезка ее жизни были абсолютно бессмысленны. На это открытие пациентка отреагировала растерянно, сказала, что не понимает меня, и разразилась слезами.¹⁴

Можно без труда увидеть, что такой радикальный отказ от экзистенциальной задачи человека погружает его еще глубже в отчаяние, и понять, почему так происходит. Также возникает сомнение, связан ли такой радикальный отказ от надежды с механизмами защиты. В любом случае очевидно, что подобный радикальный нигилизм – сравнительно молодой феномен с точки зрения времени и идей, и неслучайно то, что психологи наблюдают распространение экзистенциального вакуума с одновременным ростом популярности подобных идейных течений¹⁵. Но, как утверждает пословица, надежда умирает последней. Патологизация глубоко человечных экзистенциальных стремлений, надежд и вопросов заключается не в том, чтобы рассматривать вопрос о наполненном смыслом существовании и надежду на него как психологическое отклонение, а в признании того, что ни одна другая «стратегия решения» до этого реально не привела и не ведет к цели.

Здесь снова нужно указать на уже упомянутый простой факт: такая нигилистическая жизненная позиция существования совершенно не соответствует надежде на человеческое бытие. Она несостоятельна именно с точки зрения вопроса о том, что заслуживает, а что не заслуживает доверия, – не будем забывать, что человек является единственным существом, которое с самого своего появления выражает в этом мире надежду на то, что можно исправить плохое. Человек – единственное существо, которое создает утопии, картины и модели более лучшего, справедливого и идеального мира. Только человек рассматривает изъяны не только как нечто, что существует в данный момент и на что стоит жаловаться. Человек видит также и то, что должно быть вместо этих изъянов, признает призыв к самому себе предпринимать что-то в ответ, уменьшать страдания, лечить болезни. При этом он может не только уравновесить недостатки, но и обогатить жизнь: через развитие, открытия, культуру и создание условий справедливого общества или, по крайней мере, через попытки, которые, однако, могут остаться лишь таковыми.

Вся сущность культурной эволюции обязана, с одной стороны, этой творческой заботе и, с другой стороны, несовершенству мира.

Говоря кратко: самый сильный довод против догматического нигилизма и равнодушия наряду с тем, что мы существуем, и тем, с какой надеждой мы относимся к миру, – это также и сам мир, мир в своем несовершенстве. Потому что это несовершенство говорит нам: мир зависит от нашей надежды, и именно человек несет эту надежду в мир. Если он отбросит ее, тогда она тихо исчезнет с лица земли, и можно предвидеть, какие будут последствия не только для мира, но и для самого человека. Это также означает, что надежда и стремление человека к смыслу – это не психологический недостаток, они часть его природы и природы мира. Психологический изъян проявляется, скорее, в отказе от надежды и смысла, потому что это есть отказ от утешения, искусства, красоты, тепла, любви, радости научных открытий, вдохновения и увлекательного опыта осмысленной и активной жизни.

Богатство через отдачу: наша дружба с жизнью

Далее мы подробно рассмотрим, как изменяются человеческие переживания и действия, если они определяются движущей силой по ту сторону ценностей и ориентации по смыслу, то есть если человек думает только о себе, отказавшись от других ценностей и испытывая в них недостаток. Для начала заметим, что можно легко представить последствия такого сужения до границ самого себя, и их в любом случае не назовешь счастьем, реализацией и удовлетворением. Ведь концентрируясь только на самих себе («на собственном счастье»), мы поневоле лишаемся внутреннего положительного отклика, который вызывает наша активная заинтересованность и реализация возможностей смысла. Этот внутренний положительный отклик свидетельствует о чем-то основополагающем в нас – о том, что мы годимся для чего-то, если готовы идти на контакт с потребностями мира, внося наш собственный, личный вклад.

Это начинается с малого. Не нужно думать, что эти потребности мира и наш вклад слишком абстрактны и пространны, иначе возникнет опасность упустить из виду многие малые возможности смысла каждого дня. Мы не должны перекладывать эту тему в область далеких от повседневности «споров о ценностях», о которых, конечно, многое можно сказать, но которые не обязательно относятся к реальной жизни. То есть речь идет здесь не о «великом проекте» по изменению и улучшению всего мира. Это возможно для немногих и требуется лишь от немногих. Но каждый из нас может оставаться открытым для того, что ждет его участия, в своем мире, в своем непосредственном окружении и по отношению к тем людям, которые каким-то образом доверены ему. Каждый человек может вносить свой вклад в то, чтобы его мир стал лучше. Обычно для этого требуется совсем немного: доброе слово, благодарность, неожиданный подарок, даже просто доброжелательная улыбка, ведь, возможно, для того, к кому она обращена, она станет единственным или одним из очень немногих положительных и одобрительных сигналов, которые он получит в течение дня.

Или это может быть конкретная задача, которая встает перед нами, когда член нашей семьи, друг или коллега нуждается в нашей помощи и поддержке. Или это может быть готовность откликнуться на несправедливость или беды, которые омрачают жизнь многих людей всего в нескольких часах полета от нас, а иногда даже в нескольких остановках трамвая от нашего дома. Таким образом, мы легко могли бы помочь им сбросить тяжкую ношу, разделить при этом наше счастье с ними, словно мы являемся членами одной большой семьи. Это могут быть также способности или таланты, которые ждут осуществления еще не рожденного произведения; это может быть научный труд, дружба, поле, которое нужно возделать (в прямом или переносном смысле), в общем, это может быть все, что без нашего вклада было бы невозможным, то, что обогащает мир и жизнь.

В дальнейшем мы рассмотрим подробнее эти и многие другие возможности ценностей и смысла. Но уже сейчас мы можем сказать нечто интересное об этих возможностях: общее у них то, что все эти возможности не сами по себе появляются в мире, но так или иначе зависят от нашего идеализма, нашего внимания и нашего активного участия, а также от наших надежд.

Говоря конкретнее, при более внимательном рассмотрении здесь раскрываются две надежды: во-первых, надежда, что мир может обогащаться, во-вторых, надежда, что именно мы своим личным вкладом можем способствовать тому, чтобы мир стал лучше.

Это происходит либо благодаря нашей помощи и корректировкам там, где это необходимо, либо благодаря тому, что мы создаем что-то прекрасное и ценное там, где в противном случае этого недоставало бы и мир был бы беднее без нашего участия. Совершенно очевидно, что мир нуждается в человеке так же сильно, как человек в мире; один этот факт может служить лучшим основанием для того, чтобы заключить союз и дружбу, великодушно одаривать друг друга. Эта дружба раскроется на основании двух незавершенностей:

В той мере, в какой нам еще нужно дать ответ данностям жизни, мы постоянно находимся перед незавершенными данностями.¹⁶

Следовательно, всё незавершенное (то есть, по правде сказать, всё), что человек обнаруживает, оказывается тем, что может быть изменено, от человека требуется обратить внимание не на то, что уже есть, а на то, что из этого может стать (свобода). Мы можем распознать в этом призыв к тому, что должно быть, то есть распознать те возможности, которые ждут того, чтобы стать реальностью благодаря нашим действиям.

Другими словами, во всём, что уже есть, заложена не только возможность, но и необходимость изменения, и мы способны ее распознать. Это всегда личный процесс – в природе феномен отношения между тем, что есть, что может быть и должно быть, основывающийся на свободном выборе и ответственности, встречается только у человека. Более того, этот феномен является не только видовой, «общей» характеристикой, но и индивидуальной и конкретной задачей уникальной личности, находящейся в уникальной ситуации. Об этом Франкл говорит так:

Задача меняется не только от человека к человеку – в соответствии с уникальностью личности, но и от часа к часу, согласно неповторимости ситуации.¹⁷

Согласно такому представлению, нужно иметь в виду следующее: каждая личность уникальна с точки зрения условий, способностей, недостатков, жизненной истории, способности к восприятию и т. д. Таким образом, все, что мы можем привнести в этот мир, имеет наш личный почерк: это наш вклад, никто другой не может внести его за нас именно таким конкретным образом. Другими словами, союз с жизнью, как и в случае со всякой дружбой, не терпит замены. С другой стороны, жизнь также постоянно предстает перед нами в новом и уникальном свете: как и личности, ситуации не повторяются. Сегодня не похоже на вчера или завтра; это всегда новая встреча: жизнь – это настоящее.

Из этого логично следует, что определенные запросы смысла уникальны для ситуации и личности, что каждая незавершенная данность такова не только в отношении своего исполнения, но и в отношении индивидуального исполнителя. Покажем на примере: для врача больной человек – это призыв и задача для профессиональной диагностики и лечения, а для человека без медицинского образования это задача помочь, сделать жизнь больного легче и по возможности его утешить. Одна и та же незавершенная данность касается двух разных людей и ставит перед ними совершенно разные вопросы; так же индивидуальна и дружба с жизнью. Ведь незавершенность данности касается людей, которые воспринимают ее по-своему и распознают то, что должно произойти благодаря их участию в качестве своей задачи и призыва к себе. Это показывает нам, что ничто не является одинаковым, потому что нет одинаковых ситуаций; и никакую личность нельзя заменить. Важен каждый, важен вклад каждого.

Но нам следует оставаться реалистами. Можно стоять перед богатством осмысленных задач и не знать, что это богатство; или можно знать о таком богатстве, но не доверять себе и ему. Другими словами, можно считать себя беднее, чем ты есть. И в самом деле: то, что такие возможности смысла действительно существуют, не означает, что их видят; а то, что их видят, еще не обязательно означает, что их используют. Именно здесь раскрывается дилемма равнодушия; здесь мы можем или должны разобраться в ее истоках.

Вероятно, человек, погрузившийся в отчаяние, видит эти возможности так же хорошо, как тот, кто открыт для них. Он видит их, следовательно, он заметил ценности, но он проходит мимо, и это, в сущности, образует пустоту его существования и чувство, что он упускает жизнь. Он выходит из игры жизни, и мир человека и он сам вместе с ним обедняются. И опять же, мир обедняется не потому, что не было конкретных ценностей и конкретных возможностей смысла; он обедняется потому, что человек не дает им места в своем мире. Реализация этих возможностей зависит от него, но он проходит мимо. Одно это уже печально. Дальнейшие трагические изменения происходят, если такая позиция становится хронической: мир в качестве экзистенциального пристанища становится чужим для человека.