Kitobni o'qish: «Контрперенос в психоаналитической психотерапии детей»

Countertransference

in Psychoanalytic

Psychotherapy

with Children and Adolescents

edited by

John Tsiantis

Senior Editor

Anne-Marie Sandler

Dimitris Anastasopoulos

Brian Martindale

published by

KARNAC BOOKS

for

The European Federation for Psychoanalytic Psychotherapy in the Public Health Services

Перевод с английского

А. Н. Багрянцевой

© «Когито-Центр», 2005

Глава первая
Вопросы контрпереноса в психоаналитической психотерапии детей и подростков. Краткий обзор
Димитрис Анастасопулос, Джон Циантис

История понятия контрпереноса

Цель данной главы состоит в том, чтобы определить понятие контрпереноса и проследить его историю, причем в тех аспектах, которые характерны для психотерапии детей и подростков.

Первое упоминание о контрпереносе можно найти в кратком очерке Фрейда «Перспективы психоаналитической терапии» (1910d). В 1915 г. Фрейд возвращается к этой теме в работе «Замечания о любви в переносе» (1915а), здесь он останавливается исключительно на реакциях контрпереноса эротического характера. В обеих статьях Фрейд описывает контрперенос как препятствие для психоаналитического лечения и как «результат влияния пациента на… неосознаваемые чувства терапевта» (1910d, p. 144). Брэнделл (Brandell, 1992) считал, что работа с истерией, а также известный случай Доры (Freud, 1905e), в котором проявились существенные элементы эротического переноса, позволили Фрейду определить эротический контрперенос как серьезную помеху для психоаналитического процесса. К сожалению, Фрейд не опубликовал ни одной статьи, посвященой вопросам контрпереноса.

После Фрейда многие авторы продолжали работать над тем, чтобы углубить и расширить наше понимание контрпереноса. Дальнейший толчок к разработке данной темы в психоаналитической литературе был дан тогда, когда контрперенос стали рассматривать как важное явление, помогающее психоаналитику лучше понять своего пациента. Паула Хайманн была первой из тех, кто дал позитивную оценку контрпереносу. Она определяет его как «средство, позволяющее исследовать бессознательное пациента» (Heimann, 1950, р. 81), и приходит к выводу, что контрперенос терапевта есть «’’творение” пациента, часть [его] личности» (р. 83).

Генрих Ракер (Racker, 1968, р. 134–135) также внес существенный вклад в разработку этого понятия. В своей знаменитой работе «Перенос и контрперенос» Ракер признает, что явления контрпереноса можно наблюдать повсеместно, а все эмоциональные реакции терапевта по отношению к пациенту являются порождением контрпереноса по аналогии с переносом пациента.

Ракер рассматривает два типа: прямой контрперенос, возникающий в ответ на перенос пациента, и косвенный контрперенос, являющийся реакцией на любую значимую фигуру, которая находится за пределами аналитической ситуации (супервизоры, коллеги, родственники или друзья пациента и иные люди, мнение которых может представлять интерес для терапевта) (Racker, 1968, p. 136). Впоследствии Ракер развил свою точку зрения, выдвинув предположение, что контрперенос состоит из двух процессов:

1. Конкордантная (согласующаяся), или гомологичная, идентификация. При таком контрпереносе терапевт «идентифицирует каждую часть своей личности с соответствующей психологической частью своего пациента» (Racker, 1968, p. 134). Подобный контрперенос основывается на интроекции и проекции и представляет собой примерно то же самое, что некоторые авторы называют эмпатией.

2. Комплиментарная (дополнительная) идентификация является «идентификацией Эго аналитика с внутренними объектами пациента». Этот процесс «связан с тем фактом, что пациент воспринимает аналитика как внутренний (проецируемый) объект, вследствие чего у аналитика возникает ощущение реальности происходящего; иными словами, аналитик идентифицирует себя с этим объектом» (Racker, 1968, p. 135).

Ракер считает, что контрперенос представляет собой и самую большую опасность для психоаналитической работы, и важный инструмент для понимания пациента в процессе этой работы. Он разграничивает ситуацию контрпереноса (когда у терапевта возникают определенные ощущения и установки, но при этом он не предпринимает никаких действий) и реакцию контрпереноса (когда терпимость терапевта перекрывается чувствами, ведущими к определенным действиям, к терапевтическому вмешательству).

Значительный вклад в разработку этого понятия внес Винникотт, посвятив данной проблеме работу «Ненависть в контрпереносе» (Winnicott, 1947). Он предлагает рассматривать контрперенос как терапевтически полезный источник информации о межличностных отношениях и как важный инструмент для понимания особенностей личности пациента. Он описывает также два вида контрпереноса: первый представляет собой патологическую реакцию со стороны терапевта (точка зрения, близкая к традиционной), а второй, названный «объективным контрпереносом», определяется как «любовь и ненависть аналитика, проявляемые по отношению к реальной личности и конкретному поведению пациента» (р. 194).

Литтл (Little, 1951) отмечает, что не только чувства пациента отражают чувства аналитика, но и чувства аналитика отражают чувства пациента, и нередко пациент угадывает их прежде, чем сам аналитик. Литтл предлагает достаточно радикальную точку зрения, согласно которой терапевту следует демонстрировать свои чувства контрпереноса пациенту.

Литтл (Little, 1951), Кохут (Kohut, 1971) и Шейн (Shane, 1980) также внесли свой вклад в развитие «расширенного» представления о контрпереносе. Кернберг в своей статье (Kemberg, 1965) пишет о том, что, по мнению вышеупомянутых авторов, расширенный (всеобъемлющий) подход к контрпереносу позволяет детскому аналитику видеть пациента, его родителей и терапевтическую ситуацию в наиболее полном виде. Реакция аналитика отражает особенности его характера и личности (как здоровые, так и конфликтные) в ответ на какое-то особенное или обычное поведение пациента. К этим реакциям также можно отнести такие, которые вытекают из культурно-детерминированных установок наряду с неинтегрированной идентификацией и неразрешенными вопросами переноса на обучающего аналитика или других значимых лиц в жизни терапевта.

Джиовачини также внес значительный вклад в понимание проблем контрпереноса, касающихся терапевтической работы с подростками и теми взрослыми, у которых наблюдаются серьезные нарушения психики. По его мнению, несмотря на то, что неосознаваемый терапевтом контрперенос может негативно влиять на процесс лечения, контрперенос присутствует в любом аналитическом взаимодействии.

Джиовачини выделяет две разновидности контрпереноса:

1. Гомогенный контрперенос рассматривается автором скорее как прогнозируемая реакция, обусловленная в основном психопатологией пациента и его установками, способными вызывать более или менее одинаковые реакции у большинства терапевтов.

2. Идиосинкратичный контрперенос является реакцией, обусловленной индивидуальностью терапевта и его жизненным опытом (Giovacchini, 1985, p. 449).

Альварес различает контрперенос и то, что она называет «эмпатическим восприятием» (Alvarez, 1983). В своей статье (глава 7 данного издания) она оперирует узким определением контрпереноса, утверждая, что это «только чувства, которые пациент вызывает у терапевта», а не «восприятие происходящего с пациентом, которое не сопровождается аналогичными чувствами терапевта»; последнее она и называет эмпатическим восприятием. Она считает, что такое восприятие также полезно для выявления характерных особенностей пациента, которые ранее не были известны, но это не контрперенос.

Согласно традиционному определению, «истинным контрпереносом» мы называем то, что включает бессознательную реакцию аналитика на перенос пациента. Эта реакция достаточно специфична и берет свое начало в неразрешенных конфликтах, дополняющих реакции пациента. Брэнделл подробно рассматривает различия между классическим и расширенным подходами к контрпереносу в своей книге «Контрперенос в психотерапии детей и подростков», он предлагает исчерпывающий обзор по данному вопросу. Брэнделл (Brandell, 1992) составил сводную таблицу и распределил авторов по трем категориям (сторонники всеобъемлющего, или расширенного, подхода, сторонники классического подхода, представители других направлений) в соответствии с их теоретическими взглядами и тем, как они определяют понятие контрпереноса.

Тем не менее большинство авторов придерживаются того определения контрпереноса, которое предложили Эпштайн и Файнер (Epstein and Feiner, 1983): они рассматривают контрперенос как вклад терапевта в терапевтическую ситуацию. Это неизбежное, нормальное и естественное межличностное взаимодействие, в которое вовлекается терапевт, являющийся подлинным участником данного процесса. Таким образом, контрперенос в той или иной степени представляет собой непосредственную реакцию на перенос пациента. Маршалл (Marshall, 1983) предложил разделять реакции контрпереноса на категории в зависимости от того, осознаются они или остаются неосознанными, являются они следствием определенного характера пациента и его психопатологии или вытекают из неразрешенных конфликтов и личного опыта терапевта. Здесь также следует упомянуть о понятии «контрпереноса и ролевой реактивности», предложенном Джозефом Сандлером. Он утверждает, что пациент привносит в терапевтические отношения свои детские ролевые отношения, которые стремится выразить или отреагировать, равно как и ролевые защиты, которые, возможно, хочет навязать аналитику, и таким образом играет роль для того, чтобы получить удовлетворение. Для Сандлера «ролевая реактивность» аналитика проявляется не только в его мыслях и чувствах, а также в его поведении и непосредственном отношении к пациенту – важных элементах того, что он называет «полезным» контрпереносом терапевта (Sandler, 1987). Другие авторы, например, Флисс (Fliess, 1953), Гловер (Glover, 1955) и Райх (Reich, 1966), определяют контрперенос как любое иррациональное реагирование со стороны терапевта, а не только со стороны людей, подвергшихся действию переноса. И, наконец, Брэнделл (Brandell, 1992, р. 2) отмечает, что «различия в переживании контрпереноса чаще всего связаны с такими факторами, как личностные характеристики пациента и терапевта, а также уникальный характер бесед между субъектами в определенной терапевтической ситуации», они не зависят от того, какие из двух методов лечения используются (например, детская психотерапия или детский психоанализ). Мы разделяем эту точку зрения и считаем, что в представленном кратком обзоре взглядов на контрперенос в психотерапии детей и подростков важно учитывать то, что явление контрпереноса может оказывать сильное воздействие на психотерапию либо как полезный терапевтический инструмент в работе с пациентами, либо в случае, если терапевт не осознает истоков своих чувств как препятствие, негативно воздействующее на процесс терапии.

Контрперенос и проективная идентификация

Мы полагаем, что имеет смысл кратко остановиться на взаимосвязи между понятиями проективной идентификации и контрпереноса.

Проективную идентификацию, вероятно, следует рассматривать как концепцию, порожденную психоанализом, лишь в последнее время число аналитиков и психотерапевтов, принадлежащих к самым разным школам и тем не менее разделяющих ее, стало неуклонно расти. В рамках данной главы не представляется возможным дать исчерпывающее толкование различных теоретических взглядов на концепцию проективной идентификации. Для этого нужно обратиться к исследованию Джозефа Сандлера «Проекция, идентификация, проективная идентификация» (1988).

Мелани Кляйн (1946) связывала проективную идентификацию с процессом развития, с искажением образа аналитика в фантазиях пациента и косвенно с контрпереносом, который она рассматривала как препятствие для анализа (Klein, 1957).

Хайманн писала о том, что проективная идентификация играет основную и исключительную роль в развитии явления контрпереноса. По ее мнению, контрперенос «создается пациентом» и содержит «часть его личности» (Heimann, 1950, p. 83).

Ракер связывает реакции контрпереноса терапевта с механизмом проективной идентификации пациента, утверждая, что это приводит к идентификации аналитика с собственной или объектной репрезентацией, с которой пациент также идентифицирует терапевта в проекции. Как уже отмечалось, такое представление позволило Ракеру обнаружить различие между согласующимся контрпереносом и дополнительным контрпереносом (Racker, 1968).

Модель взаимодействия и взаимного влияния Биона (Bion, 1962, 1963), в которой использовалась концепция контейнера (принимающего проекции) и его содержимого (проецируемого субъектом на объект), безусловно, основана на механизмах проективной идентификации, автор непосредственно связывает ее с контрпереносом.

Среди авторов, много писавших о роли проективной идентификации в контрпереносе при работе с больными шизофренией, психотиками и пограничными пациентами, был Розенфельд (Rosenfeld, 1987). Он утверждал: «Проективная идентификация воздействует не только на аспекты личности, представляющие собой элементы проекций, но также на объект, находящийся под влиянием проективной идентификации»; и далее: «Проективная идентификация может включать трансформацию личности и объекта, приводящую к замешательству, деперсонализации, опустошенности, слабости и уязвимости воздействием, которое заходит настолько глубоко, что человек может быть загипнотизирован или даже усыплен» (p. 170).

Джозеф (Joseph, 1988) отмечает, что проективная идентификация, несмотря на то, что она является фантазией, оказывает сильное влияние на воспринимающего. Открытость аналитика и его способность осознавать свои переживания могут быть очень эффективными средствами для понимания всей многогранности явлений контрпереноса. Джозеф утверждает, что через распознание механизмов проективной идентификации терапевт способен прийти к тому, чтобы принять установки и чувства, не принадлежащие ему, а представляющие собой элементы проекций пациента.

Кернберг (Kemberg, 1988) говорит о проективной идентификации как о распространенном психическом механизме. Например, пациенты с глубокой регрессией используют ее для того, чтобы вызывать у терапевта настолько сильные реакции контрпереноса, что ему приходится прорабатывать их за пределами терапевтических сессий для того, чтобы их понять.

Гринберг (Grinberg,1979) представляет понятие проективной контридентификации в контрпереносе как способ описания реакции аналитика или важной ее составляющей, которая относится к интенсивности и уникальному характеру проективной идентификации пациента. Таким образом, он рассматривает контрперенос как явление, возникающее вследствие активации невротических сторон аналитика.

Гротштейн принимает предложенный Гринбергом термин «проективная контридентификация» как особый тип контрпереноса. Он считает, что и проективная идентификация, и проективная контридентификация воспринимаются терапевтом-аналитиком как «изменение его душевного состояния в процессе выслушивания пациента» (Grotstein, 1985, p. 200).

Фельдман (Feldman, 1992) сообщает, что во многих случаях терапевту приходится иметь дело не только с проекциями фантазий в отношении объекта, таким образом приписывая ему возможности, которые возникают в психическом состоянии пациента, но также с активным и динамическим процессом, в котором психическое состояние объекта затрагивается этими проекциями.

Очевидно, в соответствии со взглядами вышеупомянутых авторов и тех, кто с ними не согласен, контрперенос можно рассматривать как реакцию терапевта на проекции пациента в отношении себя. Такая реакция может проявляться либо вследствие стимулирования или пробуждения незрелых невротических сторон самого терапевта, либо вследствие создания или генерирования чувств и фантазий, целиком приписываемых интенсивности и характеру проективной идентификации пациента. Нет необходимости говорить, что чем более эмоционально открытым (т. е. готовым принять проекцию) является терапевт и чем регрессивнее пациент, тем выше будет вероятность формирования сильных реакций контрпереноса, которые могут быть использованы для понимания представляемого пациентом материала во время терапии. Несомненно, оба этих условия относятся также и к психотерапевтической работе с детьми и подростками.

Контрперенос в детской психотерапии

Можно было ожидать, что по мере развития теории контрпереноса и техники терапевтической работы со взрослыми пациентами возникнет описание и других видов контрпереноса, являющихся результатом психоаналитической психотерапии детей. Однако лишь в последние годы такие темы стали затрагиваться в литературе. Далее я приведу варианты объяснений этих фактов и представлю описание наиболее важных из них.

Во-первых, следует отметить, что на протяжении длительного времени специалисты по детскому психоанализу вообще не признавали существования невроза переноса. Во-вторых, отсутствие в прошлом какого-либо интереса к контрпереносу могло отражать личностные качества детских терапевтов, не зависящие от полученного ими образования. Первые детские аналитики преимущественно были преподавателями (Kohrman et al., 1971) и работали с детьми из низких социально-экономических слоев.

Однако за основу терапевтической работы со взрослыми брались медицинские методы, предполагающие наличие определенной дистанции между пациентом и терапевтом, что и приводило к некоторой путанице между педагогическим и психотерапевтическим подходами. Педагогическую интервенцию от психотерапевтической, помимо всего прочего, отличало то, что терапевт становился замещающим родителя человеком, который, ставя на первое место потребности ребенка, не придерживался нейтральной позиции, принятой в психоанализе. В этой связи Темелес (Temeles, 1967) обращает внимание на распространенную в то время в психотерапевтической работе с детьми систему подарков, это объяснялось отчасти тем, что дети, проходящие лечение, были лишены родительского внимания, а также сложившимися в обществе стереотипами в отношении воспитания детей. Кроме прочего, в этом подходе проявлялась лояльность терапевта, идентификация с учителем и неразрешенные вопросы, связанные с переносом, направленным на учителей. Педагогические установки в отношении психотерапии детей, сформировавшиеся в результате сложившихся традиций и теории, допускают наличие подобных встречных реакций. Трудно сказать, что здесь стоит на первом месте: техника, теория или лояльность и идентификация с учителем, или же контрперенос, который был оправдан либо являлся отреагированием и подтверждался последующим изменением техники.

Факторы, вызывающие реакции контрпереноса

Теперь мы переходим к описанию факторов, являющихся причиной реакций контрпереноса в психотерапии детей и подростков и могущих запускаться самим терапевтом, ребенком, родителями или зависеть от специфики терапевтических отношений.

Несмотря на то, что контрперенос всегда «исходит» от терапевта, реакции контрпереноса могут запускаться психопатологией пациента или некоторыми другими элементами в ситуации, которая является результатом «соответствия» пациента и терапевта. Когда реакция терапевта основана на его ранних потребностях и не является исключительно результатом влияния пациента, тогда мы можем говорить о контрпереносе в расширенном смысле. Вполне понятно, что многие реакции включают некоторые элементы контрпереноса (Schowalter, 1985). Кроме того, на контрперенос влияют прошлые тревоги и чувства терапевта к ребенку и его родителям. Даже если чувства контрпереноса указывают на элементы неразрешенных конфликтов терапевта, они представляют ответную реакцию на страдания и тревоги ребенка или подростка, на его личный опыт и развитие. Тревога, которую переживает терапевт в результате контрпереноса, является формой участия терапевта в попытках пациента справиться с угрозой. Подобным образом в работе с детьми и подростками сопротивление, вызванное контрпереносом, указывает на нежелание терапевта идентифицировать личные источники тревоги и связывать их с интрапсихической жизнью и семейными трансакциями пациента (McCarthy, 1989).

Контрперенос также включает эмоциональные реакции, связанные с той ролью, которую играет родитель в развитии личности ребенка, они отражают аспекты внутреннего мира ребенка и семейную динамику (McCarthy, 1989). Терапевту в той или иной степени необходимо быть довольным своим пациентом, поскольку в противном случае осуществлять лечение будет либо крайне затруднительно, либо вообще невозможно. Постепенно терапевт становится более восприимчивым к проекциям пациента и, следовательно, более способным продуцировать чувства контрпереноса. Контрперенос может складываться из чувств, которые терапевт в состоянии испытывать к пациенту вне зависимости от их источника. Согласно Джиовачини (Giovacchini, 1974), реакции контрпереноса включают многие элементы личности, характерные для большинства клиницистов и вызывающие сравнительно схожие реакции. К контрпереносу, возможно, следует относиться с позиции того, что он помогает понять процесс психотерапии. С другой стороны, отсутствие эмпатии может являться неотъемлемой частью процесса терапии, и это не следует рассматривать как нечто необычное или как признак психопатологии терапевта или пациента. Лечение трудных пациентов затрагивает самолюбие терапевта. Терапевту следует признать существование в себе неразрешенных конфликтов, что само по себе болезненно (например, допускать, что уровень профессиональной компетенции может быть не настолько высок, как хотелось бы, а также принимать тот факт, что пациент, благодаря которому оказались на поверхности все эти неразрешенные конфликты, может вызывать чувство ненависти (Palombo, 1985). Джиовачини (Giovacchini, 1974, р. 282) утверждает, что реакции переноса-контрпереноса, если ими управлять должным образом, могут стать событием, равным по своей сути воспроизведению всего, что было утрачено вследствие «инфантильной амнезии», – детских воспоминаний и травматических моментов того периода. Баудри (Baudry, 1991) считает убеждения, установки, личностные стили и характеристики терапевта важными элементами терапевтического подхода. Другим фактором здесь является профессиональная идентичность. Баудри ссылается на то, что личный опыт терапевта может привести его к предпочтению работать с определенными типами пациентов, терапевт может обнаруживать большую склонность к некоему набору эмоциональных реакций.

Чессик (Chessick, 1992) описывает реакции переноса-контрпереноса с точки зрения важности культурного, семейного опыта и детских фантазий. Они дают каждому человеку определенный психический настрой, неповторимость восприятия мира и взаимоотношений с людьми, а также представления о себе на вербальном и невербальном уровнях.

Становится очевидно: какой бы подход к контрпереносу мы ни приняли (расширенный, классический или др.), можно говорить о контрпереносе как явлении, затрагивающем личность терапевта, конечно, во взаимоотношениях с пациентом, но все же ту личность, которая участвует в процессе, используя весь свой опыт. С другой стороны, когда мы заводим речь о терапевтической работе с юными пациентами (в частности, с детьми, в том числе с маленькими детьми), необходимо также принимать во внимание роль родителей, не просто присутствующих в качестве неких объектов, но принимающих активное участие в жизни пациента и в терапевтическом процессе.

В рамках этого понимания реакции контрпереноса можно рассматривать в качестве:

а) переноса и/или проекции пациентов, их семей и/или их окружения, такие состояния часто наиболее выражены в терапевтической работе с детьми и подростками, имеющими серьезные нарушения;

б) чувств терапевта, исходящих из его собственного раннего опыта, проявлений его собственных неразрешенных психических конфликтов или реакций из невротических областей, которые не были до конца проработаны или исследованы и появление которых запущено состояниями пациента в соответствии с пунктом (а).

В большинстве случаев сильные реакции контрпереноса являются следствием объединения факторов обоих пунктов, а само окружение пациента (ребенка или подростка), его возраст и тенденция к регрессии могут значительно увеличить интенсивность и частоту распространения реакций контрпереноса.

Таким образом, когда мы рассматриваем факторы, оказывающие влияние на определенный характер контрпереноса в психотерапии детей и подростков, мы получаем три категории факторов взаимодействия: 1) исходящих в терапии от ребенка или подростка, 2) исходящих от родителей и семьи ребенка и 3) исходящих от самого терапевта.

Факторы контрпереноса, имеющие отношение к детям

Коммуникация в детской психотерапии осуществляется главным образом на невербальном символическом уровне через игры и действия. Общеизвестно, что дети выражают себя преимущественно в действиях, а не в словах. В психотерапии игра используется как один из способов, посредством которого дети сообщают о своих чувствах и фантазиях, а терапевт истолковывает ее так, как если бы эти сообщения носили вербальный характер. Детский психотерапевт стремится лучше понять своего пациента, прибегая к символам в игре, используя жесты, позы и мимику, которые непосредственно связаны с более примитивными аспектами психики ребенка. В итоге мы получаем меньшую дистанцию между бессознательным материалом ребенка и терапевта, что может способствовать проявлению контрпереноса.

Терапевт активен на сессии и вступает в игру. Зачастую сообщения, которые терапевт адресует ребенку, основаны на чувствах, вызванных невербальными посылами ребенка. Терапевту необходимо постоянно оценивать ситуацию и принимать решения в таких условиях, когда на него оказывается давление со стороны ребенка. Оно заставляет терапевта действовать сообразно своим первичным позывам. Очень часто времени недостаточно, границы определены нечетко и терапевту приходится полагаться на собственную интуицию для понимания ситуации. Терапевту сложно оценить последствия своих действий, без чего он не может развивать мысли и чувства, связанные с контрпереносом. Джеймс Энтони (Anthony, 1986) считает, что явление контрпереноса чаще проявляется в работе с детьми, чем со взрослыми. Он также предположил, что хотя явление контрпереноса более выражено при лечении детей, детские психотерапевты в меньшей степени склонны к реакциям контрпереноса, приносящим вред. Это объясняется тем, что вероятность вынужденного контрпереноса более высока. В психотерапевтической работе с детьми психотерапевт часто встречается с либидинозными и агрессивными влечениями, проявляющимися в действиях, и существует большая вероятность прямых и более глубоких личных реакции со стороны терапевта, нежели когда желания и фантазии выражаются пациентами вербально (Schowalter, 1985).

Нам также известно: у детей регрессия обычно выражается в действии. Ребенок прямо требует от терапевта отвечать и действовать. Это приводит к тому, что терапевт может согласиться с контрпереносом, т. е. поддержать регрессивную реакцию (Kohrman et al., 1971). Перенос ребенка является открытым и кажется примитивным, и все его предпочтения скорее направлены в область действия, а не вербальных ассоциаций, что побуждает терапевта к регрессивным реакциям в контрпереносе. Среди других факторов, которые принимались во внимание, отмечается:

…ребенок ближе к своему бессознательному, нежели взрослый; аналитик постоянно вовлечен в разного рода действия, которые оставляют мало места для размышлений; информация, которая имеет важное значение, выражается посредством символов и действий. Вышеперечисленные факторы оказывают непосредственное влияние на интенсивность контрпереноса аналитика (Piene et al., 1983, p. 52).

Иными словами, неотъемлемой частью терапевтической работы с детьми является максимальный учет их сообщений; речь идет о контакте терапевта со своими собственными чувствами и о способности понимать направляемую и получаемую бессознательную информацию. Маккарти (McCarthy, 1989) высказывает предположение, что аналитическая работа с детьми и подростками возрождает тревоги аналитика и те чувства, которые у него возникали в детстве, так как является результатом двойного влияния – тревоги ребенка и диалога с его внутренним объектом.

Альварес (Alvarez, 1983) считает, что несовершенное и примитивное поведение маленьких детей, как правило, вызывает у терапевта тревогу, это может быть следствием его неразрешенных конфликтов на догенитальной стадии. Терапевт может даже отмечать у себя вспышки необоснованной скрытности или интерпретировать страх утраты объекта у ребенка как реакцию контрпереноса на едва заметные провокации. Альварес (Alvarez, 1983) и Маккарти (McCarthy, 1989) предположили, что у детей и подростков есть тенденция скорее действовать, чем вербально выражать свои мысли, а их ограниченные возможности справляться с сильными амбивалентными чувствами являются источниками реакций переноса и контрпереноса, обусловленными развитием. Похоже, что дети и подростки постоянно стремятся поставить под сомнение авторитет аналитика.

Существует и другой важный фактор, который необходимо учитывать. Детская регрессия выражается и распознается не так, как регрессия взрослых, в некотором смысле ее можно назвать дополнительной. В отличие от реакций большинства взрослых сообщения ребенка ближе к первичному процессу и бессознательному материалу. Из этого следует, что его фантазии, желания и влечения носят более открытый и прямой характер, а границы между ними и внешней реальностью не так отчетливы. Детям присуще открытое и прямое проявление влечений в переносе. Требования удовлетворить эти влечения бывают настолько сильны, что иногда терапевт испытывает определенный соблазн и подвергается нападкам в свой адрес. Прямые требования физического и эмоционального контакта и эмпатия терапевта, необходимая для того, чтобы справиться с этими прямыми требованиями, могут вызвать реакции контрпереноса, связанные с соперничеством между сиблингами на бессознательном уровне, а также воскресить в памяти другие детские потребности. Нам также известно, что чувства, которые возникают в довербальный период жизни, как правило, сохраняются, даже если впоследствии они, возможно, и не были переведены на язык слов. В результате детский психотерапевт в большей степени опирается в своей работе на контрперенос, нежели терапевт, работающий со взрослыми, и его общение и взаимодействие с детьми происходит на довербальном уровене, отличающемся, главным образом, наличием примитивных защит. Терапевту следует опираться на собственные ощущения, и это один из лучших способов для того, чтобы понять происходящее с ребенком, выражающим себя преимущественно через действия и язык тела.

Основываясь на результатах работы с детьми, функционирующими на доэдипальном уровне, терапевты отмечают у них тенденцию к переносу (или проекции) обособленных частей своей личности. Тогда психотерапевт начинает ощущать проецируемые ребенком чувства пустоты, одиночества, ненужности, неконтролируемого гнева и т. д. (Piene et al., 1983). Сильнейшие проекции становятся причиной того, что зачастую терапевту бывает трудно провести грань между явлениями переноса и реальной жизнью пациента.

Используемые регрессирующими детьми и подростками защиты, подобные тем, которые присущи регрессирующим взрослым, могут вызывать у терапевта реакции контрпереноса, затрудняющие терапевтическое взаимодействие. Например, детский психотерапевт может настолько сильно воспринимать чувства и реакции собственного контрпереноса, что не будет способен с ними справиться. Некоторые дети и подростки используют проективную идентификацию как основной инструмент общения, с помощью которого они выражают свои потребности, чувства, представляющие нестерпимую боль, фрагментированные и неинтегрированные части личности и психические травмы. У терапевта одновременное его использование в качестве контейнера для этих чувств и его стремление понять суть сообщений может вызвать болезненную реакцию и быть непростым делом. Достаточно часто такие проекции представляют собой защитные маневры, в ходе которых «плохие» части личности пациента навязываются терапевту, после чего следуют попытки оказать давление и полностью контролировать последнего. Иногда ребенок проецирует на терапевта чувства, возникшие у него в результате конфликта с родителем противоположного пола. В свою очередь, поведение ребенка, которое принимает характер заигрывания, может действовать на терапевта сексуально возбуждающе. Терапевт может неверно истолковать потребность ребенка в близости и физическом контакте, расценив ее как обольщение. Причина здесь кроется в конфликтах собственного раннего детства терапевта (Berlin, 1987). Пиен с коллегами (Piene et al., 1983) установила, что если маленькие дети беспрепятственно прикасаются к аналитику, заглядывают под подол платья, бросаются на нее или целуют, то вне зависимости от пола ребенка у терапевта провоцируются сильные реакции. Терапевту важно постараться очертить границы в терапевтической работе с ребенком, при этом не обязательно занимать отстраненную или оборонительную позицию. Иначе терапевт, будучи носителем чувств ребенка, не сможет прочувствовать отчужденность, исходящую от пациента. Он неизменно становится олицетворением той травмы, которую пережил ребенок, и всего того, чего ребенку недостает. Пациент неизбежно будет воспринимать разрывы в терапевтическом процессе как нечто, причиняющее вред. Раздражение пациента будет обращено на терапевта, что можно рассматривать как «месть», ведущую к реакциям отреагирования.

Некоторые дети часто дают односложные ответы, в их играх отсутствует воображение. Периоды затишья и пустопорожних игр – не такое уж необычное явление в психотерапевтической работе с детьми. Одни дети способны общаться, прибегая лишь к рудиментарным или несимволическим средствам, другие, очевидно, обладают способностью к самовыражению, но не прибегают к ней из-за чувства стыда.

Во время таких сессий терапевт может испытывать напряжение, скучать, фрустрировать пациента и ощущать свою бесполезность. Несмотря на то, что у ребенка, не склонного открыто выражать свои чувства, возможно, существует единственный шанс, которым он может воспользоваться, рассказав свою историю, он испытывает трудности, столкнувшись с аморфностью подобного контрпереноса, равноценного регрессивной потере смыслов (Geltner, 1987).

Контрперенос может быть спровоцирован пассивным и покорным ребенком, который боится утратить объект и очень нуждается в любви, как и в случае с требовательным, упрямым или враждебно настроенным ребенком. Симбиотические потребности, символически выражающиеся в игре или в требованиях физического контакта, слияния и удовлетворения запросов ребенка, а также материал, связанный с оральной, анальной и фаллически-эдипальной фазами, – все эти факторы могут вызвать у терапевта дополнительные реакции на бессознательном уровне (Marcus, 1980). Озлобленный маленький деспот скорее способен вызвать ответную реакцию раздражения, нежели устойчивость, которая необходима терапевту для того, чтобы спокойно разъяснить ребенку, что можно, а чего нельзя. Замкнутый и несчастный ребенок может вызвать у терапевта ощущение неспособности протянуть ему руку помощи и обеспечить понимающие и принимающие отношения, способствующие новым открытиям и игре.

Эффективность работы терапевта с детьми, имеющими серьезные нарушения, во многом зависит от понимания терапевтом развивающих аспектов переноса и контрпереноса. Например, многие терапевты считают, что детская мастурбация в процессе терапии парализует весь процесс, или отмечают у себя проявления агрессии, обусловленные их собственными, возможно, неразрешенными конфликтами в прошлом (Berlin, 1987). Паломбо (Palombo, 1985) высказывает предположение: когда психотерапевты пытаются лечить враждебно настроенных или заброшенных детей, они, по-видимому, достигают абсолютных пределов своей способности к конкордантному реагированию. Она предполагает, что в работе с детьми, лишенными родительского внимания или имеющими серьезные нарушения, терапевту следует сосредоточиться на том событии или интервенции, которые были причиной подобных реакций его контрпереноса. Несмотря на самые отчаянные попытки терапевта создать пространство для восстановления отношений, терапевт часто терпит фиаско в работе с детьми, испытывающими лишения и имеющими серьезные нарушения, поскольку их гнев может рассматриваться как формирующий опыт, препятствующий дальнейшей дезинтеграции: если они откажутся от своей ненависти, то за этим последует расщепление (Palombo, 1985).

Резюмируя вышесказанное, следует отметить ряд факторов, усиливающих контрперенос, способствующих его появлению у психотерапевта в процессе терапевтической работы с детьми. К их числу относятся:

а) работа с примитивным, регрессивным материалом, представленным детьми, во внутреннем мире которых широко выражены бессознательные, первичные процессы и примитивные психические механизмы;

б) незрелость развития, порождающая непереносимость амбивалентности и депривации и ведущая к прямым выражениям потребностей и запросов, требующих удовлетворения или прямому выражению враждебных чувств и гнева (в особенности детьми, имеющими серьезные нарушения);

в) терапевтические отношения, границы которых строго не регламентированы, зачастую прямой физический контакт с детьми, в том числе довербальное общение (дети с нарушениями, в большей степени играющие и двигающиеся, нежели «говорящие»).

При вышеприведенных факторах терапевт наиболее подвержен контрпереносным чувствам, и чувства терапевта – наиважнейший инструмент для понимания пациента.

Данные факторы могут выступать в качестве пусковых механизмов реакций контрпереноса, мобилизуя неразрешенные догенитальные конфликты и детские потребности терапевта.

Факторы контрпереноса, имеющие отношение к подросткам

Подростковой психопатологии и психотерапии традиционно отводится место «на задворках» детской психопатологии и психотерапии, а психотерапевты, работающие со взрослыми, вообще предпочитают обходить эту область стороной. Верно следующее: колебания и частые неожиданные реакции подростков, перепады их настроения и то обстоятельство, что они оспаривают терапевтические и личностные границы – все это является причиной того, что терапевты предпочитают работу со взрослыми работе с подростками. Имеется еще ряд факторов, способствующих развитию разного рода реакций контрпереноса в психотерапевтической работе с подростками. Некоторые из них будут приведены ниже.

У подростков отмечаются многие черты, присущие детям и взрослым, у них также имеются особенности развития и характера, которые могут определенным образом влиять на развитие контрпереноса. Подростковый возраст – это такой этап развития, который сочетает в себе элементы предшествующей, текущей и последующей фаз психосексуального развития. Терапевтический курс на каждом этапе включает самые разные компоненты. Чувства переноса и уровни его развития быстро сменяют друг друга, а процесс терапии порой проводится поспешно и драматично. Родители обращаются к терапевту, ожидая адаптивного и гибкого подхода к работе с пациентом-подростком и чуткого отношения к перепадам его настроения. Все это в сочетании с использованием подростками проективной идентификации вызывает сильные реакции контрпереноса, а терапевт, выдерживающий нейтральную позицию, подвергается серьезному испытанию.

Комбинация данных факторов с сильными реакциями переноса создает сложную эмоциональную ситуацию, в которой терапевту необходимо применять эмпатию и гибкий подход в сочетании с инсайтами для того, чтобы контролировать свои реакции контрпереноса. Следует отметить, что не так много времени прошло с тех пор, когда некоторые терапевты были уверены в том, что структура характера и чувство идентичности подростков слишком неустойчивы и изменчивы, чтобы допустить развитие переноса и стабильных терапевтических отношений, или что подросткам недостает либидо, чтобы такое развитие стало возможным. Другие терапевты видели чрезмерную вовлеченность подростков в отношения внешней реальности и склонность к излишнему нарциссизму и давали о подростках такие отзывы: «Они мыслят особыми категориями» – или: «Работа с психологом не для них». Отреагирование, свойственное подросткам, рассматривается как препятствие для проведения психоаналитической психотерапии. Говоря о развитии психоанализа при лечении детей, страдающих серьезными нарушениями и находящихся в пограничном состоянии, Джиовачини (Giovacchini, 1974) поднимает следующий вопрос: имеем ли мы дело при терапии подростков с каким-то особым типом личностной патологии, создающим для большинства терапевтов определенные неудобства? Обычно считается, что некоторые подростки трудно поддаются лечению ввиду того, что их отношение к лечению отличается упрощенностью или конкретностью, или же причина кроется в склонности подростков к отреагированию посредством двигательной активности или вербального выражения. Они часто отмалчиваются и отстраняются, могут быть враждебно настроены к терапевту или подрывать его авторитет. Такие пациенты проецируют целые части своей личности, а не свои отдельные импульсы. В результате создается большая вероятность развития интенсивных реакций контрпереноса. Есть и другая альтернатива – постоянное нежелание подростка говорить может привести к нарастанию враждебных требований со стороны терапевта, самолюбие которого уязвлено и который чувствует себя неуютно, не получая вербализованного материала. Это, в свою очередь, может привести к отреагированию пациента, который таким образом оправдывает неспособность терапевта справиться с «юнцом, который не поддается лечению».

С другой стороны, в отношении подростков в обществе сложились определенные стереотипы. Подростков считают бунтарями, выступающими против общества и рыщущими в поисках немедленного удовлетворения своих либидинозных и агрессивных импульсов. Сложившийся образ подростка – это объект, представляющий опасность и желающий мстить взрослым. Подобного рода стереотипы могут составлять основу контрпереноса терапевта (Gartner, 1985; King, 1976). Нередко подростки бросают вызов нашему авторитету и профессиональной компетентности. С точки зрения их развития это может быть целесообразно, но все же доставляет терапевту серьезные неудобства и провоцирует возникновение интенсивных чувств контрпереноса. Например, одаренный и успешный подросток, который хотел бы любой ценой «защитить» терапевта, может создать серьезные проблемы, связанные с контрпереносом (Berlin, 1987). Неотъемлемым условием формирования личности подростка является его принадлежность к определенной группе сверстников, что позволяет ему определять себя как человека отделившегося от других социальных и культурных объединений и противопоставившего себя этим объединениям (Meissner, 1987, p. 482). Подростки, тесно связанные с общественными и культурными процессами, зачастую ощущают отчужденность, и у них отмечается тенденция к отрицанию ценностей и авторитета, чтобы сохранить целостность собственной личности. Отчужденность рассматривается как базовое чувство одиночества и ощущение, что человек не принадлежит своему окружению или не является частью окружающего; данное состояние сопряжено с продолжающейся фрустрацией. Подобные ярко выраженные черты могут представлять дополнительный стресс для психотерапевта, либо занимающего авторитарную и нравоучительную позицию (если терапевт защищает ценности общества, к которому принадлежит), либо идентифицирующего себя с молодым человеком, жертвой общества. В последнем случае терапевт не в состоянии преодолеть собственное отчаяние и оказать помощь.

Часто подростки, имеющие нарушения, используют защиты, чтобы противостоять своей тревоге, вызванной физиологическими и психологическими изменениями. Самонаблюдение и открытость могут, как и ранее, представлять угрозу для подростков, если знания о самом себе усиливают конфликты в сфере сексуальности, потребностей в зависимости или любых аспектов индивидуации (McCarthy, 1989). Подростки прибегают к определенному типу интеллектуализации: они задают вопросы, и это может показаться терапевту очень навязчивым (Giovacchini, 1974). У них также отмечается тенденция к внезапному уединению, а иногда они демонстрируют неспособность с уважением относиться к правилам и «ритуалам» психотерапии, идущими вразрез с их борьбой за автономию и порывами к сепарации. Подобная организация психики может стать причиной возникновения у терапевта чувства вины, будто он оставил пациента одного или установил слишком много запретов. Тогда терапевт в результате все возрастающего разочарования и агрессии будет испытывать еще более сильные депрессивные чувства, препятствующие процессу терапии (Wlesse, Kroczek-Weinstock, 1989).

Можно говорить о том, что подростковый период вообще и патология, характерная для этой возрастной категории, в частности могут представлять благодатную почву для развития контрпереноса. Например, уход подростка от фиксаций на первичных объектах приводит его к нарциссической загруженности. Подросток замыкается в себе, становится эгоцентричным и интересуется только собой. Иногда нарциссический уход является результатом обеспокоенности столкновением с жизненными испытаниями (Meissner, 1987, p. 479). Подростки могут также фиксироваться на детских целях и адаптивных моделях, а патология характера будет препятствовать процессу их взросления (Zaslow, 1985). Регрессия к нарциссическим проблемам, нередко наблюдаемая у подростков, приводит к усилению нарциссических потребностей и, как следствие, к тому, что включается механизм проективной идентификации, необходимый для сохранности целостной самости, оказавшейся под угрозой. Создается сложная эмоциональная ситуация с сильными реакциями переноса, требующими эмпатии и гибкости со стороны психотерапевта, который должен обладать способностью к переживанию инсайта, позволяющего ему контролировать реакции контрпереноса.

Иными словами, ярко выраженный нарциссизм подростков и их быстро изменяющиеся чувства и установки создают для терапевта определенные трудности на эмоциональном уровне. Кроме того, сведение воедино компонентов разных этапов развития и широкое использование расщепления и защитной идентификации может привести к развитию сильных чувств контрпереноса. Подростки болезненно воспринимают реальность и легко регрессируют. В то же время у них отмечается склонность к действиям и отреагированию. Если прибавить к этому непризнание подростками границ и авторитетов, развитие сильных чувств переноса с агрессивными или сексуальными составляющими, то получится ситуация, в которой проверяется эмоциональный настрой терапевта, испытывающего сильные реакции контрпереноса.

Факторы контрпереноса, причиной которых являются родители и семья

Родители и ребенок составляют особого рода терапевтический альянс. Чем меньше ребенок, тем более широк диапазон действий, требующих поддержки со стороны родителей, выступающих в качестве вспомогательного Эго. Ввиду того, что эти отношения нельзя рассматривать посредством интерпретации, существует очень много возможностей для реакций контрпереноса. Маккарти (McCarthy, 1989) отмечает: «Реакции контрпереноса проясняют значение тех терапевтических взаимодействий, которые воссоздают опыт, накопленный ребенком в семье. С их помощью можно определить, насколько ребенок вовлечен в семейную психопатологию, а также какое место в семейном процессе отводится развитию способностей ребенка, а какое – использованию нездоровых механизмов, призванных уберечь его от любой опасности».

Основная причина того, что родители часто чувствуют себя отстраненными, кроется в их чрезмерной идеализации терапевта, который, по их мнению, является образцовым родителем. Считая терапевта знающим и могущим все, родители наделяют его такими качествами, которыми они хотели бы обладать сами или которые хотели бы видеть у собственных родителей. Они склонны к тому, чтобы безгранично доверять авторитету терапевта или, напротив, подвергать его авторитет сомнению. Реакции терапевта могут быть неуместными, он может не заметить уязвленного самолюбия родителей и запутаться в чувствах контрпереноса (Kohrman et al., 1971). Кроме того, ребенок своей преданностью психотерапии бросает вызов защитной организации родителей. Успехи, которые делает ребенок, и то, что он становится более независимым, противопоставляются иллюзорным представлениям родителей о себе, когда обнаруживается, что они прибегают к примитивным защитам, т. е. проективной идентификации, идеализации и расщеплению (McCarthy, 1989).

Часто родители не очень расположены поддерживать психотерапию ребенка, и всякий раз, когда в отношениях между ребенком и терапевтом проявляются враждебные элементы переноса, подключают свое вспомогательное Эго (Marcus, 1980). Иногда родители могут опасаться раскрытия собственной неадекватности или семейной патологии. В таких семьях они склонны искажать здоровые тенденции ребенка и приписывать невротический характер нормальным потребностям, связанным с развитием своего отпрыска (McCarthy, 1989). Родители нередко сообщают ребенку или тем людям, которые о нем заботятся, что они больше не будут поддерживать лечение, они обрывают его, бессознательно видя в психотерапии и в прогрессивных изменениях у ребенка неприятие и отрицание семейной идеологии. В таких случаях пациент (ребенок или подросток) начинает испытывать тревогу, впадает в депрессию и временами проявляет враждебную настроенность. Он стремится к отреагированию своих конфликтов и достаточно часто отказывается посещать терапевтические сессии.

Контрперенос позволяет терапевту подобрать ключи к характеру интрапсихической реальности ребенка и его взаимоотношений в семье. Анализ контрпереноса может быть полезным средством, с помощью которого можно определить сопротивление детей и родителей, и то, какую роль играет семья в развитии у ребенка психопатологии, а также какое влияние оказывают дефекты развития ребенка на семью (McCarthy, 1989). Хайманн (Heimann, 1950) и Ракер (Racker, 1968) указывают на необходимость рассматривать все эмоциональные реакции, индуцируемые конкретным пациентом, перенос пациента и чувства, испытываемые терапевтом. В процессе терапии родители могут неосознанно вызвать у ребенка комплекс вины, одновременно с этим амбивалентно оценивая возможность его дальнейшего развития. Они боятся возможной потери ребенка, как части их Я или как замещающего родителя: взрослеющий ребенок полезен родителю с эмоциональными нарушениями, который использует ребенка, чтобы сократить свою собственную тревогу и сохранить свой психический баланс. Такие родители склонны противостоять усилиям терапевта, манипулируя и нарушая терапевтический контракт. В данном случае детский психотерапевт должен делать все возможное, чтобы не отвечать на такие ситуации гневом или угрозой утраты интереса.

Перенос, возникший у матери в отношении ребенка, может быть обусловлен полом психотерапевта, поскольку матери может быть нелегко «делить» своего ребенка с другой женщиной, которая может ей казаться идеализированной или примитивной матерью. У матери могут возникать чувства неадекватности и ревности, а также ощущение того, что она конкурирует с терапевтом за преданность ребенка (Tyson, 1980). Ситуации, когда терапевт-женщина по своим собственным причинам попадает в ловушку материнского переноса и реагирует контрпереносом, вступая с матерью в состязание, – явление достаточно распространенное, оно может быть результатом неразрешенных терапевтом конфликтов, связанных с его родителями.

Родители ребенка могут вести себя навязчиво, пытаясь манипулировать терапевтом, как своим ребенком, в ответ на ощущаемую ими угрозу того, что их недостатки и неудачи вскроются и они в силу своего нарциссизма не будут способны поддерживать собственный эмоциональный баланс.

Детскому психотерапевту приходится иметь дело с вышеописанными реакциями, а также с родительскими проекциями, тщательно разбирать собственные чувства контрпереноса, стараясь не допустить вторжения или вмешательства в терапевтическое пространство всех и вся. В некоторых случаях детский психотерапевт сталкивается с родителями, не проявляющими должной заботы о своих детях, не способными эмоционально реагировать на их потребности и обычно жестоко обращающимися с ними. Работать в данных условиях очень непросто, поскольку терапевту необходимо найти способ полюбить своих пациентов и не допустить развития сильных негативных чувств в отношении таких родителей. Подобная ситуация часто складывается в процессе психотерапевтической работы с диадой мать-ребенок (Gochman, 1992). При этом могут развиться сильные реакции контрпереноса, являющиеся следствием идентификации терапевта с ребенком, из-за чего терапевт начинает испытывать агрессию по отношению к родителям. Это может косвенно проявляться во время сессий с ребенком, который имеет свои причины для того, чтобы стимулировать расщепление плохой родитель/хороший родитель-терапевт.

Таким образом, родители выступают в роли третьей стороны в детской психотерапии и имеют прямое или косвенное влияние на процесс и его течение. Если родители чувствуют, что задето их самолюбие и их отвергают, что в процессе терапии выявляются их неадекватные чувства, что над ними нависла угроза «потерять» своего ребенка или сложившийся в семье статус-кво, то они интенсивно на это реагируют. Они могут идеализировать или недооценивать терапевта, отказываться поддерживать терапию, вмешиваться в терапевтический процесс или прерывать его, критиковать работу терапевта или неосознанно вызывать у ребенка комплекс вины. Все это создает благоприятную атмосферу для развития тяжелых реакций контрпереноса. Материнский перенос в отношении терапевта может проявляться особенно сильно и сопровождаться чувствами неадекватности, ревности или зависти. Родители, особенно невнимательные к своим детям или не удовлетворяющие потребности своих детей, подвергают испытанию чувства терапевта, и он может с легкостью принимать установки и решения под влиянием своего контрпереноса. С другой стороны, если он занимает позицию, позволяющую ему контролировать свой контрперенос в отношении родителей, он может использовать это как ценный инструмент, вскрывающий динамику семьи и возможное участие родителей в развитии детской психопатологии.

Зиннер, Шапиро (Zinner and Shapiro, 1972) и Файнсильвер (Fein-silver, 1985) обращают внимание на ту роль, которую играет проективная идентификация в усилении контрпереноса в процессе терапевтической работы с родителями и семьями подростков.

Один из способов, которым располагает терапевт для того, чтобы справиться с тяжелой ситуацией в случаях физического или сексуального насилия над детьми и в случае развода родителей, – поддерживать контакт со своими собственными чувствами и пытаться понять их. Терапевт держит свои чувства на некотором расстоянии, избегая тревоги или агрессии по отношению к родителям, чтобы тревога или агрессия не мешали ему понимать и интерпретировать материал. Иначе раздражение и негативные чувства могут внезапно нахлынуть на терапевта, и он займет оборонительную и дистанцированную позицию. Терапевт не сможет общаться с родителями, не критикуя их, и не будет с ними общаться, даже когда это необходимо. Рациональным предлогом он выберет сохранение нейтральной позиции при проведении анализа (Garber, 1992).