Kitobni o'qish: «ПоэZия русской зимы»

Коллектив телеканала RT выражает особую благодарность авторам оригинальных иллюстраций – художнику телеграм-канала «Я вижу» и Анне Рузметовой – за их бескорыстную помощь в создании сборника.

Авторы оригинальных изображений:

Телеграм-канал «Я вижу»

Анна Рузметова

Над сборником работали:

Маргарита Симоньян

Яна Довгаленко

Анна Белкина

Татьяна Басина

Нина Каргина

Ирина Володина

Роман Васильченко

Оксана Коткова

Авторы

Александр Антипов,

Александр Пелевин,

Алиса Орлова,

Алиса Фёдорова,

Анна Долгарева,

Анна Ревякина,

Влад Маленко,

Владимир Скобцов,

Герман Титов,

Динара Керимова,

Дмитрий Артис,

Дмитрий Мельников,

Дмитрий Молдавский,

Дмитрий Трибушный,

Дмитрий Филиппов,

Екатерина Годвер,

Игорь Караулов,

Инна Кучерова,

Ксения Першина,

Лада Пузыревская,

Лаура Цаголова,

Мария Ватутина,

Наталья Денисенко,

Ольга Старушко,

Софья Юдина,

Юрий Волк

© ООО "Лира", 2025

© АНО «ТВ-Новости», составление, оформление, 2024

Дорогие друзья!

Этот сборник – наш шаг в стремлении объединить тех, кто всегда знал, что за русской весной обязательно придёт русское лето.

Переломные моменты истории всегда находят своё отражение в культуре. И в поэзии – в первую очередь. Мы считаем, что голос этих людей должен быть слышен.

С уважением и благодарностъю, команда RT

Александр Антипов

Богатыри

 
Казалось бы – до неба три версты,
Четыре остановки на маршрутке.
А сядешь – и опять кресты, мосты,
Кусты дождей, и ты вторые сутки
По пробкам добираешься в объезд
И вспомнишь пулемётчика Серёгу,
Слова его: «Доеду, вот те крест,
Ты только не загадывай дорогу.
А там, небось, успею дотемна,
Пока гроза не вышла мне навстречу.
До неба три версты, и жизнь одна,
И жизнь одна, а смерть я не замечу».
И вовсе нет сомнений – он дошёл,
Да только скинул весточку хотя бы.
В каком-то из небесных, значит, сёл
Он загулял, а с ним братва и бабы.
Какая-то случайная звезда
В его солдатской плавает посуде.
А снизу заполняют поезда
Невидимые маленькие люди.
В числе таких невидимых и мы
Всё едем, вспоминая про Серёгу.
До неба три версты, как до зимы,
Где нас никто не встретит, слава Богу.
Был прав Серёга, что ни говори,
Смекнув: «Да нет, Россия – не разиня…»
Гляди, как спят в купе богатыри,
Все три: Илья, Алёша и Добрыня
 

«Что в булочную очередь, что очередь в герои…»

Пацанам

 
Что в булочную очередь, что очередь в герои —
В любую неизменно наугад
Колоннами смущёнными по двое и по трое
Одни и те же мальчики стоят.
 
 
Стоят за ними девочки, за мужем или сыном,
Для внуков объясняя сказку так:
Попали в плен под Горловкой Незнайка с Буратино,
Но спас их от беды Иван-дурак.
 
 
И не понять холёному милашке спайдермену
И прочим властелинам всех колец,
Что эти наши мальчики готовятся на смену
Чужим супергероям наконец.
 
 
И каша смыслов варится, и русское в опале
У тонких псевдорусских культперсон.
Но разве наши мальчики в герои помышляли,
Бахмут освобождая и Херсон?
 
 
Их не покажут массово на кассовом экране,
Не выберут лицом ПАО «Нефтьпром».
У них не деньги левые, а три звезды в кармане,
Они живут в землянке вчетвером.
 
 
Пройдут протесты пошлости по улице Заречной,
Весна пройдёт, как буря или месть.
А эти наши мальчики останутся навечно —
Они Россия, в общем-то, и есть
 

Снежная баба

 
По образу-подобию учителя истории
Слепила бабу снежную в посёлке школота.
У них работа спорилась, они друг с другом спорили,
И двор был, как вселенная, в которой суета.
 
 
Учительница гневалась, но баба-то ей нравилась.
Пришла с работы оттепель – и бабы след простыл.
Весна за эту оттепель дождём потом проставилась,
И у забора ветхого оттаял ржавый ЗиЛ.
 
 
Одно и то же облако по небу плыло лодочкой,
И пацаны на великах гоняли взад-вперёд.
А как июль наметился своей вишнёвой мордочкой,
По сонной главной улице ударил миномёт.
 
 
Учительницу ранило, а пацаны отправились
На этих самых великах в волшебную страну.
Свистели мины, падали, им очень это нравилось —
Они с рожденья самого боятся тишину.
 
 
Для бравых миномётчиков то дело было маленьким —
У них давно по ордену, их семьи очень ждут.
А неприцельно жахнули – так там одни москалики
И, значит, орки новые из них не подрастут.
 
 
А приключилось это всё в две тысячи пятнадцатом,
И пацанам тем было бы сегодня двадцать лет.
По киевскому телику галдят: «У нас нет нациков!»
Да только баба снежная не верит в это, нет.
 
 
Её слепила заново по образу-подобию
Учителя истории другая школота.
Стоит бабёнка снежная у детского надгробия,
И по соседней улице работает арта
 

«Перед атакой сказал старшина…»

 
Перед атакой сказал старшина:
«Как ни кричи, что Россия – восток,
Русская жизнь только русским важна.
Помни об этом, браток».
 
 
Степи-саванны проснулись вдали —
Будет хороший в Днепре водопой.
Мину погладив, торчит из пыли
Цвет василька голубой.
 
 
Серые танки – потомки слонов,
Всё-таки Африка ближе, кажись.
– Серый, огонь!
– Есть, товарищ Попов! —
И продолжается жизнь.
 
 
И малоросский звучит говорок
В голосе этих донецких ребят.
Русский солдат – это русский пророк,
Так ведь у нас говорят?
 

Харон

 
Машина катится по полю —
Не грузовик, а сирота.
Антона, Виктора и Толю
Везёт в себе машина та.
 
 
Они убиты в Запорожье,
И командир их там убит.
Трясёт машину бездорожье,
Что так иных шофёров злит.
 
 
Вот только этого – едва ли,
Ему давно знаком маршрут:
Парней он возит на «Урале»
Почти что год, как служит тут.
 
 
А кузов полон – так в прицепе
Рядами едут пацаны,
Хоть сам он кроме этой степи
Не видел, собственно, войны.
 
 
Погрузят-выгрузят – и трогай.
Геройства нет, и страха нет.
Лишь в кобуре висит убогой
На всякий случай пистолет.
 
 
Не видя лица пассажиров
И никогда не знавши их,
Шофёр ведёт машину живо,
Как будто сам везёт живых.
 
 
А пацанам-то по итогу
Неведом тот и этот свет.
Но, впрочем, он их возит к Богу,
И вот у Бога мёртвых нет
 

«Над крышей немосковской средней школы…»

 
Над крышей немосковской средней школы
Торчит луна в последней трети мая.
Здесь подрастали дети кока-колы
В провинции бесплатного вай-фая.
 
 
Засвеченные плёнки детской веры
Лежат в эмалированной коробке.
Из пионера путь в пенсионеры
Проделала отчизна очень робко.
 
 
А мир ещё бликует ярко-красным,
Как будто бы его не обманули.
Да только вот теперь уже неясно —
Далёкое прекрасным назову ли.
 
 
Прекрасное замешано на страхе,
За словом по карманам лазать плохо
Таким, чьи светлы головы на плахе,
Чья Родина – поля чертополоха.
 
 
А дети, эти белые листочки,
Всё по ветру кружили да не знали,
Что, хоть у них душа без оболочки,
Задень её – она подобна стали.
 
 
Им двадцать лет, и снится сон весёлый:
Экзамены сданы, шпаргалки смяты.
Под крышей немосковской средней школы
Спят перед штурмом русские солдаты
 

«Пока одни в окопах – другие в чартах-топах…»

 
Пока одни в окопах – другие в чартах-топах,
И тем и тем от этого смешно.
Мальчишки и девчонки мечтали о Европах,
Но заперто петровское окно.
 
 
Вот перед нами зумер и блогер Третьеполов,
Родившийся в двухтысячном году.
Он ненавидит люто татаровых монголов
И презирает русскую орду.
 
 
А вот сержант Артёмов с медалью за отвагу
С пятнадцатью друзьями в соцсетях.
Он не успел скататься попить пиваса в Прагу,
Но русскою ордою он пропах.
 
 
И блогер Третьеполов, и штурмовик Артёмов
Воспитаны одной эпохой «пост»:
Пост-время, пост-ирония, стоит апостол тёмный,
Живёт Беслан, играется «Норд-Ост».
 
 
Идут сержант и блогер одним июньским полем,
И вот они встречают города,
Где после гей-тусовок и баров с фейс-контролем
Опять родилась русская орда.
 
 
От русского у русских один язык остался —
Такой большой мы видели беду.
А мне в такси водитель-монгол один признался,
Что он теперь за русскую орду
 

«Война как слышится, так и пишется…»

 
Война как слышится, так и пишется
И выбирает язык сама.
Читай историю, эта книжица —
Есть горе горькое от ума.
 
 
Война кочует, окопы роются —
Ну вот и к нам добрались опять.
Пожав плечами, Святая Троица
В окопы эти идёт гулять.
 
 
Россия – наша большая мельница.
Подует ветер вперёд-назад —
И вновь она не мычит, не телится,
Войну предчувствуя как азарт.
 
 
Война, война – урожай безверия,
Итог наивности прошлых лет.
Ах, птица-тройка, ах, кавалерия,
Несёшься в бой, а потом на свет.
 
 
Ведь это наша теперь традиция —
Как на работу на смерть ходить,
Чтоб завтра солнышко круглолицее
До новой жизни тянуло нить.
 
 
А русский свет только так и строится,
Когда провала России ждут.
Но птица-тройка летит за Троицей
И не находит себе приют
 

Светлячки

 
В начале новых дней случилась тьма,
Такая, что и свет сводил с ума.
Его теперь не то чтобы боялись —
Над светом насмехались.
 
 
И повторяли: «Нам за много лет
Насильно навязали этот свет».
Но тьма влекла, как истина, как сила —
Она теперь царила.
 
 
Ночь разлилась снаружи и внутри,
И под запрет попали фонари,
А также зажигалки и лучины —
От света отлучили.
 
 
На улице Лампадной сгоряча
Поразбивали лампы Ильича,
Сносили бюсты Солнцу повсеместно,
Крича: «Им тут не место!»
 
 
И даже те, кто помнил бывший свет,
Терпели тьму: «Пускай рассвета нет
И марширует мрак бесперебойно —
Зато живём спокойно».
 
 
А детям прививали немоту,
Чтоб славили повсюду темноту.
Но были те, кто свет попрятал в храме,
Их звали светлячками.
 
 
О, в них плевали, вдруг узнав о том,
Что свечку приносили в чей-то дом.
Полиция теперь за эти нравы
На них ведёт облавы.
 
 
Их проверяют, отправляют в суд:
Не ждите, светлячки, вас не спасут.
А тени тьмы твердят, как и вначале:
«Мы свет не отменяли.
 
 
Всё это выбор местных, им видней,
За тьмой прогресс и будущее в ней».
И светлячков почти что не осталось:
А что мораль и жалость?
 
 
Когда черно, то их в помине нет,
Но, светлячки, не поминайте свет:
Запомните, что он придёт до срока,
И он идёт с востока
 

Письмо из Нового года

 
Пока метель, как дворник,
По улице метёт,
Включи MP-3 сборник
За двадцать третий год:
 
 
Какие пели песни
У наших стариков
В тот год, где Лео Месси
Был крут без дураков.
 
 
Никто не знал в помине,
Что смерть побеждена.
Ползла по Украине
Гражданская война.
 
 
Но пели-то неплохо:
Как марту полынья
Досталась им эпоха
Свержения вранья
 
 
В явлении момента,
В кружении седьмом,
Где образ диссидента
Впервые стал клеймом.
 
 
Где русские качели
В бессмертие неслись.
И бабки наши пели,
И прадеды дрались.
 
 
Несли качели в небо,
Но чудилось, что вниз.
И было больше не до
Смазливеньких актрис
 
 
Из ада Голливуда
И рая пошлоты.
И снег сходил, как чудо
С мольберта на холсты.
 
 
Мы помним голоса их,
Но форточку открой —
И снегом забросает.
То век двадцать второй
 
 
Летит на гиперзвуке
Да только нам слышней:
«Вы загадайте, внуки,
Свою страну, а в ней
 
 
Не только байки-бритвы
О Ване-дураке,
Но песни и молитвы
На русском языке».
 
 
Сошёлся в этом хоре
Неведомый народ.
Глотни из рюмки моря
За двадцать третий год.
 
 
И веруй, и надейся,
И помни песни, брат.
А завтра мы в Одессу,
В наш русский город-сад
 

«Не предал нас уют…»

 
Не предал нас уют,
Но вытравил покой.
Казался братом Брут,
А ручеёк рекой.
 
 
По ручеёчку вниз
Мы плыли в бизнес-класс.
И жёвочка «Love is…»
Любви учила нас.
 
 
Мы пели мир цветной,
Не чувствуя вполне,
Как стали стороной
В проигранной войне.
 
 
И бакс по 30 эр.
Твердил примерно так:
Что смерть СССР —
Есть высшее из благ.
 
 
И рос мой дивный сад
На почве костяной,
Где бомжем стал Арбат
За цоевской стеной,
 
 
Где тот и этот век
Росли не ввысь, а вширь,
Как будто Чук и Гек,
Бежавшие в Сибирь
 
 
От зумерской возни,
От мальчико-девчат
В страну, где снег возник
И музы не молчат.
 
 
Там помнят, как беда
Дала свободе свет,
Возвысив слово «да»
Над вежливостью «нет»,
 
 
Как мы свободы той
Глотнув до блевоты,
И, видя сад пустой,
Спросили про цветы:
 
 
«А где же красный цвет?
А белый? А иной?
А где же слово “нет”
Над стравленной страной?»
 
 
Но в клетке для неё
Давно разрешено
И грязное бельё,
И пошлое кино.
 
 
Мы – сбившийся с пути
Трамвайчик номер шесть:
И правда – не ахти,
Но уж какая есть.
 
 
Пока прогресс вершат,
Пока в раю горят,
России нужен шаг
От пропасти назад.
 
 
Холодных войн итог —
Горячая война.
И только русский Бог
Испил её до дна
 

«Полынь-звезда…»

 
Полынь-звезда
Среди полей, Полынь-звезда,
Куда несёшься ты, куда?
Вон дом брусчатый у реки,
Вон гаражи, где мужики
Ведут извечный очный спор:
Кто из ларька чекушку спёр?
Не понимая их стыда,
Лети-лети, Полынь-звезда…
Ведь наши дни горчат всё чаще —
Полынь и та, пожалуй, слаще.
 
 
Не звёзды с дедовских наград
По небу русскому летят,
А звёздный град и горя синь.
Лети-лети, Звезда Полынь.
Как через запад на восток
Кружится мина-лепесток,
Так ты лети, не вспоминай —
Внизу Донбасс или Домбай,
Ведь русским что полынь, что щавель,
Они всегда и всех прощали.
 
 
Простят и нынче, не беда.
Лети-лети, Полынь-звезда.
Тебе в России не впервой
Лететь над совестью живой.
Но по закону Пересвета
Позор пройдёт, пройдёт и это.
И мальчик, чья рука легка,
Однажды взяв ПЗРК,
Не пощадив и не жалея,
Собьёт тебя, звезда Галлея.
 
 
А возле домика его
Любовь поставит ПВО.
Звезда зажжётся, но другая,
Невежд несведущих пугая.
И только мальчик скажет: «Боже,
На вифлеемскую похожа»
 

«Сидишь в кафешке под названием „Букет“…»

 
Сидишь в кафешке под названием «Букет»
И смотришь на экране Клаву Коку.
А где-нибудь бомбят, но так далёко,
Что до тебя снарядам дела нет.
 
 
Войны не слышно вовсе: за углом
Не рвутся «лепестки», не жгут соседа,
Не пыхает арта, не пахнет сера —
Всё празднично по-летнему кругом.
 
 
И так должно, обязано так быть:
Не смерть, а жизнь читая по бумажке,
Клиенты «эппл стор», модели-няшки
Несут в кафе рубли, а не гробы.
 
 
Игривый взгляд студентки МГУ
Официанту ближе изначально,
Чем взгляды мариупольцев случайных
На тридевять-азовском берегу.
 
 
И вот когда он встретит их потом,
Нисколько от него не отличимых,
То не поймёт, какие величины
Их разделяют. И к чему о том?
 
 
Комбат майор с шевроном ДНР
Окажется барменом первоклассным.
А нынче наливает он в Попасной
Свинцовый спирт, как русский офицер.
 
 
И это две прямых. Они, увы,
Доказано научно – параллельны.
Две правды непривычно неподдельны,
Два берега – Донца или Невы.
 
 
Для страха и волнений нет причин,
Пока в цивилизованной вселенной
Нацизм уже и впрямь обыкновенный
И от свободы мало отличим.
 
 
Сидишь и дышишь розовой Невой —
Прибрежная волна качает лодку.
Тебе, полковник, в отпуске неловко,
Вот то ли дело – на передовой
 

«Время плюшевых, Родина, вдруг подошло к концу…»

 
Время плюшевых, Родина, вдруг подошло к концу,
Оказалось – не смерть, а ярость тебе к лицу
И весна, о которой хочется петь навзрыд.
Твой простор, что дождями северными изрыт,
Был надолго единым для пёстрых, глазастых нас.
А когда за большой бедой полыхнул Кавказ,
Было страха, Родина, меньше ведь, чем стыда,
И стыдом, а не страхом полнились города.
Нас учили, что скоро все будут равны, ан нет —
Не похожа Россия на старый и новый свет:
Не модна, не способна остаться одною из,
Потерявшая гордость, скулящая «хэлп ми, плиз».
Ты себя раздавала, а нас прогоняла вон.
Идеальной улыбкой скалился Вашингтон,
Посадивши на гранты партийных твоих иуд,
Понимая, что эти – уж эти не предадут!
Ведь себя предавали, не чуя вины ничуть.
Ты сумела бы, Родина, лечь на мороз, уснуть,
Чтобы стало попроще, чтоб не было ничего,
Чтобы символом поколения моего
Стало слово «последний». Последний поэт, солдат,
Чтобы это словечко лупило нас, как приклад.
Ты же встала с мороза и вытерла милый грим —
Оказалось, красивее ты без него, чем с ним.
На тебя ещё скинут и бремя обид, и зло,
Но уже всё случилось – и тройку-то понесло.
Это страшное время, и это жестокий пир,
Ветер новой гражданской, но так и творится мир.
И, по-прежнему время записывая на айфон,
Идеальной улыбкой скалится Вашингтон.
Но не знает, не знает, что варвары тут не мы,
Что закончено счастье от подлости и сумы.
А тебя-то мы, Родина, празднуем все теперь:
Ты для нас королевна, для них же ты – дикий зверь.
Наконец ты вернула свою вековую суть —
Быть назло всякой смерти. И главное – не свернуть!
Эти трезвые годы – есть повод язык родной
Сделать нашей свободой, неподнятой целиной.
Наше сердце в Донбассе, и бьётся оно сильней,
Наша воля на воле, так будет же правда в ней.
Посевная в разгаре, мы сеем весну опять,
Чтобы мир и свободу по осени собирать
 

Наше

 
Хохочут боги, а что в итоге?
В окне гирлянда, в кармане медь.
Хоть у победы и перемоги
Так мало общего, но, заметь,
Что слово «наше» для всех едино
Звучит и пишется, братец мой.
В Святого Духа, Отца и Сына
Кого ты станешь крестить зимой?
Кнута не будет, а пряник водкой
Запьёшь под ёлкой своих обид.
Так с новым годом овцы и волка!
Авось, не будешь овцой побрит.
И волк не съест, и свинья не выдаст,
И Бог, наверное, устоит.
Твой жёлто-синий костюм на вырост
По моде крепкой не крепко сшит.
Да, с новым годом свободы голой!
Свободу горя прошли уже
С улыбкой лёгонькой и весёлой,
С блатными песнями в гараже.
И это тоже казалось нашим —
Большой Fallout большой страны,
Где от России осталась Russia
И made in China её штаны.
Пусть харьковчанин и белгородец —
С одной берёзки одна листва,
Но не народ мы, а так, народец,
Пока границы важней родства.
Хоть нам и прошлое задолжало,
И память дурью легко надуть —
От незалежной до залежалой
Совсем, дружище, недолгий путь.
Так с новым годом, речей не надо,
Бери до лучшей поры билет.
Едва ль позор отличим от зрады,
Которой стукнуло тридцать лет.
Народ наш бывший – не быль, былина.
И, может, тем он ещё спасён,
Что слово «наше» для всех едино
Звучит и пишется, вот и всё
 

«Так и стояла…»

 
Так и стояла,
Белая вся, тонкая,
Девушка, в ком сперва
Разглядел ребёнка я.
Так и стояла,
Я проходил рядом,
И не узнал
Капель её взгляда.
 
 
Я не узнал,
Глаз не узнал синих.
А ведь по ним
Долго скучал, сильно.
Я не узнал
Платья, что так пёстро.
Я не узнал.
Боже мой, как просто.
 
 
Я не узнал.
Вот и конец воле.
«Родина, – говорю, —
Это ты, что ли?»
А у неё
Пахли вином губы.
Тут мне в ответ
Старый солдат грубо:
 
 
«Ты бы своей,
Парень, гулял дорогой.
Всем она вам Родина,
Вас много.
Это для вас
Грудь её под сорочкой,
А для меня, парень,
Она дочка».
 
 
Стало мне стыдно
То ли от слов этих,
То ли же оттого,
Что мы все дети.
Странное дело —
Родины я старше.
Тонкая девочка,
Так за неё страшно.
 
 
Мать её нам
В красной косынке пела.
Краше была мама,
Пышней телом.
Женщина дочку
Выносила насилу,
Только при родах
К Богу душой сходила.
 
 
Взял её под руки я:
«Извиняй, батя.
Нет у неё сестёр,
Будут ей братья».
Так вот и ходим
По миру мы с нею.
Только глаза
Стали ещё синее.
 
 
Всё у нас просто:
Грешно, порой свято.
Может быть, ей
Тоже найдём солдата.
Свадьбу закатим
Где-то в Крыму летом.
Верю, у девочки будет
Всё это
 

«И не было тех, кто помог Атлантиде…»

 
И не было тех, кто помог Атлантиде,
А мы на плаву, на краю.
При первой звезде, перестройке, ковиде
Я веру живую жую.
 
 
Зато мне понятно, откуда я родом,
И детские песни свежи.
И голос у песенок этих не продан
За тридцать монеток во лжи.
 
 
Скучая от собственной праздничной лени,
Я видел в печали живой
Последних пророков своих поколений —
Поэтов Второй мировой.
 
 
И снова история бьёт посерьёзке,
Но чем же я ей помогу?
Россия – она не про снег и берёзки,
Про первую кровь на снегу.
 
 
От матовой крови матрёшка-Россия
Своё отстирала бельё.
А вот Малороссию вновь не спросили,
От русских отрезав её.
 
 
Знакомая с детства улыбка солдата,
Такую подделать нельзя.
Опять поворотное время, ребята, —
Привычная наша стезя
 

«Облаками тушили…»

 
Облаками тушили
чудную луну в реке,
Но забыли, что скоро
по почте весну пришлют.
И уже третий год
стоит Левитан на звонке,
И Берлин не сдаётся,
и вместо войны – салют.
 
 
«Это странные съёмки,
где после актёров снег
С пулемётом шагает
по плёнке ночных аллей,
Где донецкое небо
глядит из-под русских век,
Чтобы ты на секунду
припала к щеке моей», —
 
 
Так тебе написал я,
и письма вставали в строй.
Понимаешь, родная,
метель уже пятый час.
А ведь если апрели
тебя назовут сестрой,
Расскажи им по правде,
что нету в окопах нас.
 
 
Мы донбасские степи,
мы тени одной страны,
Даже наше «Спасибо!»
доносится как «Спаси!»
Мы по-русски мечтаем
и русские видим сны,
Только наша планета
на чёрной стоит оси.
 
 
Все гражданские войны
по вкусу один фаст-фуд,
Мы его больше века
едим в дорогих бистро.
А по нам из карманов
Армани и Гуччи бьют
И растут, дорогая,
как ненависть наших строк.
 
 
Ты мудрее, ты старше,
ты с детства шептала мне:
«Революция – бабка
с дырявым ведром души».
Но она всё шагает
по киевской целине
И заносит на свадьбы
кровавые барыши.
 
 
Отключу в эту полночь
и ближний и дальний свет —
Там опять за оврагом
по-братски стреляют в нас.
Нет ни чёрта, ни беса,
не будет для них побед,
Ибо крестик нательный
врага моего не спас
 

Дмитрий Артис

«Лети-лети, лепесток, через запад на восток…»

 
Лети-лети, лепесток,
через запад на восток…
 

Валентин Катаев.

Цветик-семицветик

 
Девочка,
исполненная зла,
цветик-семицветик
сорвала
 
 
и, бросая
к небу лепесточки,
говорила: «Это лишь
цветочки…»
 
 
Сказка – ложь,
известно наперёд,
в жизни всё идёт
наоборот.
 
 
Целый день
в испуганном Донецке
всхлипывает улица
по-детски.
 
 
Крыльями
отбросив костыли,
мальчик оторвался
от земли.
 
 
Под собой
не чувствуя дорогу,
стал теперь намного
ближе к Богу,
 
 
потому что
снова на восток
прилетел сегодня
лепесток.
 

«Поле боя…»

 
Поле боя,
где солнце по-летнему
подрывает себя
на закат,
ветераны покинут
последними,
прикрывая
отход салажат.
 
 
Непонятен приказ
к отступлению.
Слабакам
в колотун горячо.
Только-только ведь
кровушка вспенилась
и почти
раззуделось плечо.
 
 
Здесь пока
всесоюзная здравница!
Но, слезу
вышибая из глаз,
даже если солдату
не нравится,
он обязан
исполнить приказ.
 
 
Города и селения
пройдены,
отступить —
это значит предать.
Не такому
учила нас Родина,
беспощадная
Родина-мать.
 
 
Потому
ветераны упорото
отползать в камыши
не спешат,
прикрывая
не нюхавших пороха
и не знавших войны
салажат.
 

«Больше салютов…»

 
Больше салютов,
красивых и разных,
больше огня
и любви,
чтобы стоял
отрезвляющий
праздник
Спасом
на чёрной крови.
 
 
Сажу смахнут
свежесрезанной веткой,
выбелят
накипь и гарь,
только
останется
в памяти предков
залитый
кровью алтарь.
 
 
Выпив
и радость,
и горе из чаши,
будто одно
вещество,
прошлое чтут,
без которого в нашем
будущем
нет ничего.
 

«Я всё меньше поэт…»

 
Я всё меньше поэт
и всё больше и больше солдат —
пятый в крайнем ряду,
где, сомкнувшись плечами, стоят
одинокие некогда люди,
служители муз,
в эти страшные дни
заключившие братский союз.
 
 
Мы никчемные воины,
в каждом найдёте изъян:
этот сам по себе,
а тому помогает баян.
Только нас не пробить,
потому что у каждого есть,
кроме верности русскому слову,
отвага и честь.
 
 
Я всё больше солдат,
и со мной в бесконечном ряду
сотни тысяч таких же стоит,
замыкая орду,
и пока не берут нас толпой
на зачистку котлов,
мы спасаем от местного гнуса
отеческий кров.
 

Стихи. Фронтовые

«Тихо-тихо. Бой прошёл, и…»

 
Тихо-тихо. Бой прошёл, и
не свистят над ухом пули.
Спрятав лица в капюшоны,
парни русские уснули.
 
 
Спят в окопах автоматы
после страшной заварушки.
Замолчали виновато
куковавшие кукушки.
 
 
Было жарко, стало сыро.
Ветром облако полощет,
и висит кусочек мира
над задумавшейся рощей.
 

«Он шагает по войне…»

 
Он шагает по войне
в керамической броне,
с командирскими часами,
закурив донецкий «самел».
 
 
Не мальчишка, но старик,
бородатый штурмовик,
настоящий, самый русский
с группой крови на разгрузке.
 
 
Завтра утром ровно в пять
будет Киев штурмовать
в честь единственной подруги,
той, которая в испуге
 
 
от того, что чудо-град
захватил ползучий гад,
от того, что русский город
заселил поганый ворог.
 

«Жахало и пенилось в ушах…»

 
Жахало и пенилось в ушах,
спали штабелями в блиндажах,
кипятили снег на зажигалке
и, смеясь, пристреливали палки.
 
 
Положив под голову клешни,
матерились хуже алкашни.
Трудно разговаривать культурно,
посчитав потери после штурма.
 
 
Забирали улицы, мосты,
базы, укрепления, посты
у проворовавшегося гада.
Всё своё – чужого нам не надо.
 
 
После боя, смазав калаши,
в женщинах не чаяли души,
байками затравливали ночи
и домой хотели… Но не очень.
 

«Не видать…»

 
Не видать
в прицеле солнца.
Фронт стоит,
не шелохнётся.
Распустившийся
мороз
на два метра
в землю врос,
 
 
и порывистым
галопом
скачет ветер
над окопом,
выбивая по пути
из патронов
конфетти.
 

«Я здесь, и мысли о тебе…»

 
Я здесь, и мысли о тебе
наполнены любовью.
Жую простуду на губе
и сплёвываю кровью.
 
 
Смотрю, процеживая мрак,
и слепну от пожарищ.
Лицом к лицу заклятый враг,
плечом к плечу – товарищ.
 
 
Ты с нами, мы в одном строю,
ты тоже месишь глину.
Я грудью за тебя стою,
ты – прикрываешь спину.
 
 
Мороз нахлынувшей зимы
и жар лихой годины…
Ты тоже здесь, и, значит, мы
никем не победимы.
 

«Вернулись парни с боевого…»

 
Вернулись парни с боевого,
вернулись на своих ногах.
Жива Россия и здорова,
чего не скажешь о врагах.
 
 
Сгущались над равниной тучи,
но верен был и был суров,
как Божий суд, отряд летучий
безбашенных штурмовиков.
 
 
Отваге есть куда излиться
слепящим ливнем из ведра.
На месте вражеских позиций
теперь бездонная дыра.
 
 
И проще самого простого
сказать о сущностях земли:
вернулись парни с боевого,
распили чай и спать легли.
 

«Целый…»

 
Целый
день
на бэтээрах
перекрашивали
снег,
и под
вечер
батарея
разрядилась
на ночлег.
 
 
Парни
расползлись
по норам,
я остался
до утра
брать
бессонницу
измором
под журчание
костра.
 
 
Много жара,
мало дыма.
Ночь
исполнена
огней.
Можно
думать
о любимой
как о женщине
своей.
 
 
Сохнет
сброшенная
каска,
скачет
месяц
голышом.
Всё настолько
распрекрасно,
что немного
хорошо.
 
 
Лес молчит,
но ловишь
ухом:
всякой нечисти
в укор
звучно тянет
русским духом
изо всех
звериных
нор.
 

Синица

 
Полночь.
В небе
звёздный улей.
Поле белое
лоснится.
Развлекает
в карауле
сердобольная
синица,
и шевелятся усы
нашей
лесополосы.
 
 
В блиндаже
чужая нычка
переполнена
бычками.
Птичка
ростом невеличка,
а по воздуху
чеканит,
чтоб
уставший караул
от мороза
не уснул.
 
 
Сколько
клювиком
ни щёлкай,
не возьму тебя
на мушку!
Время льётся,
как сгущёнка
в металлическую
кружку,
и как будто
сотню лет
нет войны
и смерти
нет.
 

«Растопырило небо…»

 
Растопырило небо
продрогшую лапу
и моргает глазищем:
– За кого ты воюешь?
– За маму и папу!
За могилки
на старом кладбище…
 
 
Облака опустились
на чёрную кочку,
о любви промяукав:
– За кого ты воюешь?
– За сына и дочку,
за родителей
будущих внуков!
 
 
Отвечать на простые
вопросы без мата
переходит в привычку:
– За кого ты воюешь?
– За лучшего брата
и за лучшую в мире
сестричку!
 
 
– От слепого огня
уходя по туману,
будто прячась в кулису,
за кого ты воюешь?
– За Инну и Анну,
за Марию
и за Василису!
 
 
– На тарелку сгружая
овсяную кашу,
что гороховой гаже,
за кого ты воюешь?
– За Родину нашу,
за Россию —
и проще не скажешь.
 

«Поднимется ветер, уляжется боль…»

 
Поднимется ветер, уляжется боль.
Война как вершина искусства.
Мне так не хватало разлуки с тобой,
что я обесценивал чувства.
 
 
Не думал, что буду способен мечтать,
от пуль укрываясь в траншее,
о том, как любви кровяная печать
свой след оставляет на шее.
 
 
Не верил в умение слепнущих глаз
твой образ ловить до рассвета —
в тумане, в дыму ли, который прожгла
ракетница, будто комета.
 
 
Не знал, что надменные губы твои
дрожат, если я исчезаю.
Война как вершина искусства любви.
Я думаю, верю и знаю.
 

Мария Ватутина

«Украина, прощай!..»

 
Украина, прощай!
Умираешь не собственной смертью.
Истекаешь, безногая, кровью, ворованной нефтью,
Изрыгаешь проклятья, ракетами вместо морфина
Обезболить пытаешься совесть.
Прощай, Украина.
 
 
Возрастившая агнцев закланья, скрещённых с волками,
Очернившая предков, ведущих в Россию веками,
Ты была мне когда-то и люлька, и нянька Арина.
Я любила тебя, я любила.
Прощай, Украина!
 
 
Я учила украинским песням русалок полночных,
Я траву тёмно-русую слушала в водах проточных,
В белоглазье омел, под каштанов паникадила
Я в лесные скиты меж дерев не боялась, входила.
 
 
Я спускалась под землю твою – навестить первородных.
Я пила молоко из исконных сосцов приворотных,
О, платанов латунь! Древних буков шершавая глина!
О, сиреневый чад над Печорой!
Прощай, Украина.
 
 
Неужели ты та, что учила влюбляться без меры,
Над которой ломились от зірок небесные сферы?
Но омела чернеет, цепляясь за ветки осины,
А под веткой чернеет Иуда. И нет Украины.
 
 
Закрываю глаза, не могу тебя видеть такою,
Изрыгающей «Слава…», зигующей синей рукою
В христианское небо. Я в смерти твоей неповинна.
Ты – сама. Ты – сама. Ти вже вмерла.
Прощай, Украина!
 

На снос памятника генералу Ватутину в Киеве 9 февраля 2023 года

 
Когда мы обратно в твой город войдём,
Немного остыв возле входа,
Мы точно не тронем твой выживший дом
И стадо немого народа.
 
 
Не сроем могил украинских солдат
И мову не пустим на мыло.
Ты сам привезёшь монументы назад
И всё обустроишь, как было.
 
 
Героем героя опять назовёшь,
Кого бы ты раньше ни славил.
И памятник этот ты тоже вернёшь
Туда, где народ его ставил.
 
 
Я знаю, что скажешь ты в зале суда:
Ты был – исполнитель наряда.
Но, знаешь, когда мы вернёмся сюда,
За прыть твою будет награда:
 
 
Нависнет над Киевом глыба одна,
Бессмертье своё узаконив.
И схлынет в Европу святая война —
Где ждут Рокоссовский и Конев.
 

«Та земля, где цикадами ночь тиха…»

 
Та земля, где цикадами ночь тиха,
Где давал рассветный час петуха,
Стёрта в прах построчно.
И вполне возможно, что всполох крыл —
Это те, кто взрывами из могил
Воскрешён досрочно.
 
 
Я ещё, бывает, и затяну
Украинскую песню не про войну,
Про плывущий човен.
Он такой же старый, как тот оклад,
Под которым лик на дощечке свят,
Так же чист и чёрен.
 
 
И плывут в куинжиевском свету
По реке на огромном своём плоту
И Петро с ключами
От калитки райской, и сам Павло,
И ещё моей там родни полно,
А я их встречаю.
 
 
Я пою, пою, и светло от звёзд.
Но не Droga Mleczna, а Крымский мост,
По-всему, астрален.
И вплывают в Корсуньские врата,
Кто пришёл домой на борту плота,
Так сказать, с окраин.
И живых, и мёртвых впишу в стихи,
 
 
И ещё, чтоб третии петухи,
Ерихонски трубы,
Чтобы Лжевладимир мотал на ус,
Что теперь предел его наг и пуст,
Как ни плачь в ютубы,
 
 
Что ушли с холмов Лыбедь, Кий и Щек.
А Россия это и есть Ковчег,
Берегущий запах
Приостывшей печки в родной избе.
А народа растраченного – тебе
Не подарит Запад.
 
 
Вот сошлись библейские времена:
И потоп, и хворь, и война дрянна.
Гаснет свет над хатой.
Я пою, я иду на тысячный круг,
Чтобы все воскресшие шли на звук
Незамысловатый.
 

Родина

Захару Прилепину

 
Гудящая в веках стальными лопастями,
Глубинная моя, горящая дотла,
Как выживаешь ты с такими скоростями?
Как выживаешь ты, не помнящая зла?
 
 
Отдав своих солдат на дальние заставы,
Сусеки поскребешь и – снова в хоровод.
Как выживаешь ты, народ моей державы,
Далёкий от столиц, столицам тем оплот?
 
 
Несуетная ширь, стоишь ты, подбоченясь,
Надмирная, как лик надвратного Христа,
Ты Китежем всплывёшь, восстанешь птицей Феникс,
Воскреснешь, воссияв, – до нового креста.
 
 
А как хотела ты? – владелица пространства,
Мать лучших из людей, чистилище племён.
О, я люблю в тебе вот это постоянство,
Охранный твой удел, победный перезвон.
 
 
Я в мыслях всю тебя обозреваю разом
И вижу каждый двор, и слышу каждый всплеск
Колодезной воды и ржанье за лабазом,
Ночного костерка дохристианский треск.
 
 
Я знаю, как тебе даётся пропитанье,
И знаю, как тебе даётся ореол
Сияющих границ, вдовиц твоих камланье,
Закланье городов и вымиранье сёл.
 
 
Ты знаешь и сама всё о себе, о том как
Растерзывать себя и взращивать себя,
И возвращаться вновь в стоических потомках,
По ранним яровым пылищею клубя.
 

«Не верь ты мне фальшивой, слабой, ленной…»

 
Не верь ты мне фальшивой, слабой, ленной —
Я ничего не знаю о войне,
Как телескоп не знает о Вселенной
С погибшими мирами в вышине.
 
 
Я заползаю в возраст отупленья,
Слежу за новостями с лежака,
С меня не спросишь ни за отступленье,
Ни за нехватку раций мужикам.
 
 
Но я с такою бешенною силой
Походные крещу их вещмешки,
Что мне, тяжеловесной и трусливой,
Бог посылает нужные стишки.
 
 
О том, что в поле белая пороша,
О девяностых, отданных за так,
О том, как подполковник дядя Лёша
Рыдал тогда об армии в кулак.
 
 
О том, что льются западные транши,
Как бесконечный симоновский дождь,
О том, как предрекали ветеранши:
«Случись война – не встанет молодежь».
 
 
А вот она – страна – взяла и встала,
Когда пришла военная пора.
И мальчики, гонимые вчера,
Подняли трикотажные забрала.
А значит, никогда не умирала
Страна моя, ошиблись доктора.
 

«В особенные эти времена…»

 
В особенные эти времена,
Когда идёт – не надо врать – война,
Меня всё тянет параллели строить.
И если ты – другая сторона,
То – с кем ты, если родина – одна?
Понять, что ты предатель, не хитро ведь.
 
 
Другое дело – изучить мотив:
Засвечен твой дворянский негатив?
Несправедливо сослан ты в шарашку?
А может, кто, свободами прельстив,
До кончиков волос благочестив,
Тебе «открыл глаза» на «эту Рашку»?
 
 
Ты проверял, он точно – за добро?
И сам не входит он в политбюро
Большого серпентария в Рамштайне?
Он даст тебе свободу и тавро
На лбу поставит. Всё, как мир, старо:
Тебя расплющит в этой наковальне.
 
 
А если ты всежалостив и чист,
Ну, гуманист такой, ну, пацифист,
Такая мимими, персона светска,
Толстовец и непротивленец злу
Насилием – возьми вон ту золу,
Она была ребёнком из Донецка.
 

«Нас снова Змей разводит, как детей…»

 
Нас снова Змей разводит, как детей,
разводит так, что мысли нет брататься.
Чем родственней дружины, тем лютей —
им до последней капли крови драться,
чтоб ветвь одну оставить, лишь одну!
отречься, отлучить, отгородиться.
Чужих родов холодную войну
(что нынешней в подметки не годится)
так не ведут, поскольку кровь не та.
А в этой битве не разжать объятья.
Бог сотворил Адама и Христа,
плоть и душа – заветные собратья.
 
 
Кровавый пар, что пахнет молоком, —
в ноздрях играет, оседает в горле.
И со ступни Распятого, сквозь корни,
в расщелины известняка влеком
не силой тяготения, но силой
родства, стекает алый ручеёк,
где всяк перед Адамовой могилой
отныне обезгрешен и высок.
 
 
Смотри, Господь, на терриконах тех,
не на Голгофе – на вершине Кряжа
Донецкого – мы искупаем грех
всемирной плодоядности. Но кража
ещё приободряет новый рейх.
Прости их, мы взошли на крест – за всех.
Но он не виден из-за камуфляжа.
 

Космос

И. Караулову, А. Ревякиной, А. Долгаревой

 
Заговорили о судьбе, о том,
В каком мы все сеченье золотом?
Что́ космосом зовётся персональным
Для каждого? Планета за бортом
Качала водным куполом печальным.
 
 
Один сказал, что космос для него
Ландшафт от сих до сих, от вон того
Мурма́нска до Приморья, до Камчатки.
А солнце мы задраили. Его
Безудержность опасна для сетчатки.
 
 
Другая утверждала, глядя сквозь
Волокна, проплывающие вскользь
Над степью, где грохочет панорама,
Где дом её:
– Вот космос мой! Небось,
Уже уснула под бомбёжку мама.
 
 
А третья говорила:
– Мне Москва
Дороже звезд и Млечного моста,
Где я одна, как перст, но в центре света,
Внутри народа. Это ли не та
Вселенная, где одиночеств нету.
 
 
Ещё одна в их призрачном кругу
Была вдали – сидела на лугу,
Вдыхала жадно пряность земляную
И ветер, горько пахнущий войной.
А Космос был обычный позывной
Бойца, который держит Кременную.
 

«Не оплакивай воина…»

 
Не оплакивай воина,
Провожая на фронт.
Всё. Колонна построена
У чугунных ворот.
В гимнастёрочку хрусткую
Погоди, не реви.
Пусть солдатушки русские
Помнят строгость любви.
 
 
Из объятий терзающих
Он идёт не на смерть.
На священных ристалищах
Добывается честь,
Добывается родина,
Добывается дом.
Как ты там ни расстроена,
Отревёшься потом,
 
 
Вспомнив юность, супружество
В приутихшем дому.
А сейчас нужно мужество
И тебе, и ему.
Не казачья же вольница,
Не мальчишки гурьбой,
Это – русское воинство
Отправляется в бой.
 

Юрий Волк

Прекрасное далёко

 
Мешковину серого рассвета
Прошивает огненной иглой.
Вспышками ракета за ракетой
На передовой. И я – живой.
 
 
Привкус на губах солоноватый.
На снегу багрово-алый след.
…Помнишь, пионер восьмидесятых,
Детской песни радостный куплет?
 
 
Пелось про «прекрасное далёко».
Мы в «далёко начинали путь».
И мечталось каждому до срока
Хоть глазком в «далёко» заглянуть.
 
 
В нашем прошлом «юные апрели»,
И без нас летали корабли.
Мимо каруселей и качелей
В это настоящее пришли —
 
 
К миномётам, пушкам, танкам НАТО.
Пионеры той большой страны,
Каждый родом из восьмидесятых,
С вражьей и российской стороны.
 
 
Нам дойти бы вместе до истока
И понять, чем ненависть грозит.
Почему «прекрасное далёко»
Утонуло в страхе и грязи.
 
 
Захлебнулось здесь в кровавой рвоте
И в ошмётках выбитых мозгов.
«О прекрасном» больше не поёте.
Не хватает в речи русских слов.
 

март 2023

Жизнь вернулась. после плена

 
Постучалась в госпиталь весна,
Зацвела, запела, зазвенела.
Яблони-невесты наши в белом,
Ждали у открытого окна.
 
 
В мае сквозь оконное стекло
Видим лепестковые метели.
Жизнью на больничные постели
Солнце с подоконника текло.
 
 
Жизнь вернулась. От весны пьяны.
Каждый день – несметное богатство.
Паренёк седой с глазами старца
Оживает от глотка весны.
 
 
Разбуди, весна, и расколдуй.
На его губах белее мела
Осторожно и пока несмело
Жизнь оставит первый поцелуй.
 
 
Постели весеннюю траву.
Он поймёт, как в каждой жилке пульсом
Бьётся жизнь и радость, что вернулся.
– Я проснулся, мама, я живу!
 

2022

Пополнение в стае

 
Наливаются болью
        бездонные чаши зрачков.
Боль вскипает у рта,
        по вискам проливается влагой.
С каждым вдохом сильнее
        и с каждым сердечным толчком,
Обжигая глаза
        ослепительным красным зигзагом.
 
 
Мой напарник меня
        долго тащит на взмокшей спине
Ближе к нашим в окоп,
        ориентируясь в сумраке ночи.
Что-то там говорит
        сам себе, а быть может, и мне.
Дышит так тяжело
        и бормочет, бормочет, бормочет.
 
 
Разговором, видать,
        сокращает мучительный путь.
Для меня и себя
        вслух считает он метр за метром.
«Вот еще подожди.
        Вот немного, осталось чуть-чуть.
Нам пройти-то всего
        до машины один километр».
 
 
Мой напарник – пацан;
        для меня он почти что сынок.
И по виду ботан,
        бледнолицый хиляк от науки.
А поди ж ты, меня, мужика,
        на плечах поволок.
Вот упёртый какой,
        семижильный боец тонкорукий.
 
 
Я ему прохрипел: «Отдохни».
        Говорю: «Отдышись».
А в ответ он:
        «Не точка, братан, запятая,
Отдохнуть, говоришь,
        постоять и упасть? Да «ни в жисть»
Нам нельзя, потому что
        гляди – рассветает».
 
 
До машины к утру
        он меня, как умел, доволок.
А потом, усмехаясь,
        усталый уселся в сторонку:
«Знаешь, Волк,
        у меня позывной не Сынок, не Щенок.
Ты не против того,
        если буду я зваться Волчонком?»
 

На День Победы

 
Неведомо в каком бою, ребята,
Сегодня-завтра, может быть, и я,
Перешагнув границу невозврата,
Останусь в темноте небытия.
 
 
Дела земные, как и вам, внезапно
Мне станут неважны и не нужны.
Уйду ли с пулей или с рёвом залпа,
А может, стоном лопнувшей струны.
 
 
Великий день провозгласит салютом,
Что мир пришёл и нет в бою смертей.
Не будет больше ненависти лютой.
В подвалах нет испуганных детей.
 
 
Я к вам приду с такой прекрасной вестью,
Пусть на погост, но с праздничным вином.
Плечом к плечу дрались мы в битвах вместе.
Там каждый был связующим звеном.
 
 
Ты падал – я вставал с тобою рядом.
Ты, раненый, кричал: «Давай огня!»
Мой пулемёт замолк, когда не надо,
И ты, мой друг, тогда прикрыл меня.
 
 
Не думаю, что истину открою:
Ты заслонил меня в тот миг собой.
И кровь твоя, с моей смешавшись кровью,
Вернула жизнь мне в твой последний бой.
 
 
Приду к друзьям и, наклоняясь низко,
Скажу: «Прости», «Спасибо», «Извини».
На чёрный мрамор строгих обелисков
Кладу гвоздик холодные огни.
 

январь 2023

Шаг в небесную Новороссию

 
Знали жизнь не по газетным рубрикам:
Жгло огнём, и глотки выел дым.
Бьётся насмерть юная республика,
И герой остался молодым.
 
 
Суть войны приходится историкам
Излагать без хитрых выкрутас,
Без прикрас и пафосной риторики:
Есть война, а на войне – приказ.
 
 
Листопад в разгар донецкой осени
Скинул в парках разноцветный шёлк.
В синеву небесной Новороссии
Командир полковником ушёл.
 
 
Он шагнул туда отважным воином
В день, когда кружился листопад.
Был награды высшей удостоенным
Как герой, защитник и солдат.
 
 
Звали нас тогда сепаратистами.
Как нацисты поднимали вой!
Бились за республику неистово.
С нами был Арсен ещё живой.
 
 
Хлебным полем с мятыми колосьями,
В комьях развороченной земли,
Сделав шаг к небесной Новороссии,
Вы за командирами ушли.
 

февраль 2023

Вдова

 
Уходит день осеннего тепла.
Ты у печи устало руки греешь.
Заботы с плеч. Закончены дела,
И чувство одиночества острее.
 
 
Тебе сбежать бы хоть на край земли.
Уйти туда, где за ушедшим летом
По тёмным рекам листья-корабли
Пустила осень странствовать по свету.
 
 
Где холодна пожухлая трава,
Где ночь плетёт причудливые тени.
Не будет слова горького «вдова»,
И в первый раз уснёшь без сновидений.
 
 
Не будет там сочувствующих глаз.
И постепенно боль пойдёт на убыль.
Не скажут равнодушно зеркала,
Что у бровей морщина пролегла,
Что улыбаться не умеют губы.
 
 
Любимого по молодости лет
Ты провожала, словно на работу.
И тут же потащила в интернет
Теперь тобой оплаканные фото:
 
 
Вот парни. За плечами рюкзаки,
Через минуту воевать уедут.
Вот поцелуй, прощальный жест руки
И надпись крупно: «Жду тебя с победой».
 
 
И только мама сына своего
Перекрестила в суете вокзала.
Смотрела долго молча на него,
Как будто бы живым запоминала.
 

ноябрь 2022

Героям битвы за Бахмут

 
Покачнулись земля и небо.
Покорёжило шар земной.
Взрывы справа и взрывы слева,
Взрывы рядом и вслед за мной.
 
 
Налетят вихри адовой ночи,
Всё сметают, сжигают и мнут.
Пулемёт непрерывно стрекочет:
За – Бах – мут, за – Бах – мут,
за – Бах – мут.
 
 
В дымном воздухе только ошмётки,
Лижет ночь языками огня.
Младший брат за моим миномётом.
Он теперь заменяет меня.
 
 
У него музыкальная память.
Если взялся, то честно играй.
Нравом – порох, характером – камень,
Силой – русский, мечом – самурай.
 
 
А придётся, тогда под разгрузкой
У бойца до последних минут
Сердце будет стучаться по-русски:
За – Бах – мут, за – Бах – мут,
за – Бах – мут.
 

29 ноября 2022

Женщина солдата

 
Мне женщина махнула из окна.
О боже! Как она была красива.
Дрожащий голос с нежным переливом
И под руками гибкая спина.
 
 
Я от печали милую не спас.
Она же мне свои давала крылья.
Любила так, как женщины любили
Перед разлукой нас в последний раз.
 
 
Бессильная моя перед войной,
Без слёз стояла молча у порога.
Ей быть для всех серьёзной недотрогой,
А мне – любимой преданной женой.
 
 
И видится: упрямо губы сжав,
Она присядет у зеркальной дверцы,
Без колебаний зашнурует берцы,
А туфельки свои поставит в шкаф.
 
 
О женщинах нам петь, как о святом.
В тяжёлую минуту рядом с нами
Они подхватят выпавшее знамя,
Закрыть собой сумеют, как щитом.
 
 
Они уйдут в окоп зимой в метель.
Они войдут в больничные палаты.
Наденут камуфляжные бушлаты,
Как надевали бабушки шинель.
 
 
Любимая махнула из окна.
И в горести она была красивой.
Я буду воевать за всю Россию,
Где ждёт меня живым моя жена.
 

февраль 2023

Человек дичь?!

 
У новых войн иная ипостась.
В них человека приравняли к дичи.
Вот оператор целится, смеясь.
Охотник – дрон, а я – его добыча.
 
 
На загнанного смотрят свысока.
Скажи, мой друг, куда уходит воин?
О нём всплакнут седые облака.
О нём в трубе ночами ветры воют.
 
 
Забудется друзей живая речь.
Стирает время их живые лица.
Нам только свечи у икон зажечь
И помолчать и тихо помолиться.
 
 
Родит в полях весеннюю траву
Снег, уходя с земли водою талой.
Ответит парень: «Я в тебе живу.
Пусть на земле меня уже не стало.
 
 
И дочери твои без женихов.
Мне очень жаль, что не родятся дети,
Что станет меньше песен и стихов.
Что мир потери может не заметить».
 
 
Играючи, ракетами настиг
Моих друзей в траншее беспилотник.
Не будет у поэта новых книг.
Не будет у художника полотен.
 
 
Бежим от механических стрекоз.
В компьютерной стрелялке жизней много.
А наяву бездушный дрон принёс
Не просто смерть. Он гасит искру Бога.
 

2023

Воин

 
Ты воин. Не тебе решать,
Куда же в битве улетела
Твоя бессмертная душа
Из обездвиженного тела.
 
 
Быть может, в рай. А может, в ад.
Летит под звёздные метели.
Но веришь – суждено назад
Душе вернуться в новом теле.
 
 
И знает воин, для чего
Ему даруют много жизней,
Что жизнь не полностью его —
Она принадлежит Отчизне.
 
 
Боец старался уберечь
Удел от пришлых иноземцев.
Но ударяет вражий меч.
И он вернулся снова в детство.
 
 
Ты – русич. Защищать привык.
Когда на Русь пошла Европа,
Тебя пронзил германский штык.
И ты остался у окопа.
 
 
Мы мужики из разных мест.
Но никогда не бросим друга.
…И вот георгиевский крест
Упал на русскую кольчугу.
 
 
Одна из пуль была твоя:
Пробьёт шинель, заглушит сердце —
Вернёшься на круги своя
И снова попадаешь в детство.
 
 
Наш путь во времени далёк —
Года спрессуются в моменты.
…И орден Славы рядом лёг
На крест георгиевскою лентой.
 
 
Поднимет твёрдая рука
Свой щит над нашей головою.
Во все эпохи и века
Для гибели рождался воин.
 
 
Мир человеческий жесток.
Вот снова под солдатским берцем
Взорвался смертью лепесток.
И ты опять вернулся в детство.
 
 
Своим достоинством равны,
С кольчугой предков рядом лягут
Награды нынешней войны —
Медали ваши «За отвагу».
 

декабрь 2022

Земляки

 
Не уходи, не исчезай бесследно,
Осенних дней последнее тепло.
По краю вечереющего неба
Огнём закатным солнце утекло.
 
 
Здесь за окном так сыро и промозгло,
И на стекле холодная слеза.
Уже закрыли первые морозы
Осенним лужам блёклые глаза.
 
 
Здесь нет войны. Но всё же занавесьте,
Закройте чёрным крепом зеркала.
Вчера домой вернулись грузом двести
Простые парни нашего села.
 
 
Война не там. Она теперь повсюду.
Кому-то в это верится с трудом.
Бегут, кричат: «Я воевать не буду!» —
Но к ним война сама ворвётся в дом.
 
 
Я к землякам пришёл сегодня в гости,
Оставив за оградой суету.
Заплаканная осень на погосте
Упала на гранитную плиту.
 
 
Здесь траурные ленты на портретах
Моих друзей, защитников страны.
Вас называю воинами света
За молодость на алтаре войны.
 
 
Уходит день на фронт к бойцам, на запад.
Приморский вечер у могил молчит.
Тайга выносит на кедровых лапах
Луны старинный богатырский щит.
 

2022

Беспамятство и безвременье

 
Ткань времени порвана в клочья,
Запутана в многоголосье.
Что было, я помню неточно,
А может быть, не было вовсе.
 
 
Как будто сорвался с обрыва.
Накрыло тяжёлым и тёмным.
Мне помнится что-то до взрыва.
А дальше не помню, не помню.
 
 
Мелькает обрывками память —
Киношная старая лента.
Я склею её лоскутами,
Себя соберу по фрагментам.
 
 
В беспамятстве и безвременье,
Меня ненавидящий люто,
Лежит рядом раненый пленник,
Такой же, как я, бесприютный.
 
 
Два воина – оба солдаты.
Два парня, разорванных миной.
Для мамы и киевской мати
Два мальчика – родненьких сына.
 
 
Потомки одних поколений —
Упала обломанной ветка.
В беспамятстве и безвременье
Два недруга, два человека.
 

2021

Екатерина Годвер

Солдаты

 
А казалось бы – не Помпея и не Содом.
Но опять в ночи взрывается чей-то дом.
Только думаешь: «Господи, чтоб не зря…
Отведи глаза, наведи снаряд
Мимо спящих – на адресата…»
И который век – всё подряд, подряд,
От январской стужи – до декабря
Всё идут солдаты.
 
 
Через «нет», «не надо» и «не могу»,
В ковылях по пояс, по грудь в снегу,
На броне – по сёлам и городам.
Закипает асфальт и дрожит Орда,
И склоняется ось земная
Перед ними, заржавлена и худа.
Но они всё идут и идут туда,
Где пожаром закат пылает,
 
 
Где огонь в печи, где вино и хлеб.
Отступает Нюкта, молчит Эреб.
Мертвецы садятся за общий стол:
Легионы глядят сквозь туман густой,
Крестоносцы и санкюлоты…
Человек человеку – известно кто;
Вновь заходит история на виток,
Не щадя кого-то.
 
 
Нет конца и края; а правда – там,
Где змеёй в траве пролегла черта.
Есть свои. С чужих – невеликий спрос,
А змея шипит и кусает хвост,
Но в огне пожарищ
Выбор ясен, даже когда непрост.
По весне пойдёт, что посеем, в рост.
Победим, товарищ!
 

«Сквозь анилиновый хай-тек…»

 
Сквозь анилиновый хай-тек
Из каждой слободы
Уходят люди в белый снег,
Уходят в чёрный дым.
 
 
И как сто лет тому назад,
Как тысячу долой —
Сочатся миром образа,
А дерево – смолой.
 
 
И плачет кто-то. Пишет блог,
В сердцах клянёт судьбу…
Сочится кровью на сапог
Седьмая пядь во лбу.
 
 
Огонь горячим языком
Касается небес.
Солдат штурмует Белый дом,
Штурмует чёрный лес,
 
 
Клубится дым, кипит вода
В походном котелке,
Встаёт счастливая звезда
В прекрасном далеке.
 

«Иноземная литера…»

 
Иноземная литера
Впредь на наших руках.
Кто с Москвы, кто из Питера,
Из мордовских ИК —
 
 
Мы родное отстаиваем,
Возвращаем назад:
От царя – и до Сталина,
И до самых Карпат.
 
 
Кто за лентой под пулями,
Кто в глубоком тылу.
Нас словами ходульными
Не удержишь в углу,
 
 
Нам – снега подвенечные,
Разнотравья рушник…
Наша жизнь скоротечная —
Огнедышащий МиГ.
 
 
Нам – любить и надеяться
От креста до креста.
Наигрались в индейцев мы,
Досчитали до ста.
 
 
Нам – изрытый кавернами
Дом во все времена.
Нам – цена непомерная…
Это мира цена.
 

«Я держусь за воздух. Воздух сер…»

 
Я держусь за воздух. Воздух сер,
Залепил глаза оконной пылью.
Под гаражный рок небесных сфер
Пляшет и глумится камарилья.
 
 
Воздух сух. Ни вздоха, ни слезы,
Звуки повисают, гаснут, стынут.
Непослушен русский мой язык,
Говорит со мною на латыни.
 
 
Говорит: cogito ergo sum,
Vincit qui se vincit in victoria¹.
Волки воют в сумрачном лесу,
Неудобно пишется история.
 
 
Тесен мир, как комната тесна,
Никому не выйти из сюжета.
Вот такая Русская Весна,
Снежное безжалостное лето!
 

«Живущие с фигой в кармане…»

 
Живущие с фигой в кармане
Считают часы и рубли.
Ничто не зовёт и не манит,
Ночами ничто не болит —
 
 
Лишь режут глаза до озноба
Чужие, нескладные «я»,
Которые любят до гроба,
Которые насмерть стоят,
 
 
Которые смеют бороться,
Искать, не сдаваться, найти.
Горит златокудрое солнце
На каждом запа́сном пути.
 
 
И каждый сочтён и отмечен;
От каждого – всем – по любви…
Но фига сжимается крепче,
Да зеркало рожу кривит.
 

«Майор Александр Иванчев…»

 
Майор Александр Иванчев
Заходит на цель.
В зелёной траве одуванчик
Горит как солнце.
 
 
Воздух разъят крылом
Распополамлен,
Плещется под соплом
Пламя.
 
 
Майор вспоминает из книжки
Детский стишок.
Таня, Бычок, Мишка.
Всё у вас хорошо?
 
 
Год сгорает за два,
Брешут приборы.
Трава у дома, трава
Мстится майору.
 
 
Зубы сцепив, Иванчев
Терпит двенадцать g
Он не может иначе.
Не отступать же?
 
 
Пластик клавиши пуск
Пальцем продавлен,
Сумеречен и тускл
Цвет яблоневый.
 
 
Не унывай, майор.
Многая лета!
Пробьёт впотьмах коридор
Наша ракета.
 

Герой

 
Был снег вторичен, неглубок.
Шёл год под стать ему.
Тезей укладывал клубок
В походную суму.
 
 
Он был не воин, не солдат,
Он не любил людей.
Умён, немолод, бородат —
Герой на чёрный день,
 
 
Но за порог шагнул, как в бой,
Навстречу всем ветрам…
Взошёл оранжевый клубок
Над городом с утра
 
 
И покатил за горизонт
Среди небесных тел.
А на нестриженый газон
Пушистый снег летел,
 
 
И Ариадна у окна
Сквозь снег смотрела вдаль.
Из шерстяного волокна
Была её печаль.
 
 
Под вечер снег следы укрыл,
Потом присыпал цель…
Но продолжалась до поры
История. В конце
 
 
Старуха пряла у огня,
А в небе голубом
Котёнок лапой погонял
Оранжевый клубок.
 

Наталья Денисенко

«С грохотом год…»

 
С грохотом год
врывается в зиму —
громко!
Не осекается год,
не стелит соломку,
Не раздаёт
от своих щедрот
чудесами,
Только пинает:
«Сами, ребята, сами!»
Только пеняет,
что мягкотелы или,
Не послужив,
победу не заслужили,
Только корит,
что медленно запрягаем,
Будто горит не дом,
а трава за краем.
 

«Темень да снег. Тишина тревожна…»

 
Темень да снег. Тишина тревожна.
Крепко стоит блиндаж,
к печке-буржуйке подсел осторожно
бритый солдатик наш.
И затеплело… Носки-носочки
вязаные сухи,
кровь разгоняют короткие строчки —
правильные стихи.
 
 
Переменившись, со вздохом жарким
падает на плечо
ночка. Дымится, кидает сигарки
с неба – ещё, ещё.
Трое вернулись, к печи притёрлись,
вытянулись и спят.
«Вот бы о каждом из них – да повесть!» —
думает тот солдат.
 
 
Выйдет на воздух, а там – красиво.
Где она, та война?
Будет дивиться, как неуязвимо,
прочно стоит луна,
думать: «Теперь ты совсем другая,
грустно глядишь, как мать.
Светишь? Свети.
Нам с тобой, дорогая,
прежними
не бывать».
 

«Неслышно встала. Лицо закрыла…»

 
Неслышно встала. Лицо закрыла.
«Его убили, – так говорила. —
Зачем всё это? Не вижу смысла».
Вдоль тела плетью рука повисла.
 
 
И крикнул лоб из диванной пыли:
«А что Герой? Ведь его убили».
И враг заклятый примерно то же
сказал, кривляясь корявой рожей.
 
 
Но зрячий видел, что враг, собака,
трясётся телом и полон страха.
Есть проигравший. Есть победивший,
себе и Богу не изменивший.
 
 
И столько силы, и столько света —
как поворотных времён примета —
теперь нисходит на наши души.
Героев поступь —
не слышишь? —
слушай!..