Kitobni o'qish: «Этап: живыми доедут не все»

Глава 1. Три года, которые стали смертным приговором

Артём Кравцов узнал свой приговор по губам судьи.

Она даже не смотрела на него. Листала бумаги, поправляла очки, зевала в кулак — будто рассматривала заявку на ремонт трубы, а не решала судьбу человека. Три года общего режима. Статья 112 — умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью.

За Макса.

Артём закрыл глаза и увидел брата. Не того, каким его привезли в морг — серого, с закрытыми глазами, похожего на восковую куклу. А живого. Смеющегося. С пивной кружкой на кухне, когда они смотрели тот дурацкий хоккейный матч, и Макс кричал: «Тёма, да забей ты на этих судей!»

Макса убили за два месяца до суда. Три удара ножом у ночного ларька. Зачем? Не успел отдать пачку сигарет? Не так посмотрел? Убийц поймали через три дня — двух парней двадцати двух лет, без судимостей, с чистыми глазами и хорошими адвокатами.

Им дали по пять лет условно.

Артём тогда сломался. Не пил, не плакал — просто вышел из себя, как пробка из перегретого котла. Нашёл их у того же ларька. Одному сломал челюсть и три ребра, второму — руку и нос. Он не бил их ножом. Не добивал, когда они упали. Просто хотел, чтобы они почувствовали ту же боль, что и он.

Но у Артёма не было хорошего адвоката. Была мать, которая плакала у зала суда, и три года в колонии общего режима — не «условно», не «пять лет», а честные три года, которые он отсидит от звонка до звонка.

Он думал, что это конец истории.

Он ошибался.

— Кравцов, на выход, — голос конвоира прозвучал как удар хлыста.

Артём поднял голову от топчана. Камера СИЗО на двоих — соседа уже увели на допрос. Запах хлорки, сырость, стены, которые помнят сотни таких, как он. Обычный день. Должен был быть обычным.

Но что-то было не так.

Конвоир — тот, что постарше, с мясистым лицом и маленькими, как у хорька, глазами — смотрел на него не как на заключённого. Как на мясо, которое скоро пустят в оборот.

— Вещи собирай. Этап.

— Какая спешка? — Артём поднялся, стараясь не показывать дрожь в коленях. — Меня же только через два дня… через Краснокаменск…

— Начальство лучше знает. Давай, давай, козёл.

Удар прикладом в спину — короткий, привычный. Артём не первый день в системе, он уже научился падать так, чтобы не разбить лицо, и вставать так, чтобы не получить ещё.

Через двадцать минут его привели в пересыльный пункт. Там было человек двадцать — все в серых робах, с бритыми затылками и пустыми глазами. Артём мельком окинул их взглядом: бывалые, молодые, один совсем пацан — лет восемнадцать, не больше. Артём сел у дальней стены, начал осматриваться.

Внутри него росло холодное, вязкое чувство. Он не мог объяснить его словами — просто знал: что-то не сходится. Перегон из СИЗО в колонию — это рутина. Табели, очереди, машины с решётками. Но не в его случае. Слишком быстро. Слишком тихо. Слишком много тяжёлых взглядов.

В углу сидел здоровяк с татуировкой на шее — кинжал, пронзающий змею. Он спокойно чистил ногти щепкой. Рядом с ним — тощий мужик лет пятидесяти с бегающими глазками. Тот постоянно дёргался и шептал что-то себе под нос. Псих, понял Артём. Классический псих, каких в СИЗО хватает.

Но самое страшное впечатление произвёл третий.

Он сидел отдельно от всех, спиной к стене, закрыв глаза. Лицо — как каменная маска. На руках — татуировки, которые Артём видел только в фильмах про профессиональных убийц. Черепа. Кресты. И надпись на пальцах — «МАТЬ» и «БОГ». Он не шевелился, не дышал почти. Просто ждал.

Именно он посмотрел на Артёма, когда понял, что тот изучает его.

Взгляд был пустой и тяжёлый, как осеннее небо. Ни злобы, ни интереса — только холодный расчёт. Артём первым отвёл глаза.

— Построение, — рявкнул конвоир. — По одному выходим, молчать, не дышать, смотреть под ноги. Кто поднимет голову — пуля в затылок, оформлю как побег.

Это было стандартной угрозой. Но почему-то сейчас в ней слышалась не пустая формальность, а настоящая готовность.

Машина — старый «АЗ» (автомобиль для заключённых) с зарешеченными окнами и тряской подвеской, от которой за ночь можно отбить позвоночник. Двадцать человек втиснули в отсек, как селёдок в бочку. Артём оказался в углу — худшее место, потому что тебя всё время заливает уличной жижей через щель в полу.

Двигатель взревел. Машина дёрнулась и выехала за ворота СИЗО.

Артём попытался запомнить маршрут — но в этом не было смысла. В закрытом автозаке без окон не поймёшь, куда тебя везут. Можно только считать повороты, ямы, долгие остановки на светофорах, которых в тайге быть не может.

Тайга.

Мысль пришла неожиданно и застыла в голове ледяной иглой. В его деле было чётко написано: колония общего режима в Краснокаменске. Туда ведёт трасса через степи, мимо мелких городов и военных постов. Там нет тайги.

Но автозак уже четвёртый час шёл через лес.

Артём приник к щели в стене — насколько это было возможно, чтобы не привлекать внимания. За решётками мелькали сосны. Толстые, старые, заваленные снегом по макушки. Ни огонька. Ни жилья. Ни даже столба ЛЭП.

— В тайгу везут, — пробормотал кто-то рядом.

— Заткнись, — одёрнул его голос из темноты.

Артём узнал говорившего — тот самый здоровяк с татуировкой-кинжалом. Он сидел напротив, сложив руки на груди, и, в отличие от других, совсем не казался напуганным. Скорее — сосредоточенным.

— Ты, — здоровяк вдруг посмотрел прямо на Артёма. — Как фамилия?

— Кравцов.

— Кравцов… — повторил здоровяк медленно, словно пробуя имя на вкус. — Не слышал. А должен был.

— Что это значит? — спросил Артём шёпотом.

— То и значит, пацан, что ты или очень важный человек, или очень мёртвый. Других тут нет.

Автозак резко вильнул. Кто-то вскрикнул — задний борт ударило о камни. Машина замерла.

Тишина.

Ни звука мотора. Ни голосов конвоя. Только ветер гулял где-то в щелях, и снег сыпался на крышу.

— Почему стоим? — спросил пацан, который был моложе всех.

Ему никто не ответил.

Прошла минута. Другая.

А потом снаружи раздался первый выстрел.

Гулкий. Не громкий, как в кино, — короткий и сухой, как удар молотком по мясу. Кто-то охнул — и замолчал навсегда.

Артём сжал кулаки. Сердце забилось где-то в горле.

В отсеке началась паника. Кто-то закричал, кто-то начал биться о решётку, кто-то читал молитву. Здоровяк с кинжалом вдруг улыбнулся — медленно, страшно — и сказал только одно:

— Началось.

И темнота за окном автозака перестала быть просто темнотой. Там, за деревьями, двигались люди.

И в этот момент Артём Кравцов понял: три года, которые ему дали за брата, были не приговором.

Приговор начался только что. И он длиной в ту ночь, когда живыми останутся далеко не все.

А он очень хотел остаться.

Глава 2. СИЗО прощается последним

За два дня до этапа Артём Кравцов ещё не знал, что обречён.

Он сидел в камере и слушал, как по коридору ведут человека. Каждый шаг — шарканье подошв по цементу — отдавался в груди глухим эхом. СИЗО привыкаешь ко всему: к запаху тушёной капусты, к храпу соседей, к тому, что никогда не знаешь, ночь сейчас или день. Но к звуку чужих шагов не привыкаешь никогда. Потому что, когда идут к тебе — это всегда плохо.

Но в этот раз прошли мимо.

Артём выдохнул. Сосед, лысый мужик с мешками под глазами по кличке Вобла, хмыкнул из своего угла:

— Расслабился, Кравцов? Рано.

— Чего ты вечно каркаешь? — Артём поскрёб ногтем стену. За три недели в этой камере он изучил каждую трещину. Эта похожа на карту материков. Эта — на лицо матери, если сильно прищуриться.

— Я не каркаю, я предсказываю. Ты в СИЗО первый раз. Думаешь, это тюрьма? — Вобла сплюнул на пол, не глядя. — СИЗО — это раздевалка. Примерочная. Тут тебе покажут, что будет дальше, но ты всё равно, не поверишь. Потом, на зоне, вспомнишь мои слова.

— И что же мне будет? — Артём не хотел спрашивать, но язык опережал голову.

Вобла прищурился. В полумраке камеры его лицо напоминало старую маску, потрескавшуюся и жестокую.

— Зависит от того, кому ты перешёл дорогу.

— Никому я не переходил.

— Вот это самое страшное, пацан. Когда человек говорит «никому», а его всё равно заказывают — значит, он чего-то не знает о себе. Что-то такое, за что другие готовы платить.

Артём тогда не придал значения этим словам. Он думал, что Вобла — обычный старый зек, который слишком много говорит от скуки. В СИЗО таких полно. У каждого своя философия, своя правда, своя вера в то, что именно он понял жизнь, а все остальные — дураки.

Но кое-что Артём всё же заметил.

В тот же день, когда его вывели на прогулку — пятнадцать минут в бетонном мешке под открытым небом, где даже небо видно только через сетку — он увидел оперативника. Тот стоял у выхода и говорил по телефону. Негромко, почти шёпотом, но в тишине тюремного двора каждое слово разносилось как по воде.

— Да, этот. Кравцов. Готовьте бумаги.

И всё. Оперативник убрал трубку, взглянул на Артёма — коротко, без эмоций — и ушёл внутрь.

Артём тогда подумал: может, речь идёт о другом Кравцове. Фамилия не редкая. Но внутри уже завязался холодный узелок. Тот самый, который не развяжешь, пока не поймёшь, что происходит. А поймёшь — уже будет поздно.

Следующая подсказка пришла через день.

Артёма вызвали на допрос. Формальный, ничего значащий. Следователь — молодой, с прыщавым лицом и дорогими часами на тонкой руке — листал дело и задавал вопросы, на которые уже знал ответы.

— Кравцов, у вас есть враги?

— Нет.

— Врагов у всех есть. Конкретно: кто мог желать вам зла?

— Никто.

— Может, потерпевшие? Вы им сломали челюсть, нос, рёбра…

— Они убили моего брата.

Следователь поднял глаза. В них не было сочувствия. И злобы тоже не было. Было только утомлённое равнодушие человека, который видел сотни таких, как Артём.

— Ваш брат, Кравцов, мёртв. Вы — живы. Это надо ценить. Если у вас есть информация об угрозах…

— Нет у меня информации.

Следователь вздохнул, закрыл дело и посмотрел прямо в глаза Артёму.

— Тогда я бессилен. Советую вам в колонии держаться тихо. Не влезать в разборки, не искать правды, не задавать лишних вопросов. Вы меня поняли?

— Понял.

— Свободны.

Конвой забрал Артёма и повёл обратно. По пути они прошли мимо комнаты, где оформляли документы на этап. Дверь была приоткрыта. Артём успел заметить стопку бумаг — и на верхнем листе свою фамилию. Не просто фамилию. Целиком: Кравцов Артём Сергеевич, 1994 года рождения, этапируется в ИК-6 особого режима.

Особого режима.

Сердце пропустило удар. Артём замер, и конвоир дёрнул его за рукав:

— Шевели ногами, Кравцов.

— Это ошибка, — сказал Артём, не узнавая своего голоса. — Мне же общий дали. Три года общего. Там в бумагах…

— А ну молчать! — конвоир ударил его под дых. Не сильно, так — обозначить. — Твоё дело читать, когда разрешат.

Они пошли дальше, но внутри Артёма всё оборвалось. Особый режим — это не просто колония. Это место, откуда люди выходят либо через пять лет, либо вперёд ногами. Самые страшные преступники. Самая жестокая охрана. Самые бесправные законы. И главное — туда не отправляют за статью 112. Туда отправляют тех, от кого хотят избавиться.

Вобла заметил его состояние, едва Артём переступил порог камеры.

— Ну что? — спросил старый зек, не поднимая головы. — Сказали тебе?

— Что сказали?

— Что ты труп. Я ж говорю: СИЗО прощается последним. Обратно сюда ты уже не вернёшься. Никто не возвращается, когда в деле замешаны такие люди.

— Какие люди? — Артём опустился на топчан. Ноги стали ватными.

— А такие, у кого хватает денег и власти переписать твой маршрут через полстраны. Засунуть тебя в этап, которого не существует. Подменить бумаги. Подмазать конвой. — Вобла посмотрел на Артёма с чем-то, похожим на жалость. — Ты хоть знаешь, кто заказал твоего брата?

— Пьяные уроды у ларька.

— А кто за ними стоял? Думаешь, просто так, случайно, у ларька? Твой брат кому-то сильно помешал, Кравцов. И теперь этот кто-то решил замести следы. Вместе с тобой.

Артём хотел возразить — но не смог. Потому что в глубине души он знал, что Вобла прав. Макс перед смертью стал странным. Он не пил, не гулял, перестал звонить матери. А за неделю до гибели пришёл к Артёму и сказал: «Тёма, если со мной что-то случится — не лезь. Не ищи правду. Просто живи дальше».

Артём тогда рассмеялся. Сказал, что брат насмотрелся фильмов.

Через неделю Макса не стало.

И вот теперь Артём сидит в СИЗО, пахнущем мочой и страхом, и понимает, что брат не был параноиком. Он просто знал что-то, чего Артём не знал. Может, то же, что знает Вобла. Или следователь с дорогими часами. Или тот оперативник с телефоном.

В камеру принесли ужин — баланда с жиром, хлеб, кружка кипятка. Артём не притронулся.

— Ешь, — сказал Вобла. — В этап поедешь голодным — первый же конвоир сделает из тебя инвалида. Там не будет времени жаловаться на живот.

— Откуда ты всё это знаешь?

Вобла усмехнулся. Отхлебнул кипятку, поморщился.

— Я на этом этапе дважды был, Кравцов. Первый раз — молодым, как ты. Думал, что мне просто не повезло. А второй раз — когда понял, что «не повезло» не бывает. Всё, что с тобой происходит в системе, происходит не просто так. Кто-то за это заплатил. Деньгами или кровью. Чаще всего — чужой.

— И что мне делать?

— А что ты можешь? — Вобла пожал плечами. — В автозаке не бойся. Страх чувствуется — как запах пота. Звери чуют его за версту. Не доверяй конвою, даже если они будут улыбаться. Не лезь в разговоры зэков, пока сам не поймёшь, кто друг, а кто враг. И помни главное: на этапе ты не один. Враги у тебя есть. Но, может быть, друзья тоже найдутся.

— Ты? — спросил Артём с надеждой, которая показалась ему самому глупой.

Вобла покачал головой.

— Я старый и хитрый. Меня в ваш этап не посадят — я на хозяйственные работы иду, в другую сторону. Я тебе только слова могу дать. А слова, Кравцов, это мало. Тебе нужны будут руки. И стволы.

Ночью Артём не спал. Он лежал на топчане, смотрел в потолок и вспоминал брата. Их детство. Рыбалку на маленькой речке. Максову улыбку, широкую и мальчишескую, с ямочкой на щеке. Как они менялись игрушками, потому что денег на новые не было. Как Макс сказал однажды: «Тёма, если я умру, у тебя всё равно будет семья. Ты сильный. Ты справишься».

Артём тогда не понял, зачем брат говорит такое.

Теперь понял.

Под утро он провалился в тяжёлый сон без сновидений. А когда открыл глаза — над ним стоял конвоир с наручниками.

— Кравцов. Подъём. Этап через час.

Артём сел. Надел ботинки. Посмотрел на Воблу — тот уже отвернулся к стене, делая вид, что спит. Прощаться не стал.

И правильно.

В СИЗО никто не прощается.

Потому что если ты уходишь в этап и знаешь, что обратно не вернёшься — слова уже не нужны.

Через час автозак захлопнулся, и Артём Кравцов исчез из системы обычных заключённых навсегда. Его больше не существовало как человека с правами, именем и будущим.

Остался только груз.

Груз, который кто-то очень богатый и очень жестокий решил уничтожить по дороге.

И СИЗО, который видел его в последний раз, не сказал ему ничего, кроме одного:

— Удачи, Кравцов. Ты ей понадобишься.

Глава 3. Посадка: лица, клички, судьбы

Автозак стоял на заднем дворе СИЗО, и снег уже успел припорошить его крышу.

Шесть утра. Темнота такая густая, что дальше собственного носа не видно. Артём щурился от ветра, который бил прямо в лицо, и пытался рассмотреть тех, кого посадят с ним. Это был первый закон выживания на этапе: узнать врагов и попутчиков до того, как захлопнется дверь.

Конвой выстроил их в шеренгу — двадцать человек, дрожащих от холода в своих тонких робах. СИЗОвские «прогулочные» костюмы не спасали от февраля. Ветер пробирал до костей, забирался под воротник, выстужал изнутри быстрее, чем любой мороз.

— Перекличка! — рявкнул старший конвоя, коренастый майор с лицом, изъеденным оспой. — Называю фамилию — ответить «я». Без соплей, без разговоров.

Он развернул мятый лист и начал читать:

— Бережной?

— Я.

Голос спокойный, низкий. Артём покосился влево — там стоял мужчина лет сорока, плотный, с квадратной челюстью и тяжёлым взглядом. На лбу — шрам, белый, как нитка. Руки сложены на груди, даже холод не заставил его съёжиться. «Бывалый», — подумал Артём.

— Гребнев? — продолжил майор.

— Тут я.

Голос с кавказским акцентом. Молодой парень, почти ровесник Артёма, с чёрными, как уголь, глазами и тонкими, нервными пальцами, которые всё время что-то перебирали — невидимые чётки, спички, собственную жизнь. Гребнев, значит. Запомнить.

— Дроздов?

Тишина.

— Дроздов, мать твою!

— Здесь я, — раздалось из конца шеренги.

Этот голос заставил Артёма вздрогнуть. Хриплый, надтреснутый, будто человек лет десять пил нашатырь и глотал битое стекло. Он обернулся — и увидел его. Того самого. С татуировкой на груди, которую даже сквозь робу было видно. Два глаза. Выколотые. На месте сосков.

— Кто это? — шёпотом спросил Артём у стоящего справа пацана.

Тот — молодой совсем, губы дрожат то ли от холода, то ли от страха — ответил еле слышно:

— Дрозд. Легенда. Он в девяностых пол-области положил. Говорят, двадцать два трупа. А потом его свои же сдали, чтобы хату не делили.

— Двадцать два?

— Менты говорят — восемь. Но кто ментам верит? — пацан зябко повёл плечами. — Он на зоне себе глаза на груди выбил. Сказал, чтобы всегда видел, откуда нож придёт.

— Дальше! — майор прокашлялся. — Ермаков?

— Ермаков тут.

Хриплый бас. Артём узнал того самого здоровяка с кинжалом на шее. Вблизи он выглядел ещё страшнее: лицо в оспинах, нос сломан и сросся криво, под глазами — намятые, старые синяки, которые уже не проходят. Ручищи как лопаты, пальцы — как сардельки, унизанные перстнями-печатками, которые не снял даже в СИЗО. Кличка «Кинжал» сама прилипла к нему в голове.

— Зимин?

— Я.

Этот был похож на учителя физкультуры — спортивный, подтянутый, с правильными чертами лица и сединой на висках. Но что-то в нём было не так. Слишком спокойный для этапа. Слишком чистый. Артём запомнил его лицо — такое же запоминаешь на всякий случай.

— Кравцов?

— Я.

Артём шагнул вперёд. Его голос не дрогнул, и он сам себе удивился. Внутри всё тряслось, но внешне он выглядел собранным — как учил Макс: «Тёма, если боишься, делай лицо кирпичом. Никто не должен знать, что ты уязвим».

Майор скользнул по нему взглядом — коротким, как укол иглы — и что-то пометил в своём списке. Артём заметил это. Майор смотрел на него чуть дольше, чем на остальных. И черкнул что-то не карандашом — ручкой, сильно нажимая на бумагу. Отметил. Внёс в список. Отправил в расход.

— Лапшин? — продолжил майор, но Артём уже не слушал.

Он впитывал лица. Все двадцать. Каждое — отдельная судьба, отдельная история, отдельный способ выживать. Или умирать.

Тощий мужик с бегающими глазками — тот самый, кого Артём приметил ещё в пересылке — оказался Климом по кличке Шатун. Псих. Диагноз — в деле, но на зоне таких не лечат, их используют. Или они сами используют всех вокруг.

Рядом с Шатуном стоял горбоносый молдаванин лет тридцати — «Цыган», как его сразу же окрестили соседи. Крупный, с масляными глазами и цепкими руками картёжника. Артём почему-то подумал, что от этого человека нужно держаться дальше всех. Есть такие люди — они улыбаются, пока режут горло.

Два брата, почти близнецы — Колька и Витька Шумилины. Мелкие воришки, «щипачи», как их называет Вобла. Они переглядывались, перешёптывались, не скрывая страха. Их Артём не боялся — таких раздавить легко. Вопрос: кто придет их давить?

Старик. Настоящий старик, лет шестидесяти пяти, согбенный, с белыми, как снег, волосами и водянистыми глазами. Его посадили за торговлю самогоном — третий срок, последний, потому что здоровье уже не то. Артёму стало его жаль. Жалость на этапе — роскошь, которой он не мог себе позволить.

И ещё один. О котором все молчали. Который стоял в самом конце, ни с кем не разговаривал, не смотрел по сторонам. Просто ждал. Как снайпер перед выстрелом.

— Кто это? — спросил Артём у пацана слева, но тот только пожал плечами. Никто не знал.

А потом этот человек поднял голову, и Артём увидел его глаза. Чёрные. Пустые. Как два колодца без дна. В них не было ни злобы, ни боли, ни надежды. Только знание. Он знал что-то, чего не знали другие. Может, знал, чем всё кончится.

Артём снова отвернулся первым.

— Посадка! — скомандовал майор.

Их погнали к автозаку. Два конвоира у двери — молодые, с автоматами и глазами-льдинками. Они смотрели на заключённых как на скот, который нужно загнать в фургон и забыть до прибытия.

Внутри автозака было темно, тесно и пахло так, будто здесь уже возили мясо. В прямом смысле. Кто-то из прежних этапников не выдержал дороги — и запах въелся в деревянный пол, в железные стены, в сам воздух.

Артёма затолкали в угол. Слева оказался Гребнев — тот самый нервный парень с кавказским акцентом. Справа — старик-самогонщик, который сразу же закрыл глаза и начал шевелить губами. Молился.

— Ты, — раздалось откуда-то из темноты.

Артём поднял голову. Напротив, сидел Ермаков — Кинжал. В полумраке его лицо казалось вырезанным из дерева: грубо, страшно, без единой человеческой эмоции.

— Ты Кравцов? — спросил он.

— Я.

— Слышал про тебя.

— Что слышали?

Кинжал усмехнулся — медленно, одними уголками губ.

— Что ты уже труп. Просто пока не знаешь об этом.

В автозаке стало тихо. Даже Шатун-псих замолк — прижался к стене и смотрел на Кинжала, как кролик на удава.

— Заткнись, Ермаков, — вдруг сказал тот, чёрный, с пустыми глазами. — Не пугай пацана.

Все повернулись к нему. Кто посмел осадить самого Кинжала? Но Ермаков не ответил. Просто скрестил руки на груди и закрыл глаза. Признал чужую власть.

Артём перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Он только что увидел иерархию, которую не разглядишь в суде и не прочитаешь в деле. На самом верху — чёрный с пустыми глазами. Чуть ниже — Кинжал. А потом — все остальные. И он, Артём Кравцов, где-то у самого дна.

— Трогаемся! — крикнули снаружи.

Автозак дёрнулся. Кто-то ударился головой о железо, выругался. Гребнев заскулил — тонко, по-детски. А Шатун вдруг запел:

— «Владимирский централ, ветер северный…»

— Заткни пасть, — рявкнул Кинжал, и песня оборвалась.

В наступившей тишине слышно было только, как гудят покрышки по утреннему снегу и как старик шепчет «Отче наш». Артём закрыл глаза и попытался представить, что будет через час, через два, через пять. Не получилось.

Потому что будущего не было.

Была только дорога.

И двадцать судеб, которые очень скоро начнут отваливаться одна за другой, как гнилые зубы.

Артём открыл глаза и вдруг поймал взгляд того, чёрного. Тот смотрел на него — не отрываясь, не моргая. И на его губах за змеилась странная, полумёртвая улыбка.

Она не предвещала ничего хорошего.

Автозак выехал за ворота СИЗО, и последний огонёк города погас где-то позади. Впереди была только тайга. И снег.

И лица.

Двадцать лиц, двадцать кличек, двадцать судеб.

Некоторые из них Артём запомнит навсегда. Других — забудет через минуту после того, как они перестанут дышать.

Автозак набирал скорость, увозя их в никуда. И никто из них ещё не знал — кто следующий.

Но это знал тот, чёрный.

Он знал всё.

И молчал.