Kitobni o'qish: «Свет далеких звезд»

Поезд до Венеры

Звук разбитого сердца —

это самая громкая тишина на свете.

Кэрролл Брайант

«Не знаю почему, но когда я смотрю на звезды, мне хочется мечтать», – думал Он, глядя в черное, густое, усыпанное блестящими пуговками звезд небо. Через толстое стекло иллюминатора Он видел людей, что толпились у края платформы, огороженной силовыми полями. Тысячи людей протягивали руки к поезду, их рты кривились в беззвучной мольбе о помощи, а глаза, полные отчаяния, были устремлены на отъезжающих. В вагон подали электричество. Желтые полосы неоновых огней протянулись вдоль салона. Мир по ту сторону иллюминатора исчез во мраке.

– Уважаемые пассажиры! Поезд отправляется через пятнадцать минут. Просьба занять свои места, – проговорил электронный голос и смолк, издав тихий щелчок.

Он посмотрел вокруг: два ряда кресел по два посадочных места протянулись на сотни метров вперед и назад.

– Уф! Еле успела. По платформе уже не пройти. – С соседнего кресла повеяло ароматом синтетического жасмина. Стройная девушка лет двадцати устраивалась рядом.

– Добрый вечер, – откликнулся Он, внимательно рассматривая девушку. Да уж, она бесподобна! Один из лучших экземпляров, которые можно забрать с собой с Земли.

– Ты откуда? – спросила девушка, глядя на него.

– Нидерланды.

– А я Настя, из России. Ты тако-о-й рыжий, – кокетливо протянула она. – Говорят, это к счастью.

– Но не для тех, кто остался там. – Через проход им широко улыбался пухлый жизнерадостный парень в начищенных до блеска ботинках.

– Вы кого имеете в виду? – осведомилась Настя.

– Я про тех, кто остался на платформе, конечно. Да и на всей Земле. Говорят, это последний поезд до Венеры. Я Роб, Калифорния, если позволите.

– Настя, очень приятно, – она протянула ему руку.

Оба выдержали паузу, ожидая от Него ответной любезности. Но Он молчал, нахмурив лоб, потирая пальцем длинный нос с горбинкой.

– Убедительная просьба, пристегните ремни, нажав на красную кнопку подлокотника справа, – попросил электронный голос.

Отовсюду послышались щелчки и громкий сосущий звук: ремни входили в пазы, плотно прижимая тела пассажиров к спинкам кресел. Он снова посмотрел в иллюминатор, платформа была едва видна в тусклом свете фонарей.

– Не насмотришься, даже не пытайся, – вздохнула Настя.

На ее прелестном личике читалась грусть, но грусть была какой-то сиюминутной, поверхностной.

– Я не могу поверить, что в последний раз вижу Землю, свой дом, – прошептал Он. Ногти больно впились в ладони.

– Скоро у вас будет новый дом. – Роб смерил его добродушным взглядом.

– Говорят, первые поезда, отбывшие на Венеру до нас, были нагружены лишь провизией, стройматериалами и техникой. Потом было несколько составов с людьми: учеными, инженерами, астронавтами. – Настя беспечно качала ногой, рассматривая что-то далеко впереди.

– Значит, наш поезд – это Ноев ковчег, – предположил Он. – Сколько нас здесь? Несколько тысяч?

– Пять тысяч восемьсот девяносто три человека и обслуживающие андроиды, – доложил голос из динамика, вмонтированного в подлокотник. Все трое вздрогнули от неожиданности.

Роб оживился, заерзал в своем кресле.

– А принесите-ка мне ионизированной воды, – неожиданно громко попросил Роб, наклонившись над динамиком.

Из люка, замаскированного в толстой обшивке, выехал металлический поднос, на котором стоял стакан с прозрачной, цвета голубого льда ионизированной водой.

– До отправления поезда осталось десять минут, – предупредил электронный голос.

Свет немного приглушили, и Он опять припал к иллюминатору. На небе ярче всех сияла Венера, а люди на платформе превратились в волнующееся море.

«Мы жили мирно, надеясь, любя, прощая, возвращая и даря, как заповедал наш век, век без войн, без слез и без скорби. Мы жили так, как учили нас древние, как просили наши сердца. Мы холили, лелеяли нашу планету и ухаживали за ней, но наши усилия оказались напрасны. Пришел день, и нас сняли с насиженного места, с Земли. С нашей Земли! Мы – люди, рожденные для этой синевы, для запаха мокрой травы после дождя, для утренней росы, должны уйти в незнакомый нам, чужой мир. Там, куда ни кинь взгляд, все иначе, непривычно, не так. А что же останется здесь? – думал Он. – А здесь никого и ничего не останется».

– Что ты взял с собой? Ну, ту единственную вещь, которую разрешено взять с Земли? – Настя дотронулась до его бледной руки, безвольно лежащей на подлокотнике.

– Я? – Он очнулся от своих мыслей. – Я взял с собой это. – Он указал на черный тубус под сиденьем кресла.

– Что там? – тихо спросила девушка.

– А я взял с собой вот это, – весело прервал их Роб и достал знаменитые «умные очки». – Кстати, мое изобретение. Не могу расстаться с таким чудом. Буду следить в них за прогнозом погоды, силой ветра на поверхности Венеры и вести виртуальный дневник.

Роб надел «умные очки», отделил палочку микрофона от тонкой дужки и артистично поднес ее ко рту, как будто собрался вести репортаж.

– Это просто игрушка, бездушная игрушка, плод фантазии на тему кодов, символов, формул. Что в ней ценного лично для тебя? – спросил Он.

– Ну, вероятно, дневник. Видеодневником и славятся «умные очки», – предположила Настя. – А я вот ничего не взяла. Одну вещь, которая напоминает мне о Земле? Насмешили! Может, я не хочу о ней помнить, – неожиданно резко добавила она.

– Почему? – удивился Он. – Ты хочешь забыть свой дом?

– Не стоит помнить о том, чего никогда уже не увидишь, – пожала плечами Настя. – Это бесперспективно. Все, кто сидит сейчас в поезде, хотят начать новую жизнь, а ностальгия остается для тех, кто остается, – попыталась сострить она, но никто не засмеялся.

– Нам придется начать все с чистого листа. Человечество в нашем лице отныне принадлежит само себе, пишет новую историю, смотрит в совершенно иное будущее, – еле слышно повторил Роб заученные слова, написанные в пособии для отъезжающих.

– Венера станет для нас новым домом. – Настя расстегнула заколку, запустила пятерню в свои густые волосы, и локоны рассыпались по плечам. Иногда она бросала быстрый взгляд в иллюминатор, но сразу же отводила глаза.

Он опять задумался, глядя в темное стекло. «Я помню кипарис, высокий, подпирающий темным острием само небо. Я помню далекий город с черепичными крышами, родной дом, каждую улицу, каждый камень на пыльной мостовой. Я помню высокий шпиль церкви. Так хорошо, так ладно скроенный черный в ночи шпиль, пронзающий небосвод. И горящие, пылающие над головой звезды. Их много, они смотрят сквозь меня, совсем меня не замечая. Но их взгляд все же обращен ко мне, просто я слишком далеко и слишком мал, чтобы эти древние старцы могли разглядеть меня. Их холодными лучами зажигается мой город, мой кипарис. Мои черепичные крыши становятся алыми, будто кровь. Шпиль моей церкви чернеет еще больше, противопоставляя себя сверкающему ночному миру. И я поднимаю глаза к небу. Лучше всех на нем видно ее, Венеру. Все это остается здесь. А что ждет нас там?»

– Не многие хотят мучить себя воспоминаниями. Кто-то оставил на Земле семью, которую ему запретили взять с собой, – с неожиданной тоской в голосе произнес Роб. Он надел очки и нажал кнопку на дужке. – А кто-то сам не захотел лететь.

– Не захотел? – удивилась Настя.

– Вы не поверите, сколько людей осталось на Земле по собственному желанию. Для них страшнее добровольно отказаться от привычной жизни, чем погибнуть вместе с планетой, – вздохнул Роб.

– Как такое может быть? – не поняла его Настя. – В конце концов, там, на Венере, для нас приготовлена…

– Надежда, – откликнулся Он. – Там для нас приготовлена надежда, и за этой призрачной надеждой летят пять тысяч восемьсот девяносто три потерянных человека.

– Стоит ли сгущать краски? – натянуто усмехнулся Роб, но его голос звучал жалобно. В стеклах «умных очков» мелькали фотографии. Одна, другая, день, ночь, солнце, дождь, увитый виноградником дом, смеющаяся женщина, пятнистая собака, лето, зима, снова та женщина, женщина и Роб, собака и Роб, они втроем и поодиночке. Он удалял фотографии одну за другой еле заметным движением пальца.

– Не стоит попусту мучить себя, надо все стереть, – шептал Роб, безостановочно, отчаянно вышвыривая минуты, дни, годы жизни из своего дневника. По его щекам катились слезы.

– Погоди, Роб! – окликнула его Настя.

Но Роб не мог остановиться.

– Не делай этого! – закричала девушка.

Роб ничего не слышал и не замечал, его лихорадило, руки тряслись, и на лбу выступил пот. Настя перегнулась через проход и сдернула с него очки. Роб заморгал от неожиданности, вытер пухлой рукой красные от слез глаза.

– Спасибо тебе, – прошептал он, опомнившись, забирая у Насти «умные очки».

– Так вот что ты на самом деле взял с собой, – задумчиво сказал Он, повернувшись к Робу, обмякшему в своем кресле. – Твои воспоминания о женщине, которой не дали разрешения лететь.

В салоне приглушили свет.

– Молчи, не мучь его. – Настя принялась напряженно вглядываться через стекло иллюминатора в лица на платформе. Впервые с тех пор, как она села в поезд.

Люди снаружи начали расходиться. Толпа поредела, некоторые махали рукой и даже пытались улыбаться. Теперь они были по разные стороны бытия: те, кто улетает, и те, кто остается. Те, кто смотрит из поезда в сгущающуюся тьму, пытаясь разглядеть любимые лица, и те, кто стоит на платформе и смотрит вверх, в светлое круглое окошко, пытаясь губами как можно отчетливей произнести последнее, самое главное слово.

– До отправления поезда осталось пять минут, – бесчувственно проинформировал электронный голос.

«Будут ли там дожди, будет ли там ночь? И какими они будут? Будем ли мы сеять, жать, собирать, сушить и молоть, превращая пепел и прах в хлеб насущный? Будет ли там луна? Другая, своя, бледная. Будет ли там вопрос, который может задать пришлый, чужой в новом мире человек, человек с Земли? А крыши, какими будут там крыши наших домов? И мой дом, каким будет он? Может, построят там церковь, может, замостят улицы камнем, а может, и нет. Как забрать с собой дом свой, сердце свое целиком с этой гибнущей Земли туда, в новую жизнь? Повторить то, что любишь больше всего на свете: ночь, кипарис, звезды, – точно такими же, будто через кальку времени и пространства, там, на Венере. Что будет там для меня?» – спрашивал и спрашивал Он себя, прикрыв ладонью глаза.

– Она не пришла проститься со мной, – раздался хриплый голос Роба. – Я бросил ее на этой гибнущей планете.

– Откуда ты знаешь, может, все же пришла? Посмотри внимательно. – Он указал Робу на иллюминатор.

– Не хочу! Не могу! – откликнулся Роб. – Я все так же слаб и безволен, как тогда, когда мне пришел билет, а ей нет. Мне надо было остаться с ней до конца. Будь я на ее месте, я бы не простил.

Роб выглядел опустошенным и совершенно несчастным. От улыбок, бравады и оптимизма не осталось и следа.

– Ты не знаешь этого наверняка, – попытался Он утешить Роба.

– А я бы пришла, – произнесла Настя. – Не смогла бы просто так отпустить любимого человека и не хотела бы, чтобы он забыл обо мне навсегда, словно меня и не было.

– Не ты ли торопила поезд, говорила, как хочешь поскорее очутиться в новой жизни, забыть обо всем? Ты даже не взяла ничего с собой! – удивился Роб.

– Нам повезло, как никому. Мы еще можем надеяться, что увидим новый день и тысячи новых дней, что будем жить, черт возьми. Жить! У нас есть будущее! Но почему от этой мысли хочется плакать? Это несправедливо! Мы должны вопить от радости, петь и веселиться, а этот поезд будто наполнен мертвецами, уцепившимися костлявыми пальцами за то, что уже почти ушло. – Настя задыхалась, выговаривая эти слова.

В вагоне стало совсем тихо.

– Все мы хотим казаться храбрыми, Настя, – согласился Он. – Ты права, нам хочется плакать от того, что мы будем жить. Потому что мы не планировали и не выбирали то, через что нам придется пройти.

– Так что у тебя в тубусе? – немного успокоившись, спросила Настя.

Его ноздри опять защекотал запах синтетического жасмина. Он провел рукой по ярко-рыжим волосам, обдумывая, стоит ли доверять малознакомым людям самое сокровенное. Но все же достал из-под кресла черный тубус, отвинтил крышку, бережно вынул из темного нутра полотно и развернул.

– «Звездная ночь»! – ахнули Настя и Роб. С замиранием сердца они смотрели на картину.

– Так как тебя зовут? – с подозрением переспросила Настя.

– Винсент, – просто ответил Он.

– Внимание! Поезд отправляется, – раздался электронный голос.

Все вокруг пришло в движение. Платформа, качнувшись, поехала назад.

Настя громко всхлипнула, навалилась всем телом на колени Винсента, вжалась лицом в иллюминатор и, глядя на платформу, вдруг замолотила кулачками по обшивке.

– Я взяла, взяла! – кричала она, захлебываясь слезами. – Я взяла с собой тебя!

Она разорвала висящую на шее цепочку и сдернула с нее помолвочное кольцо с сияющим, как падающая в ночи звезда, камешком, приложила его к холодному стеклу иллюминатора. По платформе, задыхаясь от быстрого бега, догонял поезд юноша лет двадцати. Его светлые волосы растрепались, он на ходу поправлял их рукой и улыбался Насте.

Поезд медленно набирал скорость.

– Она здесь, здесь, она пришла! – рвался в своем кресле Роб, до предела натянув ремни безопасности, чтобы лучше видеть в иллюминатор заполненную людьми платформу. Он плакал и рисовал сорвавшимися в пляс пальцами большие и маленькие сердечки. А кто-то там, под тусклым светом фонарей, отвечал ему тем же.

Одни выдергивали из креплений ремни, соскакивали с мест, бежали в конец вагона, приникая к каждому иллюминатору, чтобы до последнего мгновения видеть дорогие лица, руки, силуэты. Другие вжимались в кресла, прикрывая ладонями лицо, молились и шептали про себя слова прощания, прощения, любви.

Винсенту казалось, будто его дрожащие руки прорываются сквозь толщу воды, мечутся из стороны в сторону, пытаясь как-то выбраться из чертова поезда, будто тонкие губы раскрылись в беззвучных проклятиях чужой надежде, чужой жизни, чужой Венере. А ноги бьют, взбивают воздух и несут его к выходу, к наполненной людьми платформе, к зовущей толпе, к родной Земле, к родному дому, назад к гибнущей родной планете.

Но Он так и остался сидеть в кресле, до боли в суставах сжимая в руках написанную им картину, исступленно глядя на невозможно синее вихрящееся небо, на горы вдали, на черный кипарис, остроконечный шпиль своей церкви, на свой покинутый дом, такой беспомощный под ярко-желтыми холодными звездами.

Тот самый день

Как легко нам дышать,

Оттого, что подобно растенью

В чьей-то жизни чужой

Мы становимся светом и тенью…

Иосиф Бродский

– Все самое важное случается в тот самый день…

Старик Макартур остановился у окна, глядя на бескрайние, немыслимо густые плантации кукурузы, залитые августовским солнцем.

– Вам стоит наконец посвятить меня в свои планы, сэр, – попросил Билли. – Я приезжаю к вам пятый раз за месяц, а вы еще ни словом не обмолвились о том, зачем вам все это понадобилось.

– Намекаешь, что зря тратишь драгоценное время на такого неотесанного грубияна, как я?

Макартур резко повернулся. Последние лучи заходящего солнца осветили стекло, затерялись в его седых всклокоченных волосах. Лицо старика исказила гримаса обиды, и он стал похож на ребенка. Сердце добродушного Билли екнуло.

– Мне не жаль на вас времени, сэр. Я тоже одинок, хоть и молод, и мне нравится общаться с вами. Собственно, кроме вас мне и поговорить-то не с кем.

– Не вешай нос, дружище, – подбодрил его старик, глухой к душевным откровениям. – Налей-ка нам по чашке кофе и устраивайся поудобнее. Тебе лучше остаться здесь до утра. Ночь будет долгой, а завтра…

* * *

В тот день, примерно месяц назад, Билли выбрался из постели, пригладил непослушные густые волосы, посмотрел на себя в зеркало, аккуратно намылил щеки, сбрил едва заметную щетину. Он всмотрелся в свое отражение и, вполне довольный результатом, освежился лосьоном, похлопав себя по лицу.

В одноэтажном доме, как обычно, стояли тишина и въевшийся в деревянные стены запах пригорелой яичницы. Билли сварил крепкий кофе, прошелся по кухне, смел в тарелку рассыпанные по столу хлопья и плеснул туда молока. Держа в руке чашку, Билли глядел на утреннее марево. Июль выдался на редкость жарким, солнце лилось с неба горячей патокой, хоть ложку подставляй. Часы пробили девять.

За рулем джипа Билли немного оживился, помотав головой, стряхнул с себя сонливость, как собаки стряхивают воду. Он ехал вдоль зелено-желтых полей кукурузы, тянувшихся с юга на север штата. Повсюду виднелись деревянные лопасти фермерских мельниц и высокие крыши амбаров. Вдоль дороги, поднимая копытами пыль, неспешно брели коровы.

В контору он приехал последним. Робин встретила его неодобрительным взглядом и покачала головой.

– Не езди быстрее, чем может летать твой ангел-хранитель! – Билли попытался шуткой снять напряжение. Он запрыгнул на свой стул, будто скакуна оседлал, и ткнул пальцем в кнопку включения компьютера.

Робин нравилась ему, очень даже нравилась. Билли подумывал пригласить ее в бар, но у него всегда находились отговорки, чтобы этого не делать. Одни были нелепыми и смешными, другие жалкими и глупыми. Со временем Робин перестала с интересом смотреть в его сторону. Когда она вечером уходила из конторы, так и не дождавшись приглашения от Билли, он провожал ее долгим взглядом.

Едва Билли уселся за свой стол, как дверь в контору распахнулась от решительного пинка. Июльский зной наполнил комнату в считаные секунды. Старик Макартур стоял в дверях, глаза его блестели, и вся его фигура источала уверенность.

– Чего уставились? Я не пива пришел выпить, – загремел Макартур, не соизволив поздороваться.

Все оторопели. Но Билли встал со стула, подошел к старику и протянул ему руку.

– Не слишком ли ты молод? – Макартур прищурился, отвечая на рукопожатие. – Дай-ка мне сюда кого поопытнее!

– В любом возрасте можно быть профессионалом своего дела, – неожиданно громко и четко проговорил Билли. Робин округлила глаза и одобрительно улыбнулась.

– Ты мне нравишься, – Макартур потащил Билли обратно к его рабочему столу. – Мне нужен хороший юрист, чтобы составить бумаги.

– Если вы о завещании…

Громкий смех старика не дал Билли закончить.

– Помереть я еще успею! А пока мы с тобой таких дел наворотим, что земля содрогнется! – Макартур продолжал веселиться. – Я хочу взять в аренду пару акров кукурузных полей, тех, что примыкают к моей земле. И мне нужны правильно составленные бумаги.

– Вы крупнейший поставщик кукурузы во всем штате, – удивился Билли. – Зачем вам еще поля?

– А ты не суй нос не в свое дело, – отмахнулся старик.

Когда Макартур ушел, Робин поймала Билли за локоть. Он едва мог разобрать ее слова, пульс бил по ушам, отдавался в голове звоном огромного колокола.

– Зачем ему все это? – полюбопытствовала она. От нее пахло фиалками. – Старик что-то затевает. Точно говорю тебе. – Синие глаза Робин в упор смотрели на Билли, от чего тот краснел и немного задыхался. – Да у него комбайн заводится быстрее, чем его дряхлый пикап, и амбар в три раза больше собственного дома!

– Я съезжу к Макартуру, все узнаю и расскажу тебе, – пообещал Билли и выскочил за дверь.

* * *

Утром Макартур и Билли собирали сено в амбаре. Вилы ритмично двигались вверх-вниз, вверх-вниз, разбрасывая шуршащие соломинки.

– Мистер Макартур, вам грустно от того, что вашей жены нет рядом? – Билли испугался собственного вопроса.

– Я стараюсь не думать об этом. – Макартур неожиданно сник, повесил вилы на стальной крюк и вытер загорелый морщинистый лоб. – Я человек дела, всегда был таким. За все эти годы я ни разу не… – Макартур помрачнел и неопределенно помахал рукой в воздухе.

– А мне грустно, что Робин не со мной. – Билли прислонил вилы к стене и снял рукавицы.

– На самом деле, дружище, у тебя никогда не было Робин. Только если в твоем воображении.

Старик опустился на дощатый пол. Половицы скрипнули. Из-под крыши амбара, громко хлопая крыльями, вылетело несколько голубей.

– Мы с женой были вместе со старшей школы. Сколько лет прошло, черт возьми! Я даже не помню себя без нее, а теперь…

Он замолчал, внимательно рассматривая мозоли на своих ладонях.

– Что теперь?

– Теперь я стар, а ты идиот, – неожиданно заключил Макартур.

– Почему это? – ошарашенно спросил Билли.

– Шел бы ты к своей Робин и не морочил мне голову, – отрезал старик, встал и с усилием отворил тяжелую дверь амбара.

Они вышли под палящее солнце. Жара, державшаяся весь июль, в августе понемногу спадала, но ближе к полудню штат все еще превращался в Помпеи, щедро залитые лавой.

– Мне бы хотелось знать, сэр, что вы думаете обо мне и Робин, – продолжил Билли начатый в амбаре разговор.

– Прямо сейчас, дружище, я думаю не о Робин, а о том, что мы с тобой сделаем. Ведь сегодня как раз тот самый день!

– Вы не рассказываете мне, зачем вам столько земли.

– Ладно, иди за мной и все узнаешь.

Они шли сквозь марево, раздвигая руками плотные налитые стебли, на верхушках которых царственно восседали кукурузные початки.

– Я никогда не умел говорить правильные слова тем, кто мне дорог.

Широкая спина Макартура и его уверенная походка действовали на Билли как магнит.

– Вы о своей жене?

– Ну да. – Старик задумался, напряжение на его лице исчезло, он смотрел на далекую линию горизонта. – А знаешь, парень, у моей жены была забавная привычка: она зажмуривалась и спрашивала меня, какого цвета у нее глаза. «Карие», – ворчал я, недовольный ее глупым вопросом. Но она смеялась и поправляла: «Не-е-е-т, запомни уже, вишневые». Я всегда был слишком занят: размечал землю, чинил комбайн, латал крышу амбара, говорил только о работе, делал только то, что мне велит кукуруза: вспахивал, сеял, собирал, подписывал контракты. И поэтому не заметил, как у моей неунывающей жены пролегли темные круги под глазами, как опустились уголки губ, как исхудало ее лицо. Она угасала и больше уже не смеялась так, как до болезни! Она никогда не спрашивала, люблю ли я ее, не требовала откровенности. А теперь меня мучает вопрос: знала ли она, понимала ли это без слов? Только вот сейчас я понял, что должен был говорить ей все, что чувствовал, разрази меня, непутевого старика, гром. Говорить, что она дорога мне и что в ее вишневых глазах отражается вся моя чертова жизнь. А я… – Макартур безнадежно махнул рукой. – Я каждый раз запинался, как последний дурак, бормотал что-то невразумительное, стоял как пень и не мог выдавить из себя ни одного доброго словечка.

– Так вы ни разу не признались ей в любви? – удивился Билли, и ему показалось, что история его отношений с Робин в чем-то похожа на рассказ старика.

– Проклятье, ни разу!

Макартур открыл дверь комбайна. Они влезли в раскаленную кабину, и кожаные сиденья тут же приварились к их спинам.

– Что вы делаете, Макартур?

– Сейчас увидишь! Терпение, дружище, – старик хитро покосился на Билли. – Я вот к чему веду. Когда она уходила, я пытался сказать ей о своей любви. На языке вертелось столько всего, но я не произнес ни единого слова, черт бы меня побрал. Я сжимал ее руку и силился, видит Бог, силился сказать. Начал было «Я… Я…» Блеял, как баран в стойле! Она лежала и все смотрела на меня, ждала. Да так и ушла ни с чем. И тогда я заплакал.

Билли молчал. Замолчал и Макартур. Он методично работал рычагом, смотрел только перед собой. Лопасти срезали початки с тугих стеблей, поглощали их, тасовали, подбрасывали и опрокидывали. Комбайн ехал как-то странно: сначала долго наискосок, затем в обратную сторону. Макартур выключал ножи и аккуратно продвигался вдоль посевных просек. Затем снова врубал механизм, и стебли ложилась плашмя. Они ездили большими кругами, потом вдоль и поперек.

– Какого черта вы творите? – Билли устал, его мутило после нескольких часов, проведенных в раскаленной кабине.

Молчавший все это время Макартур наконец заговорил. Его лицо сияло, глаза задорно блестели, как в тот день, когда он появился в конторе.

– Терпение, дружище, скоро закончим. Я уже говорил, что так и не признался ей: «Я люблю тебя», – с расстановкой, отделяя слова друг от друга, добавил старик.

Ничего не понимающий Билли озадаченно смотрел на него.

– Кукурузу считают одной из самых древних культур в мире, и любовь такая же древняя, как мир. Так вот мне, черт возьми, надо просто закончить фразу, нарисовать в кукурузе эти слова…

Он повел комбайн полукругом, затем наискось и, наконец, по прямой. Осталась последняя буква. Она была такой же огромной, как и остальные, так что написать ее заняло у них добрых полчаса.

– Господи, Макартур, зачем вам столько земли понадобилось? Такие гигантские буквы! Зачем?!

– Знаешь, дружище, моя жена всегда была подслеповата. Вдруг ей с неба будет плохо видно?

Билли выскочил из кабины. Он бежал через размашистые буквы, вырезанные в самом сердце золотых полей. Бежал через «я» и через «люблю тебя». Он был уверен, что жена Макартура смотрит на них сверху, близоруко прищурив свои вишневые глаза, и заливисто смеется.

Это был тот самый день.

Билли добежал до своей машины, завел ее и помчался по пыльной дороге. В окнах дома Робин горел свет. Билли взбежал на крыльцо. На веранде стояли горшки с фиалками. Он дотронулся до розовых лепестков, вдохнул их запах.

«Вот дьявол, я же без цветов», – подумал Билли и уже было развернулся, чтобы сбежать.

Но тут Робин открыла дверь.

Рождественская охота

Здесь выбирает не голова,

здесь выбирает сердце.

Аркадий и Борис Стругацкие

Свеин твердо знал, что Рождество в городе, куда этим летом он переехал с родителями, вот-вот наступит. Сквозь слезы, наполняющие глаза до краев и спускающиеся ручейками по щекам, за всей этой теплой соленой влагой, Свеин видел мерцающие точки праздничных огней. Яркие желтые лампочки, их так много, что и не сосчитать. Они растянуты между двухэтажными цветными домиками, которые ждут солнца бóльшую часть года. Дома из сказки, с зелеными наличниками на окнах, красными геранями за темными стеклами, острыми крышами, с уютными кофейнями и ароматными пекарнями на первых этажах. Дома, в каждом из которых есть печь, жаркая, с раскаленным нутром, спрятанным до поры за резной дверцей. На подоконниках, как маяк, всегда горит приглушенный абажуром свет лампы. Словно те, кто живет внутри, боятся утонуть в тоскливой мгле, исчезнуть без следа на границе земли и низко висящего неба.

Пряничный городок, затерянный далеко на севере. Городок, пропахший ледяным морем, продрогший от дыхания пронизывающего ветра, укрытый легким одеялом снега. Весь год он слышит лишь нескончаемую мелодию воды и шепот уходящего за горизонт темного леса. Он отчаянно пытается добавить красок в ледяное безмолвие, рассмеяться в лицо снегу, но тот все идет и идет равнодушно, безостановочно, неумолимо.

Лишь раз в год, в такой день, как сегодня, в канун Рождества, город просыпается. В ожидании праздника он взволнованно слушает нежный перезвон гирлянд, скрип саней, шелест ангельских крыльев на еловых ветвях. Подсвечники развешаны на дверях, расставлены на мощеных мостовых и скамейках, на которых никогда никто не сидит. Город превращается в зажженную свечу, приметную, кажется, с самого неба. И хотя до вечера еще далеко, все знают: когда наступит тьма, зажигать свет будет уже поздно. Стоит один раз пустить тьму на порог, и она уже не уйдет.

* * *

Свеин взял со стола пустую красную, украшенную белыми оленями, жестяную коробку из-под рождественского печенья. Он вытер рукавом слезы, открыл крышку и положил в нее сложенный пополам листок с желанием. Залез под кровать и засунул коробку далеко в угол, чтобы никто не потревожил ее до следующего Рождества. Сегодня он тоже зажег в доме свечи. Не дожидаясь, пока вернется мать, нарядил маленькую, с него ростом, ель, насадил на макушку многогранную колючую звезду из горного хрусталя. Она отражала весь свет, который могла найти, собирала его, преломляла, перемешивала и расплескивала во все стороны. Бесчисленные радужные искры рассыпались по книжному шкафу, пестрому лоскутному одеялу, креслу с небрежно накинутым на спинку шерстяным пледом, по висящим вдоль стен картинам без рам со строгими северными пейзажами, по остывшей кладке печи, которую раньше всегда разжигал отец.

Свеина клонило в сон. За окном, как обычно, неторопливо падал снег. Редкие прохожие несли свечи, миски с рождественским ужином, бумажные пакеты, из которых торчал еловый лапник. Но вдруг люди стали оборачиваться, ускорять шаг, женщина с ребенком на руках постучала в дверь дома напротив и попросила впустить ее. Издалека послышалось пение. Тонкие детские голоса выводили стройную мелодию:

Без конца и края снег идет,

Фрау Холле¹ на охоту нас ведет,

За лесом тьма за горизонт падёт,

И солнце новое для нас взойдет…

Прислушиваясь к пению, Свеин сжал кулаки. Он почувствовал, как тело наполняется предвкушением чего-то особенного. Песня затягивала его.

Услышав эту песню,

Беги из дома прочь!

Что может быть чудесней

В рождественскую ночь…

Свеин внезапно ощутил себя свободным и счастливым. Процессия приближалась, снег хрустел под десятками ног. Первой шла женщина: большие темные очки, собранные в строгий пучок волосы, черное пальто, легкие туфли на каблуках. «Настоящая училка», – подумал Свеин. Он распахнул окно. В тот же миг женщина повернула голову и внимательно посмотрела на него. Свеин похолодел от страха. Песня не прекращалась, мелодия становилась быстрее, заманчивее.

И выйдет лес из берегов,

И почернеет небо,

Охотник отыскать готов

Тебя, где бы ты ни был…

Свеин схватил отцовскую кофту, набросил ее на плечи. В ней он казался совсем маленьким, рукава болтались у колен. Распахнув настежь дверь и задохнувшись от холодного воздуха, Свеин выбежал на улицу. В конце процессии шла маленькая девочка в теплом домашнем халате и тапочках на босу ногу.

– Вы куда идете? – спросил Свеин, с каждым словом выпуская изо рта облачка пара.

– Охотиться, – ответила девочка в перерыве между куплетами.

– На кого? – не понял Свеин.

– Друг на друга. – И девочка снова запела, звонко и голосисто.

«Шутит, точно шутит», – подумал Свеин.

Не переставая петь, процессия бодро шагала по улицам. Люди задергивали шторы, в окна высовывались дети, но родители хватали их, извивающихся, и тащили обратно в дом. Хлопали ставни, прохожие опускали глаза, пытаясь проскользнуть мимо. В город пришел вечер.

Расталкивая детей, Свеин протиснулся вперед. Теперь он шел рядом с высокой женщиной в черном пальто. Она была прекрасна.

– Куда мы идем? – осторожно поинтересовался он.

– Тебе уже ответили на этот вопрос. – Женщина даже не повернула к нему головы.

Свеин смутился.

– Сегодня ты загадал желание, – продолжала она.

– Откуда вы знаете? – испугался Свеин.

– Ты должен заслужить свое желание.

Она не ответила на его вопрос и будто говорила сама с собой, глядя на чернеющий лес, в сторону которого они направлялись.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Фрау Холле, ты же знаешь, Свеин.

Она повернула к нему лицо, прикрытое темными очками и поднятым воротником. Ее кожа была белее снега. Свеин вздрогнул.

Дети подошли к лесу; между деревьями сгустилась непроглядная тьма. Тучи закрыли последние осколки синего неба, стало еще холоднее. Многие дети совсем замерзли, пара малышей оглядывалась назад и плакала. Песня прекратилась.

Покореженные, кривые деревья чернели впереди. Свеин присмотрелся. На стволах и на голых ветвях висели отвратительные маски. То ли звериные, то ли уродливые человечьи: лохматые, с клыками, вывернутыми наизнанку губами, одноглазые, с когтями, растущими оттуда, где подразумевалось быть лицу. Козлиные рога торчали в разные стороны, уши из кожи, разодранные и обвислые, трепетали на ветру.

Фрау Холле осталась позади толпы детей. Ее пучок распался, седые волосы ниспадали до самой земли. Алебастровая кожа сморщилась, глаза без темных очков горели злым холодным светом. Пальто исчезло, и теперь, окутывая худое тело, искрилось и переливалось белое платье. Фрау Холле подняла руку с неестественно длинными пальцами и, указывая в сторону масок, громко свистнула.

Охота началась. Даже самые маленькие и плаксивые срывались с места. Толкаясь, они что есть мочи бежали к маскам, хватали их, старшие били младших, отвоевывая маску для себя. Девочки тянули друг друга за волосы, мальчики ловили друг друга за шиворот и кидали на землю. Свеин поздно понял, что стоял слишком долго. Последняя маска была сдернута с ветки и надета кем-то из детей. Он оглянулся на фрау Холле. Та стояла неподвижно, ее платье светилось еще ярче, руки она скрестила на груди.

Успевшие заполучить маску обступили остальных детей полукругом, оставив им единственную возможность – бежать в сторону леса. Мир застыл. Дети затаили дыхание, тишину не нарушало ни сопение, ни всхлип, ни единый шорох. Фрау Холле снова подняла руку, провела ею в воздухе, словно что-то помешивала. Ее губы сложились в хищную ухмылку, и она свистнула во второй раз. Когда фрау Холле опустила руку, дети, оставшиеся без масок, уже неслись в лес, исчезая во тьме.

* * *

На этот раз Свеин не стал медлить. Не чувствуя холода, спотыкаясь о корни, он бежал среди стволов. Загонщики в масках выбрали себе каждый по одной жертве.

Свеин довольно быстро оторвался от своего преследователя и уже собрался было повернуть назад к опушке леса, когда увидел ту самую маленькую девочку в теплом халате, с визгом несущуюся мимо него. Она бежала босиком по снегу, потеряв свои домашние тапочки. За ней с удивительной прытью гнался рослый и сильный мальчишка лет четырнадцати, и маска его внушала ужас.

– Эй, ты, трус! Кошмар маленьких девочек! – крикнул Свеин и замахал руками, как матрос сигнальными флажками, чтобы привлечь к себе его внимание. – Поймай-ка меня, урод, попробуй.

Маска остановилась и, забыв о девочке, бросилась следом за Свеином.

Они углублялись все дальше в лес. Те, кто бежал рядом со Свеином, остались позади или в панике сменили направление. Между стволами мелькали испуганные дети с лицами, расцарапанными о низко висящие промерзшие сучья и ветви. Несколько раз Свеин падал, он поранил в кровь ногу, но не чувствовал ничего, кроме бешеного стука сердца, рвущегося из груди. На нем была отцовская кофта, легкие кеды и пижама, которую он не снимал с тех пор, как вчера лег спать. Штанины намокли от снега, на колене зияла дыра, несколько раз он попадал в мокрые проталины, полные ледяной воды, оборачивался на секунду: маска-загонщик приближалась. По лесу разносился уже не человеческий, а какой-то животный рев. Те, кого ловили, быстро затихали, и на смену их крикам приходил вой, похожий на волчий. А тьма сгущалась все больше.

У Свеина уже не было сил бежать. Он увяз в снегу, упал, маска нагнала его. Крепкая рука схватила его за воротник, резко подняла с земли и развернула. На Свеина дохнуло гнилостным запахом смерти. От покрывавшей маску шерсти тянуло козлиной вонью, пустые глазницы притягивали взгляд. Загонщик прижимал его к себе, их лица сближались, Свеина замутило.

– Бей в пах, понял? – отец стоял рядом.

– Не поможет, – мрачно изрек Свеин.

– Если ты не сопротивляешься, у тебя точно нет ни единого шанса… – сказал отец.

Свеин зажмурился, вдохнул ледяной воздух и со всей силы ударил ногой. Маска взвыла, но то был не победный вопль загонщика, за который положена награда от фрау Холле, а вопль боли. Свеин вырвался и бросился бежать. Ноги путались, он слышал лишь собственный пульс, раздававшийся в ушах. Впереди чернел ров шириной в пару метров. Он прыгнул и провалился. Руки судорожно цеплялись за коряги, торчащие по краю рва, замедляя падение. Ноги коснулись быстрого ручья, уносящего с собой мелкие камни и ветви. Свеин стоял по щиколотку в воде, оглядываясь. На краю рва стояла маска и смотрела на него. Вдруг загонщик развернулся и медленно пошел прочь. Свеин отдышался. Он не знал, куда идти, рождественская ночь только началась, а где-то в лесу все еще шла охота.

Теплая, толстой вязки отцовская кофта согревала его, но ступней в промокших насквозь кедах он почти не чувствовал. Свеин понял, что зашел слишком далеко в лес – шершавые, покрытые бледным мхом стволы тесно жались друг к другу, их корни взрывали мерзлую землю, ветви сплетались, загораживая небо.

* * *

– Ты так извиняешься?

Высокий бородач в косухе злобно уставился на Агату сверху вниз. Женщина сжалась от страха.

– Простите, – лепетала мать Свеина. – Простите…

– Ты мне еще разок повтори! – мужчина повысил голос и навис над Агатой, тряся бородой.

Те немногие, кто был в супермаркете, с любопытством смотрели на них.

Не помня себя от ярости, Свеин встал между здоровяком и матерью в боевую стойку, которой его научил отец.

– Пошел прочь! – заорал он. Агата крепко сжала плечо сына, не давая двинуться на обидчика.

Высоко задрав голову Свеин прокричал:

– Скажешь еще слово, убью! – на последнем слоге он по-детски взвизгнул. Бородач затрясся от смеха.

– Ай да малец! Ладно уж, живи. Но в другой раз я тебе шею сверну. – Он развернулся и неспешно удалился.

– Не смей больше так делать! – В глазах Агаты стояли слезы.

– Папа сделал бы то же самое, – выдохнул Свеин.

– Значит, теперь ты – мой защитник, – мать наклонилась к нему, ее полные благодарности глаза смотрели ему в душу.

* * *

Запах моря становился отчетливее. Лес затих, криков больше не было слышно. Свеин не понимал, как далеко от дома он оказался и где находится. Надо было как-то согреть оледеневшие пальцы рук и ног. Единственная мечта – развести костер – была неосуществима. Он мог бы собрать хворост, но поджечь его было нечем.

Проваливаясь в снег, Свеин брел наугад и вдруг вскрикнул: в темноте его лица коснулось что-то мягкое и гладкое. С ветви свисал коробок, обвязанный алым рождественским бантом. В коробке лежала одна спичка.

Сжимая в руке коробок, Свеин искал более-менее сухие ветви, из которых можно сложить костер. Но снег шел так долго, а солнца не было так давно, что его пальцы нащупывали только влажный мох да сгнившую кору, от которой остро пахло плесенью.

* * *

– У меня еще много работы. А ты иди спать…

Агата склонилась над столом. Ее руки двигались так быстро, что Свеин едва успевал следить, как она плетет абажуры из гибких разноцветных прутиков, вставляет в них лампочки, протягивает тонкий, едва заметный провод. Агата развешивала фонарики по всему дому, чтобы проверить, все ли горят как следует. И тогда казалось, что комнаты расцвечены волшебной радугой. Зеленые, красные, голубые, оранжевые, желтые – Агата сама смешивала краски, и цвет прутиков всегда получался уникальным. Она раздвигала шторы, и прохожие останавливались, чтобы полюбоваться на разноцветные ажурные огоньки. Так Агата находила новых и новых заказчиков.

– Пожалуй, я все-таки помогу тебе, – Свеин внимательно посмотрел на стол, заваленный мотками провода, прутьями и красками.

– Я плету, а ты вдеваешь лампочки, идет? – Мать протянула ему первый абажур, который умещался в ладонь.

– Управимся до утра? – спросил Свеин.

– Вместе обязательно управимся. – Агата потрепала его по голове. – Ты прямо как отец. Мы тоже обычно всю ночь сидели вместе и работали. Значит, теперь ты мой помощник.

* * *

За деревьями светало, хотя тьма еще сопротивлялась, не желая сдавать позиции. Свеин вдохнул запах моря – оно было так близко, где-то за лесом. Он споткнулся и упал, растянувшись на мерзлой земле. Под ногами, перевязанная алым бантом, лежала вязанка сухого хвороста.

* * *

В тот день отцовская кофта так и осталась лежать на стуле. Агата сидела спиной к сыну, когда тот зашел в комнату. Печь, сладить с которой мог только отец, не давала тепла осиротевшему дому. Все успело остыть: кресла, стол, посуда, книги в открытых шкафах. Не найдя ничего съестного, Свеин сел рядом с матерью, положил руку ей на плечо. Она накрыла его руку своей ладонью. Еще месяц назад Свеин купил упаковку рождественского ароматного имбирного печенья, с медом, корицей и яркой белой глазурью. Он берег его, мечтая, как на Рождество они съедят его втроем. Иногда Свеин открывал крышку, принюхивался, перебирал печенья в виде звездочек, человечков, елочных шаров и сердечек. Теперь он принес коробку из своей комнаты. Агата взяла одно печенье, надкусила. Через час они съели все до последней крошки, и на душе стало немного легче.

* * *

Он нашел место для костра. Несколько десятков метров отделяли его от обрыва, за которым лес перетекал в черное, мерцающее в лунном свете ледяное море. Волны неспешно накатывали одна на другую, зыбкие и далекие, как и его воспоминания. Костер быстро занялся.

– Хорошо, что ты еще здесь, – за его спиной раздался знакомый голос.

Свеин обернулся.

– Даже не поздороваешься? – ласково спросил отец.

– Ты?! – Свеин до боли сжал пальцы, ущипнул себя, прикусил губу, но видение не исчезло.

Ноги и руки согрелись, лес шуршал ветвями, снег перестал падать.

– Каким было твое рождественское желание? – отец присел рядом.

– Я загадал, чтобы ты вернулся. – Свеин яростно тер глаза, стараясь не заплакать.

– Это невозможно, ты ведь знаешь.

– Без тебя в доме холодно. Я опять не смог растопить печь, и мама уже чихает, – пожаловался Свеин.

– Так каким же было твое настоящее желание?

Свеин задумался, глядя на огонь.

– Стать наконец взрослым, чтобы я мог позаботиться о нас с мамой так же, как заботился ты… – Ветер уносил его слова.

– Быть защитником, помощником, опорой? Таким ты хочешь стать, Свеин? – отец внимательно смотрел на него.

– Ты думаешь… – Свеин прижался к отцовскому плечу.

– Я думаю, ты заслужил свое желание, – голос отца звучал все тише.

В снегу у костра в большой отцовской кофте сидел и уверенно смотрел вдаль взрослый мальчик. Он будто стал выше, шире в плечах, сильнее.

Рассвело. Над городом всходило яркое зимнее солнце. Свечи в домах догорели, нарядные елки шуршали лапником, рождественские колокольчики мелодично звенели в ветвях.

Свеин зашел в дом, снял промокшую обувь, прошел в комнату. На диване, укрывшись пестрым лоскутным одеялом, спала Агата. Свет мало-помалу проникал в окно, осторожно крался по половицам. Свеин открыл печь, подумал, прикинул и так и эдак, взял спички и немного поленьев. Через минуту он прикрыл резную дверцу, за которой весело горело жаркое пламя.

Добро пожаловать домой

Из будущего можно убежать только

в одно место – в прошлое…

Стивен Кинг

Стивенс сидел на ступеньках невысокой лестницы, прислонившись к кирпичной стене. В руках он задумчиво вертел коммуникатор из светящегося пластиграфена. На экране по кругу перемещались квадратики приложений, и Стивенс устало водил по ним пальцем.

– Вам помочь? – молодой парень с тигровым раскрасом на лице и высоким начесом из ярко-красных волос склонился к Стивенсу, протягивая ему руку.

– Я забыл ключ от двери… – пробормотал Стивенс, поднимая на парня старческое морщинистое лицо.

– Что забыли? – не понял тот.

– Как это называется… киберкод, так понятнее? – разозлился Стивенс.

– А, вы не можете попасть домой! – воскликнул парень.

Он звякнул электронными браслетами, на которых светились датчики пульса, давления, измеритель уровня алкоголя в крови и мерцал спутниковый маячок. Он аккуратно взял коммуникатор из рук Стивенса, порылся в приложениях.

– Кодовое слово? – деловито поинтересовался он.

– Интенсификация, мистификация, транзакция, – пытался вспомнить Стивенс, почесывая седую щетину на подбородке.

– Так дело не пойдет, папаша, у вас будет три попытки, – парень присел рядом с ним на прогретый летним солнцем тротуар.

Воздух был прозрачным и чистым, словно они сидели не в центре многомиллионного города, а в Альпах. Проносящиеся в полуметре над дорогой машины, бесшумные, как мыши в ночи, выбрасывали в воздух клубы бледного водяного пара. На улице почти никого не было, только пара молодых людей, гуляющих рука об руку, и андроиды для выгула собак, катящиеся на гуттаперчевых трансформах, послушно следуя за своими подопечными.

– Я стал часто забывать… – медленно проговорил Стивенс. – Все эти новинки, техника, раньше все было гораздо проще.

– И отнимало кучу времени и сил. Всякая уборка дома, покупки в супермаркетах. Я слышал, что тридцать лет назад вы и готовили сами…

«Всего тридцать лет, какие-то тридцать лет, а я словно оказался в другом мире. И я почти уже ничего не понимаю в дребезжащих, бренчащих, отовсюду звонящих гаджетах, которые через месяц можно выбрасывать на помойку, потому что появилось нечто поновее и покруче», – размышлял старик. Но вслух произнес другое.

– Я просто не всегда поспеваю за новшествами. У меня есть сын, он помогает, как может, но мир сегодня меняется слишком быстро.

– Вы думали об этом? – парень указал пальцем на возвышенность, расположенную недалеко от автокольца, серой лентой опоясывающего город. Даже отсюда можно было разглядеть длинный пятиэтажный дом в колониальном стиле, с большими окнами в деревянных рамах и лепниной на фасаде, с яркой лазерной вывеской «Центр ГеронтоАдаптации», проецируемой в небо над крышей.

– Центр стариковской адаптации к нормальному миру? – усмехнулся Стивенс. – Ну нет, рано списывать меня со счетов, молодой человек, – обиженно сказал он. – Эмансипация! – он вдруг вспомнил затерявшееся в памяти слово.

– Что? – не понял парень. – Что это еще за фигня такая?

– Эмансипация! – проорал обрадованный Стивенс в коммуникатор.

– Идентификация код-голос принята, – сообщил невидимый глазу автомат-охранник. Щелкнул замок на входной двери, затем раздался еще один щелчок внутри темного коридора.

– Держитесь, сэр, и удачи, – от души пожелал парень, провел рукой по высокому начесу, браслеты громко звякнули.

Стивенс проводил взглядом его удаляющуюся фигуру и снова посмотрел на «Центр ГеронтоАдаптации».

Он поднялся по лестнице, в коридоре автоматически зажегся свет. Стивенс преодолел еще несколько ступенек, держась за перила, потянулся к ручке. Но дверь в квартиру приоткрылась сама, послушная и не нуждающаяся в посторонней помощи.

– Добро пожаловать домой, мистер Стивенс, – певучий женский голос приветствовал его.

– Ну, привет, как прошел твой день? – съязвил старик. – Хорошо, спасибо! А твой? – не мог угомониться он.

– Температура воздуха в помещении семьдесят градусов по Фаренгейту, установлен оптимальный уровень влажности, – перечислял голос без выражения.

– Чайник, – недовольно произнес Стивенс.

В углу кухни засветился и тут же погас, вскипятив воду, заполненный чайник.

– Пара секунд, ха-ха. А ты у меня шустрая, хозяйка, – буркнул Стивенс.

Он вспомнил Магду. Когда-то, кажется, совсем в другой жизни, они сидели здесь, у открытого окна, из которого тянуло удушливыми выхлопами от проезжающих машин. На плите, разбрызгивая масло, жарился сочный стейк, присыпанный душистыми травами. От сковороды исходил пахучий дымок, обволакивающий всю кухню. Магда читала увесистую книгу, опершись рукой о стол, покрытый хлопковой скатертью.

– Стейк! – скомандовал Стивенс.

Внутри прозрачного куба шустро заходила игла, отпечатывая розовый кусок мяса прямо на нагретую поверхность плиты. Старый добрый хорошо прожаренный стейк без запаха, без дыма, без жира, без души.

Стивенс аккуратно взял мясо, положил его на тарелку. Он провел ладонью по гладкой поверхности стола. Темные недра ожили, запел веселую песню рекламный ролик, в правом углу высветились последние новости, в левом мерцала поисковая строка. В открытое окно дул чистый свежий ветер. «Слишком многое изменилось, Магда, я не узнаю наш дом», – мысленно пожаловался жене Стивенс.

– Папа! – в коммуникаторе появилось лицо Джона.

– Сын, разве ты не видишь, что я ужинаю? – мрачно пробормотал Стивенс, раздосадованный тем, что его размышления прервали.

– Папа, слушай, я получил данные с твоей зубной щетки. У тебя кариес в зубе, снизу справа. Папа! В наше время кариес ну просто… – Он запнулся. – Скажут, что я за тобой не ухаживаю! Я записал тебя на завтра к дантисту.

Кусок мяса застыл в воздухе, не достигнув открытого рта Стивенса. Его испещренный морщинами лоб нахмурился еще больше.

– Научись хорошим манерам, Джонатан! – прорычал Стивенс. – Или ты еще доложишь мне про датчики моего унитаза?

– Не бушуй, отец, – миролюбиво ответил Джон. – Завтра в десять будь у дантиста, я вызову тебе такси.

И он отключился.

Стивенс закрыл глаза. Он вспомнил, как тридцать лет назад Магда сидела перед ним с вязанием, с настоящими мотками пряжи, десятками метров нежной, мягкой шерсти. На подоконнике стояли живые цветы, а не те «резиновые» колючки, которые стали нынче последним писком моды. Город тридцать лет назад благоухал: китайской едой, помойками, выхлопными газами, человеческим потом. Сегодня Стивенс ненавидел стерильную чистоту воздуха вокруг. Город тридцать лет назад гремел: колесами по водосточным люкам, нетерпеливыми гудками автомобилей, собачьим лаем, бесчисленным хором человеческих голосов. Стивенс устал от глухой тишины и того, что теперь называли «покоем».

Кусок не лез в горло. Он прошелся взад-вперед по комнате, провел рукой по старому креслу, которое так и не смог заменить на современное чудо дизайна, принимающее форму тела; по пыльному чучелу совы, которую подбил из рогатки, когда ему было четырнадцать (два года тюрьмы по нынешним законам). Он пошарил рукой под диваном и достал оттуда сковороду, на которой Магда тридцать лет назад поджаривала стейки каждый день его счастливой жизни.

А что теперь? Все, что окружало Стивенса, было ему незнакомо. Мир умчался вперед, планету несло с огромной скоростью навстречу прогрессу. А он остался стоять на месте, застыл каменным изваянием в том времени, где навсегда осталась его молодость, его Магда и весь знакомый ему любимый мир. Стивенс все время путался в приложениях, терял коммуникаторы, подключал приборы в неподходящие переходники и спохватывался лишь тогда, когда сгоревшие микросхемы испускали предсмертные струйки дыма. Он порывался сходить в супермаркет за продуктами, которых давно уже не производили, пытался купить билеты на самолеты, которые много лет как не летали, мечтал посмотреть телевизор, который уже не показывал ничего, кроме бесконечной рекламы. Чужой человек в чужом времени.

«Джон смеется надо мной, – подумал Стивенс. – Он наверняка хочет отправить меня в “Центр ГеронтоАдаптации” для таких же, как я, стариков, не успевших заскочить в последний вагон поезда бешеного прогресса. Мои приятели уже подались туда один за другим. Чему нас там будут учить? Как пользоваться тем, что нам не нужно, ходить туда, куда модно ходить, быть такими, словно мы родились не в двадцать первом, а в двадцать втором веке?»

Стивенс толком ничего не знал о том, что происходит за массивными стенами Центра. Информационной рекламе он давно не доверял, а его приятели, попавшие туда несколько лет назад, не спешили возвращаться. Да и контакты с внешним миром им были, похоже, запрещены правилами внутреннего распорядка. Пожилых людей на улицах города Стивенс встречал все реже и реже. Не глядя под ноги, он вышагивал по комнате, пока не споткнулся о тяжелый предмет.

– Программа уборки помещения начата, – громко сообщил электронный голос.

Стивенс вдруг по-настоящему испугался, ему стало страшно до одури. Он продал бы душу за обычный шумный, будто тайфун, будящий всех соседей и такой предсказуемый пылесос. Сердце старика гулко зашлось, задергалось, как птица, запертая в клетке, в груди кололо и рвалось снарядами: бах-бах, удар за ударом, беззвучный крик за беззвучным криком из посиневших губ.

Он осел на пол, датчик на его запястье зажегся красным светом и отчаянно замигал.

Внизу послышался щелчок открываемого замка, затем еще один. В комнату вошел молодой доктор в тонком просторном снежно-белом комбинезоне. В руках он держал универсальный киберкод, который мог открыть любой замок в городе.

Комната вокруг Стивенса плыла, потолок искажался, по нему пробегали круги, пятна, искры. Голос звучал словно в отдалении, как если бы уши заложило из-за высокого давления.

– Вы в порядке, сэр? – доктор водил сканером вдоль грудной клетки Стивенса. – Как вас угораздило, мистер Стивенс? – ободряюще улыбнулся он.

– Я… – просипел старик.

– Говорите, я весь внимание, – проворковал доктор.

– Мне плохо… – пролепетал Стивенс.

– Ничего страшного, у вас легкий сердечный приступ, – констатировал доктор, впрыскивая старику в вену лекарство.

– Я хочу туда, – Стивенс показал узловатым дрожащим пальцем в окно. Лазерная проекция «Центра ГеронтоАдаптации» сияла в облаках.

– Что ж, думаю, это можно устроить, – радостно отозвался доктор. – Будем готовы к выезду через двадцать минут. Там же вам окажут дальнейшую помощь. Очень удобно.

– А что там есть? – спросил Стивенс слабым голосом.

– Там есть все, что давно устарело и в чем мы больше не нуждаемся, – доктор неопределенно махнул рукой и опустил глаза.

– А электрические плиты есть? – с надеждой спросил Стивенс.

– Есть, – ответил доктор.

– И настоящая еда, не напечатанная на принтере?

– Есть такая, если вы считаете ее вкусной.

– И живые цветы? – прервал его Стивенс.

– Целый сад, если угодно.

– И книги, бумажные пыльные книги с жирными черными буквами?

– Сколько влезет, – бесстрастно подтвердил доктор.

– А двери? Как отпираются там двери? – почти плакал от счастья Стивенс.

– Какими-то железками, – с отвращением заметил доктор.

Стивенс блаженно зажмурился. «Вот где мой дом, вот где я снова…» – подумал Стивенс, но побоялся закончить мысль. Он уже предвкушал, трепетал, и ему казалось, что в ладони его зажат старый знакомец: тяжелый ключ от входной двери.

Из нагрудного кармана доктор достал трубочку коммуникатора, развернул.

«Ведется запись», – произнес доктор. Из коммуникатора, словно перископ, выдвинулась крошечная, со стрекозиный глаз, камера, покрутилась и сфокусировалась на старике.

– Мистер Стивенс, – продолжал доктор. – Вы подтверждаете, что ваше намерение поступить в «Центр ГеронтоАдаптации» осознанно и добровольно?

– Конечно, да! – Стивенс помедлил лишь мгновение. – Ну, поехали, – облегченно рассмеялся он.

Все стихло. Дверь в квартиру осталась приоткрытой.

– Добро пожаловать домой, – приветствовал электронный голос, что-то перепутав, и эти никому не нужные слова эхом прокатились по опустевшим комнатам.

Высота

Человек навсегда прикован

к прошлому: как бы далеко и быстро

он ни бежал – цепь бежит вместе с ним.

Фридрих Ницше

Он проснулся около двенадцати часов ночи. Тело слегка ломило от дневной поездки на велосипеде и дальней прогулки в соседний городок. Впервые за четырнадцать лет его жизни крепкий мальчишеский сон был прерван странным чувством. Это было похоже то ли на ожидание, то ли на предвкушение чего-то необычного, что непременно должно случиться.

Он тихонько встал с постели. Скрипя половицами, прошлепал босыми ногами в ванную. Свет зажигать не хотелось, ведь пришлось бы долго щуриться, привыкая к лихорадочному мерцанию лампочки. В доме было прохладно, несмотря на тление угля в камине на первом этаже. В голове ни одной мысли, сна ни в одном глазу. Он нагнулся к крану, чтобы попить воды.

Как странно пробудиться посреди ночи, когда в мире никого нет – говорят, сон похищает души спящих, – и стоять в полном одиночестве, ожидая рассвет, который вернет привычный и любимый мир.

Окно в ванной комнате запотело. Небо было ясным, светила полная луна. Он поднял руку, чтобы протереть стекло. Рука была загорелая, вся в ссадинах – верных свидетельствах летних каникул с непременными мальчишескими шалостями. Он стер холодную влагу со стекла и долго стоял, рассматривая ссадины, словно уверяясь в существовании того дневного мира, который казался теперь нереальным.

Когда он, наконец, взглянул на темный луг перед домом, ему привиделась удаляющаяся в сторону поля фигурка: бледная, в легком платье, быстроногая и хрупкая.

С этой стороны дома забора не было, поэтому из окон открывался прекрасный вид на далекие холмы, едва различимые даже в ясную погоду, и бесконечное поле, уходящее за горизонт. Там, в поле, покрытом ровной травой, старилось огромное дерево. Никто не мог бы сказать, сколько ему лет и сколько нужно человек, чтобы обхватить его ствол у подножия. Кое-где трухлявые корни, похожие на сизые спины ныряющих дельфинов, высовывались из земли. Но всем в городе строго-настрого запрещалось даже приближаться к нему. Никто из родителей так и не объяснил почему, но они зорко следили за тем, чтобы к дереву не подошел ни один ребенок. Со временем оно приобрело дурную славу и так обросло легендами и страшилками, что желание изучать дерево прошло само собой.

* * *

Он уткнулся носом в стекло. Фигурка шла по направлению к полю, то чинно, то весело вприпрыжку. Белое легкое платье развевалось на ветру.

Он смутно помнил эту фигурку, что-то знакомое было в ее движениях, словно когда-то он уже видел ее или во сне, или наяву, но так много лет назад, что память соткала из нее туман, а время истерло подробности.

На цыпочках он вышел из ванной. Дом крепко спал, покачиваясь на волнах вступившей в свои права осени. Может, весь этот мир качался, точно парусник, когда кажется, что паруса освещают луну и море серебристым светом, а не наоборот.

Он сделал робкий шаг в полутьму, ступая босыми ногами по влажной траве.

Дорожка, протоптанная за лето мальчишками, уходила в поле. Над холмами висели звезды, вдыхая запах неведомых цветов, растущих на вершине. Купаясь в ночной прохладе, цветы поднимали головы и всю ночь говорили с небом, шепотом задавая вопросы, которые не мог бы задать ни один мальчишка. Только цветам были известны тайны и чудеса обманчиво простой жизни.

Он почти нагнал фигурку в белом платье. Девочка быстро карабкалась на старое дерево. Столько прыти было в ее движениях, будто тонкое тело само неслось в высоту, подгоняемое азартом и любопытством. Голые ветви обнимали и поддерживали ее, словно ребенка, только начавшего ходить. Личико девочки сосредоточено, светлые брови сдвинуты, губы сжаты, руки цепко хватаются за выступы в коре.

Он боялся последовать за ней наверх, помня строгий запрет даже приближаться к старому дереву. Она же удобно устроилась на ветке, болтая ногами, озорно поманила его пальцем и, видя его нерешительность, усмехнулась. Что могло бы раззадорить мальчишку больше? Он схватился за ближайшую ветку, уперся ногой в выступающий корень.

Они сидели на ветке и молчали. Он хотел, чтобы она заговорила первой. Но, погруженная в свои мысли, она только смотрела куда-то вдаль, иногда поглядывая на него из-под ресниц зелеными, как трава, глазами.

Почему он испытывал вину перед ней? Непонятно откуда взявшееся чувство – словно он позабыл что-то и никак не мог достать из своей памяти то единственное, самое важное воспоминание. Он не мог слезть с дерева и просто уйти, не попросив прощения за то, чего уже не помнил и не понимал. И ему казалось, будто она тоже ждет от него чего-то, ждет в спокойной уверенности, что это наконец произойдет.

Он потерял счет времени, а горизонт за холмами уже стал бледно-оранжевым, затем ярко-красным. Первый утренний свет пролился в долину. Вместе с ним пришел туман, медленно спускаясь и наплывая, укутывая землю, словно одеялом.

Проснулся он от того, что конечности сводило от холода. В животе было пусто, только внутри стучали крохотные молоточки, возвещая время завтрака. Он испугался, когда понял, что уснул на дереве, еще и на такой высоте, и, коря себя за глупость, спустился и побежал к дому, пока родители не проснулись.

* * *

К вечеру он почти забыл о новой знакомой. Ему стало казаться, что все это был просто сон или же приступ лунатизма. Нечто подобное случалось с одним из его одноклассников, и никто не мог ничего толком объяснить. Теперь он был уверен, что лунатизм заразен и передается по воздуху. Он твердо решил не поддаваться загадочной болезни и больше не выходить из дома по ночам. Но сдержать данное себе обещание оказалось не так просто.

Что-то похожее на жажду разбудило его среди ночи. Сердце стучало тревожно. Ему послышалось, что кто-то зовет его по имени. Он подошел к окну и снова увидел ту девочку. Она смотрела в окно его комнаты и улыбалась. Он забыл обещания, данные себе перед сном, и выбежал из дома. А она уже пересекла поле и ждала его высоко на дереве. Лунный свет падал на бледное лицо. Было в ее чертах что-то до боли ему знакомое. Они так и просидели вместе до рассвета: она глядела вдаль, а он все пытался вспомнить, где он видел эти милые черты, вздернутый нос и чуть оттопыренное правое ушко.

Теперь почти каждую ночь они проводили вместе. Осень становилась все холоднее, и он приносил ей плед, бутерброды и фрукты. С каждым разом он все сильнее ждал этих встреч, и, хотя они просто молчали, отчего-то это были на редкость счастливые часы. Ближе к рассвету ее фигурка становилась прозрачной и словно напитывалась туманом, приходящим из-за холмов. Она опускала свою ладонь, до странности бледную, на его и не убирала, пока он не засыпал, облокотившись на жесткий замшелый ствол. И каждый раз он засыпал до того, как она уходила.

Он не задавался вопросом, почему ни разу не встречал ее в городе: ни на улицах, ни в школе, ни в церкви, ни в супермаркете. Ее как будто и не было вовсе, но его это не беспокоило. Он боялся, что объяснение положит конец странному очарованию их таинственных встреч.

Однажды он все же попытался заговорить с ней:

– Кажется, я помню тебя…

– Конечно, помнишь. Прошло столько лет, но ты же не мог забыть!

– Забыть что?

Она замолчала. Так прошла ночь.

Она ушла вместе с туманом, когда он крепко спал, облокотившись на необъятный ствол дерева.

* * *

Время для нее словно не существовало, поэтому на следующую ночь она вложила прохладную мягкую руку в его ладонь и продолжила вчерашний разговор.

– Что мы дружили, когда были детьми.

– Ты и есть ребенок!

– Мы с тобой любили играть вместе. Всего шесть лет назад, – она смотрела на него с насмешливым прищуром.

– Тебе на вид не больше восьми. Как такое… – он запнулся, уловив ее нежелание отвечать на этот вопрос.

– Когда мы играли вместе, – вновь заговорила она, – ты часто обещал мне, что всегда будешь рядом. Я верила, я знала, что так будет. А потом пришли они…

Внезапно он вспомнил. Да, он и эта девочка были неразлучны, все делали вместе. Казалось, так и будет всегда – до конца времен, до последнего вздоха.

А потом появились они – его новые друзья-мальчишки. Своя шумная команда. Он понял, что его неодолимо тянет к другим забавам: футбол, охота на динозавров, разговоры о пришельцах. С каждым днем ее тихие развлечения, вроде разбора чердачного хлама, чтения книг и рассказов о привидениях, все больше раздражали его. Ему хотелось мальчишеской свободы, подвижных, неуемных и шумных игр. Они с ней все реже проводили время вместе. Тайком от нее он убегал играть с новыми друзьями и страстно хотел, чтобы они приняли его в свою стаю.

Что бы мальчишки ни говорили, что бы ни делали, все воспринималось им с покорностью и собачьей преданностью. Они высмеивали его дружбу с девчонкой. И, как бы ни ранил этот смех его сердце, как бы ни было ему больно изображать веселье вместе с ними, со временем он и с этим согласился.

А она была забыта почти так же легко, как и обещания всегда быть вместе. Для него началась новая жизнь, о которой он мечтал. Экспедиции на лесную опушку, вылазки в стан врагов – другой мальчишеской компании – теперь волновали его сердце больше всего. И только воспоминания о ее бледных щеках, о запахе старого чердака ее дома и отзвук их разговоров по душам изредка посещали его перед сном, оставляя легкое чувство вины. Но он просто гнал от себя мысли, которые могли нарушить его душевный покой.

* * *

Как-то он застал ее сидящей высоко на дереве. Самом старом в их городе. Кора, словно морщинистая загрубевшая кожа, местами отходила от ствола, оголяя влажный, поросший мхом остов.

– И зачем ты забралась так высоко? – удивился он.

– Любовь – как высота. Чем выше забираешься, тем страшнее, – повторила она фразу, услышанную однажды в кино. Она вглядывалась в его лицо.

– Слезай, – сказал он, насупившись, не придав значения ее словам.

– Я хотела, чтобы ты обратил на меня внимание, – она говорила так спокойно, словно не таила на него обиды.

Это спокойствие раздражало его еще больше. В глубине души он страстно желал, чтобы она спустилась и побила его, накричала бы на него что есть сил, заплакала бы от злости. Но ей, как ему казалось, было все равно.

– Ты девчонка. Девчонки не лазают по деревьям, – ответил он высокомерно, развернулся и ушел.

Больше он ее не видел.

* * *

Спустя шесть лет они снова сидели на том самом дереве. Вместе. В тишине.

– Почему ты так и не пришел ко мне в больницу? Я ждала тебя.

Она держала его руку в своей.

– Я не знал…

– Все знали, что я упала с этой самой ветки, – она дотронулась пальцем до обломанного сучка. – Ты обещал мне, помнишь? Всегда рядом. Я выполнила свое обещание. Ты – нет.

Он знал ответ. Ему было стыдно тогда. Настолько стыдно за себя, что он возненавидел свое отражение в зеркале. Он не мог прийти к ней в больницу, потому что ему было нечего ей сказать. Она сорвалась со слишком большой высоты, поэтому так и не поправилась. А он предпочел о ней забыть.

В долину спустился туман. Он впервые не заснул на дереве и видел, как легко она слезает вниз. Ее тело стало почти прозрачным, словно сотканным из той дымки, в которую она уходила.

* * *

В следующую ночь она не ждала его под окном. Он выбежал из дома, пересек поле и на одном дыхании взлетел на дерево. Она была там. Они снова молчали до самого утра. Она смотрела в поле, а он – на нее. Смотрел восхищенно и нежно, как шесть лет назад. Он взял ее руку в свою. Она его простила, он это чувствовал.

Приближался рассвет.

Она быстро спустилась вниз, но на этот раз не ушла без оглядки, как раньше. Грядущий день обещал быть солнечным и чистым, потому впервые за все время их встреч тумана не было, и ей некуда было идти.

Она встала под деревом, глядя на него снизу вверх, улыбнулась:

– Всегда рядом? Всегда вместе? До последнего вздоха? Не-е-ет, до конца времен!

Под ним обломилась ветка.

Любовь – как высота. Чем выше забираешься, тем страшнее. Но невозможно остановиться на полпути.

Проси что хочешь

Когда судьба тебе положит в рот халву,

Остерегись – не ешь: в ней

сахар смешан с ядом!

Омар Хайям

Робкий стук в дверь вывел художника из задумчивости, в которой тот пребывал, сидя в кресле. Он встал и нехотя пошел открывать. На пороге, приглаживая кружева на платье длинными изящными пальцами, стояла молодая особа. Такой красавицы мастер не встречал за все восемьдесят лет, что жил на свете. Похлопав длинными ресницами пшеничного цвета, чудесное видение прозвенело колокольчиком:

– Вы и есть тот самый знаменитый мастер, которому я могу доверить свой портрет?

Потеряв дар речи, художник жестом пригласил ее войти. Платье шуршало шелком, волосы переливались янтарем, на изящной шее покачивалась в такт шагам аккуратная головка. «А глаза какие! – мысленно восхищался мастер. – Ни дать ни взять два горных озера в ясный весенний день».

Девушка присела на край единственного кресла перед мольбертом. Художник принялся за работу. Сидели они молча. Красавица скромно потупила взор и не шевелилась, вытянулась в струнку, будто кукла в витрине модного магазина. Ее одежда источала запах мирта, меда и свежескошенной травы.

Через пару часов портрет был готов. Деловито протерев кисти тряпкой, художник повернул мольберт: на холсте красовался отвратительный трехглазый чешуйчатый рогатый черт. Девушка в ужасе завопила, заломила тонкие руки и бросилась прочь.

Вдоль стен мастерской художника стояли картины. Старые пейзажи и натюрморты, которые некогда принесли ему славу, а также свежие портреты знатных особ, народных любимцев, которые принесли ему еще больше славы и почестей. Несколько портретов он хранил до поры у себя, с разрешения владельцев, чтобы новые «модели» могли удостовериться в его непревзойденном таланте.

В один погожий денек в дверь тихонько постучали. На пороге стоял чудесный маленький мальчик, истинный херувим.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался художник.

– Семь, – громко ответил херувим. Румянца на его щеках хватило бы на двоих.

– Повернись немного вот так, – мастер тронул мальчика за подбородок. Упругая кудряшка запрыгала на чистом детском лбу.

– Вы сможете нарисовать меня в военном мундире? – поинтересовался херувим. – Золотом плачу.

– Почему бы и нет. – Художник уже чертил карандашом набросок.

Пару часов спустя рыдающий мальчик с нечеловеческой силой и злостью захлопнул за собой дверь и выскочил на улицу. В окне мастерской от удара треснуло стекло. Художник усмехнулся: он как раз ставил в угол очередной портрет черта: на сей раз чудовище было в военном мундире.

Месяц художник маялся без дела, зима выдалась на редкость холодная, клиентов поубавилось: кому пришло бы в голову кутаться в шубы и шали, позируя великому мастеру? Когда художник уже устал бесцельно переставлять с места на место банки с красками и менять рамы картин, не в силах решить, какой толщины багет будет зрительно стройнить дородную даму с такой же раскормленной собачкой на коленях, в дверь настойчиво постучали.

Гулко клацая палкой по дубовому паркету, в мастерскую проковыляла старуха. «Да ей лет триста!» – неприязненно подумал художник. Старуха ему совершенно не нравилась, что-то противоестественное было в ее глубокой старости, люди вообще не должны жить так долго.

Визитерша погрузила кости в кресло, стянула плед с подлокотника и обстоятельно укутала им старческие ноги. «Это надолго», – расстроился художник.

– Сегодня я не работаю, – мрачно заявил он.

– Окажите любезность, милостивый государь, – проскрипела старуха.

– Ежели угодно, сударыня, к вашим услугам, – передразнил мастер ее высокопарный слог.

– Могу ли я просить вас развернуть мольберт лицом ко мне? Я бы хотела вносить некоторые корректировки по ходу работы…

– Вы что, с ума сошли? – ощерился мастер.

– Я заплачу вам вчетверо от самой высокой цены, что вы когда-либо получали за свою работу, – прошепелявила старуха вкрадчиво.

– Как скажете. – Художник заточил карандаш.

Старуха внимательно следила за рождением наброска. Снова рогатый черт, чтобы он был неладен.

– Погодите-ка, маэстро! – спокойно произнес голос из кресла.

Вместо старухи на художника смотрел уродливый чешуйчатый черт, рогатый и трехглазый. Костлявой лапой с длинными когтями он поглаживал хвост, на конце которого красовалась аккуратно прилизанная пушистая кисточка.

– Каждый день укладываю бриолином, волосок к волоску. – Черт поймал взгляд художника, смотревшего на его хвост. – В каком только обличье ни приходил я к тебе: и девицы, и мальчика, и старухи, а ты все рисуешь меня таким, каков я есть.

– Я пишу то, что вижу, – приосанился художник.

– Я к тебе за делом. Послушай и подумай над моим предложением. Я живу на свете тысячи лет, все могу: горы двигать, реки вспять поворачивать, повелевать королями, собирать и губить бесчисленные армии. Облик могу менять, это ты знаешь. Но себя никак обмануть не могу. Смотрюсь в зеркало – а там страшилище. От всех зеркал избавился, а толку нет. Хочу я, мастер, видеть себя красивым. И это мое желание только ты исполнить можешь. Напишешь меня самым прекрасным мужчиной из когда-либо живших на Земле – и проси что хочешь. А я портрет тот повешу во дворце своем и буду вечно на него любоваться.

Мастер задумался. С чертом шутки плохи. Откажешь – гадость какую-нибудь учинит, а то и мастерскую спалит, у чертей это дело привычное. А попросить… Одно только желание у художника и осталось.

– Хорошо, будет тебе портрет. А ты за это жену мою с того света верни. Мы прожили душа в душу пятьдесят лет. Мне без нее ничего не надо.

– По рукам, – обрадовался черт. – Будет жена твоя жить снова, мно-о-го лет жить будет.

За неделю, что художник рисовал своего гостя, он понял: у черта и разгневаться и прослезиться – дело быстрое. Сентиментальным оказался рогатый. Сидел, смотрел, как мастер рисует, а сам рассказывал. И правда, тысячи лет жил, все видел, ко всему в истории руку приложил: и в падении Константинополя поучаствовал, и головы во Французскую революцию на гильотинах рубил, да много еще чего успел, всего не перечислишь. Пакостил и жалел, жалел и пакостил.

– Не умею я в ладу с собой жить, – изрек черт, грея когтистые лапы о чашку с горячим шоколадом.

Через неделю портрет в полный рост был готов. Такого прекрасного мужчины и представить себе было невозможно. Высокий, статный, элегантно опирающийся на трость, очень уж похожую на хвост. Глаза два и оба ясные, зоркие, в будущее глядят. Заказчик был в восторге.

– Завтра жена твоя будет, как я и обещал, живехонька, – радостно заверил черт на прощание, выволакивая огромный портрет из мастерской.

Художник весь вечер суетился, бегал по дому, прибирался. Супружница его никогда беспорядок не жаловала, все при ней блестело чистотой и уклад во всем был непременный. Наконец мастерская была прибрана, на столиках появились свежие цветы, морозный воздух выдул из комнат затхлый запах плесени, постель была застлана лучшим бельем, которое художник много лет не доставал из платяного шкафа. Утомился мастер, переволновался. Поставив в духовку любимый пирог, единственный, который он умел готовить и который обожала его жена, он решил прилечь отдохнуть. Заснул и… не проснулся.

Отпевали красиво, собрался весь город, подъезжали новые и новые экипажи, цветы несли охапками. Где только зимой достали такие невероятные букеты? Десятки метров траурных лент, сотни одетых в траур людей, тысячи искренних траурных слов.

Поодаль от всего этого представления, опираясь на черную трость, стоял невероятной красоты и элегантности господин, самый прекрасный из когда-либо живших на земле. В толпе он высматривал одного человека: даму в черной вуали. Она принимала соболезнования от собравшихся, вытирала слезы платочком и поправляла цветы у гроба. Жена художника была изящна и скромна. Когда черт увидел ее, он не удивился: с такой женщиной мастер и правда мог быть счастлив всю жизнь. Но что поделать? Слово свое рогатый сдержал, вот она – живехонька. А больше он ничего не обещал.

Черт быстро удалялся, насвистывая веселую мелодию. Ему не терпелось вернуться в свой дворец, сесть в кресло перед портретом и любоваться собой – красивым – не отрывая глаз.

Кошка, что живет в часовой башне

Одна судьба у наших двух сердец:

Замрет мое – и твоему конец!

Уильям Шекспир

Я слышу, как на верхней площадке часовой башни по железным листам подоконника расхаживают голуби. Я чувствую их манящий аромат. Их перья впитали запах города, автомобильных выхлопов и дорожной пыли. Крылья одного из голубей пахнут свежей краской, которой в соседнем квартале недавно красили двери. Я чувствую запах птиц за десятки метров. Ночь может отнять мою добычу, но я не спешу. Медленно, чтобы не потревожить голубей, ставлю лапу на деревянную ступень башни. Десять, пятнадцать, тридцать ступеней вверх, ближе и ближе к усыпанному звездами небу. Как же громко качается маятник башенных часов! Он заглушает все остальные звуки, бьется, словно сердце спящего великана, размеренно и спокойно.

Я ступаю на тонкий холодный железный подоконник верхней галереи башни. Мои зрачки расширены до предела, усы топорщатся, слух улавливает каждый шорох. Звуков слишком много, но я могу отделять и сортировать их. Я реагирую только на хлопанье крыльев и скрежет птичьих лапок по железу. Мне не страшно, хотя далеко внизу только темные мощеные улицы, пустые, безветренные, пахучие. Надо иметь острые когти, чтобы в случае неудачи уцепиться за край башенной площадки. Секунда промедления может стоить мне жизни, но я рискну.

Ловкий прыжок – единственный шанс. И я им воспользуюсь. Прыжок длиною в вечность. Приготовиться, сжаться в комок, ощутить небывалую силу задних лап, найти равновесие, расслабить передние лапы, чтобы в нужный момент выкинуть их как можно дальше, хватая добычу; отбросить все мысли, забыть обо всем на свете, кроме серой птичьей тушки, ее оранжевого глаза, в последнюю секунду узревшего свою смерть.

И вот она, теплая струйка птичьей крови, щелчок, хруст, голова безвольно повисает, клюв открывается, выпуская маленькую душу. Птица больше не пахнет этим миром. Я вижу, как моя добыча, моя отрада, становится частью мира иного, темного, как ночь вокруг. Тушка тяжелеет, мой рот наполняют перья, еще упругие, еще покрытые земной пылью. Я несу ее выше и выше, мою птицу, под самый купол часовой башни: пятнадцать, двадцать, тридцать ступеней вверх, в темноту. И вот она лежит, послушная, на фоне полного звезд арочного проема, лежит перед циферблатом городских часов. Ее оранжевый глаз померк, и я могу начать заслуженную трапезу, глядя на город с самой высокой точки.

* * *

Ночь хороша для тех, кто может ее укротить. Это время моей власти, моей силы, моей охоты. Люди не понимают, каково это – каждый день превращаться из загнанного зверька, из хрупкого беззащитного комочка в самое царственное создание во Вселенной. Когда Мастер был рядом, когда мы коротали ночи вдвоем в часовой башне, глядя на город, мне казалось, что он понимает меня. Он клал руку мне на спину и сидел без движения, будто статуя, горгулья с балюстрады готического собора. Его гордый профиль, его загнутый нос отчетливо выделялись на фоне ночного неба. Он свешивал ноги вниз, сидя на самом краю верхней площадки, и за нашими спинами мерно двигались стрелки городских часов – главного произведения его жизни.

– Эти часы я посвятил тебе. – Он ласково гладит меня по спине.

Раз, два, три… шесть ударов гонга: в циферблате отворяется маленькая дверца.

Под тихую музыку, не слышную никому, кроме нас, из потайной комнатки справа выходит куколка. Она похожа на него, моего Мастера. Кружась на стальных направляющих, она доезжает почти до середины, встает под цифрой четыре. Рука ее поднимается в несколько рывков и замирает, приветствуя кого-то. Я помню, как он рисовал на фигурке брюки и просторную рубашку и раскрашивал их, склонившись над рабочим столом, заваленным спиралями, дисками и шестеренками. Он был таким увлеченным, сидя при свете трех свечей, вставленных в облупившийся подсвечник. Его тело наливалось жаром, запах мускуса нарастал, размеренное дыхание сбивалось.

– Ты будешь смотреть на часы и вспоминать меня.

Его душа выходила, пока он спал. Каждый раз она удалялась все дальше и дальше, на метр, два, десять. В одну ночь она уже не смогла вернуться.

– Когда-нибудь ты придешь ко мне утром, а я не проснусь. Не пугайся, смотри на часы и ищи меня, где бы я ни был.

Душа у него была прозрачная, совсем легкая, как у птиц, которых я ловлю. Выходя, душа его поднимала руку, приветствуя меня, а я смотрела на нее во все глаза и просила вернуться. «Только не сегодня!» Часы еще не готовы, по столу разбросаны чертежи, схемы, втулки, отвертки. Черная краска для стрелок пролилась, стекая со стола на пол. Часы еще не готовы, мы еще не готовы. И душа возвращалась обратно, мастер вздрагивал во сне. И вот однажды он закончил свои часы.

* * *

Осень выдалась на удивление холодной. Подушечки моих лап едва касаются черной, напитанной шорохами земли. Под толщей травы копошатся черви, так неосторожно громко. Беспечные мыши наполняют тайники запасами, из отверстий нор тянет шерстью, теплом, ячменем, золотистым колосом, сухими ягодами. Но мне надо спешить, надо найти Мастера, пока не поздно, где бы он ни был. Надо встретить его, помочь ему, вдохнуть в него новую жизнь.

– У тебя осталось всего три жизни, береги их, – однажды сказал он мне.

Его выносили при свете яркого, шумного полдня, которого я так боюсь. Днем для меня внизу слишком много звуков. Они оглушают меня, пугают, хватают за шкирку и тормошат из стороны в сторону. Машины сигналят так неистово, будто хотят разбросать дорожные заторы силой звука. Их шины пахнут раскаленной резиной, капоты – перегретым железом, они испускают зловонные серые клубы дыма. День – не время для меня. Ноги людей топочут, гремят разболтанными крышками канализационных люков, каблуки застревают в решетках сточных канав. Я чувствую все сразу, одновременно, мои сенсоры перегружены. Глаза залиты солнцем, уши – звуками, рот забит пылью, нос – вонью. Когти вязнут в асфальте, хвост напряжен, шерсть на спине приподнята в ожидании момента, когда придется пуститься в бегство. День – не мое время.

Тридцать пять, пятнадцать, десять, пять ступеней вниз с городской башни, за хмурыми людьми, на руках которых покоится тело Мастера. Я должна была узнать, куда его везут, чтобы найти его потом той единственной, самой важной ночью в его жизни. Три, две, последняя ступень – и на дорогу, не выпуская гробовщиков из вида, не сводя с них глаз. День – не мое время.

Я бежала за ними до перекрестка. Звон в ушах заполнил все мое тело, удар отбросил меня на несколько метров. Бок невыносимо жгло, будто на него плеснули раскаленной лавой. Чья-то безразличная рука подняла меня с проезжей части и бросила на газон. Рядом с моей головой взлетел испуганный шмель, его лапы пахли ароматным нектаром. Больше всего я жалела о том, что упустила из виду тело Мастера.

Осталось две жизни. Безрассудная растрата остальных семи оставляла только чувство сожаления. Одна жизнь для меня, вторую я заготовила для него. Она прячется глубоко в закромах моего сердца, я пестую ее, берегу, как зеницу ока. Я храню ее для Мастера, ведь она ему пригодится. Но у меня будет только один шанс, как на охоте. Если пропустить нужное время, припасенная для Мастера жизнь ему уже не понадобится.

* * *

– Смотри на часы внимательно… – наставлял меня Мастер.

Часы на башне отмеряют удар за ударом. Под цифрой пять открывается вторая дверца. Описывая дугу, из темного тайника появляется фигурка кошки. Она выглядит точно так же, как я, ее глаза так же зелены, а шерсть, прорисованная тысячей штрихов, переливается черным велюром. Фигурка движется навстречу куколке Мастера, которая стоит, приветственно подняв руку. Стальные направляющие уже не скрипят – они пахнут смазочным маслом. Башенные часы Мастера дробят на минуты бесконечно долгое время Вселенной.

– В городе всего одно кладбище, при древнем соборе. Видишь, там, вдалеке, его шпиль, в утробе которого гремит зловещий колокол?

* * *

Наступила ночь, время бежать. Надо найти кладбище при соборе. Могильные камни: один, два, десять, двадцать. Темные ангелы – изваяния с холодными ступнями. Под их постаментами роются кроты, под их крыльями живет тьма. От Мастера не осталось ни образа, ни звука, ни намека на запах. Как его найти? Подушечки лап ноют от долгого пути, скоро рассвет. Я должна вернуться в часовую башню затемно, потому что день – не мое время. Путь домой при свете солнца через весь город будет для меня погибелью. Будет погибелью для нас.

Вот чья-то старая могила с деревом в изголовье. Сплетаясь, корни вытягивают смерть из могилы, вытаскивают ее из гнездилища, высасывают каждым капилляром. Смерть кричит и сопротивляется, но ей не победить. Пусть идет к каменным изваяниям, томится там, где нет жизни, где истлела плоть, куда дух не заглядывает из страха запутаться в ее сетях.

Мастер, где же ты? У нас так мало времени, у меня так мало шансов найти тебя!

Соборный шпиль пронзает небо, того и гляди порвет ткань, усыпанную звездами. Таких, как я, здесь не любят. Людям в сутанах не нравятся мои пытливые глаза, мои повадки, моя способность видеть мир живых и мир мертвых. Они боятся, что я расскажу им правду, всем расскажу о том, что находится там, за невидимой границей, за сомкнутыми веками, за сложенными на груди руками, за остывшей оболочкой тела. И порушатся их храмы, цветные витражи распадутся на тысячи осколков, скамьи опустеют, алтари покроются пылью. Они наложили на таких, как я, печать молчания, сделали так, что мы не можем больше говорить. Под их черными сутанами прячется страх, что мучает только их самих.

– В часах я оставлю подсказку. И ты сможешь найти меня, когда придет время, – говорил Мастер.

Потревоженные мотыльки вспархивают из травы и разлетаются во все стороны. Ночные птицы опасливо замолкают, глядя на меня из-за черных древесных стволов, высовываются из своих гнезд, полных ненасытных птенцов. Каждая клеточка моего тела говорит мне, что я должна охотиться, должна ответить им на древнем языке кошек, на языке смерти. Но у меня уже не остается времени: Мастера нет среди этих чопорных аккуратных могил.

– Люди в сутанах не дадут похоронить меня у них под боком. Моя часовая башня свысока и без страха взирает на их темный, надменный шпиль. Их колокол гремит, безуспешно пытаясь заглушить мелодичный бой моих часов.

А вот и частокол железных прутьев, отделяющий кладбищенский погост от неухоженного, забытого богом клочка земли, над которым носится запах бродяг, безумцев и самоубийц. Часы на башне отсчитывают удар за ударом. С последним из них возможность спасти Мастера исчезнет навсегда.

Плющ едва касается моей шерсти, извивается змеей. С листьев падают прозрачные капли росы. Четыре, восемь, шестнадцать шагов. Больше сотни могил, безликих, безымянных. Будь на них начертаны имена, для меня они все равно ничего бы не значили. Мне нужен запах, единственный знакомый запах Мастера, но я не нахожу его. Часы на башне бьют снова и снова. Осталось совсем мало времени. Я чувствую, как время протекает сквозь меня, прошивает меня насквозь, его можно найти в ветре, движении, звуке.

– Я знаю, что ты любишь больше всего, – он с улыбкой смотрел мне в глаза.

Это правда. Никто не знает меня так, как ты, Мастер. Внизу циферблата, под цифрой шесть, открывается последняя дверца. Между фигурками кошки и Мастера вспархивает железный голубь. К его хвосту припаян стальной держатель на пружине, отчего птица, вылетая, покачивается и машет закрепленными на шарнирах крыльями. Мастер старательно прорисовал каждое перышко. Правда, глаза птицы получились неестественно большими и ярко-оранжевыми, но я не возражаю.

Последний удар башенных часов. За моей спиной с чьей-то могилы взлетает птица. Упругий, упитанный серый голубь. У него неестественно большой ярко-оранжевый глаз, в котором отражается мое напряженное тело. Одним прыжком я бросаюсь к свежей, кое-как набросанной рыхлой земле, чтобы успеть ее коснуться. Холодная земля шевелится, внутри нее, внизу, что-то рвется наружу. Оно почти у цели, почти у самой поверхности. Отзвук последнего удара башенных часов еще гремит в предутренней мгле.

– Мы всегда будем вместе, правда? – он так говорил и целовал меня в макушку между ушей.

Вот уже показалось из земли его лицо и поднятая рука, приветствующая меня.

Я отдаю ему жизнь, ту, что берегла для него под сердцем. Теперь у каждого из нас по одной, но и этого хватит.

Камерный оркестр

Музыка – это самый сильный вид магии.

Мэрилин Мэнсон

Уже которую ночь Правитель Золтан Варга беспокойно ворочался в постели: то откидывал одеяло, то натягивал его, то взбивал, то приминал подушку. Сон приходил ненадолго и, пугливый, ускользал от малейшего шороха.

Золтан был уверен, что, нарушая ночной покой, из-за наглухо закрытой двери в хранилище доносятся едва слышная тихая мелодия. Ночь за ночью Золтан слушал и представлял, как там во тьме разминаются пожелтевшие от времени клавиши, расправляются струны, втягивается мундштуком спертый воздух и из раструба выдыхается сама жизнь. Затем приходило утро.

– Как давно спит Земля… – Золтан задумчиво помешивал кофе в фарфоровой чашке.

– Больше восьмидесяти лет, дорогой. Что с тобой происходит в последнее время? – Ева сидела напротив него, выспавшаяся и безмятежная.

Что с ним случилось в последнее время, Золтан не мог объяснить даже самому себе. Может быть, к нему исподволь, на мягких лапах приближается свирепый плотожор – старость? Золтан поспешил встать из-за стола: ему не нравилось, что на зеркальной поверхности отражается его помятое лицо с печально опущенными уголками рта. Не глядя на жену, он взмахнул рукой, и фотоэкран с изображением восхода над морем погас, открывая вид за окном.

Ева и Золтан в который раз смотрели на вечный, тягучий и белый, неизменный на протяжении всей их жизни туман. Даже сквозь стекло можно было ощутить его холодную плоть. Плечи Золтана опустились под невидимой тяжестью, и это движение состарило его фигуру еще на несколько лет. Фотоэкран снова скрыл окно, на этот раз приняв облик уходящего за горизонт цветущего луга.

Башня Жизни постепенно просыпалась и приходила в движение. Лифты ездили вверх и вниз, влево и вправо. Кабины переправляли обитателей интеллектуальных верхних этажей на рабочие места в лаборатории и к пультам управления жизнедеятельностью, в учебные классы и больничные блоки. А жителей нижних – в мастерские, цеха и хозяйственные отсеки. По широким ярко освещенным коридорам шли люди, одетые в одинаковые белые костюмы, отрешенные, равнодушные. Они невозмутимо кивали друг другу, как случайным знакомым, и продолжали свой путь, не замедляя шага.

* * *

Протянувшаяся на тысячи метров вверх и разросшаяся на несколько километров в диаметре, вертикальная громада Башни – их единственный приют. Правитель Золтан и его жена Ева были частью первого поколения, рожденного в Башне Жизни. В детстве они еще мечтали однажды обрести тот утраченный мир, о котором им рассказывали взрослые: внимали сказкам о небе и солнце, которых никогда не видели, закрывали глаза под колыбельные о бескрайних морях и удивительных рыбах, просыпались с вопросами о шумных городах и скоростных шоссе, с любопытством склонялись над книгами «Земля до пришествия тумана: история в картинках». Они выглядывали в окно в надежде, но каждый раз снаружи не было ничего, кроме молочно-белого густого тумана. И надежда угасала, как гаснет искра, которую так и не раздул ветер. Блеск в глазах меркнул, сердца бились спокойнее, губы реже складывались в улыбку. Эмоции больше не были нужны. Так было легче выживать в искусственном мире, став равнодушными куклами, едва отличимыми от андроидов-помощников, созданных людьми по своему образу и подобию.

Может быть, благодаря всеобщему равнодушию и смирению на этажах царил относительный порядок. Каждый был занят своим делом, предопределенным с рождения, не возражал и не сетовал.

А снаружи влага земли беспрестанно испарялась. Разогретая серая почва все отдавала и отдавала соки жизни, сморщивалась, словно кожа старика. От бесплодной поверхности до самого неба, или что там теперь было вместо него, висел только густой туман. Вся существующая влага зависла посередине и не могла ни впитаться обратно, ни пролиться живительным дождем. В первые годы заточения в Башне люди надеялись получить хоть какой-то урожай вне стен своего убежища, но позже оставили бессмысленные попытки. Так Земля и спала восемьдесят лет.

* * *

– Я кое-что придумал, Ева… Я сейчас разошлю сообщение, вот что! – Золтан вскочил со стула, охваченный азартом.

– Что ты хочешь сделать? – Ева тоже встала, резко откинув назад волосы, в которых проглядывала седина. Этим движением она словно стряхнула внезапную тревогу.

– Я долго думал, дорогая, – начал Золтан, но понял, что это звучит фальшиво. Секунду он подбирал слова, искал их где-то внутри себя, в области груди, где они резонировали с колотящимся сердцем. – Ева, ответь мне, ты счастлива?

– О чем ты говоришь? Я давно не испытывала ничего подобного, как и все.

– А почему? – пытливо спросил Золтан.

– Потому что нам это ни к чему. Эмоции для нас – лишняя боль.

– А я вспомнил, как однажды в детстве целый день ходил с улыбкой. Тогда мама, (а она помнила мир до тумана) поставила мне такую древность – музыкальный диск на проигрывателе – и рассказывала о своем родном городе. О маленьком деревянном доме с крыльцом, саде и яблоне, что свешивала ветку к окну ее спальни. И видит Бог, я был счастлив одними лишь укутанными в музыку картинками, что теснились в моем воображении.

– Слушай, Золтан, мы все проходили через это: несбывшиеся мечты и пустые надежды. Но посмотри в окно: там все по-прежнему, ничего не меняется.

– Но можем измениться мы, Ева!

Золтан поспешил в спальню, открыл ящик комода и достал оттуда ключ.

– Пойдем! – Не глядя, следует ли жена за ним, он поспешил к хранилищу.

В хранилище уже сотню лет покоились всеми забытые вещи из прошлого, те самые, что люди успели принести в Башню Жизни до того, как туман поглотил Землю.

Золтан решительно направился к углублению в стене, где из-под черных накидок проступали силуэты: высокие и низкие, округлые и с острыми углами, стоящие на полу и подвешенные к стене.

– Что это такое? – шепотом спросила Ева. Она была немного испугана и совсем растерялась.

– Это музыкальные инструменты, – ответил Золтан, довольный впечатлением, которое произвел на жену.

– А что они делают?

– Ждут, – Золтан заметил, как она вздрогнула. – Не бойся, сейчас покажу, что я придумал.

Золтан приложил большой палец к пыльной кнопке.

– Приветствую вас, господин Варга, – раздался мелодичный женский голос.

Фотоэкран, имитирующий пустую стену, погас, открывая помещение с небольшим стеклянным кубом, стоящем посередине. В нем лежали капсулы. В глубине каждой из них светились зеленые искры. Золтан и Ева восторженно смотрели, как те, будто светляки, хаотично перемещаются внутри своих сияющих темниц.

– Никто, кроме нас с матерью, не знал об их существовании, – прошептал Золтан, наклонившись к мерцающим точкам. Затем открыл крышку куба и аккуратно вынул содержимое.

Они вышли в основное хранилище.

– Надо снять чехлы с инструментов, – скомандовал Золтан.

– Их тут много, – с сомнением отозвалась Ева.

– Откроем все, потом сверим номера. Нам нужны только пять.

Согласно выгравированным номерам, Золтан подносил каждую капсулу к инструменту с тем же набором цифр. Капсула издавала тихий треск, а бледная искра, с трепетом вылетев из капсулы, устремлялась к поверхности своего инструмента. Словно узнав его через десятки лет, она облетала корпус, едва касаясь, обнюхивая, поглаживая, мерцая от радости, пока наконец не растворялась в его темном нутре.

– Виолончель, две скрипки, контрабас и фагот, – заключил Золтан.

– Так на них написано. И что же нам с ними делать? – спросила Ева.

– Теперь инструменты все сделают за нас. Мы дали им души! Пора созывать гостей.

Золтан вызвал андроида-помощника. Не задавая вопросов, тот вынес инструменты из хранилища и расставил полукругом в большом зале.

Золтан и Ева не спали всю ночь. Они прислушивались, как вибрируют струны, как невидимые руки подкручивают колки, как подрагивают смычки. Фагот глубоко вдыхает, прочищая металлическое чрево, и тихонько выдыхает со стоном блаженства. Инструменты ждали своего часа так много лет и наконец-то дождались.

* * *

В зал верхнего уровня все прибывали и прибывали люди. На другом конце широкого длинного коридора беспрестанно открывались и закрывались двери лифта. Одни входили парами и группами, оживленно беседуя, другие поодиночке, посматривая в свои гаджеты. Но, войдя в зал, все они замолкали и недоуменно смотрели на Правителя Золтана Варгу.

Посередине зала были расставлены музыкальные инструменты, а фотоэкраны приняли вид простых оштукатуренных стен.

Ева в белом кружевном платье, подол которого тянулся за ней снежной вьюгой, царственным жестом пригласила гостей в зал. Они повиновались, как послушались бы овцы своего пастуха, растерянно, слегка вяло.

Золтан подошел к импровизированному оркестру, ласково прикоснулся к виолончели. Та вывела звучный аккорд, и гости вздрогнули. Большинству из них в силу возраста ни разу не доводилось слышать настоящих инструментов, а те пара человек, кто слышал их до пришествия тумана, были так стары, что не могли надеяться на свою память.

– Сегодня для нас особенный день, – начал Золтан. Он внимательно оглядел гостей. – Восемьдесят лет назад к нам пришел туман. С тех пор мы потеряли многое из того, что было нашим по праву: реки, океаны, закаты, восходы, зелень листвы. Мы выросли на картинках, живописующих утерянный рай. Не рай, конечно, но по сравнению с жизнью взаперти, здесь, в Башне… Как хочется глотнуть настоящего воздуха!

Он закрыл глаза, его грудь вздымалась. Некоторые гости закрыли глаза вместе с ним, повинуясь зарождающемуся желанию почувствовать дыхание осеннего ветра, запах весны или соленую прохладу моря.

Золтан дал знак андроиду-помощнику. Легким движением тот коснулся распределителя, и голос Золтана, отраженный тысячами стен, полов и потолков, разлетелся по всей Башне, от верхнего до нижнего этажей, от одного края до другого. Тысячи обитателей Башни застыли на месте, прислушиваясь к его словам.

– Земля спит восемьдесят бесконечно долгих лет, и мы уснули вместе с ней. Наши души не чувствуют боль утраты, глаза не смотрят в будущее с надеждой, уши не слышат музыку жизни. Но мы не имеем право оберегать себя от всего, что является нашей сутью. Что мы расскажем своим детям о мире за стенами Башни, если сами предпочли забыть о нем, будто его никогда и не было? Это, – Золтан указал на оркестр посреди зала, – то, что было самым важным для моей матери. С помощью музыки она передала мне воспоминания о Земле до пришествия тумана, дала мне почувствовать, какой была настоящая жизнь. И сегодня этот оркестр расскажет нашу общую историю.

Кто-то стоял, широко открыв глаза от удивления, кто-то смотрел на Золтана с недоумением. Но равнодушных среди гостей уже не было.

– Сегодня мы будем танцевать. И мои гости, что сейчас стоят передо мной, и все вы, кто слушает меня в других секторах башни. Восемьдесят лет – немалый срок. Мы родились здесь и не знали иной жизни, кроме той, что создали для нас наши родители. И нас вроде бы все устраивает. Но я уверен, что к концу вечера мы вспомним, что есть такое слово – «счастье».

Андроид-помощник подключился к системе управления, и фотоэкраны на всех окнах Башни растаяли, обнажая действительность – туман, с которым люди давно смирились.

Первым подал сигнал фагот. Он чихнул, продувая горло, из его нутра вырвался протяжный звонкий напев. За ним игриво вступили две скрипки, сначала одна, потом другая. Смычки летали в воздухе, и через минуту они втроем, как дети на лужайке под солнцем, резвились, разгоняя землю под ногами. Виолончель и контрабас посматривали на них со снисхождением, положив смычки на струны, но и они не смогли усидеть на месте, ввязавшись в игру на середине.

Гости, еще десять минут назад стоявшие в растерянности, хватали друг друга за руки и выходили танцевать. Все кружились в танце, менялись партнерами и партнершами, наступали друг другу на ноги и делали вид, что этого не заметили. Казалось, будто черные нарядные фраки мелькают тут и там, раскручивая воздушные кружева, бросая одних ради других, других ради третьих. Кружева быстро забывали обиды и уносились, как рыбки, подхваченные потоком музыки, из одного конца зала в другой. Лица налились румянцем, ладони горели, глаза раскрылись шире, чтобы запомнить все происходящее.

Те, кто не попал в зал, сначала лишь притопывали в такт, но скоро их ноги сами пустились в пляс, руки потянулись друг к другу. Кто втроем, кто вдвоем, а кто и поодиночке, они двигались по коридорам, внутри комнат и лабораторий, по мастерским и цехам, там, где их застала музыка.

А ноты все лились из динамиков и усилителей, и не было им ни конца ни края. Мажорные аккорды гремели, сотрясали стены Башни, проникали сквозь них наружу и вибрировали в такт радостному биению людских сердец.

Ева и Золтан слились в танце, они не отрывали взгляд друг от друга. Светлые глаза одной и темные глаза другого. Изучив цвет глаз, они перешли к бровям, щекам, губам, волосам. Оба в один и тот же миг подумали, что никогда по-настоящему не видели друг друга, но крамольная мысль была сметена потоком музыки.

Ева первой обратила внимание на перемены. Она остановилась, сжав плечо Золтана, тот нехотя последовал за ее взглядом и оцепенел.

За ними один за другим останавливались все танцующие.

– Что это? – Золтан и Ева подбежали к окну.

На том месте, где восемьдесят лет подряд властвовал только белый цвет, теперь разлился голубой, глубокий и прозрачный, далекий и близкий. Небо взмыло над ними, качая в своих объятиях бархатные куски тумана, ставшие облаками. Легкие, они поднимались все выше и выше над Башней Жизни, провожаемые тысячами удивленных глаз. Люди приникали к стеклу, брались за руки и сжимали друг друга в объятиях. Многие плакали навзрыд впервые в жизни, не сдерживаясь и не таясь.

В Башне все еще звучала музыка, оркестр играл без остановки, не зная усталости. Облака из тумана распадались на холодные снежинки. Белые хлопья медленно опускались, хорошенько присмотревшись, неторопливо выбирали место приземления. Сухая почва согревала снежинки своим теплом, превращая их в воду.

Теперь люди смотрели на чернеющую землю, в глубине которой пробуждались ото сна ростки новой жизни.

Свет далеких звезд

Все мы немного у жизни в гостях.

Анна Ахматова

Я сижу на аккуратно застеленной кровати. Невыносимо жаркое для душного летнего вечера синее мягкое одеяло свешивается до пола. Внизу хлопает дверь. Мама с папой приехали с работы, молча вошли в дом. Шуршат пакеты с едой. Мне хочется только одного: сидеть и рассматривать линию жизни на своей ладони, слушать шелест деревьев за окном, ловить последние лучи заходящего солнца. Лечь поперек кровати и думать, думать, думать. А потом сон обхватит мою голову мягкими пальцами и время перестанет существовать. По крайней мере, до следующего утра. Я чувствую, как на меня накатывает тоска. Диски, книги – все, что меня радовало, больше не доставляет удовольствия. Я даже перестала вести дневник, в который с девяти лет записывала всякие глупости. Иногда я боюсь засыпать по ночам, смотрю в потолок, на котором танцуют тени деревьев, подсвеченные уличным фонарем, и сердце замирает от непонятных шорохов. Я заглядываю под кровать, в темное нутро ужаса, ищу монстров и не нахожу их. Но больше всего я боюсь, что чувство любви к жизни покинет меня навсегда, и его место займут меланхолия и непроглядная тоска.

Внизу тихо, и я спускаюсь в гостиную проверить, все ли в порядке. Родители ужинают. На столе стоят два бокала темного, как древние рубины, вина. Один бокал нетронут, зато второй выпит почти до дна. Обычно они едят молча, каждый погружен в свои мысли. Они вообще мало говорят друг с другом, сидят тихо, как мышки.

– Как думаешь, соседи заметили мой живот? – мама перебралась на диван и теперь вжимается в мягкие подушки.

– Думаю, да. Сегодня я встретил отца Молли. Он хлопнул меня по плечу и поздравил от души, – папа наливает себе еще вина.

– Не думала, что отец Молли такой наблюдательный, – я примостилась на подлокотнике дивана рядом с мамой. – Твой животик совсем незаметный.

Мама улыбнулась.

– Я надеялась, что тебе понравится эта новость, Бет…

Мама говорит шепотом, но папа бросает на нее укоризненный взгляд.

– Я правда очень рада, мам.

Я лгу. Острое чувство ревности грызет меня изнутри. Кажется, как только у них появится второй ребенок, я уже не буду самой главной в их жизни. Конечно, мне придется освободить свою комнату, мои любимые вещи перекочуют на чердак, плюшевые игрушки попадут на растерзание младенцу, а мои книги задвинут подальше в шкаф.

– Я очень рада, – повторяю я, глажу маму по голове и возвращаюсь к себе в комнату.

Вечером мама обязательно поднимется ко мне, сядет на кровать. От нее будет вкусно пахнуть ванилью и мускатным орехом.

– У тебя никогда еще не было так чисто в комнате, Бетти.

– Ты же сама и прибралась, помнишь?

Я хочу, чтобы она посидела со мной подольше.

– Мне иногда кажется, что я предаю тебя, решив завести второго ребенка. Мне так хочется, чтобы ты меня поняла.

Мама выглядит расстроенной.

– Обещаешь, что не отдашь ему мою комнату? – раз в жизни можно побыть эгоисткой.

– Знаешь, мы с папой решили переделать под детскую гостевую спальню в конце коридора. Твоя комната останется твоей, Бетти, обещаю.

В открытое окно дует вечерний ветер, занавески колышутся, составляя на полу причудливые тени. Мама еще с полчаса ходит по комнате, перебирает мои книги. А я лежу на кровати, и сон окутывает меня, нежно покачивая на ласковых руках.

– Я давно хотела рассказать тебе, – мама говорит так, будто вспоминает что-то важное. – Когда я была в твоем возрасте, то больше всех школьных наук любила астрономию. Однажды на уроке нам рассказали, что многие звезды в небе погасли миллиарды лет назад, но свет от них все летит и летит через космос. А ведь нам кажется, что они живы прямо сейчас. Что вот они, эти маленькие бриллианты, сверкают перед нашими глазами. На самом деле мы видим Вселенную такой, какой она была бесконечно давно, словно заглядываем в далекое прошлое, когда не было ни нас, ни того, что нам кажется таким важным. В то прошлое, когда и тебя не было… – Мама стала совсем грустной и растерянной.

Звезды, словно драгоценные кнопки на черном полотне, не мигая светят холодным далеким светом.

– А если я как те звезды? – тихо спрашиваю я.

– Для меня ты была всегда, даже миллиарды лет назад, когда звезды были на своих местах.

Она встает, разглаживает мое одеяло и выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой. Я всегда была трусихой, просила маму не закрывать дверь, чтобы ночью, если станет очень страшно, позвать ее на помощь и спрятаться под одеялом с головой.

* * *

Я просыпаюсь от пронзительных криков во дворе. Жара стоит такая, что кажется, будто воздух можно проткнуть пальцем. Я сбегаю вниз, заглядываю в кухню. Дом задумчив и пуст – родители уехали на работу. Они включили во дворе поливальные машины, чтобы каждый уморенный жарой прохожий мог постоять под ледяными струями.

Улицы полны детьми: площадки, дорожки, тропки между аккуратно подстриженными кустами, домики на деревьях – все облеплено мальчиками и девочками, как саранчой. Первые дни школьных каникул всегда шумные. Яркие платья, воздушные змеи, летающие фрисби, брошенные где попало сандалии и вертящиеся с бешеной скоростью карусели. Даже палящее солнце не может взять детей измором. Звонкий смех разгоняет стоячий воздух, ноги увязают в раскаленном асфальте, руки шарят в цветах, распугивая жуков, головы склоняются над формочками с мокрым песком или расчерченными мелом классиками. Я бегу к ним, спотыкаюсь, все ближе и ближе, проношусь мимо, как ветер, и нагретые солнцем тела детей ощущают холодное дуновение. Дети останавливаются в удивлении, но вскоре снова втягиваются в игру, забыв обо всем. Я ловлю ртом солнечные лучи, пробегаю под всеми поливальными машинами, плюхаюсь во все бассейны, пролетаю мимо спящих собак, перескакиваю через ограды, забегаю во дворы и в тенистые беседки. Я не чувствую ног, без памяти от счастья.

Вот мои подруги.

– Я нашла вас! – кричу я, врезаясь в толпу девчонок.

– Раз, два, три, четыре… – считает, закрыв глаза пухлыми ладонями, Молли. Моя самая лучшая в мире подруга, другой такой не сыщешь на всем свете, хоть обыщись.

Девчонки несутся кто куда, топчут цветы, забираются в густую крону деревьев, виснут на ветках среди птичьих гнезд, поджимая ноги, исчезают за заборами, прижимаются к земле веснушчатыми носами, вдыхая запах свежескошенной травы. Нас так много! Раньше я и не замечала, как наша стайка превратилась в ошалевшую от праздника жизни шумную компанию.

Молли перестает считать, открывает голубые глаза в обрамлении длинных ресниц. Она идет в мою сторону. Я скучаю по ней, по нашим бесконечным разговорам. У нас есть один воздушный змей на двоих. А сейчас он лежит в подвале ее дома, крылья поникли под тонким слоем пыли. Но нет, Молли не забыла про него: я готова поклясться, она бережет его как память, не в силах одна бегать по полю, держа катушку высоко над головой, распуская нитку до самого конца, пока змей не превратится в черную точку на фоне голубого неба. Она не может разделить свое счастье ни с кем, кроме меня.

Молли приближается, туфли у нее – просто прелесть, мы могли бы носить их по очереди. Я сжимаюсь в комок в своем тесном укрытии, зажмуриваюсь. Она перегибается через деревянные перила, заглядывает под крыльцо, внимательно, не моргая, смотрит прямо на меня, протягивает руку, обшаривая воздух.

– Молли… – начинаю я.

– Тут никого нет, – кричит она и убегает в другую сторону.

* * *

Я стою возле плиты. Мама готовит лазанью, месит тесто, мука летает вокруг нее миллионами пылинок и оседает на полу, на столешнице. Она берет полную горсть податливого фарша, взбивает его, словно подушку перед сном, сыплет душистые травы, выкладывает на противень. Автомобили выныривают из темноты под свет уличного фонаря и снова исчезают во мраке. Папа подходит к маме, обнимает за плечи, поглаживает ее живот.

– Я слышал, как ты говоришь с Бетти в ее комнате.

– Я не перестаю думать о ней. Мы скоро снова станем родителями, и я не могу заглушить в себе мысли о том, как Бет могла бы ревновать или радоваться. Да бог знает, что бы она сейчас чувствовала, моя девочка. Ей было бы двенадцать…

– Вчера я встретил Молли. Она бежала мне навстречу, – говорит отец. – Она так повзрослела за эти два года. Сказала, что готовит нам подарок к рождению ребенка.

– Интересно, что она задумала…

Мама улыбается, глаза ее светятся радостью, пожалуй, впервые с тех пор, как меня не стало.

Через три месяца Молли исполнит обещание, принесет к порогу нашего дома картонную коробку. В ней, перевязанный розовым бантом, аккуратно уложен воздушный змей. Мама подвесит его в моей комнате под самый потолок и пойдет украшать детскую в конце коридора.

Перед сном я мечтаю о том, как наш с Молли змей, подгоняемый ночным ветром, срывается с крючка и с шелестом устремляется в окно. Нитка на катушке торопливо раскручивается, и вот он уже взмывает высоко в небо. Змей летит через бесконечную Вселенную проверить, остались ли на своих местах звезды, свет которых сегодня сияет нам.

Но мама права, звезд уже нет. И меня нет. Но наш свет остался, а все остальное неважно. Я медленно наматываю нить обратно на катушку, и змей возвращается, чтобы следующей ночью улететь снова.

Детективный роман

– Вы буддистка?

– Нет.

– А кому вы молитесь?

– Своим родителям.

Х/ф «Одна ночь в Бангкоке»

Разрешите представиться: Леопольд Бромелью. Уверен, вы не раз слышали мое имя. Да, я знаменит, богат, но уже довольно стар. Потому-то и решился рассказать вам удивительную историю, которая произошла со мной много лет назад.

Было время, когда я жил в небольшой квартире многоэтажного дома и едва сводил концы с концами. Я вздрагивал каждый раз, услышав звонок мобильного телефона. Тра-ля-ля, ля-ля… Задержав дыхание и пытаясь унять биение сердца, я отвечал на вызов, в тщетном ожидании заветной весточки хоть от какого-нибудь издательства.

На комнатном термометре меньше пятнадцати градусов, того и гляди изо рта пойдет пар. Я не мог позволить себе роскошь тратить деньги на круглосуточное отопление и включал обогреватель только по ночам, чтобы сэкономить. Надо признаться, что все лишения я терпел ради единственной цели – писать книги.

По иронии судьбы родители наградили меня призовым именем – Леопольд. И природа решила, что этого достаточно. Она пошла раздавать свои дары: успех, красоту, везение, – по другим колыбелям, а я так и остался Леопольдом, для которого редкое имя стало единственным преимуществом.

Отца своего я не помнил. Он ушел от нас, когда мне было три года. Мать хранила нашу единственную совместную фотографию, на которой отец держит меня на руках. Он никогда не снимал темных очков, даже в помещении, и вообще, по ее словам, был со странностями. Насколько я знаю, однажды родители крепко поругались, отец ушел и никогда больше не интересовался мной. Мать затаила на него горькую обиду, которая не покидала ее до самой смерти.

– Твой отец был странный человек и безумно любил читать книги. Мы читали вместе и однажды «начитали» тебя. А потом мы поссорились, и он ушел. Не грусти, нам и вдвоем неплохо, – вот и все, что она поведала мне об отце.

То единственное фото, на котором мы – семья, стояло у меня на столе. Для меня нас всегда было трое.

Я не смирился с мыслью, что стал ему безразличен. Во что бы то ни стало я должен был заслужить его любовь и внимание. Я должен писать книги. Если я напишу хороший роман, то его обязательно издадут, а отец непременно прочтет его и захочет встретиться со мной. Он будет гордиться мной, полюбит меня, и тогда боль, разъедающая душу как ржавчина, оставит меня навсегда. Уж в этом-то я был уверен.

Я рассылал свои рукописи куда только можно. Увы, напрасно. В случае с моими произведениями даже молчание было неплохим знаком: однажды я получил ответ из небольшого издательства, но с предложением бросить литературу и найти себе другое занятие. Ведь, по словам редактора, писательство грозит мне голодной смертью. Что мне было делать? Вы же понимаете, я никак не мог отказаться от своей цели. Пугало лишь то, что все чаще и чаще отчаяние накрывало меня с головой.

В тот день на мою почту пришло много спама. Я уже собрался удалить все разом, как вдруг заметил письмо, помеченное значком «важное». Оно было от одного из крупнейших издательских домов – «Антипа Букс Паблишинг». Но поскольку я уже едва надеялся получить хоть какой-то отклик на свои рассылки, то не сразу понял, что происходит. Дрожа от волнения, я открыл письмо. Короткий текст содержал приглашение в издательство, с обязательным уточнением дня и времени по указанному в письме телефону.

Я очень долго собирался с духом, чтобы сделать этот звонок. Наконец, основательно устроившись на диване и откашлявшись для солидности в голосе, набрал номер.

– Добрый день, это Леопольд Бромелью. Вы прислали письмо, в котором…

Я не успел договорить, как в трубке прозвучал уверенный голос.

– Ах, мистер Бромелью, рад вас слышать, – мой собеседник говорил так, будто ждал моего звонка.

– Можете звать меня Леопольд, – набрался я смелости.

– Мистер Бромелью, – на другом конце провода не были настроены на фамильярность, – меня зовут Итан Круз, помощник Грегори Финна, главного редактора «Антипа Букс Паблишинг». Мистер Финн хотел бы назначить вам встречу в издательстве в четверг в два часа дня. Вас устроит это время?

Я лихорадочно складывал его слова в осмысленные предложения, но они рассыпались в моем сознании, смешиваясь с догадками. Пару месяцев назад я, ни на что всерьез не рассчитывая, а просто наудачу, отправил в «Антипа Букс» рукопись. Но мне никто не ответил, что неудивительно для одного из крупнейших издательских домов страны, где публиковались самые известные писатели нашего времени.

– Конечно, меня все устраивает, мистер Круз, – пробубнил я в трубку, забыв о солидности в голосе.

– Договорились, – он нажал отбой.

Я сидел на диване ни жив ни мертв от изумления. Мои ноги окоченели, но я даже не заметил этого. Я настолько сосредоточился на разговоре, что безотчетно свесил их с дивана и поставил ступни на холодный пол. Так и простыть недолго. Не хватало еще в четверг заявиться к мистеру Финну, чихая на редакторов. Признаюсь к своему стыду, что хоть я и считал себя писателем, но до этого не был в издательствах уровня «Антипа Букс Паблишинг». Поэтому воображал, что столы сотрудников стоят в ряд слева и справа, создавая магический коридор для прохода к кабинету Главного редактора.

Два оставшихся до судьбоносного визита дня я посвятил размышлениям. Я безуспешно искал в своей рукописи, отправленной в «Антипу», хоть что-нибудь настолько интересное, чтобы меня пригласили в издательство. Но убедился: в лучшем случае назначенную по ошибке встречу отменят, а в худшем – в четверг меня вытолкают за дверь, потому что Финн ошибся, что-то недопонял в сюжетной линии и его заблуждение непременно вскроется. Хотя великий Финн, по слухам, никогда не ошибался.

Две долгие безлунные ночи я почти не спал. За окном шел не прекращающийся ни на минуту снег с дождем. Ночные заморозки заставляли меня ежиться под одеялом, несмотря на отопление. И только счастье согревало меня. Именно так все и было – давно я не был так счастлив, а мое воображение уже рисовало фееричные картины. Наступал канун четверга.

* * *

Готовясь к встрече в «Антипа Букс», я сделал все возможное, чтобы не уронить достоинство. Проснувшись в семь утра без будильника, я отчаянно терзал брюки, пытаясь раскаленным утюгом оживить стрелки на штанинах. В итоге ткань так разогрелась, что начала лосниться, и мне пришлось надеть джинсы. Единственную офисную рубашку с застарелым пятном от кофе на левом боку я прикрыл пиджаком и осмотрел себя в зеркале. Ни при каком движении рук или повороте тела пиджак не открывал пятно.

На часах только двенадцать, а я уже одет, обут, причесан и гладко выбрит. Отопление не выключалось с ночи – заслуженная компенсация за нервное напряжение последних дней. Время тянулось издевательски медленно.

Я прибыл в издательство на сорок минут раньше и получил пропуск. В кабине скоростного лифта, который стремительно поднимал меня на двадцать второй этаж, я вдруг ощутил, как дрожат мои колени. Но то, что я увидел, когда открылись двери, меня слегка разочаровало. Если б я не знал, что нахожусь в издательстве, то наверняка бы подумал, что это заурядная адвокатская контора.

Навстречу мне вышел мужчина, одетый в дорогой костюм.

– Мистер Бромелью? Я Итан Круз, мы говорили с вами по телефону.

Я слегка опешил – меня встретил не секретарь, а сам помощник главного редактора.

– Здравствуйте, мистер Круз…

Итан подошел ближе и заговорщицки прошептал:

– О вас говорит все издательство!

Я решил, что он издевается.

– Я, конечно, доложу о вашем прибытии, но, скорее всего, придется подождать назначенного времени.

Он достал телефон. Итан говорил так тихо, что я расслышал только свое имя. Вдруг он удивленно посмотрел на меня и жестом пригласил следовать за ним. Мы шли по длинному коридору, вдоль которого тянулась вереница закрытых дверей кабинетов, а вовсе не столы редакторов. Я посмеялся над своей наивностью, хотя мой воображаемый издательский дом был куда более занимательным.

– Леопольд! Могу я вас так называть? – Мистер Финн сиял радушной улыбкой. На его гладких щеках играл румянец, который был признаком то ли высокого давления, то ли удовольствия от встречи со мной.

– Спасибо, что пригласили, мистер Финн.

– Ну что вы, Леопольд! Спасибо вам, что пришли.

Он сделал легкое движение в сторону двери, и Итан тут же исчез.

– Могу я сразу перейти к делу?

Я оторопело уставился на него. Мистер Финн не стал дожидаться моего согласия.

– Я прочел вашу рукопись. На днях мой помощник обнаружил ее у себя на столе вместе с вашим сопроводительным письмом, прочитал сам и передал мне. Как вы уже поняли, ваша рукопись прошла отбор. – Финн составил из указательного и среднего пальцев букву V и весело продолжал. – Я сразу понял, что у книги есть будущее. Вопрос в том, хотите ли вы дать ей старт в этих стенах? – Он выжидающе посмотрел на меня.

– Господи, конечно, – воскликнул я. – Это моя мечта! В смысле… То, чего я давно хотел.

– Тогда позвольте мне передать вам уже подготовленные документы. Не подумайте, что мы заранее знали о вашем согласии, – он улыбнулся и прищурился. – Но я не помню случая, чтобы кто-то отказался издаваться у нас.

Вошла секретарша и положила на стол тонкую папку. Для меня эта папка теперь значила больше, чем вся моя прошлая жизнь.

– Джози, проводи мистера Бромелью. Постарайтесь прочитать контракт за пару дней. – Финн уже перебирал бумаги на своем столе. – И, друг мой, звоните моему помощнику в любое время, – неожиданно добавил он.

Я вышел из его кабинета, не веря в происходящее. Даже к Джози с ее внешностью Клеопатры я не проявил никакого интереса. По пути домой я корил себя за то, что не расписался на последней странице заветного контракта прямо в кабинете. Больше всего на свете мне хотелось бегом вернуться в «Антипа Букс», но я боялся показаться сумасшедшим.

Когда я наконец решился обстоятельно познакомиться с бумагами, за окном совсем стемнело. Указанная в контракте сумма авторских отчислений была просто фантастической. На эти деньги можно было прожить до старости, вообще не выключая отопление.

А дальше меня поджидал неприятный сюрприз. Мой взгляд остановился на названии рукописи – его я видел впервые. Возможно, в издательстве уже изменили заголовок или перепутали автора, подумал я. Последнее было бы смертельно: после такого разочарования моя жизнь наверняка бы закончилась. Но ведь приглашение пришло на мой электронный адрес! В происходящее явно закралась ошибка, разъяснить которую можно будет только утром. А до утра было далеко, и мне предстояло пережить ночь, в которую я так и не сомкнул глаз.

* * *

Едва дождавшись начала рабочего дня, я позвонил в издательство. После томительного ожидания Итан наконец ответил.

– Доброе утро, мистер Бромелью! – радостно воскликнул он. – Надеюсь, вы подписали бумаги? – Он откашлялся, и его тон опять стал деловитым. – Мистер Финн будет в офисе через десять минут. Могу я что-нибудь передать ему?

– Доброе утро, мистер Круз. – Я с трудом вклинился в его тираду. – Мне можете помочь и вы.

– Конечно, чем смогу, – он весь обратился в слух.

– Вчера я ознакомился с контрактом. Меня смутило название романа, которое там указано. Могли бы вы сказать, рукопись под каким названием поступила в издательство?

– Один момент… – пару секунд он шуршал бумагами. – Она называется «Живому в клетке скучно». Детектив.

– Погодите, но я впервые слышу это название. Тем более жанр совершенно не мой. Это какая-то… – я осекся.

На другой стороне провода повисло молчание. А потом послышался смех.

– Мистер Бромелью, вам не стоило вчера так лихо обмывать контракт. Я сообщу мистеру Финну, что вы звонили.

Признаюсь, я был ошеломлен. Внутренний голос подсказывал мне: что бы там ни было, какая бы путаница ни произошла в издательстве, мне лучше быть осторожнее с признаниями. Ведь это мой первый и, возможно, единственный шанс за всю жизнь. Оставалось только поехать в «Антипа Букс» и постараться узнать как можно больше.

Выходя из лифта, я столкнулся с Джози. Покачивая бедрами, она проплыла мимо, одарив меня одним из тех взглядов, что многое обещает мужчине. Никогда еще мной не интересовались такие красивые женщины. На секунду я почувствовал себя знаменитым писателем, но тут же вспомнил, зачем притащился сюда в такую рань. Дверь в кабинет Итана была гостеприимно распахнута.

– Мистер Круз, еще раз доброе утро, – я протянул ему холодную с улицы руку.

– Доброе! – он встал, с удовольствием отвечая на мое рукопожатие. – Я доложу мистеру Финну.

В офисе главного редактора царил утренний полумрак, располагавший к неспешному началу рабочего дня. Финн предложил мне кофе. Джози впорхнула в кабинет с двумя турецкими чашками, украшенными росписью ручной работы. Никак сам Орхан Памук преподнес их великому редактору.

– Вы пришли ко мне с подписанными бумагами! Признаться, я ждал вас еще вчера вечером. Нечасто издательство, подобное нашему, предлагает опубликовать дебют. – Финн внимательно смотрел на меня. – Вы звонили сегодня утром. Итан сказал, что вы были, как бы сказать… немного не в себе. Все в порядке?

– Конечно, благодарю за заботу. – Я искренне надеялся, что Круз не передал ему странное содержание нашего разговора. – Бумаги подписаны. – Я протянул ему папку. – Но у меня есть одна просьба.

– Какая же? – спросил Финн, просматривая контракт.

– Мог бы я взять себе копию рукописи?

– В каком смысле? – он удивленно воззрился на меня.

– Я хочу внести кое-какие изменения.

– У вас что, не осталось электронной версии?

Мне нужно было быть осторожнее.

– Судя по всему, нет. Я не сохранил последние правки.

Мистер Финн выглядел слегка озадаченным. Он нажал на громкую связь.

– Джози, будь любезна…

Через десять минут Джози появилась с таким видом, будто всю жизнь мечтала принести мне пачку исписанных листов. Ее кокетство начинало забавлять меня. Но я уже успел пробежать глазами первую страницу. Этот текст я видел впервые в жизни.

Под поздравления Финна и обещания скорого звонка от редактора, вместе с которым мне предстояло доработать рукопись, я раскланялся и ушел. Такой же невероятной, как сам контракт на издание детективного романа, который я не писал, была кругленькая сумма, обещавшая в течение трех месяцев поступить на мой обычно скудный счет в банке. И это не считая отчислений от будущих переизданий, на которые, видимо, надеялся Финн. Честно говоря, я чувствовал себя передаточным звеном между настоящим автором и издательством, словно я лишь перетаскивал не имевшие ко мне отношения контракт и рукопись с места на место.

Придя домой, я устроился на диване и включил отопление. В конце концов, меня ждали большие деньги, и пока загадка с появлением романа не разгадана, я вполне могу на них рассчитывать. Я начал читать детектив в полдень и закончил только к утру следующего дня: не смыкая глаз и не отвлекаясь ни на что, даже на перекус. То, что я держал в руках, было бестселлером. Написанное неизвестно кем произведение, под которым стояло мое имя, было самым интересным из детективов, которые я когда-либо читал. По силе изложения, интриге и сюжету детектив был достоин лучших образцов жанра. Боюсь, моего скромного дарования не хватило бы даже на зачин.

Представьте себе, но и без того странная история делалась все удивительнее. В романе были описаны некоторые моменты, полностью копирующие события моей жизни, о которых не мог знать никто, кроме меня, и, возможно, моей матери, но ее уже несколько лет не было в живых. Вот она кочует из одной главы в другую со своими нравоучениями. Вот моя первая любовь выплывает из тумана, раскачиваясь на качелях в саду возле дома моего детства. Вот моя бывшая жена заводит интрижку за спиной главного героя и глупо попадается на измене.

Этот детектив мог написать только я и одновременно кто угодно, только не я. И тут я совершенно запутался. Если бы к моей голове приставили пистолет и потребовали ответить, кто написал «Живому в клетке скучно», я не смог бы этого сделать даже под страхом смерти.

* * *

Я снова набрал номер Итана и запросил скан сопроводительного письма. И каково же было мое удивление, когда в нем я прочел аннотацию романа, свое полное имя, и название – «Живому в клетке скучно».

Следующие несколько недель я жил как в тумане. Опытный редактор «Антипа Букс» быстро доработал роман, и книгу начали готовить к публикации. Я постепенно сживался с мыслью, что моим именем будет подписано одно из лучших произведений десятилетия. Это не мое преувеличение, а кропотливый труд маркетологов издательства, которые разбрасывали весть о скорой публикации «шедевра нашего времени» по всем возможным СМИ. На что они точно не скупились в рекламных текстах, так это на комплименты, а Финн, в свою очередь, не скупился на бюджет.

Через месяц после публикации критики завалили роман положительными отзывами. Они захлебывались от восторга, предрекая «Живому в клетке скучно» долгое и счастливое будущее.

Итан подарил мне ежедневник, в который я вносил сверхплотный график встреч с читателями. Один из помощников Финна, которого тот назначил моей правой рукой, обрывал мой телефон, когда ездил договариваться об интервью, и мои уши, когда бегал вокруг меня на презентациях. В последнее время я слышал его голос чаще, чем свой собственный. Но мне не на что было жаловаться. Похоже, сбывалась моя мечта, хотя все закрутилось так быстро, что я даже не успел осознать происходящее.

– Мистер Бромелью, позвольте. – Читатель протягивал мне книгу.

– Как ваше имя? – И я писал стандартное: «С наилучшими пожеланиями от автора».

Подписывая книги, я всматривался в лицо каждого, кто стоял в длинной очереди, и спрашивал себя, не знают ли они, что этот роман написал не я? Его автор так и не объявился. Неужели мне так сказочно повезло? Как ложка дегтя в бочке меда, омрачала мою радость лишь одна мысль: если появится отец, что я скажу ему? Смогу ли соврать, глядя ему прямо в глаза, или разочарую его признанием? Теперь я молился, чтобы он не пришел.

Когда мне позвонил Финн и радостным голосом сообщил, что одна из киностудий предложила экранизировать «Живому в клетке скучно», я настоял на том, что сам напишу сценарий, хотя никогда раньше этого не делал.

* * *

Следующие несколько месяцев я жил кадрами будущего фильма. Они сами всплывали в моей голове, а я лишь успевал их записывать. Диалог за диалогом, сцена за сценой. Я писал днями и ночами, отвлекаясь лишь на кофе, перекус и недолгий сон.

– Леопольд, у вас синяки под глазами! – возмущался мой помощник. Он постоянно звонил мне по видеосвязи, решая организационные вопросы с моей книгой.

– Что-то не спится в последнее время.

– Я слышал, вы уже отправили первую часть сценария на согласование? Мистер Финн говорил с продюсером. Тот в восторге от новых элементов, которые вы собираетесь привнести в картину.

– Финн сам звонил продюсеру? – удивился я.

– Они старые друзья.

– Значит, им понравилось…

Это была моя первая настоящая работа. Не только потому, что меня подгоняли по срокам, контролировали процесс, требовали согласований. Но и потому, что теперь именно я создавал персонажей, прототипом которых служили герои написанного кем-то детектива. Я начал понимать, что чувствую себя абсолютно свободно в написании сценария по готовому сюжету. Я мог вдохнуть жизнь в диалоги, видел сцены, их последовательность, и персонажи становились живыми. Словно имея великолепную ткань, я мог раскроить любой фасон.

Столько лет, мечтая о том, что я наконец напишу нечто стоящее, я представлял себя именно таким – живущим лишь одной идеей. Теперь она захватила меня целиком, будоражила воображение. Я чувствовал, как рождаются экранные герои. Они носили те же имена, что дал им автор романа, и если книга стала знаменита благодаря потрясающе запутанному сюжету, то мой сценарий раскрывал души персонажей, объяснял их поступки, заставлял зрителя увидеть живого человека в каждом из них. Я не мог придумать хорошую историю с нуля, но оказалось, что я был мастером, способным огранить готовый сюжет до ослепительного блеска. Когда я дописал последнюю страницу, то понял, что нашел себя как сценарист. Вот теперь я бы не спасовал при встрече с отцом, я был уверен, что он мог бы гордиться мной. Но отец так и не пришел.

Через год фильм вышел в прокат и имел оглушительный успех. Его номинировали на престижную кинопремию. К тому времени я уже работал над новым сценарием по одной из популярных книг и чувствовал, что живу по-настоящему. Окружающие стали относиться ко мне иначе, потому что я больше не нуждался в их одобрении. Человек, которому нет дела до того, что думают о нем другие, очень привлекает людей.

На церемонии вручения кинопремии я сидел рядом со Стивом Беккером – режиссером фильма. Ну, его вы тоже отлично знаете. Вспышки камер, дорогие костюмы, блеск украшений. Экранизация романа «Живому в клетке скучно» собирала награды гроздьями.

– В номинации лучшая режиссерская работа побеждает… – зал взорвался аплодисментами.

Стив вскочил и схватил меня за руку. Все произошло так неожиданно, что я не успел опомниться. Он протащил меня между рядами, провел, словно бычка на веревочке, через проход к сцене. Удивительно, как я не упал, взбираясь по ступенькам? Он подошел к микрофону, а я с ошалевшим видом стоял рядом.

– Прежде всего я хочу сказать «спасибо» этому талантливому человеку! – Он указал на меня, и аплодисменты раздались снова. – Благодаря ему фильм получил такой успех. Благодаря его дару видеть героев и лепить их из глины сцен и слов. И конечно, я не могу обойти молчанием…

Я смотрел в зал. Вокруг были знакомые и незнакомые люди, но среди них был один человек, лицо которого я узнал бы в любой толпе, потому что за много лет изучил его по фотографии до последней черточки. Человек в темных очках. В первом ряду партера сидел мой отец.

Мы с ним всегда были похожи. Так же, как и отец, больше всего на свете я любил читать. Так же, как и он, я был немного сутул. Я всегда был погружен в себя, это ли не странность характера?

– Спускаемся, не спи, Лео!

Стив взял меня под локоть и подтолкнул со сцены. Я плохо помню, как он довел меня до места.

– Ты перенервничал, – шепнул мне Стив. – Выйди, проветрись.

Протискиваясь между рядами, я оглянулся: на том месте, где я видел отца, теперь сидел кто-то другой.

В панике я выбежал на улицу. У ярко освещенного подъезда человек в темных очках и шляпе садился в машину. Растерявшись, я не мог сдвинуться с места. Фары вспыхнули, и машина отъехала от тротуара.

Я махнул рукой первому попавшемуся такси.

Пока мы ехали, я следил за машиной, в которой сидел отец. Она то появлялась, то исчезала в потоке автомобилей, а в моей голове проносилась тысяча мыслей. Я старался понять, что делать дальше. Сердце билось слишком громко и мешало мне сосредоточиться. Почему он не подошел ко мне? Что я скажу ему, когда мы его догоним? О чем спрошу? Обниму или останусь стоять как истукан?

Такси затормозило у пятиэтажного дома. В этом районе города я прежде не был. Некоторые фонари не горели, и я едва мог разглядеть темный силуэт отца. Он уже вышел из машины и направлялся к подъезду. Я побежал за ним, но входная дверь захлопнулась у меня перед носом.

Прошло столько лет, и, может быть, не стоит ломиться в закрытую дверь. Но разве я мог развернуться и уйти?

Набравшись смелости, я нажал кнопку звонка. Удивительно, но меня впустили сразу – замок на входе щелкнул, и женский голос пригласил меня подняться на третий этаж.

– Простите, я ждала доставку, – растерялась женщина.

– Ничего страшного, – выдохнул я. – Я ищу одного человека. Его зовут Рихтер Бромелью.

Женщина стояла в проеме двери, припоминая.

– Это редкое имя, – начала она. – Да-да, точно, здесь действительно жил мистер Рихтер. Я его помню, потому что он всегда ходил в темных очках, даже вечером. Но, вы знаете, его давно уже нет в живых. Он умер лет сорок назад, когда я была еще школьницей…

* * *

Для меня нас всегда было трое. Я, отец и мама. Оказывается, мы на самом деле были семьей, несмотря ни на что.

Я никогда не держал на отца зла, я любил его. Теперь я понял, что и он любил нас. Он умер, но все равно нашел способ встретиться со мной. А этот роман стал его последним подарком. Он стал доказательством того, что отец все равно всегда был рядом с нами, его извинением за отсутствие, его признанием в любви. Я часто подхожу к книжной полке, глажу корешок нашего с отцом детективного романа.

Вы, наверно, скажете, что всему произошедшему есть другое, рациональное объяснение. Вы, думаете, я безумец и фантазер? Но разве безумен тот, кто верит, что всей душой любящий тебя человек способен творить чудеса!

Безвозвратно

Теперь не время думать о том,

чего у тебя нет. Подумай о том,

как бы обойтись с тем, что есть.

Эрнест Хемингуэй

Медленно вращаясь вокруг своей оси, корабль шел через темные пространства космоса. В стеклах его иллюминаторов отражался свет десятков тысяч звезд.

– Капитан, сэр… – неуверенно начал Ларсен.

– Говори, давай, не тяни, – раздраженно перебил его Капитан, потому что помощник Ларсен прервал поток его размышлений. Мониторы освещали Капитана синим светом, из-за чего лицо его походило на маску, покрытую глубокими морщинами, с темными впадинами глаз и тонкими поджатыми губами.

– Полтора световых года назад наш корабль вошел в пространство системы Проксима Центавра, – Ларсен сел напротив Капитана.

– Не люблю, когда ты начинаешь с очевидных фактов. Значит, готовишься к трудному разговору, – сказал Капитан.

– Последний сигнал, который мы получили от остальных кораблей-исследователей, исходил именно из точки входа в систему. С тех пор от них нет ни одного сообщения. Не знаю, найдем ли мы их теперь? А даже если найдем, согласятся ли они продолжить искать подходящую для жизни планету и колонизировать ее вместе с нами? Ведь это, скорее, мечта, чем реальность. На поиски доступного для обитания объекта могут уйти долгие годы.

– Хочешь вернуться обратно на Землю? – горько усмехнулся Капитан.

– Было бы куда вернуться! Я не мечтаю о невозможном, сэр, вы меня знаете, – голос Ларсена дрогнул, и Капитан услышал в нем плохо скрываемое отчаяние, которое все чаще проскальзывало и у других членов команды.

– Не теряй надежду, помощник, только не ты. – Капитан обхватил голову ладонями и устало вздохнул. – Если мы объединимся с другими экипажами, то нас будет достаточно, чтобы возродить человечество на новом месте, создать новую Землю. Разве мы можем лишиться этой возможности?

– Сегодня группа навигаторов опять анализировала маршруты, еще раз просчитывала модель.

– И как? – без интереса спросил Капитан.

– Они уверены, что на нашем пути нет других кораблей и никаких признаков того, что они еще существуют. Может, их снесло космическими вихрями, размолотило метеоритным дождем, затянуло воронкой звездного взрыва. Да мало ли что с ними могло случиться! – Ларсен внимательно посмотрел на Капитана в ожидании, что тот наконец внемлет очевидному, и заметил, как мужественное лицо Капитана постарело за последние несколько лет.

– Да, мы уже давно не слышим сигналов. Да, мы не видим на мониторах следов ни одного из одиннадцати кораблей! – Капитан вскочил со своего кресла. – Ларсен, они шли рядом с нами курс в курс по протоколу, и все исчезали в одной и той же точке! – Капитан задумался. – Без них дальнейшие поиски пригодной для жизни планеты не имеют смысла. На нашем корабле недостаточно оборудования, людей и провизии. Поэтому я решил, что мы направимся туда, откуда сообщения поступали в последний раз.

– Но мы не знаем, что там, – запротестовал помощник.

– А вдруг в той самой точке – наш шанс на новый Дом? – почти закричал Капитан.

– А вдруг там наша погибель?

– Ты можешь спокойно лететь дальше, даже не рискнув это выяснить? – Капитан задал вопрос, не ожидая получить ответ. Он снова устало опустился в свое кресло. Ларсен промолчал.

Оба вглядывались в бескрайний мрак космоса. Розовые, голубые, красные облака далеких галактик вихрились и звали к себе, появлялись и исчезали, таяли в пустоте. Где-то в бесконечности вертелись планеты, сталкивались и расходились, будто бильярдные шары, нарушая все известные человеку законы физики и выстраивая их заново на свой лад. Мимо их корабля проносились кометы, волоча за собой драконьи хвосты из горящего газа, летели одинокие глыбы льда, подгоняемые космическими вихрями.

«Как прекрасен был бы для нас космос, если бы мы были в нем просто туристами. Если бы дома на Земле нас кто-то ждал, если бы у нас все еще был наш Дом. Мы бы не заботились ни о чем, кроме исследований и сбора образцов. В свободные часы мы бы спорили о том, какая футбольная команда победит в новом сезоне и где самое лучшее поле для гольфа. Мы бы засыпали, уверенные, что у нас под ногами есть опора в бесконечно расширяющейся Вселенной», – думал Капитан.

И Ларсен думал о том же. Он шел по длинному коридору, с обеих сторон которого располагались одинаковые двери. Но одна из них была для Ларсена особенной. Он тихонько постучал.

– Заходи, – так же тихо пригласила Алиса.

На постели было аккуратно разложено длинное голубое платье с тонкими бретелями.

– О! Похоже, я не вовремя… – почему-то обрадовался Ларсен, глядя на платье цвета неба в погожий полдень. Неба, которое они видели на Земле в последний раз так много лет назад. – Ты все время прятала его в шкафу?!

– Я хотела надеть его на наше первое Рождество на борту. Но эта страшная весть о Земле… Мне больше не хотелось наряжаться.

– Надень платье, пожалуйста, – попросил Ларсен, усаживаясь в кресло.

– Отвернись, помощник Ларсен, – скомандовала Алиса. – Ну же, Тим!

Тим Ларсен хихикнул, но прикрыл глаза рукой. Через минуту Алиса была готова. Она покружилась перед ним, поправила длинный подол платья, зацепившийся за тонкий каблук. Изгибы ее тела пленяли Ларсена, он с восторгом смотрел на красивую женщину, которая не сильно изменилась за пятнадцать лет, проведенных в космосе.

– Слушай, Алиса, а не это ли платье ты надевала на выпускной летного училища? – вдруг вспомнил он. – Именно в тот вечер я влюбился в тебя бесповоротно.

– Я взяла его с собой, зная, что мы будем с тобой в одной команде. И да, память тебя не подводит. В тот вечер в меня влюбились многие, – сказала Алиса, приподняв изящно очерченную бровь.

– А у меня не было ни единого шанса потанцевать с тобой, такая была очередь из твоих поклонников.

– Если мы наконец снова обретем свой Дом, обещаю тебе танец, – улыбнулась Алиса.

– Представь, что мы найдем пригодную для жизни планету. Понимаешь, насколько это маловероятно? И что дальше? Вдруг окажется, что Землю заменить нам нечем. Потому что Дом – это твои родные, друзья, твое прошлое, твои собаки и конюшня с любимыми лошадьми, сад с деревом, которое посадил твой дед, кинотеатр по соседству, да много чего еще, что исчезло вместе с Землей. Вот это был Дом. А грунт с правильным химическим составом и подходящая атмосфера не станут для нас новой Землей. Мы всего лишь продлим и без того долгую жизнь, которая досталась нам по случайности и лишь потому, что мы вылетели в космическую экспедицию незадолго до гибели Земли. Кажется, было бы гораздо легче, если бы мы тогда исчезли вместе со всем человечеством.

Алиса обняла Ларсена, внимательно посмотрела ему в глаза.

– У меня все-таки осталось кое-что с Земли, что я люблю…

– Твое платье? – пошутил Ларсен.

– Дурачок…

Алиса в платье цвета безоблачного неба начала целовать Ларсену лицо, губы, шею. А звезды подглядывали за ними в иллюминатор и, кажется, немного завидовали.

* * *

– Вы слышали, слышали?

Крайне взволнованные, Ларсен и еще несколько астронавтов ворвались в командный отсек. Глаза их горели.

– Конечно, я слышал, – сдержанно подтвердил Капитан, скрывая улыбку.

– От одного из астероидов отразился сигнал-сообщение. Теперь мы знаем местонахождение восьмого корабля!

– Да, «Титаника», – сказал Капитан.

– Ну какой же придурок дал ему это название, – сердито буркнул один из членов команды, просто чтобы скрыть волнение.

– Как видишь, ничего страшного с ним, тем не менее, не случилось.

Капитан ввел координаты, полученные в сообщении, и взял новый курс.

* * *

Они ждали, затаив дыхание. Весь экипаж напряженно вглядывался в темноту.

– Вот же корабли, я их вижу! Как много! Здесь не только «Титаник», – восторженно закричал Ларсен.

– Погодите, почему у них выключены двигатели? – поинтересовался один из астронавтов. – Они просто дрейфуют на орбите.

Капитан взглянул на монитор. Вот они, все одиннадцать смиренно плывущих по кругу кораблей. А планета, вокруг которой они вращались, пульсировала и билась, как живое сердце, без остановки качающее кровь.

– «Титаник», ответьте, – снова и снова повторял Капитан, наклонившись к спикерфону.

В динамике защелкало, зашуршало, застонало и затихло.

– Подбери настройки, Ларсен! – приказал Капитан.

Кнопки приемника замигали, перебирая частоты.

«И это были все новости». Щелк, щелк, помехи.

– «Титаник», «Космопёс», «Лесоруб», «Звезда», черт вас возьми! Как слышите? – упорствовал Капитан.

Команда притихла в напряженном ожидании.

– Не отвечают. Попробуйте на другой частоте, – скомандовал Капитан.

«Я вижу твои губы, летние поцелуи,

Загорелые руки, которые я держал».

Щелчок, шум, помехи.

– Твою ж… Это что, Фрэнк Синатра? – Ларсен не верил своим ушам.

– Смени частоту, – распорядился Капитан.

«На сегодняшнем заседании… Время – плохой доктор… Двадцатого апреля… Пожар разгорелся в сердце Лос… Кто слишком часто оглядывается назад…» Щелчок, шорох, помехи.

– Они как будто радио слушают, – восторженно прошептала Алиса.

Вся команда стояла и оторопело смотрела на безвольно плывущие по кругу корабли, на темные, безжизненные проруби их иллюминаторов. И в глазах растерянных людей застыл незаданный вопрос. Капитан дернулся, будто пробудился ото сна, и выключил приемник.

– Что это было? – спросил Ларсен, не обращаясь ни к кому конкретно.

– А что это за планета? – задал вопрос Капитан.

Ларсен внимательно посмотрел на голографическое изображение развернутой звездной карты.

– Капитан, в данной точке пространства зарегистрирован объект, но без названия.

В трехмерной голограмме сотрясалась и пульсировала незнакомая планета.

– А волны, похоже, звуковые, – предположил Ларсен.

– Но откуда их так много? Оглушительно много! – Капитан почесывал подбородок. – Через час попробуем выйти на связь с кораблями еще раз.

* * *

Капитан и Ларсен пришли в кают-компанию, где собралась за обедом вся команда.

– Никаких новостей нет, – поднял руку, пресекая расспросы, Ларсен.

– Мы так и не получили ответа ни от одного из кораблей, – пробормотал Капитан, садясь за стол. – Бог знает, что там творится, как будто они все умерли. И почему они крутятся и никуда больше не летят?

– Они заслушались и им не до нас, – шепотом предположила Алиса. Она была сама не своя.

– Ты о чем это? – с подозрением спросил один из астронавтов.

– Ты слышал, все мы слышали. Это было волшебно! – прошептала Алиса так мечтательно, что астронавты застыли над тарелками. – Много лет назад мы оставили позади все, что когда-то было нашей жизнью там, на Земле, которой больше нет…

– Ни одного напоминания о ней не долетало до нас через холодное пространство космоса, – продолжил Ларсен.

– Как мы вообще собирались жить одни без нашей Земли и надо ли нам это? – заметил один из астронавтов.

– Мы, двенадцать оставшихся кораблей, – это все, кто выжил. Мы летели много световых лет неизвестно куда, прочь от Земли, где погибли наши близкие, где наши леса превратились в пепел, где наши дома затоплены радиоактивными океанами, – поддержал другой.

– А я отвечал за вашу жизнь, старался вселить в вас надежду на будущее. И мы всё летели и летели, – вздохнул Капитан. – Когда на Земле случился Армагеддон, эта чертова ядерная катастрофа, наши двенадцать кораблей уже были в космосе. Мы последние люди, единственные, кто уцелел. Но видит Бог, мы не были готовы ими стать. Нет!

Капитан умолк. В кают-компании стояла тишина.

– Мне хочется вскочить и бежать, включить динамики на полную мощность, – начал Ларсен.

– О да, попалась бы еще рождественская песня, вроде Jingle Bells, – мечтательно добавил инженер.

– А что? Дело к Рождеству близится, – подтвердила Алиса.

Она посмотрела на Ларсена, и он заметил, что глаза ее лучатся счастьем. Алиса никогда не признавалась, насколько сильно тосковала по дому все эти долгие пятнадцать лет скитаний. Она прятала свое чувство ото всех так же, как свое вечернее платье.

– На Земле мы бы сейчас такой стол накрыли… – размечтался биолог.

– И гуся самого жирного, – Ларсен вздохнул.

Собравшиеся за столом невольно посмотрели в свои тарелки, наполненные одинаковыми серо-желтыми кусочками синтетических протеинов со вкусом мяса и картошки.

– Ты сделал нам предложение, от которого мы не можем отказаться, – беспечно рассмеялся Капитан. И все засмеялись вместе с ним.

– Давайте займем позицию между «Лесорубом» и «Титаником», – предложил Ларсен. – И будем как еще одна игрушка на елке под рождественской звездой.

Глядя друг на друга, все как один снова рассмеялись. Впервые за много лет они с радостью думали о Земле.

* * *

Ларсен занял свое место рядом с Капитаном. Алиса примостилась за их спинами.

– Если мы присоединимся к другим кораблям, то вряд ли куда-нибудь полетим снова. – Алиса озвучила то, что у всех вертелось на кончике языка. – И тогда наши поиски окончены. Мы не заселим новую планету и не возродим человечество, – спокойно подытожила Алиса.

– Значит, так. Но, похоже, здесь все «за», – поставил точку Капитан.

Корабль набрал скорость, затем быстро сбросил ее, плавно ложась на орбиту. Левым боком, правым боком, медленнее, тише – и хоп, захват. Корабль тряхнуло, подбросило немного, ласково покачало, будто убаюкивая.

Они плыли вокруг пульсирующей планеты, в ряду других одиннадцати молчаливых кораблей.

– Включите радио, – попросил механик.

Ларсен коснулся кнопки. Из мощных динамиков, расположенных во всех отсеках корабля, выплыла, порхая над ними, чистая скрипичная трель. За ней, крадучись, боясь ее спугнуть, через динамики проник рояль. Оба инструмента обменялись между собой десятком нот слаженно, меццо форте. И затихли. Потом снова заговорили сочными звуками, плакали и смеялись, обнимались и отталкивались лишь для того, чтобы снова слиться в протяжном и нежном вздохе. Так они и кружились, скрипка и рояль, двое во Вселенной, вовлекая души застывших в молчании людей в свой хоровод.

«Вы слушали концерт…» – раздался голос из динамика, и Капитан приглушил звук.

– Этого просто не может быть, – промолвил Ларсен, в блаженстве закрывая глаза.

– Планета-радио, – покачал головой механик. – Мы знаем, что космос пронизан волнами разных частот, но как такое целевое аккумулирование вообще возможно?!

– А почему в геометрии Лобачевского параллельные линии пересекаются? – вздохнул инженер.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – процитировал Шекспира Ларсен.

– Мы ждали чего угодно, только не этого, – сказал Капитан.

– Земли больше нет, как и пути назад. Наш выбор тоже невелик. Давайте признаемся себе: мы давно потеряли веру в то, что найдем пригодную для жизни планету. И что нам делать дальше? Скитаться в одиночестве в бескрайнем и чужом для нас космосе неизвестно сколько лет? – вслух рассуждал Ларсен.

– Тогда давайте останемся здесь вместе с «Титаником», «Лесорубом», «Звездой» и другими, – продолжил биолог.

– Ведь мы неожиданно нашли то, на что даже не надеялись, – сказал Капитан. – Это последнее, что осталось: голоса, песни, звуки. Вот и все, что у нас есть.

– Зато теперь у нас есть хоть что-то от родной Земли! – счастливо улыбнулась Алиса.

Она тихонько вышла, а когда вернулась, вместо рабочего комбинезона на ней было голубое платье в пол. Платье цвета земного неба.

– Космос подарил нам удивительный островок, маленький кусочек родного Дома, чего еще нам искать? – сказала она. – Помощник Ларсен, я обещала вам танец…

Капитан провел рукой по мониторам, и те погасли. Так же, один за другим, все отсеки погрузились во тьму. Двенадцать молчаливых кораблей мирно кружились по орбите с выключенными двигателями. И люди в них, полторы сотни обреченных человек, зачарованно вслушивались в живые звуки Земли.

Члены команды уселись поудобнее на полу, разглядывая ставшую им родной планету. А та дышала, содрогалась от незнакомых ей звуков, билась в судорогах, источая радиоволны, принесенные к ней космическими бурями. Ее трепещущее сердце стучало на разных языках бесчисленным количеством голосов: мужских, женских, детских – скопившихся за сотни лет существования радиотрансляции на Земле. Голосов, потонувших в ее глубинах и выплюнутых обратно непереваренными.

У одних астронавтов из-под прикрытых век текли слезы. У других на лице сияла блаженная, почти младенческая улыбка.

Ларсен и Алиса танцевали. Подол голубого с тонкими бретелями платья покачивался, и всем казалось, что ткань все еще пахнет духами, шампанским, выпускным вечером в погожий летний день. Пахнет жизнью, которая в одночасье исчезла с космической карты непоправимо и безвозвратно.

«Как река непременно впадает в море,

Любимая, некоторым вещам

Суждено быть…» – пел Элвис Пресли.

«По итогам последних дебатов…» – внезапно прервал его женский голос.

«Возьми мою руку, возьми и всю мою жизнь,

Потому что я не могу не любить тебя».

Лирический баритон короля поп-музыки обволакивал пространство в звездной системе Проксима Центавра на расстоянии пятнадцати световых лет от Земли.

Комната, запертая на Вечность

Положи меня как печать на сердце твое,

как перстень на руку твою,

ибо крепка как смерть любовь…

Песнь песней

Я поворачиваю ручку двери, холодную, гладкую. В ней отражается темное звездное небо. Едва я выхожу из комнаты, как сразу попадаю в другую – здесь я не была ни разу. В центре стоит кровать из темного дерева, аккуратно застеленная мягкой белой тканью. На окне висят легкие занавески, дымные, как утренний туман над полями. В сумерках с трудом различимы абстрактные узоры на обоях. Ажурно прозрачны нити паучьих сетей, раскинутые в углах комнаты. Пауки спят, мирно покачиваясь на своих недолговечных произведениях, сотканных по верной природной интуиции, древней, как те звезды, свет которых запутался в липких сетях. Кажется, ночь никогда не закончится.

Я прохожу сотни комнат, и все они похожи: сумрачны и пустынны, тихи в своем безмолвии, замкнуты четырьмя углами. Потолок всегда прозрачен, небо над ним остается неизменно холодным и отчужденным, в вышине сияют далекие звезды. В каждой комнате две двери напротив друг друга. В одну можно только войти, из другой – только выйти, ведь ручки находятся у них с одной стороны. Однажды я попыталась ломиться обратно в дверь, в которую только что вошла, когда та уже закрылась за мной. Так как ручки на внутренней стороне двери не было, а тяжелый деревянный остов невозможно было вышибить, мне ничего не оставалось, кроме как двигаться дальше, в следующую комнату. И так, кажется, до бесконечности.

Наконец я поняла, как устроена моя Вселенная. Я не могу вернуться назад, ведь двери – это символы прошлого, которое навсегда захлопывается за мной, едва я переступаю порог будущего. Здесь властвует время, и ничего нельзя поделать с ним, только подчиниться его законам и безропотно брести дальше из комнаты в комнату, почти не отличая одну от другой. Безрадостно, но спокойно.

Иногда встречаются комнаты, в которых три или больше дверей. Каждый раз мне приходится решать, какую из них открыть, ведь, сделав выбор, я уже не смогу его изменить. Как только я отдам предпочтение одной из дверей, то уже не узнаю, что скрывается за другими. Хотя какая разница? Что бы я ни выбрала, итог будет одинаковый: очередная комната, отличающаяся лишь мебелью.

В одних стоят только кровати, а в других еще и столики на серебристых ножках, низкие, не выше колена. Столешницы у них будто сложены из разбитого зеркала, и каждый раз часами вглядываясь в них, я пытаюсь увидеть саму себя в этих маленьких порталах в бесконечность, но не вижу ничего, кроме осколков звездного неба.

* * *

У меня достаточно времени, и я предаюсь воспоминаниям. Память бережно хранит единственную, самую важную картинку из моего прошлого. Я закрываю глаза, разглядываю ее, будто фотокарточку, и меня кружит вихрь нежности и счастья. Я вижу своих родителей, еще совсем молодых. Я смотрю на них снизу вверх, потому что была тогда совсем маленькой. Они стоят у окна в уютной комнате бежевого цвета, сквозь стекло проникают теплые солнечные лучи. На стенах висят книжные полки, на подоконнике стоят горшки с орхидеями. Им достаточно света, и, кажется, скоро они вырастут до небес.

Меня слепит солнце, так что разглядеть лица родителей почти невозможно, но я точно знаю, что они улыбаются мне, а сами стоят, обнявшись так крепко, будто их вовеки ничто не разлучит. Это комната из моего детства, комната любви, единственная, в которой мне было радостно и уютно. Однажды дверь этой комнаты захлопнулась за мной навсегда, и мне кажется теперь, что все мои хождения от двери к двери – лишь попытка найти ей подобную, чтобы снова обрести счастье. Неужели счастье навеки осталось в комнате, залитой солнечным светом, там, куда уже невозможно вернуться?

Я опускаю руку в карман, нащупываю кусочки недоеденного пряника, ворошу засохшие крошки и наконец нахожу то, что искала, – полевой бинокль. Из другого кармана я достаю глобус. Он слабо сияет в полумраке комнаты. Поверхность глобуса расписана звездной картой, расчерчена меридианами и параллелями. Невозможно понять, земной ли это шар, или вся видимая Вселенная. Каждый раз, когда я достаю его из кармана, он затейливо переливается.

Широкие карманы моего комбинезона бездонны, и достать из них можно все, что только представишь. Если я воображаю солнце, такое же яркое, как в моих воспоминаниях о детстве, то непременно извлекаю из кармана лампочку и могу вкрутить ее во взявшееся ниоткуда отверстие в потолке. Я ложусь на кровать и смотрю на лампочку без абажура, вспоминая, как прекрасно светило солнце в окне за спинами моих родителей. Лампочка сияет, правда, недолго и неярко, пока вскоре совсем не гаснет. Или я вкручиваю ее над зеркальным столиком и наслаждаюсь ее светом, отраженным в осколках на поверхности.

Иногда мне хочется встретиться с морем. В комнате моего детства было много книг, и мама читала мне об этой синей бесконечности, которую я никогда не видела. Пошарив в кармане, я нахожу там тяжелую, в два раза больше меня, раковину. Я забираюсь в ее нутро, принимаю ее закрученную форму и засыпаю, уносимая мерным звуком прилива.

Внутри гладкая раковина блестит перламутром. Нежно-голубой цвет переходит в жемчужно-розовый и обратно, они струятся, смешиваются и делятся снова. Тоннель винтом уходит в глубину, и оттуда, из темноты, доносится мерный рокот накатывающих на берег волн. Я сплю несколько часов, а потом выбираюсь из раковины и, полная сил, выхожу в новую дверь.

Много чего еще я могла бы достать из кармана. Но все это, увы, не то, чего мне по-настоящему хочется. Может быть, поэтому я никогда не испытываю радости, несмотря на то что бездонные карманы комбинезона исполняют мои скромные желания.

* * *

Я снова дергаю ручку, поворачиваю ее влево, потом вправо, затем резко тяну на себя. Дверь с трудом поддается. Сумрачно. Звезды сияют над головой, но что-то в этой комнате все же не так, как обычно. Я вздрагиваю, и мурашки галопом проносятся по телу.

Я всматриваюсь во мрак и неожиданно вижу силуэт. Это мужчина. По крайней мере, мне так кажется, судя по широким плечам и высокому росту. Я достаю из кармана полевой бинокль.

И вот теперь я разглядываю мужчину в бинокль. Стоя на другом конце комнаты, он повернулся и пристально смотрит на меня. На нем нет комбинезона, только бежевая рубашка, доходящая ему до самых щиколоток. Что мне напоминает этот цвет? Именно такими были стены в комнате моих родителей! Я навожу бинокль на резкость, изучая мужчину. Один глаз у него бездонно-голубой, с фиалковой радужкой, другой мышино-серый, с черным ободком. Розовые губы, полные, мягкие, едва шевелятся, произнося какие-то слова, которых я не слышу.

Вот так, внимательно глядя в бинокль, я приближаюсь к нему почти вплотную. По мере того, как я подхожу, в окулярах его силуэт удаляется от меня все дальше. Чтобы остановить его, я приветственно машу рукой и улыбаюсь. Он делает то же самое, словно копирует мои движения.

Кажется, мы сразу понравились друг другу. Даже без слов, которые я так и не смогла разобрать. Что-то роднит нас. Возможно, у нас нет выбора, кроме как идти дальше вместе, в поисках неизвестно чего.

Оказалось, что если я не могу его слышать, то он практически не видит меня. Всему виной его плохое зрение – из нагрудного кармана рубашки он постоянно достает большие очки в роговой оправе. Когда мы входим в очередную комнату, он надевает очки, придерживая их двумя пальцами, и осматривается. Потом долго глядит на меня, не моргая, словно пытается запомнить, как я выгляжу. Снимая очки, он берет меня за руку и, шевеля губами, тянет за собой к окну. Крепко сжимая мои пальцы и поглаживая руку, он завороженно смотрит сквозь стекло, проводит по нему мизинцем, рисуя непонятные для меня символы. А за окном нет ничего, кроме тьмы и ярко светящихся звезд. Небо над нами идет как по горизонтали над потолком, так и по вертикали перед окнами. Абсолютно одинаковое, никогда не меняющееся, оно не нагоняет тоску, но и не радует.

Меня удивляет, почему мы вместе, хотя никак не можем общаться и все время проводим молча. По крайней мере, молчу я. Его рот никогда не перестает двигаться.

Я делю с ним свою раковину, и мы ночуем в ней. Я даю ему в руки свой глобус, умиляясь, когда ему приходится извлекать свои огромные очки и почти вплотную утыкаться носом в поверхность глобуса, чтобы рассмотреть его.

В свою очередь он достает из кармана таблицы и графики, а я никак не могу понять, что они значат. Палочки, точки, цифры, красные и зеленые треугольники в окружении точек и запятых. Графики идут то вниз, то вверх, то плавно, то резко. Но они не имеют для меня никакого смысла. Когда он протягивает мне листочки с этими закорючками, его уши краснеют от удовольствия, губы шевелятся еще быстрее, он улыбается, глаза его блестят, а очки подпрыгивают на переносице. Я смеюсь, но не над ним, а для него. Я хочу видеть его счастливым, и не важно, что он пытается мне сказать. Его улыбка стоит всех долгих лет, проведенных мною в одиночестве.

Ему никогда не надоедают наши однообразные занятия. Он любит доставать стеклянные шарики с переливающейся в них желтой и красной жидкостью. Мы катаем их по полу и радостно смеемся. Это сближает нас, хотя мне кажется, что он тоже не может понять, зачем мне глобусы со звездами, лампочки и раковины, а его графики и шары с жидкостями совершенно непонятны для меня. Нам вместе не скучно.

Переходя в новую комнату, он хватает меня за руку, словно боится потерять. Похоже, без меня он чувствует себя беспомощным. Но именно благодаря ему я чувствую себя защищенной.

* * *

Не могу сказать точно, сколько мы ходили так, держась за руки и стараясь передать друг другу нежность: я – улыбками и взглядами, он – прикосновениями и чуткостью к моему молчанию. Однажды, проснувшись в нашей раковине, я услышала, что он тяжело дышит и шепчет что-то. По его щекам текли крупные слезы. Сквозь шум моря я разобрала только одно слово. Он без конца повторял только это слово, а я сидела на корточках рядом, не решаясь его разбудить, и не верила своему счастью.

Неважно было, что он имел в виду – мы это выясним позже. Важнее то, что нам просто нужно было немного времени: щепотка часов, пригоршня дней, и вот мы научились видеть и слышать друг друга.

Теперь все иначе. Он долгими часами рассказывает о том, как понимать странные таблицы с цифрами и графики с треугольниками, как красиво катаются шарики и как много они значат для него. Я показываю ему содержимое своих карманов. Он восхищенно рассматривает мои глаза, нос и волосы. Я наслаждаюсь звуком его голоса. Мы оба смущены тем, насколько стали близки друг другу. Мы продолжаем спать в моей раковине, но теперь все реже переходим из комнаты в комнату. Нам хочется остановиться, потому что больше искать нечего. Иногда я ощущаю себя кораблем, пришвартовавшимся в тихой гавани после многолетнего плавания.

С тех пор, как мы сблизились, прикосновения обрели для нас новый смысл. Когда он проводит теплыми пальцами по моему натянутому как стрела позвоночнику, я словно ныряю в глубину: я слышу песню воды, сердце замирает, тело становится легче птичьего перышка и кружится в такт дыханию волны. Холодные и горячие течения сменяют друг друга, покрывая мурашками и обдавая жаром кожу. Нет ничего, кроме необратимого погружения, и ливни текут по моим щекам. Мне страшно, и в то же время все мое существо переполняется счастьем. Я открываю глаза и вижу, как поднимаются к вершине раковины пузырьки воздуха, отданные нашей близости на самом громком вздохе.

Мы выбрали комнату. Она ничем не отличается от других. Вообще, кроме наших внутренних переживаний, почти ничего не изменилось. Разве что из моего комбинезона и его рубашки мы начали доставать вещи, интересные для нас обоих. Теперь содержимое карманов стало у нас одинаковым. Иногда я прошу у него что-нибудь, но не потому, что у меня этого нет, а только затем, чтобы посмотреть, как он, поправив свои очки, спешит достать это для меня, роясь в своем нагрудном кармане.

За то время, что мы были вместе, он даже немного подрос. Теперь рубашка доходит ему до середины голени. Иногда я боюсь, что он перестанет умещаться в раковину, в которой мы спим, но каждый раз она расширяется ровно настолько, чтобы нам в ней было комфортно.

Он обклеил стенки раковины своими таблицами и графиками, выложил на пол стеклянные шары. Засыпая, мы смотрим на них и, молча держась за руки, наслаждаемся желто-красными переливами. На столике при выходе из раковины мы поставили мой глобус. Теперь на карте его звездного неба проявились башни. В окнах башен можно разглядеть, как птицы вьют гнезда, как маленькие человечки помешивают в больших котлах сладкое варево из трав и горных цветов. Глобус источает ароматы, показывает нам неведомые просторы, тогда как за окнами нашей комнаты так и не взошло солнце. Но и это вскоре изменится.

* * *

Очередная лампочка, вкрученная в потолок, погасла, гулкий шум моря почти стих, занавески на окнах зашевелились, и пауки, сонно передвигая лапами, продолжили свой нелегкий ткаческий труд.

А утром я вышла из раковины и увидела, что всю комнату заливает Солнце. Настоящее, как то, что светило мне в детстве. Ночь ушла, и я знаю, что она больше не вернется.

Я обошла комнату, в новом свете рассматривая детали. Оказалось, что ручка двери, предназначенной для выхода, совсем проржавела. Я потрогала ее. Я вспомнила это ощущение ржавчины на своей ладони. Именно такой была первая в моей жизни ручка, которую я с трудом повернула, выходя из комнаты родителей.

Я оставила ржавую ручку в покое, опустилась на колени и опять залезла в нашу раковину. Там было еще сумеречно и прохладно. Я уселась рядом с ним в ожидании, когда первый луч настоящего Солнца коснется его щеки и он проснется. Проснется с улыбкой. Ведь это Солнце мы сделали сами. Возможно, достали его из кармана и повесили там, за окном. Наверняка…

Я пишу это письмо тебе, мой будущий ребенок. Когда придет время, я положу его в твой волшебный кармашек, исполняющий желания.

Однажды ты вырастешь и навсегда уйдешь от нас, как когда-то ушла я от своих мамы и папы. Но благодаря моему письму ты будешь знать, что все мы ходим по практически одинаковым комнатам, пока однажды не найдем того, с кем нам суждено быть вместе.

Придет день, и долгие годы твоих скитаний закончатся в той единственной комнате, запертой судьбой на Вечность. Там ты и останешься с тем человеком, которого сможешь узнать по-настоящему, с которым тебе захочется разделить все, что у тебя есть. Тогда ручка на двери вашей общей комнаты проржавеет. И это станет самым главным событием в твоей жизни!

Гадание цыганки

Одиночество – это выбор,

и его мы делаем сами.

Аль Квотион. «Словоточие»

Ветер гнал осенние листья по мостовым, город готовился к ночи. Камины остывали, вздыхали и отпускали в небо белый дым. Глаза окон один за другим закрывались деревянными ставнями. Дома задумывались о чем-то и замыкались в себе до следующего утра. Фонари горели, но под желтыми кругами света уже не играли дети. Попугаи засыпали в клетках, накрытых плотной тканью, а собаки возились, устраиваясь в будках на ночлег.

В полукилометре от города царственные львы беспокойно мерили грациозными шагами вольеры. Их шкуры цвета африканской саванны переливались в призрачных лучах луны. Дрессированный медвежонок просунул лапу сквозь прутья клетки, дотянулся до куста со спелыми красными ягодами и, притягивая ветки одну за другой, лениво объедал их.

Каждый год в конце сентября в город приезжал бродячий цирк. Шатры с полосатыми куполами и разноцветными лентами, пестрые, будто диковинные цветы, вырастали на пустыре за одну ночь. Снаружи они казались небольшими, но внутри скрывался огромный мир: терпкий запах диких животных, хриплое фырканье танцующих вальс лошадей, смертельное сальто акробатов, кролики из шляпы и другие чудеса, познать которые до конца не дано и самому любопытному зрителю.

Этим вечером шатры уже готовились отойти ко сну. Утомленный представлением клоун смыл грим, снял накладной красный нос и рыжий парик, взял в руки метелку. Он выметал из шатра фантики от конфет и скомканные входные билеты.

По арене, переваливаясь с боку на бок, ходил карлик. В руке он сжимал почтовый конверт, вытирал слезы рукавом длинной сорочки и зло пинал забытые акробаткой кегли. Потертый красный ковер арены пах звериной мочой и конским пометом. Но маленький человечек так привык к этим запахам, что уже не замечал их.

Угрюмый директор курил сигарету у выхода из шатра.

– Пора брать больше денег за представления. Еще немного, и нам нечем будет кормить зверей.

Дрессировщик, он же продавец билетов, сидел на сломанном стуле и тоже курил, любуясь темно-синими облаками в ночном небе.

– Заметил? Акробаточка-то наша влюбилась.

– Ты меня слушаешь? – директор повысил голос. – Нам опять придется кого-то выгнать! Хотя вроде уже некого, – мрачно резюмировал он.

– Старуху! – откликнулся дрессировщик. – Она никудышная гадалка. Пусть катится на все четыре стороны. На днях наболтала мне чепухи.

Он помрачнел, швырнул окурок на землю, придавил его ногой и вошел в шатер.

– Что она тебе сказала? – крикнул ему вдогонку директор.

– Что скоро придет мое время. Звучало жутко. Кажется, она сама пожалела о том, что ляпнула.

– Ерунда какая-то, – пробормотал директор. – Ладно, завтра ей сообщу. – Он устало потянулся. – А жаль, бродячий цирк без гадалки – не цирк.

Стоя в тени, рожденной светом гирлянд, растянутых между шатрами, их разговор подслушивал некто в длинном плаще с капюшоном.

* * *

Старая гадалка всегда ставила свой маленький шатер вдалеке от главного места представлений, ближе к пахучим звериным клеткам. Ей нравилось днями напролет не видеть ни директора, ни всю цирковую братию, но те, как назло, постоянно искали повод наведаться к ней. Старухе больше нравились зрители. Им она гадала особенно усердно: искала ответы внутри стеклянного шара, или в раскладе потертых карт, но больше всего любила читать судьбу по линиям на ладонях.

В тот вечер желающих заглянуть в будущее, протянув цыганке свою детскую, измазанную мороженым, или бледную женскую ладонь, было немного. Однако гадалка все равно утомилась. За тонкой тканью шатра выл осенний ветер, пожухлые листья, кувыркаясь, неслись по земле. Цыганка повязала шерстяную шаль на разболевшуюся поясницу. Она держала гадальный шар за постамент и усердно терла стекло тряпкой.

– Погадаешь мне?

От неожиданности цыганка вздрогнула и обернулась. В шатер ворвался холодный ветер.

– Закрыто, – проворчала она.

– Я ненадолго. Очень хочется узнать свою судьбу. Именно сегодня. – Незнакомец в длинном плаще с капюшоном уже входил в шатер.

Цыганка прекрасно знала, что такое нетерпение. Когда вскакиваешь посреди ночи, зажигаешь свечи и гадаешь-гадаешь без устали, пока не получишь ответы на те вопросы, что не дают спокойно уснуть.

– Ладно, садись.

Она указала на табурет по другую сторону круглого столика.

Вид нежданного гостя тревожил старуху. Под глубоким капюшоном не было видно его лица, а руки он старательно прятал в карманах плаща.

– Я могу погадать тебе на шаре, на картах, – дежурным тоном нараспев предложила цыганка.

– Погадай мне по ладони, – попросил гость.

– Так протяни мне руку.

Цыганка вглядывалась в темное нутро капюшона, но в его глубине ничего нельзя было различить.

Гость протянул ей пустой рукав, из которого вместо человеческой руки торчал кленовый лист. Осенний, яркий, с десятками прожилок. Цыганка отшатнулась от него.

– Это моя рука. Ты передумала гадать мне? – Голос звучал мягко, вкрадчиво.

– Это не рука… Это просто лист… – растерянно пролепетала старуха.

– Но ведь на нем столько линий! Ты предскажешь мне что захочешь и ни разу не ошибешься, – рассуждал голос.

Дрожа всем телом, цыганка подставила раскрытую ладонь под лист. Капюшон склонился ниже, всем своим видом показывая, что он готов внимательно слушать. Гадалка привычным движением провела указательным пальцем по кленовому листу. Длинная средняя прожилка, от которой отходят десятки более тонких, от тех – еще тоньше, словно непослушные ручейки, убегающие от породившей их реки. Ее веки сомкнулись. Перед мысленным взором, будто кинолента, возник рисунок, зашевелился, поплыл, уступая место меняющимся кадрам.

– Ты был песчинкой, потом камнем, потом горой, – начала она. – Каплей, рекой, затем морем. Ветром, белым облаком и грозовой тучей. Ты был рыбой, что вышла на берег, ящерицей, что бесшумно скользит по траве, обезьяной, что срывает с дерева спелый плод. И, наконец, человеком. Нет, всеми людьми. Всем живым и всем мертвым. Ты – все, что было, есть и будет на этой Земле во веки вечные.

Цыганка открыла глаза. Из капюшона на нее взирала пустота. Кленовый лист в ее руках пожух.

– Ты – господин Время? – недоуменно спросила она.

– А ты хорошо гадаешь, – спокойно ответила пустота. Одежда, что раньше казалась наполненной человеческой плотью, скукожилась и обвисла. Время больше не таилось от цыганки, не скрывало от нее свою истинную сущность.

– Зачем ты пришел ко мне? Ты лучше всех знаешь, что будет дальше.

– Порой меня настигает человеческая слабость и хочется поговорить с кем-нибудь, – произнес господин Время. Но голос его звучал иначе. Он был то щебетом, то скрежетом, то скрипом. Для одной этой фразы он собрал тысячи звуков.

– Мы поговорим, и ты уйдешь? – поинтересовалась старуха.

– Да, твое время еще не пришло, – господин Время усмехнулся собственной шутке. – Я видел, как ты росла, словно зернышко, в утробе матери, как родилась, как наливалась жизненным соком и как цвела – долго и обольстительно. О, я наслаждался твоим цветением! Видел, как ты, быстроногая и юная, плясала на городских площадях. Зеленые, розовые, алые цветы на твоей юбке кружились каруселью, ткань раздувалась непокорным парусом, рождала смерчи и торнадо. Я видел, как ты расчесывала длинные черные волосы, опутывала ими любовников, тугими косами распаляла до безумия страсть тех, кто не достоин даже твоего мизинца. Я видел, как ты шла, смелая, истирая камни мостовых в пыль, круша двери, ограды, ворота, – шла, смеясь и дразня. Ты помнишь себя такую?

Да, она помнила. Глубокие морщины на ее лице разгладились, в глазах снова полыхнули две яркие искры, волосы, совсем седые, вдруг почернели и стали глаже императорского шелка. Ее дрожащие руки, сжимавшие кленовый лист, обрели силу.

Господин Время продолжил свой рассказ. Его голос вобрал в себя все самое прекрасное, что он видел от начала земного бытия: шорох волны, набегающей на песок, курлыканье журавлей, плач новорожденного, клятву невесты перед алтарем. Господин Время говорил с цыганкой бархатным шелестом листвы и страстным шепотом влюбленного.

– Я был рядом с тобой каждый миг твоей жизни.

– Да, – улыбнулась цыганка. – Я ощущала тебя в каждом шаге, каждую песню я пела для тебя.

– Ты знаешь, что я любил тебя? – грозно спросил господин Время.

– Я знаю только одно, – нахмурилась цыганка. – Что я всегда была несчастна. Неведомая сила разлучала меня с возлюбленными. Почему?

На ее черной юбке раскрывались цветы, один бутон за другим. Она встала, выпрямилась. Грациозная, смелая, неудержимая.

– Потому что Я забирал их у тебя одного за другим, калечил их жизни, отнимал у них минуты счастья, подменяя их месяцами страданий.

– Так это был ты?!

Словно разъяренная тигрица, цыганка рванулась, сметя со стола гадальный шар, раскидав колоду потертых карт. Но на другом конце стола не было ничего, кроме смятой одежды.

– Мерзавец, ты разрушил мою жизнь! – вопила она, топая ногами. – Ты крал мою любовь, разбивал мне сердце! От тебя одна боль. Я любила, теряла, страдала и состарилась в одиночестве! – неистово кричала она.

– Любила? – задумчиво спросил господин Время. – Разве ты еще не поняла? По-настоящему ты любила только меня.

Время бродило вокруг, оно было повсюду, слова блуждали в голове цыганки, словно это были ее собственные мысли.

– Мне не было дела до твоей любви к ним. Я сам решаю, с кем и как поступить. Я – Время: даю и отнимаю, не считаясь с тем, что люди называют любовью и насколько ею дорожат. Я всесилен и пользуюсь своей властью.

Цыганка заломила тонкие загорелые руки, повалилась на колени. Она молотила кулаками земляной пол шатра, мотала головой. Древняя кровь и дикая ярость говорили в ней.

– Я отомщу! Спрячься – я найду тебя! Вырву глаза! Вырву сердце, как ты вырвал мое. – Она отдышалась.

– Любовь сильных всегда эгоистична. Я умею любить так, как ни один смертный не может. Я дарил тебе красоту. А чем ответила мне ты? Каждый должен платить за то, что получает. – Господин Время окружил ее со всех сторон.

– Ты меня еще любишь? – Цыганка притихла, успокоилась. Цветы на юбке подняли хрупкие головки, задышали и раскрылись.

– А ты меня? – спросил господин Время.

Юная прекрасная цыганка сидела на земле, бессильно уронив изящные смуглые руки на подол разноцветной юбки.

– Ненавижу тебя. Я человек и хочу земной любви. Отпусти меня.

– Нет! Потому что ты моя.

Разметав занавески у входа, ледяной ветер вылетел из шатра и исчез в ночи. Гирлянды ламп, растянутые между деревьями, замигали и погасли. Дрессировщик вышел покурить, но вдруг скорчился, сигарета выпала из его ослабевших пальцев, он ухватился за левый бок и упал, бесшумно, так что никто не проснулся. Пришло его время, как и предсказала цыганка.

Пройдет много лет, прежде чем господин Время явится и за ней. Она снова состарится в одиночестве, все так же будет смотреть в стеклянный шар, читать судьбу по руке, говорить нараспев. Карты на ее столе покажут то, что должно случиться, а губы произнесут только то, что человеку следует знать. Старческие руки будут подрагивать, непослушные седые волосы выбьются из-под повязанного на лоб платка, но в глазах всегда будет гореть колдовской огонь, тот самый, каким светятся глаза каждой красивой женщины. «Время ее любит», – завистливо скажут люди и будут совершенно правы.

Никогда не тает снег

Настоящее перед нашими глазами.

Оно таково, что глаза эти хочется закрыть.

Михаил Булгаков

Митя научился убегать. Одним стремительным движением он взлетал по лестнице на второй этаж, заскакивал в свою комнату и щелкал задвижкой. Бывали дни, когда на глаза отцу лучше не попадаться. Митя распознавал такой день. Шаги отца по крыльцу были тяжелыми, стук в дверь яростным, хриплый голос, дрожащий от гнева, требовал открыть немедленно, «чтоб вас всех».

В такие моменты Митя старался не смотреть на мать. Он представлял себе, как она обреченно съеживается в комок ужаса. Походка ее становилась странной – она то ли торопилась, боясь еще сильнее разозлить мужа, если тотчас же не откроет дверь, то ли медлила, догадываясь, что ее ждет. В ее движениях был животный страх и человеческая покорность.

Больше всего Митя боялся, что не успеет скрыться от отца с глаз долой. Если сделать вид, что его, Мити, не существует, можно переждать бурю. Продолжалась она обычно недолго, до ночи, пока отец не устанет бушевать или соседи не вызовут полицию. И тогда в доме наступала гнетущая тишина. Митя каждый раз думал, что отец убил маму, поэтому тишина после скандала казалась ему особенно жуткой. Но, услышав сдавленный плач, он радовался: мама жива. И каждый раз ненавидел себя за эту радость.

Митя убегал в комнату, запирался, накрывался одеялом с головой и зажимал уши ладонями. Когда в доме все успокаивалось, он аккуратно, стараясь не скрипеть половицами, подходил к полке, на которой среди учебников и тетрадей лежали книги. Их было всего три, все Митины, все об Арктике. Он зажигал карманный фонарик и читал, бесконечное число раз штудируя рассказы о северных оленях и горностаях, нарвалах и тюленях, дрейфующих льдах и передвижных станциях полярников. Так он встречал рассвет, но больше всего ему хотелось вместо рассвета увидеть северное сияние. Мите казалось, что в мире нет ничего прекраснее зеленого занавеса, мерцающего волшебным светом на темном небе. Засыпая с первыми лучами солнца, он так ясно представлял себе колышущуюся в небе Аврору, что мог бы, казалось, дотронуться до нее. Но всякий раз, как только он протягивал руку, сон одолевал его.

* * *

В кухне было тихо, тепло и пахло ужином, к которому никто не притронулся. В каком бы состоянии ни пребывал отец, мать безупречно вела хозяйство. Сегодня отец не был настроен на разговоры. Он то прикладывал руку ко лбу, то потирал красные воспаленные глаза. Проскучав над полными тарелками с четверть часа, все трое разошлись по своим комнатам.

Митя лежал в постели и смотрел в окно. Несколько лет назад отец, будучи в благодушном настроении, купил ему в городе новогодние наклейки – большие сверкающие снежинки. Митя не захотел снимать их после зимы, ведь снежинки были единственным украшением в его комнате.

Мерно тикают настенные часы. На улице темно, хоть глаз выколи. Мите вдруг показалось, что луч света ударил в окно. Он испугался: вдруг это отец проснулся, вышел на крыльцо и зажег фонарь? На стекле холодным светом мерцают снежинки-наклейки. Митя потер глаза – свет погас. Он захлопнул книгу Экслера «У края земли» об экспедиции на Землю Франца-Иосифа и заснул.

Следующим вечером отец чинил машину во дворе дома. Он заводил ее, глушил, что-то крутил под капотом. Едкий черный дым валил из выхлопной трубы и тянулся прямо в Митину комнату. Мальчик боялся просить отца отогнать машину подальше, хотя тот и был в хорошем настроении. Если отец не управится с поломкой в следующие полчаса, то обязательно придет в ярость. Митя знал это наверняка. Чтобы спрятаться от едкого запаха гари, он решил лечь спать пораньше, зарывшись лицом в свежевыстиранную наволочку.

За сомкнутыми веками – бескрайние белые снега и далекие огни исследовательских станций. Мите снится, что он идет к маленьким домикам, что светятся вдали. Тонкий снежный наст хрустит под ногами, в скалах мечется эхо птичьего крика. Митя наступает в ручейки талой воды, но промокшие ноги его совсем не беспокоят. Вот скачет по своим делам заяц, белый мех и черные кончики ушей хорошо заметны на фоне желтеющих прошлогодней травой проталин. Мгновение – и зверек скрывается в темноте, словно его никогда и не было. Митя откуда-то знает, что скоро закончится полярная ночь и наступит весна. От этого он становится таким счастливым, что в груди щемит сердце.

Посреди ночи Митя проснулся от холода. Тянуло из окна. Мальчик поежился: руки, лежащие поверх одеяла, совсем окоченели. На стекле ярко мерцали снежинки, из них дул холодный воздух, да такой свежий, какого Митя еще не вдыхал. Пахло океаном, мерзлой землей, весенним кустарником. Митя услышал лай, не похожий на собачий, чуть более хриплый, с птичьим присвистом и кошачьим мяуканьем. Он подбежал к окну в надежде увидеть лающего песца, но снаружи занимался рассвет, снежинки на окне больше не сияли, лай стих и в комнате стало заметно теплее.

* * *

Сегодня пьяный отец ломился в Митину дверь. Мать, громко плача, умоляла «не трогать мальчика». Митя спрятал голову под подушку.

Гулко стучит топор. Басовитые мужские голоса слышны по всей округе, шумит Северный Ледовитый океан. Порывы холодного ветра приминают оранжевые и зеленые кустарники, из влажных проталин выглядывают арктические маки. Земля напоминает красочный ковер, который словно выцвел на солнце – цвета бледнее, строже. Природа хочет улыбнуться людям, но вместо радушия изображает только вежливую сдержанность. Камни покрыты красными лишайниками, синими пуговками цветов и нежными лиловыми веточками с крохотными бутонами. На черных скалах пронзительно гикают чайки. Их желтые клювы режут воздух протяжной песней, а крылья ловят переменчивый ветер.

У гряды острых скал Митя замечает несколько разноцветных двухэтажных домиков: один желтый, другой бордовый и третий голубой. Ставни на окнах распахнуты, внутри кто-то есть. Краску на домах уже потрепал ледяной ветер, отколол куски дерева от косяков, придал когда-то ярко раскрашенным стенам такой же строгий вид, как и всему северному пейзажу. На ветру трепыхаются веревки с постиранными вещами. Тут вязанные из собачьей шерсти свитера, брюки из плотного парашютного шелка, теплые подштанники, защитные куртки и трикотажные подшлемники. Из печных труб поднимается к небу кудлатый дым. Белые шапки льда дрейфуют у берега, натыкаются на камни и отплывают обратно в бескрайний синий океан. По берегу ходят голубоглазые пушистые собаки. Они развлекаются как могут: с лаем кидаются на собственное отражение в воде, гоняют птиц, играют друг с другом. Полярники колют дрова, но их самих нигде не видно – только голоса и глухой звук топора. И вот голоса стихли, где-то хлопнула дверь. Остаются только ветер, шум океана да вечный гортанный крик чаек.

* * *

Митя почувствовал во рту солоноватый привкус, провел языком по деснам – не хватало двух зубов. «Не беда, – мрачно подумал он. – Легко отделался».

– Сейчас придут твои родители. – Дежурная сестра ходила по кабинету школьной медсанчасти. – Мало тебе не покажется.

Она повертела в воздухе испачканной кровью марлей и закатила глаза, словно пыталась напугать Митю. Но его вряд ли можно было напугать такой мелочью.

Мать с отцом говорили с директором в учительской. Отец то и дело повышал голос, но затем успокаивался.

– Ваш сын ни за что врезал однокласснику кулаком в глаз! Я все правильно рассказываю? – директор школы кивнул в сторону бледной учительницы со впалыми щеками. Та утомленно кивнула в ответ. – А затем набросился на бедного мальчика и бил по голове. Ваш сын пришел в такую ярость, что учительница не могла его оттащить! Мы прекрасно знаем обстановку в вашей семье, здесь все знают. От вас, кстати, и сейчас разит за версту!

Директор посмотрел в глаза отцу Мити.

– Одного понять не могу, вы сами что, не в состоянии обуздать сына?

– Не ваше дело, – огрызнулся отец, его желваки перекатывались. – Это ваши проблемы, если вы не можете навести порядок в долбаной школе. У вас нет права вмешиваться в наши семейные дела.

– Успокойтесь! – Директор заметно нервничал. – Что касается родителей избитого мальчика, то они не будут писать заявление в полицию. Толку-то, ваш сын несовершеннолетний. Но учтите одно: еще раз такое произойдет, мы отправим Митю в город, в спецшколу. Тогда посмотрим, кто и на что здесь имеет право.

– Да пошел ты!

Отец Мити сделал шаг вперед, секунду помедлил, раздумывая, стоит ли ввязываться. Жена схватила его за рукав и беспомощно потянула. Отец развернулся, подбежал к двери учительской и с такой ненавистью захлопнул ею за собой, что одна из полок отвалилась от стены и на пол посыпались классные журналы.

Войдя в медсанчасть, оба выглядели озабоченными. Мать грустно смотрела на Митю и не задавала вопросов. Отец уселся рядом с ним на жесткую кушетку и потрепал его по щеке, что делал крайне редко.

– Этот паршивец наступил тебе на хвост?

Митя кивнул.

– Ты настоящий мужик, – неожиданно для Мити одобрил его отец.

– Рад, что ты не сердишься, – прошепелявил Митя, слегка растянув рот в улыбке.

– А я рад, что вырастил пацана, который может навалять обидчику. Ладно, нам пора домой.

Отец вдруг задумался, потом решительно встал, и Митя почувствовал облегчение. Мать поцеловала его в лоб, посмотрев на него с такой нежностью, с которой могут смотреть только матери, которые боятся и любят, любят и боятся – тем и живут.

Всю дорогу домой отец молчал. Но в отличие от тяжелого похмельного молчания, которое не сулило ничего хорошего, на этот раз он просто притих. Черты его лица разгладились, кулаки разжались, он спокойно вел машину и не рыкал, когда кто-нибудь подрезал его на дороге.

Время было позднее, но мать и отец все еще сидели в кухне.

– Нам надо крепко подумать, как мы будем жить дальше.

– О чем это ты? – заволновалась жена. По ее спине пробежали мурашки то ли страха, то ли надежды.

– Митя странный какой-то. Ходит как зомби, непонятно чем занят. Весть вечер прячется в комнате, читает свои книжки. У него в башке одна Арктика. Хотя черт его разберет, что там у него башке.

Мать выпрямила спину и вдруг осмелилась произнести слова, которые не решалась сказать ни разу в жизни.

– Митя боится тебя.

– Ты это… не гони, – отец вздрогнул и потупил взгляд. Он выглядел виноватым. Машинально откупорил банку пива, повертел в руках, помедлил и швырнул в мусорное ведро. – Думаю я так… мне пить надо бросать – и точка.

В воздухе повисла тишина. Матери показалось, что из ее легких выкачали весь воздух. Она боялась моргнуть, чтобы не разрушить волшебство, которое вот-вот должно случиться.

– Ладно, с сегодняшнего дня больше не пью. И постараюсь держать себя в руках. А тебя на руках, – неловко пошутил отец, радуясь своему решению, и приобнял жену за талию. – Не раскисай, старушка. Мы теперь заживем как в сказке.

* * *

Митя смотрел на мать во все глаза. Она пришла в его комнату, нет, ворвалась, дрожа от волнения.

– Сынок, отец обещал бросить пить и держать себя в руках! – ее голос срывался на громкий шепот. – Теперь все будет иначе.

– А вдруг он передумает? – с опаской спросил Митя.

– Не знаю. Но я впервые вижу его таким, – не могла успокоиться мать. – Обещаешь помогать нам и больше никогда не задираться? Директор грозит отправить тебя в спецшколу в городе, если драка повторится.

– Обещаю, конечно, обещаю, – залепетал Митя. Он готов был пообещать все что угодно, лишь бы они начали жить по-новому.

Счастливые, мать и сын долго сидели вместе на кровати и говорили обо всем на свете. А потом Митя вдохновенно рассказывал матери про Арктику, пока та не задремала, умиротворенно положив голову ему на плечо.

Когда мать ушла, Митя еще долго смотрел в темное окно: он боялся, что утром все случившееся окажется сном. Десна, в которой теперь не хватало двух зубов, ныла и саднила. Но Митя рассудил, что он принес жертву Богу за их будущее счастье. И Бог жертву принял.

* * *

– Заходи-и-и, да-а-вай, – смущенно пропел отец, распахивая перед Митей дверь сарая. – Я кое-что смастерил для тебя.

Грубыми руками с красными костяшками пальцев – руками, что не боятся никакой работы и никакой драки, – он протянул сыну вырезанного из дерева медведя, покрытого белой краской. Медведь был небольшой, с две ладони, его черные печальные глаза внимательно смотрели на Митю. Это был один из тех немногих подарков, которые мальчик получил от отца, но сейчас он чувствовал себя самым большим везунчиком в мире.

Мать позвала своих мужчин в кухню, усадила за стол. Митя был голоден как никогда. Он ел с небывалым аппетитом, и только потом почувствовал, что чего-то не хватает. Запаха алкоголя и перегара, которым обычно разило от отца. Иногда запах становился просто невыносимым. Но сейчас в кухне пахло только едой.

Митя с отцом теперь жили так: отец приезжал с работы, они с Митей ремонтировали, доводя до ума, старенькую машину, спокойно ужинали вместе, неторопливо разговаривали. Мать носилась по кухне, чтобы угодить обоим. Хотя отец и сын были непритязательны во вкусах, она старалась как могла: придумывала новые рецепты, пекла, варила, жарила. Если Митя учил уроки в своей комнате, то теперь он делал это не один. Отец помогал ему с математикой, физикой и химией. А когда приходило время готовиться по истории, отец демонстративно захлопывал школьный учебник, разваливался на стуле и принимался учить сам.

– Все это фигня. Я тебе вот что скажу…

Он до ночи рассказывал сыну про свою юность, своих друзей, службу в армии на далекой восточной границе. Митя слушал с восхищением. А и правда, чем не история? Прошлое как-никак, рассуждал Митя.

Перед сном Митя косился на книги про Арктику. Долго боролся с собой, ведь теперь он не хотел мечтать, ему просто нравилось жить. Но мысли о северном сиянии побеждали. Он брал одну из книг, аккуратно, словно боялся ее повредить, и читал запоем, пока сон не смежал ему веки. Однако снежинки на окне уже не горели загадочным светом, Митя больше не слышал лай и мужские голоса, не вдыхал свежий ветер, не ощущал на своих ладонях прикосновения жестких неприветливых трав и неуступчивых северных цветов.

* * *

Уже несколько месяцев Митя не видел отца пьяным. Но мальчика постоянно преследовала мысль, что все еще может повернуть вспять. Их прошлая жизнь никак не забывалась. И тут Митя начал замечать, что отец, как ни старался держать себя в руках, часто засматривался куда-то вдаль, иногда огрызался без повода, вероятно скучая по бутылке. Он повторял, что принял твердое решение не пить, но говорил так, будто сам себя в этом убеждал. Митя безумно хотел верить ему, но всякий раз его одолевало плохое предчувствие.

– Что у нас в школе? Дай-ка сюда дневник, – попросила мать.

Она быстро пролистала страницы, оценки мало ее интересовали. В любом случае Митя вряд ли поступит в институт или найдет приличную работу. Такой в поселке все равно не было. С тех пор, как их жизнь наладилась, мать перестала горько сетовать на судьбу. Ей искренне казалось, что ничего лучше их дома теперь и быть не может.

– Ну-ка, ну-ка… Да ты погляди! Ни одного замечания за последние две недели! – Отец прошелся по кухне и удовлетворенно хлопнул в ладоши. Мите подумалось, что тот относит хорошее поведение сына исключительно на свой счет.

– Теперь все наладится, – заворковала мать, раскладывая еду по тарелкам.

Семья мирно просидела за ужином весь вечер. Митя внимательно смотрел на отца, и что-то неуловимое беспокоило мальчика.

На следующий день, когда отец отправился по делам в город, Мите пришла в голову идея, что порядок на чердаке может быть приятным сюрпризом для родителей. Он взобрался по лестнице на чердак, разобрал старые заржавевшие инструменты, стер пыль с ковриков, которые заботливо скрутила в трубочку и перевязала веревками мать, протер тряпкой оконное стекло, и яркий дневной свет прорезал полумрак.

Что-то блеснуло в углу под полусгнившим куском скатерти. Митя приподнял ткань и увидел бутылку. Початую водочную бутылку, новую, с блестящей красной крышкой. Он вспомнил, как отец накануне вечером, перед сном, неизвестно зачем полез на чердак, шуршал там несколько минут, затем тихо спустился вниз.

Все вернулось на свои места. «По-другому», «по-новому» жить не получилось. Митино сердце заколотилось так бешено, что казалось, выскочит из груди. Несмотря на шум в ушах, он услышал голос матери. Она звала его встречать отца, который как раз подъезжал к дому. Мите давно не было так страшно. Охваченный паникой, на трясущихся ногах он спустился вниз и встал у двери. Мите казалось, что он слышит нетвердые шаги, он вообразил пошатывающуюся фигуру отца, представил настойчивый стук и хриплый голос – все эти предвестники беды, которые заставляли его скрываться от отцовского пьяного гнева. Вот и теперь ему стоило сделать то же, что и всегда, – бежать. Митя ринулся вверх по лестнице в свою комнату.

– Устал я сегодня очень. А что, сын меня не встречает? – спросил отец, заходя в дом. От него пахло только бензином и пóтом.

– Странно. Только что был здесь. Может, поднялся к себе? – пожала плечами мать.

– Может быть. Схожу за пацаном и сядем ужинать.

Отец скинул сапоги и пошел на второй этаж.

– Митя! – позвал он.

Митя свернулся клубочком на кровати и трясся от ужаса. Он крепко зажмурился, прижимая к груди деревянного белого медведя. Ему было нестерпимо холодно, вокруг выл ветер.

Митя открыл глаза: он сидит на снегу в старых кроссовках и тонкой кофте. Вокруг темно, почти ничего не видно. В небе ярко светят звезды. Митя встал на ноги и огляделся. Деревянного медведя в руках нет. Но ему уже совсем не страшно, скорее наоборот – он чувствует, как волна радости и предвкушения поднимается в его сердце.

* * *

– Где Митя? – отец заглянул под кровать. – Комната пустая. А почему так холодно? – ворчит отец.

– Я видела какой-то яркий свет. И звуки… очень странные, будто ветер воет, – волнуется мать. – А воздух в комнате такой влажный, стылый. Может быть, ты оставил окно на чердаке открытым?

– Нет, вчера я не открывал его.

– А зачем ты лазил на чердак?

– Достал коробку с запчастями. Мы с Митей переберем карбюратор в выходные.

– Ладно. А Митя убирался сегодня на чердаке. Хотел сделать нам приятное. Правда, спустился оттуда растерянный, сам не свой.

– Позови его, пусть идет. Взрослый уже, чтобы играть в прятки.

* * *

Знакомый с детства голос звучит издалека. «Митя, Митя!» Мальчик оглянулся. Но за спиной только снежное покрывало, вдали высятся горы. Митя присмотрелся – совсем близко мерцают огоньки. Станция полярников. Чтобы согреться, он быстро бежит на свет огней. Теперь он видит дым из печной трубы, слышит, как хлопает дверь. Митя переполнен радостью, кажется, в его сердце осталось только всеобъемлющее счастье. Он любит Арктику так сильно, точно всю жизнь прожил здесь. Он знает ее запах, вкус, цвет, каждое время года. Он знает, как вращаются луна и солнце по ее бездонному небосводу.

Прежде чем постучать в первую попавшуюся дверь, заглянуть в первое же горящее золотистым светом окно, Митя поднял глаза. В черном небе разгорается огромное, переливающееся всеми оттенками зеленого, могучее северное сияние. Оно тянется от края до края Вселенной, колышется в стратосфере, плещется в звездах.

Теперь Мите ничто не угрожает! Ему не нужно прислушиваться к шагам отца, присматриваться к его лицу, принюхиваться к его запаху. Страха больше нет. Митя любит Арктику. И край, где никогда не тает снег, приветствует его.

Человек с флейтой

Добро и зло зависят от того,

с какой стороны смотреть.

Жан-Жак Руссо

Молодой человек с красивым лицом стоял на многолюдной площади перед собором. Он никогда не посмел бы выступать перед величественными воротами, украшенными ажурным кованым узором, поэтому каждый раз занимал скромное место чуть поодаль. Шляпа, в которую прохожие кидают монеты, была еще пуста. Достав простую кленовую флейту, музыкант прищурился, поднес инструмент к губам и заиграл. Его одухотворенное лицо, по которому гуляли тени платанов, налилось румянцем предвкушения. Толпа собиралась быстро: несколько десятков человек слушали его, все как один двигая телами в такт задорной мелодии. Шляпа быстро наполнялась. Когда музыкант закончил играть, монеты уже сыпались с ее полей на землю. Взяв последний аккорд, он еще немного постоял, не открывая глаз, смакуя отголоски ускользающих звуков.

Зрители постепенно разошлись. Утомленный жарким полуденным солнцем, музыкант присел на ступени собора, предвкушая сытный ужин в своей скромной каморке на чердаке. Он заметил, что лишь одна девушка осталась стоять и, похоже, никуда не спешила. Она была бледна, щеки впали, а под глазами наметились темные круги. Ее руки были длинными, с голубыми прожилками вен, ноги тонкими, а голова увенчана кудрявыми светлыми волосами, уложенными такой большой копной, что казалось, их не выдержит худая шея. Она глядела на флейтиста внимательно и восхищенно.

* * *

На широкой кровати, недавно купленной музыкантом у старьевщика, под балдахином с кистями они спали на одной подушке. Он любовался Ее волосами и думал, что они похожи на золотой сноп.

Однажды посреди ночи его разбудил судорожный кашель. Музыкант вскочил и зажег свечу. На одеяле, уголком которого Она прикрыла рот, алело красное пятно. Она смотрела на него слишком виновато, слишком много жалости к нему было в Ее огромных, оттененных болезненными кругами глазах. Огарок свечи, зажженный им в ту ночь, догорел слишком быстро. За опущенными шторами занимался разбавленный туманом сырой рассвет.

* * *

Музыкант пытался играть на флейте на площади у собора. Но звуки, которые теперь вырывались из инструмента, стали похожи на волчий вой в полнолуние. Люди отводили глаза и ускоряли шаг, чтобы сбежать поскорее. Отчаявшись, он заходил под величественные своды собора, смотрел на алтарь и шептал молитву. Длинные ряды скамей, на которых то и дело сменялись прихожане, и сухой треск горящих свечей успокаивали его. Из собора он возвращался домой, чтобы ухаживать за ней. Ему казалось, что она исчезает, растворяется в воздухе. По вечерам он брел на рынок и выпрашивал у торговцев непроданные овощи, фрукты и мясные обрезки, приносил их домой и готовил для нее ужин, который она уже не ела. Ее огромные глаза запали, а щеки пылали так, что могли осветить комнату в темноте. Он смотрел, как она угасает, он умирал вместе с ней и ничего не мог поделать. Пока однажды ночью…

* * *

Музыкант стоял на пороге комнаты и плакал, вытирая рукавом лицо. Но никакая материя не могла впитать столько боли, сколько было в его слезах. Прижимая к груди флейту, он повернулся и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Человек с флейтой брел по ночному городу. Небо было ясным, сверкающие точки звезд были похожи на булавочные головки, воткнутые в ткань неба. Растущая луна, не жалея света, заливала мостовые и укромные закоулки между домами.

Теперь он шел туда, где встретил Ее впервые. Луна спряталась за тучи. Не дойдя сотни метров до собора, в нескольких шагах от себя, в темноте он различил одинокий силуэт. Женщина стояла, поеживаясь от холода, и прислушивалась к ночным звукам. Повинуясь неясному порыву, музыкант прижал флейту к губам и заиграл. Такую мелодию он и сам впервые слышал. К женщине протянулась зыбкая, невидимая струна – в ней было что-то страшное, от чего мороз пробегал по коже. Женщина повернулась к нему и замерла, словно кобра перед заклинателем змей. Он подходил к ней все ближе, ее тело покачивалось в такт музыке, струна натягивалась, готовая вот-вот разорваться. Флейта пела лишь для одной своей жертвы, не нарушая тишину вокруг. Женщина обмякла, осела на землю, руки безвольно повисли, голова откинулась назад, изо рта вырвался предсмертный хрип. Деревянное нутро флейты плотоядно дрогнуло, поглощая то, что отобрало у замертво упавшей на мостовую незнакомки, и все стихло.

Человек с флейтой бросился бежать неведомо куда и неизвестно зачем. Он потерял шляпу, его волосы растрепались. Поравнявшись с фонтанчиком со святой водой, что монотонно журчал рядом с резными воротами собора, он опустил руку в чашу, чтобы ополоснуть лицо. В ту же секунду он почувствовал нестерпимое жжение там, куда попала святая вода. Половина лица и рука сгорели, кожа сморщилась и почернела, один глаз ослеп. Несчастный не мог даже крикнуть, поэтому в ночи стояла мертвая тишина. Только прочь от собора по мощеному тротуару глухо застучали подошвы его убегающих ног.

Человек с флейтой пробирался темными улочками, сторонясь тусклого света газовых фонарей. Он прижимал флейту к груди, готовый защитить ее любой ценой. Его руки дрожали от нестерпимой боли, воспоминания о причине которой были едва ли не такими же страшными, как и сама боль. Озноб и жар терзали его тело одновременно.

Он взобрался по скрипучей узкой лестнице, открыл дверь в комнату. Подушка, на которой покоилась голова, увенчанная короной золотых волос, почти не прогибалась под ее тяжестью. Лицо цветом сравнялось с белоснежными простынями. Сырой запах плесени и жареной рыбы, которыми тянуло из щелей в полу, пропитал все, кроме тела, сохранившего Ее особенный аромат. Плотно задернутые дырявые ветхие шторы никогда не обнажали окна. Они словно стеснялись показывать миру убогую комнату, в которой не было ничего достойного, кроме старой кровати красного дерева – неожиданная роскошь для окружавшей ее бедности.

Музыкант стоял в проеме двери, бережно сжимая флейту в руках. Он поднес ее к губам, прикрыл глаза и медленно выдохнул. Волшебная мелодия растеклась по стенам, прокатилась по полу, всколыхнула шторы. Мелодия закружилась по комнате, заметалась, заструилась, приласкала Ее кожу, погладила золотые волосы, пробежалась по запачканным кровью губам. Душа флейты раскрылась, выпуская ценный дар, украденный в ночи у одинокой женщины. Тело девушки шевельнулось, кожа налилась цветом, она глубоко и жадно вдохнула воздух. На белых простынях лежала Она, та же, что и прежде, и смотрела на музыканта огромными глазами.

* * *

Молодой человек с обезображенным шрамами лицом играл на простой кленовой флейте, стоя на многолюдной площади перед собором. Моросящий дождь пропитывал все вокруг холодной влагой. Шляпа, в которую бросают монеты, была уже полна. Толпа зевак, все как один, радостно подпевали и пританцовывали в такт незатейливому мотиву. А музыкант думал только о том, что Ей снова стало хуже, поэтому сегодня его ждут: ночь, флейта и очередная незнакомка, которой он сыграет последнюю мелодию в ее жизни.

Хранители Земли

Но вечен только мир мечты…

Валерий Брюсов

День был такой чудесный, такой замечательный, каких не было ни пятьсот, ни тысячу лет до этого. Мир пребывал в ладу и гармонии с собой.

На небольшом пятачке Земли, под слепящим солнцем качались и шелестели высокие травы, в густой кроне деревьев, живших уже не меньше тысячи лет, шумела сочная листва. Свежий ветер игриво касался венчиков полевых цветов и трех курносых детских личиков, с любопытством задранных к безоблачному небу.

– Смотри! Что это там чертит белые полосы на небе? – поинтересовался мальчишеский голос.

– Вижу, вижу, это звезда! – воскликнул тонкий девичий голосок.

– Глупости. Не может быть днем падающих звезд, – ворчливо парировал еще один детский голос.

Мальчик и девочка повернули головы.

– Аарон, перестань, ты всегда все портишь. – Девочка тряхнула медными волосами и надула губы.

– А ты всегда несешь невесть что, Изабель, – Аарон нахмурил густые брови.

– Мама говорила, что в космосе нет ни дня, ни ночи, так почему бы звездам не падать когда угодно? – примирительно сказал Лука.

В тот замечательный день трое детей стояли рядом под теплыми солнечными лучами.

– Тысяча триста пятьдесят восемь, – бубнил Аарон, делая зарубку на толстенном стволе старого дуба.

– Как много сотен лет прошло, а мне все не наскучит смотреть вокруг, – мечтательно прошептала Изабель.

– Давайте сыграем! – предложил Лука.

– В Хранителей Земли? – обрадовалась Изабель.

– Два, четыре, восемнадцать, – начал Лука.

– Двадцать, сорок, шестьдесят, – продолжила Изабель.

– Ну, давай же, давай, иди к нам! – хором попросили они Аарона. Тот подошел ближе. Дети взялись за руки.

– Сто четыре, пятьдесят. Время, поверни назад! – закончил Аарон.

Все трое закрыли глаза. Они легли на душистую свежую траву; над ними голубело небо.

– В те времена, – начал Аарон, – больше чем тысячу лет назад, был такой же замечательный день. Двухэтажные домики с черепичными крышами прятались за высокими деревьями, кроны которых доставали до самых облаков. Наши дома, как с гордостью мы их называли. Там жили наши мамы и папы, наши бабушки и дедушки, там пахло кофе, ароматными булочками, букетами полевых цветов, свежеокрашенными заборами, прогретыми солнцем спальнями, пушистыми пледами и мягкими подушками на постелях. На чердаках домов обитали чудовища, ночью по стенам проплывали тени диковинных зверей, по потолкам шарили всевидящие лучи летающих тарелок, а из подвала доносилась еле слышная возня домового. Такими были наши дома в такой же замечательный, как сегодня, день, больше чем тысячу лет тому назад.

– Там были велосипеды с большими колесами, что мчали нас на другой конец света, – продолжила Изабель. – Белый мел крошился в руках, и мы чертили классики на теплом асфальте, а затем прыгали до одури. Огромные яркие бабочки размером с собаку появлялись неизвестно откуда и исчезали неизвестно куда.

– И по небу больше чем тысячу лет назад полетели большие громкоголосые птицы, которых не видели до этого в наших краях. Их гомон разносился до горизонта, их крылья хлестали воздух, когти пронзали воздух, клювы нанизывали воздух; они пугали всех, пока не исчезали из виду, – вспоминал Лука.

– И пришли за ними животные, которых не видели до этого в наших краях, – подхватила Изабель, под прикрытыми веками глядя в такой же замечательный день. – И топали они копытами мимо наших домов, поднимались к нам на крыльцо, забирались по ночам через окна в наши спальни, цепляясь лапами за увитые плющом стены. Они гаркали, цокали, шипели и лаяли. Они стонали и охали, потому что не знали, куда идут и что их там ждет.

– Потом мимо наших домов пошли люди, которых не видели до этого в наших краях. Одни из них были одеты в шкуры и меховые шапки, другие – в разлетающиеся на ветру цветные платья, третьи носили облегающие серебристые одежды и бесстрастные выражения лиц. И все они подходили к нашим домам, к мамам и папам, к приехавшим погостить бабушкам и дедушкам… – Арон замолчал.

– Они спрашивали и рассказывали, плакали и смеялись, надеялись и лишали надежды. Весь мир Земли проходил мимо наших двухэтажных гостеприимных домиков. Вся Земля звала нас за собой: за бабочками размером с собаку, за гигантскими птицами, за удивительными животными, за людьми со всего света, – шептал Лука.

– Но мы не пошли, мы остались, ведь на дворе стоял такой замечательный день. И сейчас, тысячу триста пятьдесят восемь лет спустя, мы не пошли бы снова, – закончил Аарон.

Трое детей лежали в высокой траве с открытыми счастливыми глазами. Игра закончилась.

– Папа говорил, что можно загадать желание на падающую звезду, – вспомнил Аарон.

– Что бы ты загадал? – спросила Изабель.

– Увидеть его снова, – не раздумывая ответил Аарон.

– И я бы хотела вновь увидеть маму и папу.

– И бабушек с дедушками. Хотя они, конечно, были шумные и болтали без умолку, когда приезжали погостить, – посетовал Лука.

– Тогда давайте подождем, может, и правда все изменится, вернется то, что было… – замечталась Изабель.

– Как бы не исчезло и то, что у нас есть сейчас, – заметил Аарон.

– А что у нас есть? Только мы трое друг у друга, – сказал Лука, с любовью посмотрев на своих друзей.

– Ничего не исчезнет, пока мы здесь. Ведь мы – Хранители Земли, – уверенно сказала Изабель. – Пока мы храним воспоминания о том, что было с Землей, пока мы есть среди этих деревьев, на этой траве, под этим небом, все останется так, как сейчас, как стало однажды тысячу лет тому назад.

– Больше чем тысячу, – поправил ее Аарон.

За деревьями раздался хруст ветвей. Дети вскочили и быстро спрятались за невысокими кустами, растущими у поляны.

– Что мы забыли на этой планете? – спросил человек в белом скафандре с толстой трубкой от головы до пояса. Он то и дело сверялся с приборами, которые пищали на его руке, замеряя уровень радиации, силу ветра и температуру воздуха.

– Вроде бы когда-то здесь был наш дом, – глухо ответил другой, с реактивным ранцем на спине.

– А теперь эту планету делят между собой безжизненная пустыня и отравленная вода, – откликнулся человек с трубкой.

– А здесь-то что? – спросил человек с ранцем. – Прямо оазис какой-то.

– Не знаю, странно. По крайней мере, приборы ничего не показывают. Мираж, островок жизни на безжизненной планете. – Человек с трубкой огляделся.

– Взгляни, на дереве зарубки! Как их много! А последняя совсем свежая! – вскричал человек с ранцем. Он провел пальцем по шершавому стволу, погладил мягкий упругий мох, растущий на нем.

– Нам пора, брат, – сказал человек с трубкой. – Впереди десятки световых лет пути, ни к чему бередить душу мыслями о доме.

– Как думаешь, мы когда-нибудь построим свои дома, как те, кто когда-то жил здесь?

– Как знать. Да и хорошо ли это, свой дом? – подумав, спросил человек с трубкой. – Мы уже забыли, что это такое. Идем.

И два незваных гостя, с грустью рассматривая зеленую траву, кроны высоких деревьев и голубое небо, медленно удалялись от Изабель, Аарона и Луки.

Дети вышли из-за кустов, руки их дрожали, колени подгибались от страха.

– Вы видели, видели? – наперебой шептали они.

– Кто это такие?! Что все это значит?! – спрашивали они друг друга.

– Смотрите! закричал Аарон. – Опять звезда!

– Она не падает, она взлетает! – задохнулась от удивления Изабель.

– Скорее! Загадываем желание! – скомандовал Лука.

Три курносых личика опять задрались к безоблачному небу, шесть больших детских глаз смотрели, как звезда словно мелом чертит белую полосу в синеве, три пары губ шептали единственное желание: снова увидеть маму, папу, шумных бабушек и дедушек.

О чем еще может мечтать ребенок в такой замечательный день через тысячу триста пятьдесят восемь лет после Конца Света?

Чужая жизнь

Мне скулы от досады сводит:

Мне кажется который год,

Что там, где я, —

там жизнь проходит,

А там, где нет меня, – идет.

Владимир Высоцкий

Это началось примерно месяц назад.

– Ажнеш, поможи Кэт шобрать ушебники, я шам ее отвежу! – невнятно прокричал Майк из ванной; он усердно чистил зубы и не удосужился вынуть щетку изо рта.

– Ничего не поняла, – пробурчала Агнесс.

Она нервно заталкивала ноутбук в сумку, на ходу оправляла волосы, высматривая свои туфли, которые, как назло, куда-то подевались. Няня маленького сына задерживалась, поэтому Агнесс приходилось в промежутке между сборами в офис переворачивать блинчики и плескать молоко в миски с хлопьями.

– Ма, у тебя чулок порвался, – Кэтрин явно радовалась неразберихе в доме. Ей нравилось сидеть за столом, пока взрослые отчаянно мечутся вокруг. В отличие от большинства детей, она любила свое детство и не желала поскорее вырасти, чтобы все делать самостоятельно.

Малыш крутился в детском кресле, которое так и норовило перевернуться. Агнесс погрозила сыну пальцем, но он только кинул пустышку в миску с хлопьями Кэт. Та возмущенно завопила, но Агнесс ее уже не слушала. Дверной звонок разрывался – приехала няня.

Агнесс пулей вылетела из дома и ринулась на проезжую часть в поисках такси. Всю дорогу звонил телефон, коллеги уже были на своих местах и приступили к работе раньше времени. Такси не доехало пару кварталов до здания, в котором размещался офис, и встало в пробку. По улице тянулась вереница красных огней. Таксист не стал обманывать Агнесс – если ей нужно быть в офисе через десять минут, то он не успеет ее довезти, объездных путей нет. Агнесс быстро расплатилась и вышла из машины. Пешком предстояло идти всего пятнадцать минут, но туфли на высоких каблуках, предназначенные для важных встреч, натирали, как «испанский сапожок». Уже через пять минут Агнесс прихрамывала на левую ногу, пятку саднило при каждом шаге, а нервы раскалились до предела.

У Агнесс опять зазвонил телефон. Майк и Кэтрин по дороге в школу попали в небольшую аварию, оба находились в больнице на осмотре у врача. Майк порвал губу, отколол передний зуб, у Кэтрин просто шок и пара синяков в придачу. Агнесс застыла прямо перед входом в офисное здание. Первый порыв – немедленно ехать в больницу – быстро прошел. Она перезвонила Майку и расспросила его о дочери, поговорила с плачущей Кэтрин. Убедившись, что ничего страшного все же не случилось, Агнесс быстро пересекла просторный холл бизнес-центра и встала у лифта. Она дала себе слово, что отпросится у босса сразу после презентации. Ждать оставалось недолго, всего пару часов. К тому времени она сможет забрать дочь с мужем и отправиться с ними домой.

Лифт из прозрачного стекла уносил Агнесс все выше. Она рассеянно смотрела на удалявшийся роскошный холл и мельтешащих в нем людей. В соседней шахте лифт ехал вниз. В нем суетилась и взволнованно жестикулировала, разговаривая по телефону, молодая женщина. Она стояла спиной, так что Агнесс не могла видеть ее лица, хотя с неудовольствием отметила, что на незнакомке тоже был черный плащ и она так же подняла клетчатый воротник. Агнесс сначала не придала этому значения, пока наметанным женским глазом за долю секунды не отметила, что у женщины были такие же, как у нее, туфли и точно такая же сумочка. В очередной раз она поклялась больше не спускать деньги на брендовые вещи, в которых ходит весь деловой квартал. Иногда она чувствовала себя клоном, особенно при встрече с коллегами, одетыми в юбки или блузки тех же дизайнеров. Без преувеличения, круг элитной деловой одежды был слишком узок для бизнес-муравейников.

Дойдя до рабочего места, Агнесс выглянула в окно. Незнакомка выбегала из здания, прихрамывая на левую ногу, и размахивала руками, пытаясь привлечь внимание таксиста. Женщина наконец села в машину и исчезла. У Агнесс появилось необъяснимое и неприятное чувство. На секунду ей показалось, что это она только что поймала такси, чтобы ехать в больницу к перепуганной дочери и расстроенному мужу.

* * *

За неделю Агнесс почти забыла о встрече с похожей на нее женщиной, уверенная, что их сходство было не более чем удивительным совпадением. Неприятный осадок при воспоминании о произошедшем не покидал ее, но Агнесс связывала его с тем, что в тот день она просто была не в себе, ведь ее близкие попали в аварию.

Ровно через семь дней ей пришлось еще раз столкнуться со странной незнакомкой.

В последние месяцы Агнесс задерживалась в офисе допоздна. После окончания рабочего дня она забегала в ближайшее кафе за чашкой обжигающего латте, минут десять сидела за столиком, собираясь с мыслями, затем шла против потока уходящих из офисов клерков, обратно к своему рабочему месту.

В тот день Агнесс прихватила с собой в кафе лэптоп. Времени на подготовку новой презентации катастрофически не хватало. Агнесс села за любимый столик, кинула Майку дежурную эсэмэску о том, что будет поздно, открыла слайды и безучастно окинула взглядом толпу спешащих домой коллег. За окном появилась незнакомка. Она шла по направлению к метро вместе с толпой и снова была в такой же, как у Агнесс, одежде. Даже ее сумочка в тот день совершенно не подходила по цвету к строгому костюму: яркие красные цветы пятнами крови алели на глянцевой черной крокодиловой коже. Агнесс схватила эту сумку с утра, потому что Кэтрин из шалости спрятала ту, что мать тщательно подбирала под новый костюм. Поругаться они не успели: размахивая рюкзаком, Кэтрин бросилась прочь из дома и села в машину в ожидании отца, который должен был отвезти ее в школу. Агнесс металась по гардеробной, но не нашла ничего лучше, чем схватить с полки первую попавшуюся сумку.

Она ошалело уставилась на незнакомку, но та была уже достаточно далеко и Агнесс не сумела разглядеть ее лицо. Волосы женщины были заламинированы так, что сияли на заходящем солнце. Агнесс всегда делала эту процедуру, чтобы прическа не казалась растрепанной. Весь образ удаляющейся женщины производил на Агнесс жуткое впечатление – она словно видела себя со стороны, как бывает во сне. Агнесс бросилась к выходу из кафе, выскочила на улицу и побежала следом за женщиной. Та уже подходила к спуску в метро и через секунду исчезла в толпе. Агнесс с ужасом вспомнила, что забыла в кафе лэптоп, и ей пришлось резко затормозить. Выбора не было, лишиться компьютера она не могла – там были все ее презентации и документы.

Когда Агнесс вернулась в офис, в коридоре она столкнулась с одним из засидевшихся на рабочем месте боссов.

– Мне показалось, что ты ушла домой слишком рано! – он остановил на ней свой холодный акулий взгляд. – Но вижу, я в тебе не ошибся, Агнесс. Если так пойдет и дальше, ты получишь очередное повышение.

Агнесс не понравились его слова. Она прекрасно понимала, что теперь не сможет уходить домой вовремя.

– Надеюсь, ты прекрасно выступишь с презентацией перед советом директоров, – его ледяной взгляд устремился вдаль, демонстрируя, что разговор окончен.

И она не обманула его ожиданий. На следующий день по корпоративной почте пронеслось письмо от одного из руководителей, в котором он давал высокую оценку работы Агнесс. Так боссы фирмы поощряли сотрудников, делая ставку на амбициозность тех, кто здесь работал. Другие просто не выживали. Проходившие мимо Агнесс коллеги смотрели в ее сторону с неприязнью, кое-кто делал вид, что ему все равно.

Вечером Агнесс опять задержалась в офисе почти на три часа. Когда она добралась домой, то еще с улицы увидела в окнах яркий свет. Майк зажигал все лампы, чтобы создать уют. Сгущались осенние сумерки. Агнесс заняла свое любимое место за обеденным столом. Она отпустила няню, малыш сидел напротив нее на детском стуле и кидался пластиковой ложкой. Майк изобретательно привязал ее к ручке детского кресла, и теперь ребенок кидал ложку, дотягивался, брал в руку и снова кидал. Агнесс нетерпеливо ждала, когда ему это надоест – в их семье наказания и запреты были неприемлемы. «Потому дети растут такими балованными», – с неудовольствием подумала она и, ощутив на себе чей-то взгляд, повернулась к окну. За стеклом маячила женская фигура. Агнесс вздрогнула и побледнела.

– Ты чего? – насторожился Майк.

Агнесс успокоила себя тем, что увидела в темном стекле свое отражение, приняв его за кого-то, кто подсматривает за ней. Она принялась раскладывать ужин по тарелкам. Пошел моросящий холодный дождь, тьму рассекали только фары проезжающих машин и редкие уличные фонари, освещавшие не асфальт, а мелкие капли дождя. Из темноты за окном незнакомка в домашних туфлях и спортивном костюме внимательно смотрела на похожую на нее женщину, сидящую за столом под светом дизайнерской лампы.

* * *

В очередную годовщину их знакомства Агнесс трепетно извлекла из шкафа платье, которое надевала двенадцать лет назад на первое свидание с Майком. Ее фигура почти не изменилась после рождения двоих детей, а возраст выдавало только лицо, которое приобрело невеселое и саркастичное выражение. Агнесс и Майк устроились за столиком в ресторане.

– Заказываем как тогда? – лениво поинтересовался Майк. Он был немного не в духе после ссоры с Кэт. Ему до смерти хотелось обсудить с женой то, что натворила дочь, но они пообещали друг другу ни за что не вспоминать о детях в этот вечер.

– Конечно, если ты помнишь, что мы тогда пили, – ответила Агнесс. С самого утра ее снова одолевали странные мысли. Глядя на своих детей, мужа, няню, бегая по утрам в поисках подгузников и учебников, она была уверена, что мечтала о другой жизни. И чем больше она заставляла себя любить свой дом, тем больше ее тянуло в офис.

Сколько Агнесс себя помнила, она обожала здания, сделанные из стекла, высотки, в которых сновали добротно одетые люди, она любила смотреть на закаты из окон офиса и, если бы могла, встречала бы там и рассветы. Благодаря полной отдаче Агнесс делала карьеру быстрее своих коллег. Она ни разу не была на больничном, ни разу не ходила в отпуск до рождения младшего ребенка. И хотя ей было неприятно ловить на себе высокомерные взгляды боссов, она терпела и мечтала однажды сидеть на презентациях рядом с ними по другую сторону широкого стола из орехового дерева, в мягких креслах, а не на жестком стуле.

– Я уже и не вспомню, о чем мы говорили тогда… – Агнесс возила по скатерти тупым концом вилки.

– Уж точно не о твоей работе, – съязвил Майк.

– Мы не всегда говорим о работе, – раздражаясь, парировала Агнесс.

– Мы – нет. Я говорю с тобой о детях, а ты в ответ переводишь тему на работу, – Майк накалял обстановку. Агнесс знала этот прием. Он пытался вызвать в ней чувство вины или, что еще хуже, перевоспитать ее под свои ожидания. Это он хотел иметь детей и убедил ее, что так надо.

– Агнесс, мы словно не слышим друг друга!

Они нарушили правило, с которого начался вечер, и не смогли остановиться. Романтическое свидание превратилось в тихую интеллигентную ссору, продолжившуюся в такси, а потом и дома, но уже в полный голос.

Агнесс схватила плащ в прихожей, кое-как втиснула ноги в клетчатые галоши, сдернула зонтик с крюка с такой силой, что дверца гардеробной зашлась истошным скрипом. Майк решил непременно смазать петли. И так всегда. Майк чинил все, что было сломано детьми, мыл и прибирал. Агнесс не обращала внимания, перешагивая через разбросанные вещи, разбитые чашки, мокрые лужицы в ванной. По умолчанию, поскольку Агнесс зарабатывала гораздо больше Майка, он безропотно выполнял основную часть обязанностей по дому, оставляя жене возможность заниматься любимым делом в офисе. Агнесс едва ли знала, где на кухне лежат прихватки для выпечки, поскольку баловал домашней стряпней всю семью именно Майк.

Только на улице Агнесс вспомнила, что забыла ключи, зато по привычке прихватила сумку с ноутбуком. Поскольку в ней лежали кредитки, она могла себе позволить провести ночь в гостинице и обдумать все, что произошло между ней и мужем.

* * *

В постели гостиничного номера было неуютно одной. Агнесс за много лет супружества привыкла засыпать бок о бок с Майком. Он всегда был рядом. Именно он вслушивался в плач маленького сына и шел в детскую, включал ночник и музыкальную карусель над кроваткой ребенка. Но как бы Агнесс ни привыкла к близости, она вела не ту жизнь, о которой мечтала. Каждый день она думала о том, что должна изменить хоть что-нибудь, пока ее раздражение на домашних не перельется через край.

Агнесс отлично умела держать себя в руках, однако годы молчания и смирения брали свое. Она готова была отказаться от той, как ей казалось, чужой жизни, которую она вела, сказать Майку, что снимет квартиру в паре кварталов от дома и будет проводить с семьей только выходные. С каждым днем ей было все труднее жить в постоянном стрессе, упреках, самобичевании, любви к детям, отравленной сомнениями, что она хорошая мать.

Лежа в одиночестве, она почти нашла себе оправдание и внутренне окончательно отказалась от обычной семейной жизни. Агнесс почувствовала, что завтра сделает то, что должна была сделать несколько лет назад, глубоко вздохнула и, успокоившись, заснула.

Агнесс так и не изменила решения поговорить с Майком. Она понимала, что не только разговор, но и последующие недели будут очень тяжелыми. Сидя в кафе во время обеденного перерыва, она подобрала себе отличную съемную квартиру недалеко от офиса. Агнесс была готова к разговору. Вечером она стояла перед дверью своего дома. Осталось только нажать кнопку звонка.

– Добрый вечер, мэм! Чем могу помочь? – участливо спросил ее Майк, выглядывая из приоткрытой двери.

– Ты прикалываешься, Майк? – нетерпеливо спросила Агнесс. – Впусти меня.

Через стеклянное окошко двери в прихожей была видна вешалка для одежды. На крючке висел плащ Агнесс, тот самый, что был сейчас на ней, а в подставке стоял зонт-трость, который она держала в руках.

– Простите, я не понимаю… – Майк оглядел ее с ног до головы, мельком, не желая смутить. Выглядела Агнесс как всегда великолепно, и он решил, что она не может быть попрошайкой или городской сумасшедшей. – Если хотите, я могу вызвать полицию или скорую. Что у вас случилось, мэм?

Его вопрос прозвучал так естественно, что она поняла – это не шутка. Муж не узнавал ее. В дверях показалась Кэтрин. Она завязала волосы в высокий пучок, прихваченный заколкой Агнесс. На майке с Микки Маусом алело пятно от соуса для спагетти.

– Кто это, па? – личико Кэтрин не выражало ничего, кроме любопытства.

– Кэт, да что с тобой? – прокричала Агнесс. Кэтрин испуганно взглянула на отца. – Это же я, твоя мама…

Агнесс вдруг поняла, что ее не разыгрывают. Так притворяться они не смогли бы.

– Послушайте, мэм, если вы сейчас же не отпустите дверь, я все-таки вызову полицию, – прошипел Майк.

Агнесс заметила, что неосознанно вцепилась в дверную ручку с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Однажды она обещала себе не пререкаться с мужем по мелочам, и в эту минуту она сделала то, что стало ее поражением – инстинктивно разжала руку. Дверь захлопнулась.

Агнесс чувствовала, что ею овладевает панический страх. Сердце бешено колотилось, давление совершило крутой вираж, в голове застучало с неистовой силой. Она облокотилась на холодные перила, боясь упасть с лестницы. Прохожие испуганно оглядывались на молодую хорошо одетую женщину, которой было явно не по себе. У них мелькала мысль о том, чтобы вызвать «скорую» или хотя бы поинтересоваться ее самочувствием, но дела гнали их дальше.

Агнесс сползла по перилам. Пошатываясь, она тайком, словно вор, прильнула к окну их гостиной и заглянула внутрь.

В доме горел свет, яркий и уютный. Агнесс оценила интерьер со стороны и втайне похвалила себя за ремонт, который однажды затеяла с одним из модных дизайнеров. Ее семья собралась за столом. Незнакомка, одетая в любимый плюшевый костюм Агнесс, протягивала ее дочери соус для спагетти и весело смеялась. Затем она поднялась из-за стола и исчезла на несколько минут. Агнесс не моргая смотрела в окно. На улице совсем стемнело, начал моросить дождь. Незнакомка выплыла из кухни в клубах пара, ее руки в резиновых прихватках крепко сжимали поддон с дымящимся пирогом. Майк вскочил, расчищая место на столе. Женщина впервые посмотрела в окно и вздрогнула: ей показалось, что кто-то наблюдает за ней из ночной темноты. Агнесс тоже вздрогнула – у женщины было ее лицо.

Агнесс глубоко вздохнула и раскрыла зонт. Она встречала рассвет в офисе, стеклянные башни бизнес-центров и первые лучи солнца отражались в ее холодных глазах.

Глубоко в омуте

Неужели зло так привлекательно?

Михаил Лермонтов. «Герой нашего времени»

Луна пряталась за высокими елями, подглядывала в окна домов. Погрузившись в какой-то опиумный чад, деревня спала тягостным сном и никак не могла проснуться. Коровы дремали, качали головами, водили бурыми ушами. Ночные цветы благоухали, раскрывая бутоны навстречу запоздалой пчеле. Где-то монотонно в такт легкому ветру скрипела покосившаяся калитка.

От самого поля к лесу тянулась тропа. Она пролегла среди вековых елей и сосен, остро пахнущих хвоей. Мхи и лишайники под деревьями казались черными в непроглядной тьме, только между кронами сияла алебастровая луна. Сверчки здесь уже не пели, лишь изредка ухали совы, нарушая тишину леса. Отражая лунный свет, их круглые желтые глаза загорались и гасли. В опавших сухих иглах шныряли проворные мыши; листья папоротников качались то ли от ветра, то ли от ползущих между стеблями змей.

Мало кто рискнет пройти мрачной тропой в такую зловещую ночь, а заблудившийся путник испытает целую палитру чувств. Леденящий страх: влажная земля движется во тьме под ногами, прогибается и встает на место с плотоядным чмоканьем. Невыразимое восхищение: за черными стволами деревьев проглянет вдруг в лунном свете поляна, усыпанная кроваво-красной земляникой. На этом дары ночного леса не иссякнут. Путник вдохнет запах таинственного мира, ощутит на лице прохладную ладонь ветра. В конце тропы он увидит озеро, темные воды которого сливаются с таким же темным небом. Озерная гладь бликует, как чешуя рыбы, – серебро, золото, медовая бронза.

Потеряв бдительность, зачарованный путник, словно во сне, чудесным образом перейдет через вязкую топь и очутится на берегу. Он заглянет в кружащийся на поверхности водоворот, вдохнет запах цветов и мхов, помашет звездам на прощание и погрузится в глубину омута. Он не будет сопротивляться и не станет выплывать. Дурман ночи окутает его тело, а нежный голос из глубины споет ему о том, что надо просто закрыть глаза и довериться неизбежному.

* * *

На душе у Егора было неспокойно. Накануне одна из коров долго мучилась в родах, пока не околела вместе с теленком. Будто почуяв утрату, стадо лениво бродило по вытоптанному пастбищу. Гнать унылый скот на новое место было невозможно. Егор сердито отшвырнул ивовый прут, которым хлестал коров по бокам, загоняя их в стойло, и запер собак на псарне. Они с громким лаем кидались на заграждение, негодуя, что вместо дальней прогулки должны ютиться в тесном загоне. Время тянулось мучительно долго, и вместо того, чтобы пойти домой, Егор решил заглянуть к матери.

Пожилая женщина уже едва справлялась с хозяйством. Даже единственная скотина – зловредная коза, чье вымя пахло прокисшим молоком – ее не слушалась. Егор в шутку грозился прирезать строптивицу и пустить на пирог. Но мать все повторяла, что мясо в пироге будет жестким и вонючим, гостям подать стыдно и самим есть тошно. А посему «дай ты ей помереть спокойно».

– Мне приснился дурной сон. – Женщина стояла у плиты, помешивая кашу в эмалированной кастрюле.

– Что приснилось? – Егор посмотрел на мать и вдруг подумал, что однажды ему будет не хватать ее заботы, ее ворчания, ее любви. У него защемило сердце. Он встал, крепко обнял женщину, поцеловал в седую макушку, пропахшую крапивным отваром.

– Ты чего пристал? – Мать улыбнулась, легонько оттолкнула его и продолжила. – Мне снилось, что ты ходил к озеру в лесу. Вот стоишь ты на крыльце, смотришь на меня, улыбаешься, а у тебя под ногами вместо ступенек черная гниль растеклась. И рядом проклятое озеро плещется. Я плачу, душа рвется.

– Ерунда, мать, забудь. – Егор сел за стол, пригладил рукой старую скатерть: в детстве он проделал в ней дырку зажженными спичками. – К озеру ведь прохода нет, топи вокруг.

– Вот что, уезжай-ка ты, сынок, отсюда в город, женись, будь как все.

Женщина устало опустилась на стул, пододвинула Егору чашку с чаем и блюдце с вареньем.

– Опять ты за свое… Нет, мать! Я не оставлю тебя одну, ты же знаешь.

Егор пробыл у матери дотемна. Подоил козу, угрожая начинить ею пирог, и та укусила его за палец. «Отомстила, молодец», – похвалил Егор, с уважением потрепав козу по облезлой спине.

Оборвав песню на полуслове, женщина задремала в кресле. Пела она протяжно, душевно, убаюкивала саму себя. Когда над деревней взошла луна, Егор укрыл мать шерстяным платком и тихонько вышел.

* * *

Торопиться ему было некуда. Егор всегда был замкнут и нелюдим, в свои двадцать лет он жил один, ни с кем не общался. Да и, по правде сказать, общаться-то было не с кем. Сразу после окончания школы молодежь разъезжалась из деревни в города. По вечерам Егор сидел на кровати и рассеянно смотрел в окно. Иногда ему чудился нежный женский голос, что звал его из темноты. Голова сама клонилась на грудь, глаза закрывались, и он проваливался в сон без сновидений.

До самого горизонта тянулись столбы линии электропередач. Егор шел от дома матери по дороге вдоль пшеничного поля, и круглая луна шла за ним по небу, не отставая ни на шаг. Он вспомнил, как однажды, еще ребенком, ехал в поезде и луна, будто приклеенная к окну вагона, всю дорогу сопровождала его. Она путешествовала вместе с ним, и Егор чувствовал такое единение с луной, как ни с кем другим.

Егор вздрогнул и застыл на месте. Отвратительно каркая, над головой пронесся ворон. Черная птица вопила, кружила над ним. Залетала то слева, то справа, будто пыталась разглядеть его получше. Тело Егора сковал страх, ноги подкосились, кровь застучала в висках. Он огляделся в поисках палки или камня, чтобы отогнать взбесившуюся птицу, но ничего такого рядом не было. А ворон снова пикировал на него с громким криком. Егор пригнулся, зажмурился и прикрыл голову руками. Днем он непременно посмеялся бы над своим страхом, но ночью все было иначе.

Егор сидел в дорожной пыли. Руки мелко дрожали. Он открыл глаза, выругался, встал и отряхнулся. Убедившись, что безумной птицы поблизости нет, Егор побрел в сторону дома. Луна смотрела на него равнодушным белым глазом. По дороге за все время проехала только одна машина. Заслышав за спиной гул мотора, он предусмотрительно скрылся в тени придорожных деревьев – одинокому пешеходу ни к чему случайные встречи.

Егор увидел знакомые очертания крыши, услышал заливистый лай собак. Печная труба еще дымились, скрипучая калитка болталась на ветру. Вдоль дорожки к дому блестела высокая некошеная трава. Он подошел к деревянной двери, провел рукой по облупившейся краске, и, если бы его пальцы не были такими грубыми, он непременно подцепил бы занозу.

Вдруг Егор остановился. Со стороны леса доносилась еле слышная мелодия, тонкая, как паутина крохотного арахнида, развешанная между деревьями. Будто лишенный воли, с застывшим взглядом, он спустился с крыльца, вышел за ограду и пошел в сторону леса.

В глуши на деревьях крутили головами и ухали совы, ночные зверьки носились под сухими ветками и прятались в норах, цветы раздосадовано поворачивали головки к одинокому путнику, посмевшему нарушить их ночной покой.

* * *

Свежий ветер с озера перебивал резкий запах болотной гнили. Мелодия звучала все время, но теперь стала отчетливее. Невозможно было понять, реальна она или это просто игра воображения. У самой топи, что преграждала путь к озеру, Егора окликнул старческий голос. Из леса вышла бабка, седая, лохматая, с лицом будто мятый лист бумаги. Ее валенки просили каши, пальто истрепалось. Один глаз у нее был сплошь молочно-белым, зато второй смотрел внимательно и зло.

– И что это ты здесь делаешь, соколик? – ехидно поинтересовалась она.

– А ты?

Тихая мелодия смолкла. Егор вдруг пришел в себя. Он не мог понять, как оказался возле топи.

– Я первая спросила. Ночью в лесу бродить не стоит. – Бабка пригладила седые лохмы.

– Сам не знаю, что я тут делаю…

Егор уставился на свои покрытые пылью ладони. Его охватило удивительное чувство, словно прошлого вовсе не было, что он всегда стоял здесь, в ночи, перед вязкой топью, недалеко от самого желанного на свете места – озера.

– Ты пение слышал? – поинтересовалась бабка, погрустнев. – Можешь не отвечать, я и так знаю, что слышал. Понравился ты ей.

– Кому? – не понял Егор.

Но вместо ответа бабка предупредила:

– Не ходи сюда больше. Никогда не ходи, даже если она позовет.

– Ты чего… – не успел он договорить, как старуха подняла с земли пустое ведро и скрылась за деревьями.

«Не к добру это», – Егор будто услышал слова матери. Наваждение спало.

Он почувствовал себя лучше, когда вернулся домой, вдохнул привычный запах развешанных по стенам сухих трав и тлеющих в печи дров, а потом долго сидел на кровати, глядя в окно: луна огибала лес, готовилась уступить место солнцу. На рассвете все произошедшее уже казалась ему сном. Егор решил больше не выходить из дома по ночам.

* * *

Ближе к вечеру, пока не стемнело, он пошел проведать мать.

– Ты сегодня какой-то странный, – женщина всегда была чуткой к настроению сына.

– Да ладно тебе. Послушай, а что случилось там, на озере? – будто невзначай спросил Егор.

– Ты никогда не спрашивал, – насторожилась мать.

– Я… Ну, я просто так. – Егор почувствовал, как на него накатывает волна раздражения.

Мать подошла к Егору, сжала его руки, заглянула в глаза.

– Пообещай мне, сынок! – произнесла она жалко и просительно. – Пожалуйста, не ходи к проклятому озеру никогда!

– Не командуй мной, – вдруг сорвался Егор. Впервые в жизни он чувствовал такой гнев по отношению к матери.

Женщина отпрянула, как от удара. Егор выскочил за дверь. За его спиной раздался треск, словно в окно материнского дома билась крыльями птица. Он обернулся – ничего, только желтые квадратные пятна на траве вторили свету в окнах.

* * *

Егор, с палкой в руках, спешил к озеру. Он шел по тропинке через лес, натыкался на коряги, шарахался от теней, прислушивался к незнакомым звукам, доносившимся со всех сторон. Вскоре показалась черная топь, за которой блестело озеро. Пахло тиной. Он огляделся, но безумной старухи с пустым ведром нигде не было видно. Егор громко выругался, распугивая нечисть. Палкой он постоянно тыкал впереди себя, проверяя дорогу. Палка каждый раз увязала, но стоило ему поставить ногу, и топь становилась твердой как камень. Егор подошел к озеру: пение звучало громче, оно доносилось из глубины. Вода заглушала слова, оставалась только чарующая мелодия.

Егор ступил на берег, покрытый молодой травой и низким кустарником. Легкие облака разошлись, и теперь ничто не мешало любопытной луне следить за каждым его шагом. Над озером молча кружила черная птица.

Егор опустился на колени, заглянул в воду. Дно выстилали водоросли, тут и там торчали камыши, высились острые травы с крепкими стеблями. Вода вдруг закружилась, образуя воронку. Егор глядел в омут, не моргая, и вдруг понял, что пение стихло. Он зажмурился, а когда снова посмотрел на успокоившуюся гладь, то увидел бледное лицо. Егор вскрикнул. Но теперь на подернутой мелкой рябью поверхности воды перед ним качался лунный лик. Посмеиваясь над собственным страхом, он опустил руку в озеро, и ему показалось, что пальцев коснулось что-то теплое.

* * *

Прошло несколько дней. С тех пор как Егор видел мать в последний раз, она совсем сдала.

– Ты был на озере? – слабым голосом спросила она.

– Не был. – Егор поморщился, ему не нравилось лгать.

– Она зовет тебя?

Мать лежала в постели.

– Кто зовет? – насторожился Егор.

Мать смотрела в потолок.

– У соседки была дочь. Единственная. Опозорил ее жених, а сам сбежал в город накануне свадьбы. Потом и его родители уехали, продали дом. Дом возле леса, тот самый, в котором ты, сынок, живешь. Твой отец его купил до твоего рождения.

– А что с невестой? – с интересом спросил Егор.

– Так вот, утопилась она со стыда в том озере. С тех пор пройти к берегу можно только через топкую гниль. Прóклятая земля почернела от ее горя. Люди говорят, бедняжка там с тех пор и живет, в омут людей затягивает.

– Я там бабку видел. Страшная, вся в лохмотьях, – задумчиво произнес Егор.

– Так ты там был… – Женщина тяжело вздохнула. – Это ее мать. Она потом в лес ушла, сказала, что к дочке поближе быть хочет. Я-то думала, померла давно. Ан нет. Она говорила тебе что-нибудь?

– Чтобы я не ходил больше к озеру, даже если «она» звать будет, – покаялся Егор.

– Все же зря ты меня не послушался, сынок. – Мать отвернулась к стенке, слова звучали тихо, обреченно. – Иди домой, только сначала обними меня покрепче.

Егор приподнял мать с постели и крепко обнял. Она уткнула мокрое от слез лицо ему в шею. Опустились сумерки. Закрывая дверь материнского дома, Егор думал только о том, как ночью снова пойдет к озеру.

* * *

Он лежал на берегу, смотрел на отражение луны в воде.

– Выходи, пожалуйста, – снова и снова повторял Егор в надежде, что «она» его услышит. Он чувствовал, что в холодной воде кто-то есть, и был уверен, что этот кто-то его ждет.

Пение то стихало, то возобновлялось, вода на поверхности кружилась, образуя водоворот. Перевалившись на спину, Егор лег на мокрую от росы траву, закурил. В темноте огонек сигареты был похож на красного светлячка.

– Выходи, я уже здесь, – шептал он.

За спиной послышался всплеск, песня поднималась из глубины, тихое бульканье звучало как музыка.

– Я не смотрю, не бойся.

Он устроился поудобнее, затаил дыхание и зажмурился крепко-крепко, чтобы не спугнуть желанную гостью. Звук падающих капель становился все ближе. Егор не удержался и открыл глаза…

* * *

Двое шли через темный лес. Парень держал подругу за руку, та поскальзывалась на мокрой траве и хихикала. Дойдя до топи, они остановились.

– Дальше хода нет, через топь не перебраться. – Парень поправил рюкзак.

– Может, обойдем? Я хочу посмотреть на озеро поближе, – канючила девушка.

– Нет, не стоит, пошли обратно. – Парень прислушивался к звукам ночи, готовый поклясться, что откуда-то раздается тихое пение.

– Что это вы тут бродите? – Из-за деревьев вышла лохматая бабка с пустым ведром.

– А вы? – парень заслонил собой девушку.

– Наверное, вас жду, – осклабилась бабка.

– Вы не знаете, как пройти к озеру? – поинтересовалась девушка.

Здоровым глазом бабка оглядела парочку с ног до головы и зло усмехнулась.

– Знать-то знаю, только вам туда ходить не надо, если хотите домой вернуться, – твердо сказала она.

– Нет, надо! Не тебе решать, – вдруг разозлился парень.

Бабка вздохнула и указала на палку, что валялась неподалеку от них.

– Напрямки иди. Бери палку и прежде, чем делать шаг, щупай почву. – Она задумалась. – Все так ходят, – добавила она с ухмылкой. – Да ты, соколик, видать, пение услышал?

– А я подумал, мне кажется.

– Нет, не кажется. – Бабка уставилась на юношу. – Это тебя зовут. А мне для доченьки ничего не жалко.

Парень поднял с земли палку.

– Ерунда все это, пошли.

Он посмотрел в сторону озера и решительно взял девушку за руку. Его глаза показались ей пустыми, неживыми. Она поежилась. «Это все лунный свет», – решила девушка, и пара двинулась дальше.

Светало. Бабка с пустым ведром вышла на опушку леса. Озерная гладь была уже почти спокойна. Никого вокруг. Только глубоко в омуте удовлетворенно, как дикий зверь после удачной охоты, ворчал водоворот.

– Кто-то расплачивается за свои грехи, а кто-то за чужие, – назидательно сказала бабка и, качнув пустым ведром, исчезла в лесу.

Последняя Библиотека

О тени прошлого, как

властны вы над нами!

Валерий Брюсов

Сгорбив костлявую спину, Эдгар сидел за столом на потертом табурете. Когда к нему подходил очередной посетитель, коих в Библиотеке появлялось лишь несколько человек в день, он, нахмурив брови и сдвинув очки на кончик носа, подносил сканер к подкожному чипу на запястье посетителя и сравнивал появившийся на экране компьютера идентификационный номер с номером карточки читательского билета. Если они совпадали, Эдгар разблокировал замок на массивной металлической двери при входе в читальный зал, желал посетителю «приятного чтения», как того требовали стандарты вежливости персонала Библиотеки, и провожал его взглядом до двери. Этих людей он больше никогда не видел.

Руководство Библиотеки – его Эдгар за все время работы так и не имел счастья лицезреть – раз в неделю и исключительно по спикерфону вежливо интересовалось его самочувствием, настроением и жизнью вообще. Как предписывали все те же стандарты, на дежурные вопросы Эдгар должен был отвечать «да, благодарю вас, сэр, все отлично!» и никак иначе. Голос в спикерфоне желал ему хорошего дня и замолкал ровно на семь дней. Но Эдгару было достаточно и такого внимания. Всякий раз, отвечая, он зачем-то вскакивал с места и с бьющимся сердцем, прямо как школьник на уроке, вставал по стойке смирно.

Эдгар редко выходил из Библиотеки на улицу. Ему было вполне комфортно сидеть за своим столом в тишине просторного холла, ведущего в читальный зал. Единственный раз он спросил у спикерфона, куда деваются люди, которые заходят внутрь. На что голос мягко ответил, что читатели выходят из другой двери и что ему не следует беспокоиться. После этого, словно в назидание, Эдгара лишили половины зарплаты, и больше он не проявлял опасного любопытства.

Специально для него в подсобке была обустроена каморка, не ахти какая просторная, но Эдгар мог спокойно отдыхать там после рабочего дня. А через пару лет он заметил, что месяцами не бывает дома. Вне Библиотеки ему нечего было делать. У Эдгара не было доступа в читальный зал, однако в контракте было прописано, что он сможет получить туда пропуск по истечении пяти лет службы без нареканий, выговоров и прогулов. А пока он пользовался другими помещениями Библиотеки: огромной столовой самообслуживания, где приготовленное машинами-автоматами меню было питательно и разнообразно; купальней на заднем дворе, полной горячих источников и потаенных уголков для уединенных размышлений. По вечерам Эдгар с удовольствием ужинал заказанной в ресторане едой, смотрел телевизор в своей каморке и засыпал под мерное жужжание какого-нибудь ток-шоу. Библиотека давала ему все необходимое для жизни, а невидимые нити, которые связывали его с миром, давно оборвались за ненадобностью. Эдгару не нужно было смотреть на небо, чтобы чувствовать себя живым. Ему достаточно было, задрав голову так высоко, как это возможно, глядеть на куполообразный потолок Библиотеки, украшенный искусными голограммами облаков, птиц и солнца. На потолок, уходящий так далеко вверх, что было непонятно, то ли он опирается на стены, то ли свисает с неба.

* * *

В тот день Эдгар, как обычно, сидел за рабочим столом, подперев рукой подбородок. За пять лет «службы без нареканий» он заметно сдал. От недостатка солнечного света его кожа посерела, морщины сетью испещрили лицо, глаза потускнели, уголки губ опустились. Мимо него, подавая читательские билеты, важно шествовали редкие посетители, чтобы навсегда исчезнуть за тяжелой металлической дверью.

Задумавшись, Эдгар аккуратно раскладывал на столе блокноты с гербом Библиотеки, на котором красовался лев, кусающий орла за загривок. Вдруг за его спиной что-то шевельнулось. От громкого хлопка Эдгар подскочил на своем табурете: из пневматической трубы, конец которой уходил под потолок, выпал конверт. Эдгар перехватил его на лету. В конверте лежало что-то металлическое и тяжелое. Несравнимо более тяжелое, чем ему положено быть, судя по маленькому размеру конверта. Эдгар сразу понял, что это такое. Сколько подобных предметов прошло через его руки за пять лет работы! Но то были чужие предметы, а этот – его. Он с трепетом вскрыл конверт, в котором лежал читательский билет. На гладкой металлической поверхности не было ничего, кроме десятизначного кода, такого же, как на чипе самого Эдгара: набор букв и цифр, которые он знал так же хорошо, как собственное имя. На обратной стороне карточки в левом верхнем углу был выбит герб Библиотеки.

Эдгар так взбудоражился, что с трудом дождался окончания рабочего дня. Сканируя коды на чужих билетах, он представлял себе, что уже входит в темное помещение за металлической дверью, и новый, доступный лишь избранным, мир открывается для него. Как только под сводами Библиотеки прозвучал громкий звонок, возвестивший конец рабочего дня, Эдгар немедленно встал и направился к входу в читальный зал. Толкнул дверь, но она не открылась. Как он мог забыть! Эдгар подошел к сканеру, поднес к нему читательский билет, а потом и запястье. Чип, вшитый под его кожу, засветился красным, сканер чирикнул, и скрытый замок внутри двери щелкнул.

Эдгар постоял несколько секунд, пока камера не запечатлела его лицо на всякий непредвиденный случай. Шелестя резиновыми полозьями, тяжелая дверь отъехала в сторону, открывая взору Эдгара полутемные стеллажи, тянущиеся бесконечно вдаль и бесконечно вверх, а также приставленные к ним стремянки. Затаив дыхание, Эдгар шагнул внутрь. Металлическая дверь закрылась с таким же тихим шелестом.

Прохладный воздух читального зала пьянил легким древесным ароматом. Справа от входа Эдгар увидел антикварный деревянный стол, на котором стоял монитор. Эдгар провел пальцем по экрану, и тот ожил. На белом фоне светились черные ряды букв и цифр. Это были номера полок, внутренних полок на полках, выдвижных и стационарных. Тысячи, десятки тысяч, миллионы стеллажей. Названия книг загружались и загружались. Чтобы остановить поток информации, Эдгар снова коснулся экрана, и на нем высветилась поисковая строка: «Введите название книги».

Поскольку за свою жизнь Эдгар прочел не так уж много книг, он приуныл, постоял в растерянности и, махнув рукой на электронный каталог, пошел вдоль стеллажей. Они были высокими и длинными, не было им ни конца, ни края. Эдгар решил хоть как-то оценить площадь читального зала и полез на одну из стремянок, приставленных вплотную к стеллажу. Крепкое дерево, надежные ступеньки, выемки для лучшего обхвата пальцами – все отзывалось в Эдгаре волнением и легкой дрожью. Он лез все выше и выше, пока не начали болеть колени. Оглядевшись, он понял, что мог бы и не совершать столь долгий и трудный путь наверх: вокруг, куда ни глянь, были только уходящие в бесконечность полки с книгами. Лабиринты, созданные из миллионов книг, и никого вокруг. Людей между стеллажами он все равно не увидел бы, но каким-то внутренним чутьем понял, что во всем бескрайнем читальном зале нет ни души. Почесав в затылке, Эдгар начал спускаться вниз.

Он вернулся к металлической двери, поискал ручки, задвижки, кнопки, сначала на самой двери, затем на косяках, подошел к столу с компьютером, поискал клавишу выхода, помахал карточкой перед сканером, но так ничего и не добился. Дверь не открывалась изнутри. Так вот, оказывается, почему обратно тем же путем никто никогда не выходил.

Эдгар снова пошел между стеллажами. Без особого интереса он осматривал стоящие там книги. Алфавитные указатели справа и тематические указатели слева ни о чем ему не говорили. Эдгар пытался найти выход. Несколько часов он бродил между книжными полками, глядя на потрепанные корешки, древние обложки, кожаные переплеты, усыпанные драгоценными камнями, совсем новые книги, изданные в единственном экземпляре специально для Библиотеки в то время, когда на бумажных носителях уже ничего не печатали.

«Так, два стакана муки, два желтка, отделенных от белка, и творожок сюда неси, малыш…» – Эдгар вспомнил, как мать, подсматривая рецепт в истрепанной записной книжке, пекла самые вкусные сырники на свете. Он как раз проходил мимо отдела с кулинарными книгами. Взял одну наугад и, открыв первую же страницу, увидел тот самый рецепт. Эдгар начал читать, рассматривая поэтапные фото готовки. Его голова слегка закружилась, в глазах потемнело, он уже не чувствовал тяжесть книги, но будто плыл по направлению к знакомому с детства аромату печеного творога. И вот он стоит на кухне, ему снова восемь, а мама просит его принести ингредиенты из холодильника. Это был не сон. Эдгар мог трогать, чувствовать, видеть и слышать все до мельчайших деталей. Твердая скорлупа яйца, холодная стальная миска, жирный рассыпчатый творог. Воздух пропитан запахом разогретого масла, смешанного с мельчайшими частицами муки. Ставя миску на стол, он случайно коснулся теплой маминой руки.

Эдгар открыл глаза. Его сердце колотилось, логика говорила ему: то, что произошло, не могло быть правдой, но сердце спорило с этим утверждением и побеждало. Эдгар провел пальцами по ребру ладони, на котором все еще теплело прикосновение к руке матери. Он поставил книгу на место и пошел дальше.

– Эдгар, мы можем почитать ему вместе, если хочешь. – Лили стоит в дверях спальни, сжимая в руках увесистую книгу с любимыми сказками их сына.

– Он еще не спит? – удивляется Эдгар.

– Ждет, чтобы мы с тобой ему почитали. – Лили уходит в детскую.

Эдгар углубился в прохладную полутьму стеллажей. Словно по наитию, он придвинул стремянку, крепко прижал ее к полкам и полез наверх. Вдруг он увидел знакомый корешок. Помня о головокружении, которое заставило его покачнуться в прошлый раз, Эдгар спустился с лестницы, сел на пол, раскрыл книгу на середине и начал читать.

«В то самое утро, когда папа Муми-тролля построил наконец мост через реку, маленький зверек Снифф сделал открытие. Он нашел новую, никому не известную дорогу. Она уползала в дремучий темный лес, и Снифф долго стоял, глядя ей вслед».

Эдгар почувствовал на своей макушке тяжесть шляпы-цилиндра. Он посмотрел вниз и увидел, что его живот стал круглым и белым. Ему было совсем не страшно и ничуть не удивительно. На кухне их дома Муми-мама варила кофе, а Муми-сын играл где-то со своими друзьями. Эдгар, точнее Муми-папа, задумчиво прогуливался по саду, вспоминая о былых приключениях.

В этой сказке Эдгар провел так много времени, что, когда открыл глаза, не мог понять, почему его руки такие длинные, а тело худое и вытянутое. Он ощупал живот, но вместо белого мягкого тролльего меха там была лишь показавшаяся грубой льняная ткань рубашки. Эдгар аккуратно поставил книгу на полку. Чтобы выйти из библиотеки, ему понадобятся ориентиры, по которым можно будет найти дорогу к выходу. Он глубоко вздохнул и отправился дальше.

– Тебе стоит бороться за свои мечты. – Отец сидит в кресле, раскуривая трубку. Его лицо то и дело освещает вспыхивающий огонек. Эдгар напротив него: спина прямая, руки сложены на коленях.

– Я пока не знаю, кем хочу стать, – лепечет Эдгар.

Отец холодно смотрит на него, и завеса дыма окутывает его лицо.

– Вот, – он протягивает Эдгару книгу. – Читай. А завтра расскажешь, чему эта история научила тебя.

– Но она слишком толстая, я не успею… – Эдгар сжимает в руках книгу в твердом переплете.

– Не вздумай спорить со мной! Жду тебя в десять утра с кратким изложением. Теперь иди. – Отец отвернулся от Эдгара к камину и больше не проронил ни слова.

Эдгар пошел дальше. Краем глаза он видел знакомые названия. «Белый Клык», «Железная пята», «Дочь снегов», «Зов предков». Эдгар остановился перед стеллажом, на нижней полке которого его ждал «Мартин Иден». Эдгар содрогнулся: книга напомнила ему ту ночь, когда он, боясь пропустить хотя бы слово, читал роман Джека Лондона, ведя борьбу со сном и усталостью. Страх перед гневом отца был силен, но все равно к рассвету Эдгар уже спал, сминая подбородком шершавые желтые страницы.

«Его ум внезапно превратился в огромную камеру-обскуру, и перед ним бесконечной вереницей пронеслись разные картины его жизни: кочегарки, трюмы, доки, пристани, тюрьмы и трактиры, больницы и мрачные трущобы; все это нанизалось на один стержень – форму обращения, к которой он там привык».

Эдгар сидел с закрытыми глазами на полу, бледный и неподвижный, со стороны казалось, словно его душа уже покинула тело. Он проживал то, что хотел от него отец: сумасшедший труд, терпение, выдержку, самообладание. Он отказывал себе во всем ради единственной мечты, которой у самого Эдгара в жизни никогда и не было. Зато была у него, Мартина Идена. И вот он уже не отличает себя от человека, который смог достичь того, к чему стремился. Памятуя трагичную концовку романа, Эдгар остановился и открыл глаза. Он еще чувствовал во рту привкус морской волны, ловил запах порта и свежевыловленной рыбы, слышал аплодисменты, его рука еще сжимала чью-то ладонь в приветственном рукопожатии. Эдгар понял: только что он смог наверстать нечто, ускользнувшее от него в прошлом, то, что вроде особо его не беспокоило, но, будучи завершенным прямо сейчас, принесло ему душевное равновесие. Теперь Эдгару показалось, что отец был бы им доволен, и воспоминания о той ночи больше не вызывали в нем содрогания.

Эдгар осознавал, что не чувствует ни усталости, ни голода, ни какого-либо дискомфорта вообще. Он мог бы вечно ходить от стеллажа к стеллажу, перебирая то ли книги, то ли воспоминания. И вдруг ему невыносимо захотелось добраться до древних папирусов.

– Я буду археологом! – вопит маленький Эдгар, пытаясь перекричать звук подъезжающего поезда. Эдгар подпрыгивает и суетится. Он с силой дергает мать за руку, пытаясь обратить на себя ее внимание, но та упорно смотрит вдаль и молчит, ни на секунду не выпуская его руку из своей, сжимая в другой ручку чемодана. Они заходят в распахнутые двери поезда, идут по душному коридору. Эдгар вырывается и бежит в конец вагона. Там, раскуривая трубки, стоят двое мужчин в шортах песочного цвета. Их набитые всяким скарбом тюки покоятся рядом, отороченные москитной сеткой шляпы с круглыми полями спущены на загорелые шеи. Умолкнув, путешественники осматривают Эдгара с ног до головы. От них пахнет песком и раскаленным, опасным, выжигающим все на своем пути солнцем. Их ботинки покрыты грязью и тиной. В карманах вместо конфет они спрятали сокровища, извлеченные из древних гробниц. От пыли, осевшей на их одежде, веет тысячелетиями, сквозь нее на Эдгара внимательно глядят подведенные сурьмой глаза фараонов.

Забыв обо всем на свете, Эдгар пошел дальше. Словно кто-то невидимый вел его вперед, потом вправо, потом снова вперед и налево. Он приставил лестницу и сделал несколько шагов вверх по ступеням. Покрытая тонким слоем пыли, в глубине полки стояла книга в тряпичной обложке с застежкой. Ее листы – древние папирусы – таили в себе дух иссохших мумий. Джон Картер, «Гробница Тутанхамона». Это было именно то место, куда Эдгар хотел попасть всю свою жизнь, но однажды предпочел задвинуть несбыточные мечты куда подальше.

«Здесь нас ожидал сюрприз. В восточной стене усыпальницы оказалась низкая дверь, а за ней – еще одна комната, меньшая по размерам и более низкая, чем все предыдущие. Вход в эту комнату, в отличие от других, не был ни замурован, ни запечатан, поэтому мы смогли с порога заглянуть в нее. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: здесь, в этой маленькой комнате, хранятся ценнейшие сокровища гробницы».

Эдгар с замиранием сердца медленно идет в дальний конец древней усыпальницы, на его лице играют отблески газового фонаря, зажатого в руке.

* * *

Эдгар потерял счет времени. Он бродил по читальному залу и уже начал сомневаться в том, что хочет выйти отсюда на свет божий. Раньше его жизнь казалась ему незамысловатым парусником, что безмятежно дрейфует по волнам повседневности, но сейчас он заметил нечто иное. Теперь жизнь стала для Эдгара паромом, груженным упованиями, чужими и собственными ожиданиями, незавершенными делами, мечтами, которым он так и не приделал крылья.

Оказалось, что трюмы его парома заливала вода, пробоины то тут, то там со свистом изрыгали потопы. Несказанные слова любви, несостоявшиеся прощания, брошенные на полпути важные занятия. Теперь же он гордо стоял на верхней палубе в надежде, что сможет пережить заново все, что пропустил, и залатать все дыры. Пусть через персонажей книг, но он смог бы завершить дела их руками, договорить слова их губами, посмотреть на мир их глазами, ведь другого шанса у него все равно не будет. Никогда раньше он не понимал, чего лишился и как много он хочет исправить.

Почувствовав слабость в ногах, Эдгар облокотился о стеллаж. Кончиками пальцев он перебирал тонкие обложки, вдыхал запах папирусов, типографской краски, кожи и тканей, в которые были бережно обернуты фолианты книг. Он может изменить и наверстать, осталось лишь понять, что именно…

Эдгару мерещились шаги тех, кто входил сюда до него, он слышал шелест переворачиваемых страниц, лестницы двигались от стеллажа к стеллажу в дремотной полутьме читального зала.

Эдгара до краев наполняла сила, которой он не чувствовал никогда прежде, и решимость наконец поступить правильно. Он снова закрыл глаза, разглядывая прохудившейся корабль своей жизни.

«Когда я освобождаюсь от того, кто я есть, я становлюсь тем, кем я могу быть».

Он держал в руках томик изречений Лао-Цзы. Теперь у него есть шанс исправить былые ошибки и стать новым Эдгаром, жизнь которого обретет смысл. Но это будет потом. Стеллажи уходят в бесконечность, а ему еще так много надо пережить заново. Он чувствует на своем лице дыхание всех, кого любил, слышит их ласковый шепот. Каждый, кто был ему дорог, стоит в эту минуту рядом с ним и ждет, когда Эдгар возьмет его с собой, поведет вдоль легионов книг, скажет все, что не успел сказать, и сделает все, что когда-то не смог для них сделать.

Счастливый конец

Легче зажечь одну маленькую

свечу, чем клясть темноту.

Конфуций

«Я все время делаю опечатки, даже в простых словах», – с досадой отметил Том, яростно стуча пальцами по клавишам. Он на секунду оторвался от монитора, посмотрел в синий проем открытого окна, зияющий посреди темной стены его кабинета.

«Постыдная безграмотность для писателя», – Том хихикнул, и смех его растворился в прокравшихся в кабинет раскаленных добела солнечных лучах.

– Осталась пара часов, и моя рукопись никому уже не будет нужна, – сообщил Том пустоте вокруг себя. – Я закончу свою очередную историю о прекрасном будущем человечества, а потом закрою глаза и со спокойным сердцем исчезну. Ха, прекрасное будущее – это что: злая ирония или глупая шутка?

Том забарабанил по клавиатуре с новой силой. Его работа кипела как никогда: буквы сами выпадали на монитор, толкались, склеивались в слова, пробелы мельтешили тут и там, расставленные порой не в том месте, внутри суетящихся торопливых слов. Но ему больше не было никакого дела до грамматики.

– Как легко работать, если уже ни на что не надеешься, а твой вымысел – это просто насмешка над реальностью, – философствовал Том, обращаясь то ли к себе, то ли к своим строчкам. Он делал небольшие перерывы, чтобы дать отдых уставшим пальцам, хрустел суставами, потирал глаза и снова исступленно принимался за работу.

Откуда-то издалека, будто из другого измерения, доносились крики. Голоса прибывали, наплывали и множились. Том нехотя оторвался от компьютера, встал и выглянул на улицу.

Дороги были пусты, по обожженному асфальту не ездили машины. Тянущиеся ввысь металлические громоотводы на небоскребах светились на солнце, словно горели огнем. На бетонных лицах домов в темных глазницах окон мелькали люди, выглядывали на секунду, чтобы увидеть небо, и исчезали за занавесками. Опустив усталые плечи, распластав огромное могучее тело, протянувшееся на сотни километров, впервые за тысячи лет город жил только одним – ожиданием.

Шум и перебранка на улице нарастали, голоса становились все громче и настойчивей.

– Не надо, оставьте его… – кричали одни.

– Он нужен нам сейчас! – возражали другие.

– Да, пусть он будет с нами сегодня, – настаивали третьи.

Сердце Тома ушло в пятки, он вдруг почувствовал себя беззащитным как ребенок. Голоса поднимались по лестнице, сотрясая разогретый воздух. Люди искали, стучали, хлопали дверьми. Том присел на корточки, съежился, закрыл уши руками.

– Они идут за мной, – шептал он. – Не надо! Оставьте меня в покое!

Его шепот становился все громче, пока не перешел в сдавленный крик. Дверь распахнулась.

– Том, – голосили одни.

– Мистер Паркер, – молили другие.

– Томас, ради всего святого, – заклинали третьи.

Том поднял голову и посмотрел на толпу, собравшуюся в его доме, в его кабинете. От них исходил запах пота, жара, солнца, ветра, гнева, надежды, отчаяния и улиц, по которым они только что прошли.

– Пойдемте с нами, Томас Паркер, мы просим вас, – настойчиво пригласил чей-то твердый голос.

– Оставьте меня в покое, – слабо сопротивлялся Том. – Дайте мне закончить рассказ. Отдайте мне эти последние часы перед тем, как все будет кончено.

– Вы напрасно теряете время, потому что… – начал чей-то голос.

– Ваша рукопись сгорит, и никто ее уже не прочтет, – продолжил другой голос из толпы.

– А ведь вы можете быть рядом с нами в такой день! – выкрикнул звонкий голос.

– Да, мы просим вас быть с нами, говорить с нами, как вы говорили все эти годы со страниц ваших книг, – добавил чей-то баритон.

И толпа замерла в ожидании.

Том вдруг расслабился, огляделся вокруг. Он бросил взгляд на экран своего компьютера, на котором мелькала одинокая черточка, будто ждала продолжения истории, которую он теперь никогда не допишет.

Том оглядел свой кабинет: полки, гнущиеся под тяжестью книг, темный прохладный закуток между шкафом и столом, в котором вальяжно расположилось потертое, но такое родное кресло, засохший цветок-мухоловка, склонивший мертвые зубастые головки. Том попрощался со всем, что знал, со всем, что обещало ждать его возвращения несмотря ни на что.

С мрачным лицом он вышел вслед за толпой на улицу. Люди обтекали его, ласкали взглядами, улыбались, благодарили и старались держаться к нему поближе.

Мягкий от жара асфальт таял под ногами. Город еще дышал, но уже начал задыхаться, а уходящие за горизонт улицы вдруг ожили, заполняясь людьми. Они выходили из своих домов, неся детей, держась за руки, поддерживая стариков. В едином порыве они стекались в одном направлении, влекомые центром притяжения, пополняя толпу, собравшуюся вокруг Тома.

– Я читал все ваши книги, мистер Паркер. – По правую руку от Тома шел мужчина лет пятидесяти. – Меня зовут Тедди.

– Уж я-то думал, что мы будем творить историю еще тысячи лет, а сегодня настал наш последний день. Что ты на это скажешь, Тедди? – горько усмехнулся Том.

– А что тут скажешь? – Тедди обреченно махнул рукой.

– Тогда зачем я вам нужен? – вскипел Том. – Для чего меня вытащили из кабинета?

– Двадцать четыре часа назад, когда объявили, что надежды для Земли больше нет, мы все попрятались в своих домах, закрылись на щеколды. Выключили телевизор, перерезали кабели интернета. Каждый из нас остался наедине со своим горем, – волновался Тедди.

– Я понимаю, – сказал Том. – Когда мы узнали, что последний день – вот он, не через тысячу лет, а прямо тут, у порога, гремит и катится неотвратимо, чтобы размолоть наши косточки, обуглить тела, утрамбовать и закатать в раскаленную лаву всех до единого, каждый от бессилия спрятался в свое горе, как в темную пещеру.

– Да, но сейчас… – Тедди не успел закончить фразу.

Они вышли на площадь, в центре которой еще вчера бил фонтан. От площади лучами расходились широкие улицы: яркие витрины, ресторанные столики, покрытые клетчатыми скатертями, лотки с хот-догами и цветочные павильоны. Какими ненужными стали теперь эти недавно живые, движущиеся, грохочущие, полные жизни улицы. Двадцать четыре часа прошло с тех пор, как мир погрузился в прощание с самим собой.

Они остановились.

– И чего вы хотите? – спросил Том окруживших его людей.

– Отпереть засовы, выйти на улицу, вдохнуть в последний раз горячий воздух и услышать очередной счастливый конец вашей истории о светлом будущем человечества.

– Через пару часов от всех нас не останется и следа, – мрачно констатировал Том. – Ни человека, ни птицы, ни животного, ни паршивого таракана, ни-че-го! И все знают это, знают лучше, чем собственное имя. Нас настигнет, опалит, припечет, сожжет и, наконец, развеет в прах без остатка. Будто не было ни миллионов лет, прожитых на Земле, ни бесчисленного количества следов, оставленных на песке. Не было шумных городов и деревень, раскинутых среди лесов и полей, словно мазки на бескрайних полотнах. Мы должны смотреть, как необъятная история человечества, казавшаяся нам такой значительной, будет низвергнута в небытие за несколько секунд, – добавил Том, глядя куда-то за горизонт. – А теперь мы можем только стоять и смотреть, как рушится мир.

Том взобрался повыше, сначала на большую нижнюю, затем на маленькую верхнюю чашу пересохшего фонтана. Он видел лица, обращенные к нему, глаза, устремленные на него. Кто-то подал ему громкоговоритель.

– Что вы хотите услышать от меня? – спросил их Том, и его голос прокатился по улицам.

Толпа заколыхалась, загудела, зашуршала и засопела.

– Вы – писатель, Том, просто будьте с нами в последний час. Дайте нам надежду, – попросил Тедди.

– Все ваши истории заканчивались хорошо. «И жили они долго и счастливо…» – выкрикнул голос из толпы.

– Это была просто выдумка! – воскликнул Том. – Надежды нет, мы потеряли ее двадцать четыре часа назад.

– Так придумайте ее, сотворите ее для нас, – примирительно сказал Тедди.

Улицы до отказа заполнились людьми, желающими в свой последний час внимать писателю Томасу Паркеру. Многие смотрели вверх. Том тоже поднял голову. Из ярко-синего небо готовилось стать ало-красным. Этот невообразимый для земного неба цвет, который увидит человечество перед своей гибелью, лишь угадывался, сквозил намеками среди облаков. Но обращенные в вышину глаза – зеленые, серые, карие – знали, что именно так и будет. Руки ощущали на себе обжигающие разрушительные лучи вызверившегося на Землю Солнца. Сегодня все вдруг стали будто бы единым организмом, косяком рыб, думающим одним сознанием и желающим одного и того же.

Том окинул взглядом людей, собравшихся вокруг него. «Легче всего принять скорую и неотвратимую судьбу, покачиваясь на волнах собственных грез», – подумал он, поднял громкоговоритель, прижал его к губам и закрыл глаза.

– Однажды, – начал он, – через много лет…

Он замолчал. Толпа притихла, молодые поддерживали стариков, дети сидели на плечах отцов и матерей.

– Через много лет, когда вас уже не будет на свете…

Люди испуганно зарокотали.

– А ваши дети состарятся, и дети ваших детей вырастут… – продолжил Том, и толпа вздохнула с облегчением.

«Ведь все это неправда, я лгу себе и всем вокруг», – беспокоился Том, сжимая громкоговоритель в усталой руке.

– Мир будет совершенно другим. Поверьте мне, прекраснее Земли не будет ничего во Вселенной, – продолжал он, превозмогая себя, и слезы безнадежности катились по его щекам. – Там, где вы сейчас стоите, на этих самых улицах, на дорогах, по которым вы пройдете завтра…

Отовсюду доносились радостные вздохи. Женщины зажмуривались, старики покачивались в такт словам Тома, мальчики и девочки радостно прижимались к уверенно стоящим на земле отцам.

– В домах, где послезавтра вы будете готовить ужин для тех, кого любите…

Он говорил и говорил целый час и сам начал верить в то, о чем рассказывает. Пальцы, привыкшие стучать по клавишам в такт его мыслям, подрагивали.

А когда небо над городом, над Землей стало немыслимо красным и жар затопил улицы и потек лавой к площади, погребая под собой людей, осевших на асфальт, словно растаявшая горстка снега, писатель Томас Паркер закончил сказку о прекрасном будущем человечества.

И его история, вопреки всему, имела счастливый конец.