Kitobni o'qish: «Маша для папаши»

Аннотация

– Это же Машенька, ты наверняка ее знаешь! – говорит соседка.

Наглец с пятого этажа оглядывает меня с ног до головы.

– Да, я видел ее раньше, только не узнал сейчас, потому что на ней одежда.

– Ч-ч-что?! – шиплю рассерженной гадюкой.

Весь из себя успешный и распрекрасный, сосед избалован женским вниманием. Не зря я дала ему прозвище «Данила-соблазнила».

Однако я не имею к нему никакого отношения. Ни к нему, ни к его внезапно появившемуся маленькому сыну.

1

Детский плач слышен с улицы.

Останавливаюсь у подъезда. Решаю, заходить внутрь или дождаться, когда кто-нибудь успокоит бунтующего ребенка. Полночи работала над переводом романа, поэтому проснулась с такой головной болью, что хоть вой в голос, точно как этот недовольный малыш.

Минута, другая. Ребенок не сдается, и к нему добавляются голоса взрослых. Нет чтобы успокоить беднягу, так они пытаются его перекричать.

Вздохнув, поднимаюсь по лестнице. Лифт опять не работает, и приходится тащиться на шестой этаж с сумками в руках под звуки малолетней сирены.

– Легкие, говорю, у него здоровые, раз так громко плачет! – Узнаю голос соседки, Милы Витальевны. Вернее, не голос, а крик. – Как же вам повезло, Данечка, у вас такой хороший сынок! – Соседка старается перекричать голосистого малыша.

Почему бы этому Данечке не успокоить своего мини-Паваротти? Я, кстати, прошлой ночью слышала его плач, а я живу этажом выше.

Стоп… Данечка?

Это она так нежно называет Данилу-соблазнилу с пятого этажа? Того самого, к которому, как в мавзолей, ходит неиссякаемый поток девиц?

Это у него-то ребенок? Видимо, одна из соблазненных девиц прижала его к ногтю, раз он теперь гордый папаша.

Гордый, но неумелый. Ребенок кричит, а он не может ничего сделать, да еще и стоит на лестничной площадке, и перекрикивается с соседкой.

Поднимаюсь на пятый этаж… и остолбеваю.

Что случилось с Данилой-соблазнилой? Обычно он одет с иголочки, весь из себя ух-какой-распрекрасный. И машина у него супер-пупер, и квартира у него огромная, две в одной, и вообще он местная знаменитость. Создал успешную компанию веб-дизайна, когда ему было всего восемнадцать, и теперь, лет десять спустя, у него этих компаний, как и девиц. Много.

Так вот, обычно он выглядит, будто только что сошел со страницы журнала мод, а сейчас похож на лешего из детских сказок. Встрепанный, заросший, с синяками под глазами. И взгляд дикий. А уж одежда… Мятые треники, футболка, однажды бывшая белой, а теперь в разводах и пятнах. Стоит босиком на ледяном камне лестницы, а на руках у него орущий младенец.

А Мила Витальевна вместо того, чтобы помочь мужику в беде, рассказывает ему что-то устрашающее про свои вторые роды. Она вообще любит поговорить, поэтому я обычно ее сторонюсь.

Головная боль пульсирует в висках, становится почти невыносимой. Заткнуть бы уши, но не могу, в руках сумки с продуктами. Обхожу кричащую троицу, но потом не выдерживаю, улыбаюсь малышу и говорю: «Ш-ш-ш, маленький, у меня болит голова!»

Малыш замолкает.

То ли мой голос похож на голос его мамы, то ли я предоставила достаточную аргументацию для моей просьбы, но малыш ее уважил, затих и теперь смотрит на меня светло-голубыми глазами со слипшимися от слез ресницами. Тихо грызет свой кулачок.

Однако я не успеваю насладиться тишиной, потому что Мила Витальевна по инерции продолжает кричать.

– И тогда врач сказала, что придется делать кесарево сечение… – Соседка в недоумении замолкает и переводит взгляд на малыша.

Данила-больше-не-соблазнила смотрит на меня покрасневшими от усталости глазами, морщит лоб…

– Я где-то тебя видел.

– Я живу в этом доме.

– Недавно?

– С рождения, так что да, недавно.

Посмеиваясь, отворачиваюсь. Собираюсь подняться на мой этаж, однако Данила бросается наперерез.

– Как ты это сделала?

– Что именно?

– Выключила его. – Кивает на ребенка в своих руках.

Пожимаю плечами.

– Выдернула штепсель.

2

Малыш поймал в кулачок отцовскую футболку и теперь умиротворенно ее жует. У ребенка слюни до пупа, щечки красные, наверняка режутся зубы. Бедняжка! Хлопок футболки хороший материал, о него приятно почесать десны. Была бы футболка чистой, вообще бы цены ей не было.

Данила продолжает смотреть на меня, как на сошедшее с небес божество. Все понятно, мужик спекся от бессонницы. Ребенку уже несколько месяцев, а папаша явно к нему не привыкший. Интересно, в чем тут дело.

Хотя нет, мне не интересно.

Собираюсь уйти, но Мила Витальевна вклинивается между мной и Данилой и хватает меня за руку.

– Данечка, неужели ты не узнаешь? Это же Машенька, моя соседка с шестого этажа. Ее бабушка, Глафира Петровна, умерла два года назад, а Маша всю жизнь здесь живет. Ты ведь наверняка ее знаешь.

Данила снова щурится.

– Где-то видел, это точно.

А дальше вдруг происходит нечто странное. В глазах Данилы мелькает узнавание, губы растягиваются в ухмылке. Его взгляд спускается на мою грудь, там и застревает.

– Да, точно видел! – говорит он торжествующе. – Я тебя не узнал, потому что на тебе одежда!

Воцаряется мертвая тишина, даже ребенок перестает жевать футболку.

– Ч-ч-ч-то?! – шиплю рассерженной гадюкой. Да как он смеет?! Принял меня за одну из его однодневных пташек?! Да еще и говорит об этом в присутствии самой болтливой соседки квартала?!

А у Милы Витальевны аж искры из глаз от восторга и упоения. Скромница и умница Машенька пала жертвой Данилы-соблазнилы – вот это новость! Соседка весь день будет разносить эту новость по двору, ведь надо обойти столько домов. У нас здесь много старожил, все друг друга знают, так что к концу дня моя репутация будет стерта в пыль.

А наглец смотрит на меня и смеется. Так бы треснула его… Жаль, он держит на руках ребенка.

– Я никогда не была в твоей квартире и вообще не имела с тобой дела! – говорю гневно.

– Да знаю я, знаю! Я не об этом, не злись. Пойдем, я покажу, о чем речь!

С опаской захожу в его квартиру. Как и ожидалось, роскошную и очень современную, только сейчас везде разбросаны газеты, пеленки, обертки от еды и еще невесть что.

Мила Витальевна идет за нами и с любопытством осматривается. Я бы захлопнула дверь перед ее носом, но в моих интересах сделать так, чтобы она поверила в мою непричастность к делу и телу Данилы-соблазнилы.

Однако в следующую секунду я забываю о Миле Витальевне и обо всем остальном.

Мы заходим в спальню Данилы, и там на стене висит… мой портрет. Полуобнаженный. Огромный, на полстены.

Поясню… Ничего непристойного на этом портрете нет. Я даже одета… почти. Полулежу на диване в платье-рубашке из почти прозрачного материала. Ниже пояса все очень даже скромно, а вот выше пояса можно рассмотреть некоторые анатомические красоты гордого размера, но все равно, ничего крамольного на портрете нет как нет.

Мила Витальевна хихикает за моей спиной.

– Ой-ой-ой, я уже слишком стара для такого. Пожалуй, оставлю вас, голубков…

Она поспешно выходит из квартиры, прикрывая за собой дверь. Несомненно, бежит распускать сплетни. Теперь мою репутацию уже ничто не спасет. Бабульки на скамейках перед домом перемоют мне косточки от и до.

Однако меня волнует совсем другое.

– Что за… Откуда ты взял этот портрет?!

– Мне подарили. – С невинным видом пожимает плечами.

– Кто тебе его подарил?!

– Тайный доброжелатель.

3

Ставлю сумки с продуктами на пол. Сейчас будем разбираться с этим подарочком.

– Ты можешь ответить серьезно?! На случай, если ты не догадываешься, я не в восторге от происходящего. Ты украл мой личный портрет…

– Минуточку! Что еще за «украл»?! Курьер привез мне этот портрет восьмого марта. Сказал, что это подарок. Обычно я не получаю подарки на восьмое марта, как-то больше на двадцать третье февраля, но когда открыл, впечатлился. Сама видишь, насколько я впечатлился. Я предпочитаю минимализм во всем, особенно в моей квартире, а тут сразу повесил на стену, причем не где-нибудь, а в моей собственной спальне! С тех пор жду, когда появится сама модель, и вот ты, наконец, пришла. Скажу честно: ко мне девушки по-всякому подкатывают, но чтобы так креативно, да еще на восьмое марта… Снимаю шляпу!

– Давай остановимся на шляпе, больше ничего не снимай, пожалуйста. И слюни подотри, тебе ничего не светит. Это всего лишь недоразумение и совершенно точно никакой не подкат. – Говорю вроде спокойно, но между слов прорывается гнев.

Данила смотрит на меня с ухмылкой, а я на него – с предупреждением. Пусть только попробует снова обвинить меня, что я к нему подкатываю!

– Неужели ты не догадался посмотреть на адрес на упаковке и на имя получателя?!

Данила хмурится, ему явно не нравится моя отповедь тоном строгой учительницы. Он привык к совершенно другой женской реакции на его флирт.

– На упаковке не было ни штампов, ни надписей. Курьер сказал, что велели доставить в пятьдесят вторую квартиру и сказать, что это подарок, – отвечает недовольным тоном.

Зажмуриваюсь, тру ладонью лоб. Не могу поверить, что это происходит на самом деле.

– Портрет должны были доставить в шестьдесят вторую квартиру, а не пятьдесят вторую. Этот подарок предназначен мне.

– Тогда почему ты его не искала? Позвонила бы курьеру или отправителю, и они бы разобрались, что произошла ошибка с номером квартиры. Заодно спросила бы, почему курьер не знал имени адресата. – Данила смотрит на меня с явным сомнением. Этот самодовольный болван всерьез уверен, что я послала ему свой провокационный портрет, чтобы привлечь его внимание.

– Я не знала о подарке, поэтому не искала его и не ждала. И я не понимаю, почему отправитель не написал мое имя и адрес на оберточной бумаге. Наверное, потому что я живу одна, а он всегда пользуется специальным, очень надежным курьером для доставки картин.

– Ну да, очень надежным! – иронизирует Данила, однако мне не до смеха.

Этот портрет очень личный, и я не собиралась никому его показывать. Уж точно не Даниле-соблазниле!

Мой лучший друг – художник, и я иногда для него позирую. Он уговорил меня позировать для этой работы и обещал, что однажды сделает мне подарок. Однако не сказал, когда это будет, поэтому я ничего не ждала. Неделю назад мой друг улетел в Тибет в лагерь медитации, самопознания и еще чего-то там сугубо философского. А напоследок подложил мне праздничную свинью. Как говорится, хотел как лучше, а получилось наоборот. Он не предупредил, что отправляет мне портрет, видимо решил сделать сюрприз на восьмое марта.

И вот… сюрприз!

Что бы я ни сказала, этот расфуфыренный Казанова останется при своем мнении, что я к нему подкатываю.

– Так… С курьером я разберусь, с отправителем тоже. Рада, что портрет тебе понравился, но он мой, поэтому я его забираю. Прямо сейчас. Мне понадобится твоя помощь, чтобы снять его со стены.

– Нет уж! Не так быстро, Машенька! – Данила перегораживает мне путь, не подпуская к портрету.

4

Я бы снесла Данилу с пути, схватила портрет и выбежала из квартиры, однако не могу. Портрет огромный и по виду тяжеленный, да и не в моих правилах толкать мужчину с ребенком на руках.

– Ты спятил?! Это мой портрет! Давай, я подержу ребенка, а ты поможешь снять его со стены. Или я могу позвать кого-нибудь на помощь… – Говорю с сомнением, потому что позвать некого. Не хочу, чтобы соседи видели портрет. И так будет достаточно пересудов, Мила Витальевна об этом позаботится.

– Портрет подарили мне, и он мне нравится, – упрямо заявляет Данила тоном избалованного ребенка. – Он нам нравится, – добавляет твердо.

Отшатываюсь от него в ужасе.

– Кому это «нам»?! – В мыслях проносятся страшные картины того, как напыщенные и развратные друзья Данилы-соблазнилы глазеют на мой портрет.

– Нам с Мишкой. – Приподнимает в руках ребенка. Тот выразительно смотрит на меня голубыми глазюками, как будто вот-вот собирается подтвердить сказанное его папашей.

С лица Данилы вдруг сходит вся наигранность, из голоса исчезают флирт и упрямство. Оказывается, он умеет разговаривать как нормальный человек. Кто бы знал.

– Маша, по-человечески тебя прошу, оставь нам портрет хотя бы ненадолго. Я ничего с ним не сделаю, верну в целости и сохранности через какое-то время. Просто… Он мне сейчас нужен, понимаешь?

Нет, не понимаю, и, честно говоря, боюсь даже представить, для чего незнакомцу понадобился мой портрет. И его малышу заодно.

– Объясни поподробнее! Я тебя выслушаю и постараюсь понять, – предлагаю осторожно.

Данила выглядит недовольным. Не иначе как думал, что я поверю ему на слово, оставлю портрет и не потребую дальнейших объяснений.

– Короче… У меня теперь вот, сын есть. Михаил. Он и раньше у меня был, но жил с его матерью, а у нас с ней не самые лучшие отношения, если выражаться мягко. Так что сына я видел редко и никогда не оставался с ним один на один, как сейчас. А теперь у его матери приключилась любовь-морковь. Причем, видишь ли, эта любовь оказалось такой сильной, что на ребенка не осталось ни времени, ни интереса. И тогда заботливая и любящая мамаша оставила сына мне. Считай, подбросила. А сама улетела вслед за своей неземной любовью во Владивосток. Вот уже неделю как я настоящий папаша… Эй! Прекрати смотреть на меня с жалостью! Во-первых, я ни на что не жалуюсь. Наоборот, я рад, что так получилось. Мишка совершенно не похож на свою бедовую мать. Он полностью мой парень, со мной ему и жить. Я со всем справлюсь, только оставь свой портрет ненадолго, а то… Мишка без него не ест.

Э?

– Я не понимаю. Что значит, не есть без портрета?

Поняв, что придется объяснять до конца, Данила вздыхает, на минуту исчезает на кухне, потом возвращается с бутылочкой детского питания. Предлагает бутылочку малышу, но тот отворачивается и корчит недовольную моську.

– Мишкина мать слиняла, вообще ничего не объяснив про уход за ребенком и не научив меня, как и что делать. Пришлось звонить друзьям за советом и находить информацию в сети. Не знаю, в чем было дело, но Миша плохо ел. То ли расстроился из-за исчезновения матери, то ли я что-то не так делал, но первые дни были непростыми. А потом привезли твой портрет, и все изменилось. Вот, смотри!

Данила подносит Мишу к моему портрету. Если сказать точнее, к той части портрета, на которой изображены мои слегка завуалированные фронтальные достоинства. Малыш расплывается в улыбке, тянется к портрету и начинает причмокивать, чем Данила тут же пользуется, давая ему бутылочку. Малыш жадно к ней присасывается, а его папаша смотрит на меня с выражением полнейшего триумфа на лице.

Я бы упала в обморок, но боюсь раздавить сумки с продуктами.