Kitobni o'qish: «Нахоязычные скифы и аланы – реальность или миф?»

Северо-Осетинский институт гуманитарных и социальных исследований им. В.И. Абаева – филиал Федерального научного центра «ВНЦ РАН»

Рецензенты:

доктор ист. наук Р. Г. Дзаттиаты,

канд. ист. наук Ю. С. Гаглойти

© Туаллагов А. А., 2008

© Григорян В. С., дизайн, 2008

© Оформление. ГУП «Издательство «Ир», 2020

Предисловие

Противостоять воздействию подобной мифологии чрезвычайно трудно, поскольку, существуя в измерении «веры», она нечувствительна к научной аргументации. Поступки же людей определяются не «объективно существующей» ситуацией, а тем, каким образом они её воспринимают.

Недооценивать эту своеобразную идеологию было бы опасно: миф, как замечал ещё Николай Бердяев, «может заключать в себе взрывчатую динамическую энергию и двигать массами, которые мало интересуются научной истиной, и вообще истиной».

В. Шнирельман

Предлагаемый читателю небольшой сборник вызван к жизни известными событиями и нынешним положением в отношениях Северной Осетии и Ингушетии. Человечество знает многие примеры того, как различного рода интерпретации истории служили поводом для неблаговидных политических деяний. Одной из сфер современного применения подобных интерпретаций стали межнациональные отношения на Северном Кавказе. Поэтому в настоящее время перед специалистами-историками стоит актуальная задача своевременного и компетентного анализа появляющихся опусов различных авторов, изначально направленных не на поиск исторической истины, а на обслуживание тех или иных политических интересов.

В основу сборника легли статьи автора, опубликованные в научных изданиях Владикавказа (Вестник ВНЦ, 2004, т. 4, № 1) и Ростова-на-Дону (Южнороссийское обозрение. 2004, № 22, 24). Учитывая задачи данного сборника, они были несколько переработаны. Первую часть сборника представляет статья, написанная автором после более полного ознакомления с современными работами, в которых т. н. учёные всеми силами и способами стремятся провозгласить антинаучный тезис о прямом генетическом родстве нахских народов с аланами. Здесь заинтересованный читатель сможет ознакомиться с достаточно полной на период до 2005 г., когда и был составлен предлагаемый труд, картиной имеющихся наработок и утверждений по поводу мифических нахоязычных алан, а также тех причин, которые, по мнению автора, обусловили их появление.

Вторая часть представляет рецензию автора на одну из книг, посвящённых частной проблеме – истории Магаса, столицы средневековой Алании. Она была написана по предложению опубликовавшей книгу стороны с обещанием издания её в Ингушетии. Однако впоследствии, после предоставления подготовленной рецензии, в её публикации было отказано. Вопрос мог быть исчерпан. Но после такого отказа в газете «Ингушетия» от 2 марта 2004 г. появилась первая часть статьи полковника медицинской службы запаса Ю. Тимерханова, ныне представляющегося краеведом, под названием «Рецензия на рецензию». Её автор объяснил свою публикацию тем, что ему «… совершенно случайно попалась 10-страничная рецензия…». Следует с благодарностью отметить, что в Ингушетии нашлись силы, которым хватило мудрости и воли, чтобы пресечь дальнейшую публикацию столь, мягко говоря, необъяснимого ни с научной, ни с моральной точки зрения материала. Но в сложившейся тогда ситуации я посчитал себя уже обязанным опубликовать рецензию в научном журнале во Владикавказе. Теперь с ней может ознакомиться и более широкий круг читателей, которым предоставляется возможность делать собственные выводы о технологии и аргументированности идеи нахоязычия алан.

Третья часть сборника составлена на основе статьи автора, посвящённой проблеме пребывания скифов на Северном Кавказе. В ней приводится общий круг известных письменных источников, анализ которых лежит в основе научных разработок специалистов-скифо-логов. Хочется надеяться, что представленные в работе источниковая база, а также далеко не полный круг весьма обширной и разноплановой современной исследовательской литературы помогут читателю сформировать общее представление о сложности и специфике научного исследования затрагиваемой проблемы. На этом фоне читателю, как я полагаю, будет легче разобраться в «объективности и научности» исследований о нахоязычии алан. Исходя из тематической направленности сборника, мною была изъята часть, посвящённая анализу идеи тюркоязычия скифов. Возможно, в будущем мне удастся опубликовать и её на основе проведённого дополнительного анализа имеющихся разработок. Уважаемому читателю пока остаётся только поверить автору на слово об удивительной и, видимо, закономерной схожести способов достижения запрограммированного сторонниками обоих направлений вывода.

В ходе работы для меня становилось всё более ясно, что перед нашими народами стоят только два пути. Первый – это путь консервации старых и накопления новых обид и претензий друг к другу, вражды и нетерпимости, ведущих к новым жертвам, потерям, горю и самоубийственному концу. Второй – путь сдержанности, постоянного поиска компромиссов, взаимного доверия и понимания, ведущих к миру и добрососедству. Как показывает практика, второй путь гораздо тяжелее, прежде всего, для человеческой души. И всё-таки, не дай нам Бог явить глупость и пойти за теми из нас, кто сеет вражду оружием и словом, одинаково безжалостно и подло лишает будущего нас и наших детей.

«Ингушская Алания» и «ингуши-аланы»

(от реальности к мифу и от мифа к реальности)

В последние годы одной из наиболее популярных идей среди ингушской интеллигенции стало утверждение о генетической связи ингушей с аланами, которых представляют нахоязычным народом. Видимо, среди основоположников данного «нового направления» следует признать чеченского филолога Я. С. Вагапова (1980а, 19806, 1981, 1984, 1990, 1991, 1996), неоднократно обращавшегося в своих статьях к известным из научной литературы данным по аланской ономастике, топонимике и т. д. Основная часть его «открытий» была обобщена в монографическом издании. Приёмы доказательств Я. С. Вагапова стали практически общепринятыми для его последователей. Им, прежде всего, присуще полное игнорирование законов исторического развития языка, компенсируемое личной убеждённостью, что всё аланское должно быть нахским и, соответственно, легко объяснимым при помощи современных ингушского и чеченского языков. Таким образом, для названия самих алан легко подбираются созвучные нахские слова.

Показательно, что американский лингвист Л. Згуста, специально обратившийся к разбору мнений о языке Зеленчукской надписи, вынужден был отметить, что предложенное нахское толкование неубедительно (Zgusta, 1987). Его конкретный анализ доказательной базы Я.С. Вагапова вызвал неудовольствие у ингушского краеведа Ю. Тимерханова (2004), обвинившего Л. Згусту в искажениях и незнании ингушского языка. Краевед настаивает на правильности нахского перевода, в частности, указывая на справедливость мнения о заимствовании осет. furt/fyrt – «сын» из ингушского языка. Видимо, природному носителю ингушского языка остался неизвестен научно установленный факт, что согласный ƒ исторически чужд ингушскому языку, появившись достаточно поздно под несомненным осетинским влиянием (Абаев, 1959; Гониашвили, 1977). Такое положение, например, прекрасно демонстрируют заимствования из осетинского. А осет. furt/fyrt имеет вполне надёжную иранскую этимологию (Абаев, 1996а). Здесь я уже не буду касаться других частных утверждений Я. С. Вагапова, таких, как размещение упомянутых Птолемеем аланорсов к северу от Азовского моря возле неких славян, идентификация нахчаматеан «Ашхарацуйц» с чеченским племенем и т. д., поскольку любому специалисту вполне понятно явное незнание автором используемых им источников.

Представители «нового направления», видимо, опираясь на наблюдения специалистов о собирательном характере термина «алан» в ряде нарративных источников, устранились от необходимого анализа сведений отдельно взятых материалов, что «позволило» им заявлять о том, что среди алан были не только ираноязычные, но и иные кавказские элементы, сводимые, в конечном счёте, к нахским (Плиев, 1997). Пожалуй, никто из алановедов и не утверждал, что в состав объединений алан на разных территориях и в разные времена не входили представители иных этносов, тем более, в период создания Аланского государства. Однако в результате они не становились этническими аланами. Подобные примеры хорошо известны в истории других народов и государств. Полагаю, сторонники нахоязычия алан никогда не согласятся с утверждением, что чеченцы или ингуши, служившие, например, в русской армии и ставшие гражданами России, тем самым превратились в русских. Наконец, был сделан и окончательный вывод об изначальном нахоязычии всех алан или, как вариант, о культурной ассимилияции ираноязычных алан, автоматически превращающей Аланию в нахское государство (Сигаури, 1997). Показательно, что, подбирая основу для нахской этимологии названия «алан», нередко используют нахский социальный термин «але», «аьла», «эли» – «князь/господин», совершенно забывая предположение А. Н. Генко о его заимствовании. Такая «забывчивость» представлена на фоне переиздания работы А. Н. Генко в сборнике, в котором соответствующая часть об ингушских заимствованиях из осетинского языка просто изъята (Ингуши… 1996).

Работы Я. С. Вагапова, по существу, стали отправной точкой для создания последующих опусов о неких нахоязычных аланах, в которых говорится, что Я. С. Вагапов «доказал», «установил» и т. д. Уже его первые работы вызвали одобрение соотечественников, призывавших искать древние следы чеченцев и ингушей через алан и среди алан, с возложением особой надежды на языковедов, поскольку Я. С. Вагапов уже «объяснил» через нахские языки значение слова «алан» (Багаев, 1978). Лингвистическая эквилибристика Я. С. Вагапова подвигла его последователей к расширению сферы приложения своих усилий, и теперь нахоязычными стали сарматы, скифы и даже киммерийцы (Джамирзаев, 2002). До сегодняшнего дня наиболее слабой, если только можно найти иную, стороной указанных построений является археологический аспект. Наиболее полно и последовательно стремился найти повод для объявления аланских погребальных памятников принадлежащими нахоязычному населению Р. Д. Арсанукаев (1990а, 19906, 1991, 1992, 2002 и т. д.), чьи поиски также вылились в издание монографии. Автор, ныне гражданин Канады, упорно настаивает на тезисе некоторых исследователей, что катакомбный обряд погребения не был свойственен сарматам, а катакомбы сопоставимы со склеповыми сооружениями. Далее следует утверждение о зарождении на Северном Кавказе аланской материальной культуры, обусловленной внутренним развитием нахских племён. Вызывает недоумение игнорирование хорошо известных в науке фактов, противоречащих данным гипотезам (Туаллагов, 20016). Наукой давно и достаточно подробно рассмотрены проблемы взаимоотношений средневековых алан и нахов на примере археологических материалов, которые нашли себе вполне чёткое подтверждение и в устной традиции ингушей (Виноградов, 1985). Но эти разработки оказываются вне рассмотрения. В принципе, такой подход весьма характерен для приверженцев теории нахоязычия алан, которые либо не знают, что плохо, либо умалчивают, что ещё хуже, огромный массив научных разработок, весьма аргументированно опровергающий их позицию. Что касается способов интерпретации Р. Д. Арсанукаевым данных письменных источников, то некоторые из них проанализированы в третьей части предлагаемой работы.

Вот на такой основе и были взращены нынешние «теории» нахоязычия алан и прямой генетической преемственности между аланами и ингушами. Последователи этих взглядов, как и их предшественники, в первую очередь делают ставку на легко усваиваемые соотечественниками переводы с ингушского языка. С другой стороны, некоторые из них стремятся расширить свою доказательную базу за счёт, например, достаточно вольных интерпретаций материалов Нартовского эпоса, забывая как о специфике подобного рода источников, так и, соответственно, о специфике методов их анализа. Вполне надёжно установленный многими исследователями адаптационный характер Нартовского эпоса нахов, при котором сохраняются как мотивы противостояния местных героев с воинственными чужаками нарт-орстхойцами, так и мотивы признания нартов собственными героями, является наиболее раздражающим фактом. Поэтому из одной работы в другую переносится тезис о том, что якобы речь должна идти об историческом противостоянии горных и плоскостных нахов (Мужухоев, 1992, 1995, 1996; Мужухоев, Мужухоева, 1995; Мужухоева, 1991).

Выдвигаются аргументы в пользу появления алан в горных ущельях, заселённых местными племенами, только после поражения от татаро-монголов. Надёжно установленные археологическими данными факты заселения аланами горных районов, по крайней мере с VI в. н. э., вообще не упоминаются. Сделанный умозрительным путём вывод о том, что термин «алан» покрывал в этническом плане ближайших предков чеченцев и ингушей, становится основой для работ М. Б. Мужухоева (1996).

Примечательно, что С. М. Джамирзаев (2002), утверждая этнический характер термина «алан» для нахов и ссылаясь на мнение В. И. Марковина, что скифо-сарматские племена являются прямыми предками нахов, даёт сноску на работу именно М. Б. Мужухоева. Последний же, цитируя слова В. И. Марковина (1991), что прямыми предками чеченцев и ингушей являются племена скифо-сарматского времени, под которыми автор понимает потомков носителей каякентско-харачоевской культуры, испытавших влияние кобанцев, в конечном счёте, «переводит» сказанное в плоскость этнической принадлежности алан. Сторонники нахоязычия алан, вопреки всем данным исторической науки, исходят из идеи автохтонности аланского населения Северного Кавказа, поскольку в противном случае они вступят в ещё одно непреодолимое противоречие с данными исторической науки. Поэтому и Р. Д. Арсанукаев, и М. Б. Мужухоев, и другие их единомышленники в первую очередь обращаются к истории носителей кобанской археологической культуры. Они и объявляются древним нахоязычным населением Северного Кавказа, в результате определённых трансформаций превращающимся в алан.

Не буду полностью разбирать используемые М.Б. Мужухоевым доводы, отмечу лишь частные положения. Так, обращаясь к известным историческим источникам, упоминающим гаргареев, автор объявляет об их принадлежности к древненахскому этносу на основе якобы сугубо нахской лексемы «гаргар». Однако в специальных работах отмечалось, что речь идёт о нахо-дагестанском источнике, включающем аварский, рутульский, цахурский языки. Автор, обращаясь к образу амазонок, вообще не отдаёт себе отчёта в том, что данный образ изначально связан с малоазийским регионом (хотя его связи могут быть и более обширны), становясь неотъемлемой частью мифологических представлений, которые затем подвергаются разнообразной историзации.

Что касается кобанской культуры, то ещё никому не удавалось вывести изначально аланскую культуру из кобанской. Кроме версии о нахоязычии кобанцев равные права на жизнь имеют версии о её нахо-дагестанской или протоадыгской принадлежности, не говоря уже об иных возможных вариантах. В настоящее время существует две точки зрения на сущность самой кобанской культуры. Согласно первой, речь идёт об этнокультурной общности, предполагающей моноэтническую среду, но не исключающей определённые этнические особенности. Согласно второй, к которой всё более склоняются специалисты, следует говорить о кобанской культурно-исторической общности, предполагающей как существование нескольких синхронных культур (соответственно с предшествующим поликультурным образованием), так и нескольких этносов. В конечном счёте, значительную важность приобретает вопрос о количественной и качественной роли субстрата в сложении того или иного варианта кобанской культуры. И до появления алан кобанская культура уже испытала на себе заметное влияние со стороны скифов, савроматов и сарматов. В последнее время открываются факты взаимодействия кобанской и древнемеотской культур.

Невозможность оторвать нахскую историю от древнего единства в рамках нахо-дагестанской общности вообще может привести к отказу от гипотезы о древненахской принадлежности кобанцев. Сейчас вполне надёжно устанавливается связь древненахского населения с носителями каякентско-харачоевской культуры, что вполне аргументированно соответствует историко-этническим процессам на всём Северо-Восточном Кавказе. Из последних работ по этой проблеме можно рекомендовать статью В. И. Марковина (2001), посвящённую, в том числе, и памяти Я.С. Вагапова. Однако данные научные разработки элементарно игнорируются. В этом заключается ещё один из способов «доказательств». Специалистам хорошо известно, что многие вопросы истории, археологии и других смежных дисциплин, привлекаемых ими (антропология, лингвистика и т. д.), зачастую находятся в состоянии обязательной дискуссии, в ходе которой выдвигаются различные предположения и версии. Сторонники же нахоязычия алан выбирают из неё наиболее, по их мнению, подходящую гипотезу или версию, которая и преподносится читателю как единственно существующая, верная и научно доказанная.

Особые старания прикладывает в данном направлении ещё один сторонник нахоязычия и древнеингушского происхождения алан – «краевед и архивариус» Б. Д. Газиков (2001а, 20016, 2002а, 20026, 2002в, 2003). Здесь в ходу всё те же «сирены созвучий» при интерпретации данных фольклора, топонимики и антропонимики, безапелляционные утверждения по поводу образов и названий осетинского Нартовского эпоса. Под «кавказским субстратом» в этногенезе современных народов подразумевается «народ ингушского толка». Появляются и новые утверждения о генетической связи осетин-дигорцев, населяющих западные земли современной Северной Осетии, с предками ингушей, а осетин-иронцев, непосредственно граничащих с ингушами, с некими пришлыми позднее иранцами. Особенно может впечатлить читателя перечисление наименований «в древности» и «средневековье» ингушей, в которое входят унны, саки, овсы, аланы, асы и гелы. Основным аргументом автора зачастую становятся простые формулировки, типа «мы считаем», «на наш взгляд». В отношении названия «алан» опять используется давно известное с работ основателя яфетической теории Н. Я. Марра название божества Хал. Для доказательства того, что единственный на Северном Кавказе народ, именующий себя «ас», – ингуши, указывается на ингушское «колено Асдой (Оздой)». Расположение аланских городов и маршрут похода Тимура всеми силами привязываются к территории современной Ингушетии, для чего широко используются не анализ сведений письменных источников, а данные ингушского фольклора и соответствующие объяснения из местной топонимики.

В работах Б. Д. Газикова нередко упоминаются опусы Н. Д. Кодзоева, якобы установившего тот или иной факт из истории нахоязычных алан. Надо отметить, что подобные взаимообратные сноски легко можно обнаружить в работах и самого Н. Д. Кодзоева. Таким образом, перед неискушённым читателем создаётся картина значительных достижений ингушских исследователей, открывших наконец историческую истину. Перу Н. Д. Кодзоева (1995, 1998а, 19986, 1998в, 2000а, 20006, 2001а, 20016, 2002а, 20026, 2002в, 2003, 2004) принадлежат различные статьи и монографические издания, в том числе и учебное пособие для общеобразовательных школ. Методика работы автора построена на тех же принципах, что и у его единомышленников (подробнее смотри во второй части предлагаемой работы).

Стремление во что бы то ни стало утвердить мнение о нахском происхождении алан вполне объективно наталкивается на признанную в исторической науке связь алан с миром ираноязычных кочевников и последующим формированием ираноязычных осетин. Поэтому предпринимаются всевозможные попытки «отстранить» историю осетин от истории алан. При этом авторы не замечают явных противоречий в своей позиции. С одной стороны, они подбирают известные, например, разработки некоторых антропологов о принадлежности осетин к кавказскому расовому типу, отличному от аланского, с другой стороны, указывают на вполне объективные данные об участии в этногенезе осетин местного населения. Таким образом, осетины оказываются без аланских корней, но в то же время потомками местного населения, представляющегося всё теми же предками алан.

Многие из интересующих нас авторов любят достаточно часто и пространно цитировать разработки тех антропологов, которые в прошлом делали упор на кавказском антропологическом типе осетин, объединяющем их с соседними кавказскими народами. При этом даже без краткого упоминания остаются известные специалистам современные исследования, отмечающие неоднородность в антропологическом плане как горского населения, так и появившихся алан, а также иные наблюдения по антропологии собственно осетин (Абрамова, 1997; Герасимова, 1976, 1994, 2002, 2003, 2004; Тихонов, 1994; Шевченко, 1986). Особое пристрастие у сторонников нахоязычия алан вызывают работы В. И. Абаева, затрагивающие проблемы кавказского субстрата в языке осетин. Сама идея кавказского субстрата в формировании осетинского языка является продуктом «нового учения о языке» Н. Я. Марра. Именно данное учение побудило В. И. Абаева, например, признать в названиях осетин иронцев и дигорцев местное (автохтонное) происхождение. Однако такое решение имеет вполне аргументированные возражения (Туаллагов, 1998, 2001 в). В качестве демонстрации указанного процесса В. И. Абаев приводил ряд слов, источник которых оставался невыясненным. Часть из них, однако, уже получила вполне приемлемое разъяснение на основе иранских языков. Интересно, что ещё одна часть подобных слов имеет параллели среди финно-угорского материала, что отмечал сам исследователь, не находя возможности их объяснить. Если обратиться к четырёхтомному «Историко-этимологическому словарю» В. И. Абаева, можно убедиться, что иранский фонд осетинского языка составляет около 3/4 от всего лексического объёма. Вполне прав Т. А. Гуриев (1998), что влияние кавказских языков на формирование осетинского языка значительно, но лингвистическая наука не выработала критериев, позволяющих отличать субстрат от несубстрата, поэтому обычно в субстрат отводят заимствования и неизвестные слова. То же касается оценки фонетических, грамматических и других явлений. Кстати, следует указать, что сам В. И. Абаев, отмечая субстратные черты для указанных явлений, вовсе не сводил их к древненахской основе, указывая на влияние и закавказских, и западнокавказских языковых групп. Причём, наблюдения многих лингвистов и антропологов позволяют склониться к мнению о значительном участии в сложении аланских объединений и последующем формировании осетинского народа представителей именно адыгского мира.

Установленное научными методами отнесение языка алан к иранской группе языков и ираноязычие осетин при всех попытках хоть как-то оспорить языковую принадлежность первых оставляло непреодолимое препятствие в виде того непреложного факта, что осетины реально существуют. Простое решение Б. Д. Газикова о формировании осетин за счёт появления на Северном Кавказе каких-то иранцев, конечно, не могло способствовать устранению «осетинского вопроса». Недавно было найдено радикальное решение. X. 3. Бакаев, выступив под псевдонимом Дени Баксан (1999), опубликовал враждебную монографию, представляющую собой дикую смесь русофобии, антисемитизма и осетинофобии (работа была уже дважды (!) опубликована и даже размещена в Интернете – www.balkaria.narod.ru). Согласно этому автору, осетины, как и горские евреи (таты), терские казаки и караимы Крыма, представляют собой потомков евреев-маздакитов, которые усвоили в Иране иранский язык, а затем бежали на Кавказ и поселились среди хазар.

Для привязки этой идеи к началу осетинского этногенеза используются данные Леонти Мровели о появлении овсов в период присутствия на Северном Кавказе хазар. Сама эта попытка изначально представляется ложной, поскольку образ «хазар» в грузинском источнике достаточно специфичен (см. третью часть). Поражает желание человека писать опусы о древней и средневековой истории, заниматься вопросами этногенеза современных кавказских народов и абсолютно не знать историю своих кавказских соседей. Так, например горские евреи и таты не являются одним и тем же народом.

Горские евреи, по мнению большинства специалистов, являются потомками древних евреев, пленённых и переселённых сначала в Месопотамию, где они освоили местный язык, а затем на Северный Кавказ. Лишь из-за антисемитских явлений они с конца 30-х и особенно активно с конца 1960-х и начала 1970-х годов XX в. стали называть себя татами, т. к. говорили на татском языке. Сами же таты являются иранцами. Оба этих народа появились на Северном Кавказе как колонисты в результате политики средневековой Персии, стремившейся укрепить свои границы от набегов кочевников. Другой причиной переселения горских евреев стали гонения со стороны персидских шахов за их участие в маздакитских движениях. Сегодня под татским языком понимается язык горских евреев, по существу представляющий собой среднеперсидский язык. Сами же таты к началу XX века в основном перешли на азербайджанский язык, хотя часть из них говорит на североазербайджанском (мусульманско-татском) диалекте среднеперсидского языка. Искать еврейские корни для терского казачества вообще бесперспективно. Изощрения о созвучии Маздакии и Моздока, в первую очередь, должны удивить кабардинцев, т. к. название г. Моздока в Северной Осетии имеет кабардинское происхождение. Игра на факте ираноязычия осетин и горских евреев изначально бесперспективна, поскольку их языки принадлежат к различным группам иранских языков.

Лишь в конце своих откровений о еврейском происхождении осетин Дени Баксан указывает на источник, подсказавший ему идею «осетинского еврейства». Им является «видный кавказовед прошлого столетия В. Б. Пфаф». Действительно, доктор В. Б. Пфаф в конце XIX века опубликовал ряд статей в «Сборнике сведений о кавказских горцах», «Сборнике сведений о Кавказе», «Терских ведомостях», посвящённых истории осетин. В них он заявил о становлении осетин в результате смешения мидо-персидских и еврейских элементов в XV в. до н. э. Как время указанных событий, так и признаки еврейского компонента у осетин (левиратный брак, институт номылус, манера разговора, жестикуляция и т. д.), конечно, не имеют никаких доказательств. В своих построениях В. Б. Пфаф порой не утруждал себя их научным обоснованием. По затронутому вопросу уже редакция «Сборника сведений о кавказских горцах» (ССКГ, 1870, вып. IV, с. 1) вынуждена была отметить что «считает своим долгом оговориться, что в этих сведениях всё ещё не видно полного основания для принятия тех выводов и предложений, к которым приходит автор». М. М. Ковалевский (1995, с. 12–16), аргументированно опровергнув доводы В. Б. Пфафа, замечал: «…под влиянием слишком поспешно сделанных антропологических и филологических наблюдений г. Пфаф остановился на несчастной мысли видеть в осетинах какое-то смешение арийского народа с семитическим». Благодаря В. Б. Пфафу были собраны интересные материалы, касающиеся истории осетин. Но, в то же время, он допускал поверхностные и ничем не обоснованные высказывания и предположения, что вполне адекватно оценивалось уже его современниками.

Но ещё более поражает воображение недавно вышедшая в свет брошюра полковника медицинской службы в запасе Ю. Тимерханова, представляющегося теперь краеведом Ингушетии, под броским названием «Правда об ингушах и осетинах» (2004). Поразить она может лишь своим плагиатом идей вышеуказанного опуса Дени Баксана. Для создания у читателей впечатления о собственном научном поиске Ю. Тимерханов, хотя зачастую дословно переписывает формулировки предшественника, попросту не упоминает его имени.

Работа расширена за счёт привлечения выборочных цитат из исследований различных авторов и т. д. Это «расширение» выявило ещё более глубокое незнание истории своих соседей. Так, утверждение о самоназвании южных осетин «кудар» не выдерживает никакой критики. Кударцами в просторечье называют южных осетин северные, тогда как сами южные осетины называют себя иронцами, т. е. так же, как называют себя северные осетины-иронцы. Собственно кударцы составляют незначительную часть южных осетин и названы так по месту своего проживания (Кударское ущелье). Автор абсолютно не разобрался в проблеме пратохаров и тохаров-юэчжей. Кстати, столь любовно цитируемый им Л. Н.Гумилёв лично подписал и подарил библиотеке г. Петербурга замечательную статью Б. Лауфера, одно из самых первых (1917 г.) доказательств ираноязычия тохаров-юэчжей, которая и сейчас хранится в фондах её филиала на Литейном проспекте. Краевед даже упоминает, без какой-либо конкретизации, ингушское предание о тохарах, в связи с чем приводит ингушское выражение «Чтоб ты ушёл в Сикким!» Интересно, что Р. С. Плиев (1997), приводя данное выражение-проклятие, отмечает отсутствие толкования слова «Сикким». Автор указывает, что иногда его связывают с названием индийского штата Сикким, куда якобы нахи в древности ходили в качестве проводников купеческих караванов. Но самому Р. С. Плиеву, видимо, интереснее идея о переселении древних нахов в Этрурию по зову этрусков или в силу каких-то иных причин. Пожалуй, обе версии достойны друг друга по степени аргументации и оригинальности.

Автор упоминает и сообщение о «длинноголовых» жителях Кавказа, сравнивая их с обычаем деформации головы у алан. Остаётся только подсказать ему, что деформированные черепа на Северном Кавказе известны и в памятниках катакомбной культуры эпохи бронзы. Впервые же они встречаются в могильнике Гинчи (конец V-1 пол. IV тыс. до н. э.). Наиболее же ранние, по данным антропологии, деформированные черепа известны в Передней Азии (библ. Иерихон и др.). Без всякого обоснования упоминается некое аланское племя «оалой». Ю. Тимерханов не удосужился дать хотя бы такую ссылку, как это сделал С. М. Джамирзаев (2002) по поводу мнения, что осетины являются «иоланами», а не аланами: «Это версия высказана И. Дьяконовым в беседе с Л. Усмановым в 1989 году в Ленинграде (полевой материал)». Видимо, речь шла об OoäXoi (Ptol. V. XI, 21), которых некоторые исследователи сопоставляют с двалами, что, на мой взгляд, исходя из их локализации в источнике, достаточно спорно. Автор «не проходит мимо» и решений В. Б. Пфафа. Кстати, положение о семитском происхождении не только осетин, но и ингушей также давно высказывалось. Оно получило адекватную оценку со стороны Е. И. Крупнова (1971). Хотя его работа хорошо известна Ю. Тимерханову, он предпочитает вообще не упоминать о прошлом историографическом казусе об ингушах, а таковой же по отношению к осетинам рассматривает как очень важный факт. Возможно, краеведу будут интересны и давние предположения Л. П. Загурского и П. Зомбарта об этрусском и карфагенском происхождении осетин.

Автор отмечает древненахские корни у современных тюркоязычных балкарцев и карачаевцев, считая, что те доказывают своё аланское происхождение, обращаясь друг к другу словом «алан», называя себя аланами. Вновь яркий образчик незнания традиций своих соседей. Слово «алан» при обращении балкарца или карачаевца не несёт в себе этнической нагрузки. Так балкарец или карачаевец может обратиться и к представителю любого другого народа, если полагает, что тот владеет его языком. Пикантность последнего довода Ю. Тимерханова заключается ещё и в том, что он позаимствован у балкарских авторов, использовавших его для доказательства аланского происхождения только балкарцев и карачаевцев. Но у них аланы рассматривались как изначально тюркоязычный народ. Я уже не буду касаться использования автором имён и разработок Н. Д. Кодзоева, Я. С. Вагапова, Б. Д. Газикова, М. Б. Мужухоева, Р. С. Плиева, Н. Я. Марра и других, поскольку в них нет ничего нового.

Пожалуй, процветающее в Ингушетии «краеведение» под маской «алановедения» достигло своего пика. Рождённый им миф об ингушской Алании и аланах-ингушах во многом обязан своим появлением современным жизненным реалиям. Среди них, видимо, в первую очередь следует учитывать субъективный фактор. Любой человек, а тем более представитель кавказского народа, хочет знать о своём происхождении, происхождении своей семьи, рода, народа. Его здоровая заинтересованность, в конечном счёте, подвигает к ознакомлению с данными исторической науки. Сама историческая наука относится к так называемым «проницаемым наукам». Она предстаёт перед неискушённым в её законах человеком в виде некоего повествовательного объекта, что создаёт иллюзию возможности и лично, без всякой подготовки, включиться в это повествование. Накопленный огромный материал по различным проблемам аланской истории, в свою очередь, может создать у человека ещё одну иллюзию возможности его изложения, исходя из собственных представлений о логике заключений и простора для подборки выгодных для них положений. Относительная доступность этих материалов может привести к личной убеждённости о свободном владении необходимой информацией. Не последнюю роль играет желание прославиться или получить хоть какую-то известность, какой-то авторитет в глазах окружающих. Данная тенденция и ведёт к усилению националистических идей, поскольку ориентируется на определённую национальную аудиторию. Видимо, поэтому краеведы, в последнее время работающие в Ингушетии, стремятся, прежде всего, опубликовать свои «открытия» в средствах массовой информации, а если и участвуют в научных конференциях, то они, как правило, при всех своих названиях носят местный характер и соответственно могут получить отражение в местных СМИ. «Доброй» традицией может стать последующая публикация газетных статей в виде обобщающих сборников (Кодзоев, 2004; Тимерханов, 2004), по мнению их авторов, практически имеющих эффект научной монографии.

Однако многие черты интересующего нас краеведения оказываются обусловленными объективными факторами современного состояния как Российского государства в целом, так и Республики Ингушетия в частности. Развал СССР породил хаос во многих сферах жизнедеятельности общества, усилил тенденции к суверенизации, нуждающиеся в своём осмыслении и обосновании. Для многоэтничного Северного Кавказа указанные проблемы воспринимались особенно остро, поскольку затрагивали национальное самосознание и межнациональные взаимоотношения. В этой ситуация политическая и иная элита Северокавказских республик оказалась кровно заинтересованной в разработке исторических конструкций, обеспечивавших ощущение и практическую возможность управлять и использовать доставшиеся ей местные ресурсы. Быстро и эффектно такая работа большей частью могла проводиться не профессиональными историками, «ограниченными» рамками своей науки, а любителями, имевшими к тому указанные выше стимулы.

Всё это проходило на фоне заметного упадка науки, сокращения её рядов, вызванных политико-экономическими кризисами постсоветского периода. Кроме того, профессиональный исследователь, владеющий законами научного познания, всегда оставляет допуск на ограниченность Источниковой базы, на неполноту её информативности, на ограниченность аналитических возможностей отдельного исследователя, что заставляет его быть более осторожным в своих выводах. Дилетанту же, наоборот, свойственны безграничная вера в своё владение исторической истиной, громкая декларация своих «открытий» и опровержение «ошибок» оппонентов.

Но особенно много паранаучных откровений как правило появлялось в среде тех народов, которые испытали в своей судьбе реальные или кажущиеся ущемления, ощутимые удары и потери, раны от которых оставались свежими. Для ингушского народа такой бередящей душу раной стали сталинские репрессии в форме долгой и жестокой ссылки, клеймо предателей на многие годы. Отголоском такого положения становятся обвинения ингушских авторов в адрес советской власти и её учёных в искажениях и умолчаниях правдивой истории своего народа. Парад суверенитетов обострил чувство ущемлённости из-за отсутствия сколь-нибудь знакового опыта собственной государственности. Поэтому паранаучные изыскания особенно развились именно в период обретения собственной республики, обеспечивая «научно-историческую» основу для создания как можно более древних представлений о таком опыте. Поиск обоснования такого своего суверенитета подстёгивается опытом прежней Чечено-Ингушской АССР, в которой ингуши оставались на вторых ролях в политической, экономической, культурной и иных областях общественной жизни.

Подспудная боязнь возвращения в прежнее положение, усугублённая предположениями о возможном новом объединении в рамках единой республики чеченского и ингушского народов, порождают стремление обособить свою историю. Поэтому если и признаётся тесное этническое родство с чеченцами, то ставка делается на утверждение давнего собственного пути исторического развития. В радикальных версиях начинает утверждаться полное различие чеченцев и ингушей или пропагандируется тезис об историческом первенстве ингушей, от которых впоследствии отделились чеченцы, представляющие, таким образом, некую младшую ветвь ингушей. Усиливается такой тезис и положением, что в формировании чеченского народа принимали участие представители различных этнических групп, среди которых была лишь некоторая доля ингушей (т. е. чеченцы оказываются «нечистыми» нахами, а, следовательно, «ниже» ингушей). Соответственно и чеченский язык объявляется лишь диалектом ингушского, а уж антропология указывает на несомненное различие народов.

Обретение собственной государственности в рамках Российской Федерации наталкивается на проблемы общего состояния самого ингушского общества. В нём ещё сильны центростремительные силы, определяющиеся разобщённостью по родам, территориям и т. д. В то же время одетая на общество «республиканская рубашка» актуализирует проблему выработки какой-то объединяющей идеи, теперь уже желательно выражающей этническую консолидацию и государственное единство практически мононациональной республики. Искать такую идею в настоящем, характеризующемся постоянным политико-экономическом кризисом, или в будущем, которое оценивается людьми по современному состоянию, кажется тщетным. Поэтому взоры обращаются к прошлому.

Как любой человек хочет иметь знаменитого предка, а лучше – знаменитее других, так и любой народ хочет иметь славное прошлое и великих предков. Такая сопричастность наделяет и человека, и целые народы чувством гордости и превосходства над другими, даёт им сладкую возможность рассказывать о предках как о самих себе. Она же является ещё одной питательной средой для роста национализма, тем более, не ограниченного тесным взаимодействием с представителями иных народов в рамках своей государственности.

Поэтому история алан и Аланского государства оказывается наиболее подходящей, тем более что она протекала на Северном Кавказе и, в том числе, на территории современной Ингушетии. Поэтому нередко ингушские авторы зацикливаются на своём желании связать факты аланской истории непременно только с территорией современной Республики Ингушетия. История алан, хорошо «озвученная» различного рода источниками, дающая примеры государственного строительства, столь ценимой на Кавказе воинской доблести, может весьма эффектно звучать из уст краеведа и производить должный эффект на слушателя. Изучение же иной истории не только потребует специальных знаний и долгого невидимого для окружающих труда, но и не произведёт такого быстрого и громкого впечатления. Конечно, выбор здесь для определённой категории людей весьма выгоден. В то же время не хочется расставаться и с кобанской археологической культурой, т. к. с первого момента своего открытия она принесла мировую научную славу всему Северному Кавказу. Научные положения о формировании северокавказских алан на основе синтеза с местным населением заставляют искать какие-то формы их смешения, но в рамках нахского мира, или некоего саморазвития нахов-кобанцев в нахов-алан.

Справедливости ради следует отметить, что практически ни одному из северокавказских народов не удалось избежать тех или иных искажений в вопросах изучения и освещения прошлого своего народа. К моему глубокому сожалению, не избежала этого и Северная Осетия. И у нас есть примеры гиперболизации места и роли алан в истории, попытки представить исключительность своих достижений в истории Кавказа и мировой цивилизации, стремление оказаться как можно древнее и славнее других и т. д. Но резкое отличие положения дел в Северной Осетии от положения в Ингушетии заключается в одном непреложном факте.

Если подобные попытки осетинских авторов остаются на уровне их личного творчества, то ингушские авторы оказываются втянуты в обслуживание официальных государственных интересов. Само государство практически официально объявило себя историческим правопреемником Аланского государства, назвав свою новую столицу Магас в честь столицы средневековой Алании.

Именно государственными интересами диктуются рекомендации работ, например, Б. Д. Газикова и Н. Д. Кодзоева, для школьников, студентов, преподавателей, работников культуры. Окончательным подтверждением этого факта является издание учебного пособия Н. Д. Кодзоева по истории ингушского народа, т. е. введение псевдонаучных знаний в процесс государственного образования.

При выходе подобного учебного пособия по истории Кабардино-Балкарии (1996) в него были включены разделы, написанные представителями балкарского народа (И. М. Мизиев), испытавшего многие общие с ингушами проблемы, в которых также декларировались свои приоритеты в северокавказской истории, связь этногенеза своего народа с аланами, но уже, соответственно, тюркоязычными. В том же пособии были представлены и разделы, составленные представителями кабардинского народа (Б. М. Керефов), которые параллельно давали научно обоснованные положения. Это странное и противоречивое учебное пособие, порождённое реалиями общественно-политической обстановки в республике того периода, несомненно, создавало трудности для учащихся, но одновременно не давало им возможности скатиться к заучиванию квазиисторических концепций. В современной же Республике Ингушетия подобных сдерживающих факторов нет.

Порождённый определёнными реалиями миф торжествует. К каким же новым явлениям, в свою очередь, он может привести?

Признанная мировым научным сообществом генетическая связь осетин с аланами, в первую очередь, вызывает постоянное стремление авторов направлять остриё своей критики против осетинского народа. Именно поэтому часто звучат голословные обвинения, что связь этногенеза осетин с аланами является выдумкой сугубо осетинских учёных. Хотя любой специалист знает, что среди всех занимавшихся и занимающихся в той или иной степени изучением аланской истории осетинские исследователи занимают более чем скромное место, и не они являются основоположниками данной концепции. Именно поэтому нередко обвинения перерастают в откровенную брань. Но особую тревогу в складывающемся положении вызывает специфика взаимоотношений ингушского и осетинского народов. Примеры сотрудничества и добрососедства не могут затушевать перманентное противостояние народов, протекающее при недоверии и неприязни друг к другу в мирное время и периодически взрывающееся прямыми жестокими и кровавыми, порой абсолютно бессмысленными столкновениями. Тому много примеров и в постсоветское, и в советское, и в дореволюционное время. Если для первых двух периодов ещё хватало сильной центральной власти государства для сдерживания, предотвращения, подавления этих тенденций, официальной пропаганды всеобщего мира и дружбы, то в настоящее время такие угрозы являются более разрушительными. Государство оказалось не только не в состоянии предотвратить подобную напряжённость, но проявило полное безволие в вопросах беспристрастной и открытой оценки происходивших событий, тем самым порождая у народов желание самим обвинять, судить и действовать.

Наличие территориальных претензий к Северной Осетии, поддерживаемое ингушским обществом и официально декларируемое Республикой Ингушетия, и уже имевшая место попытка решить их силовым путём заставляют с возрастающей тревогой следить за мифологизацией сознания ингушского народа. Начавшееся «вкладывание» в умы школьников мифа об аланском происхождении ингушей, переплетаемого с известными осетино-ингушскими отношениями, в будущем может вырасти в умах этих школьников в «справедливую» решимость не только воевать на страницах печати с осетинами, бессовестно укравшими у них великую историю, бороться всеми способами за часть территории нынешней Северной Осетии, но и повести бескомпромиссную, после полученных в школе знаний, борьбу за всё аланское наследство, за все аланские территории (уже сейчас идеи Дени Баксана используются в яростных нападках на осетин в Интернете). Такая перспектива нанесёт удар не только по двум соседним народам, но может вылиться при определённых условиях в деструктивные процессы на всём Северном Кавказе и тем самым нанести жёсткий удар по российской государственности.

Симптоматично, что нередко опусы ингушских авторов, даже если они начинаются с изложения сведений по вопросам эпохи бронзы, заканчиваются обвинениями и угрозами в адрес осетин за события советского и постсоветского периодов. Видимо, с целью ослабить потенциального врага используется идея о нахских корнях осетин-дигорцев и отличия от них осетин-иронцев. В противостояние с ингушами, прежде всего, втягиваются соседние с ними иронцы, которых и надо изолировать.

В расчёт берётся также и факт мусульманства части дигорцев, что должно если не привлечь их на свою сторону, то хотя бы нейтрализовать. Пожалуй, только в данном случае эти попытки будут бесполезны. Во-первых, исповедует ислам и часть иронцев. Во-вторых, разделение осетин на три части, различия в официальном вероисповедании, если можно так выразиться, являются «продуктом внутреннего потребления» в мирный период. В случае же внешней опасности они бывают отброшены, и на первый план выходит понимание национального единства, что достаточно ярко продемонстрировали недавние события как на Севере, так и на Юге Осетии.

В складывающейся ситуации остро необходимо принятие решительных и незамедлительных действий. Большая ответственность ложится на плечи профессиональных историков. Конечно, нельзя сказать, что раньше они не предпринимали никаких мер для противодействия подобным паранаучным и националистическим явлениям. Они выступали с критическими статьями, старались в меру своих возможностей вскрыть корни подобных явлений, консолидироваться перед лицом опасности, надвигавшейся со стороны дилетантов (Кузнецов, Чеченов, 2000). Однако, на мой взгляд, следует перейти к более подробному и аргументированному разбору тех положений, которые содержатся в каждой изданной и издающейся работе псевдоисториков. Зачастую профессиональные исследователи просто не замечают таких изданий и не реагируют на них, что является в научных кругах негласной отрицательной оценкой. Однако правила поведения научного сообщества не воспринимаются его оппонентами. Наоборот, они расцениваются как признание собственной правоты и превосходства.

Я полностью согласен с мнением исследователей, что в условиях складывающейся на Северном Кавказе ситуации осложнения межнациональных и межконфессиональных отношений долгом каждого учёного становится широкая пропаганда истинно научных знаний в области этногенеза и этнической истории. Необходимо выдвижение научных методик, результаты которых легко воспринимаются непрофессионалами (Герасимова, Пежемский, Яблонский, 1996). Только в наступательном движении, только в использовании информативного поля оппонентов можно добиться перелома в складывающейся ситуации.

Крайне необходимо повышение ответственности каждого учёного в оценке квазиисторических идей. Мне, например, вполне понятно участие в качестве официальных рецензентов монографии Р. Д. Арсанукаева представителей грузинской исторической науки. Идеи исторического и культурного превосходства грузинского народа над окружающими, пропаганда утверждения и демонстрация такого превосходства любыми методами, ярко проявившаяся в событиях в Южной Осетии и Абхазии, вполне объясняют использование ими любой возможности поддержать всякую идею, наносящую удар по Северному Кавказу и Российской Федерации. Апологеты грузиноцентризма, понимая большое значение этнического родства и соответствующей поддержки северокавказскими народами абхазов и южных осетин, готовы использовать каждый шанс для раскола сил, мешающих им добиться своих целей. Однако выступление в роли официального рецензента, воспринимающееся простым читателем как одобрение идей Р. Д. Арсанукаева, представителя российской науки заставляет задуматься над ненаучными стимулами и причинами такого поведения.

О повышении личной ответственности каждого учёного заставляет задуматься и пример В.Б. Виноградова (1986, 1994, 20036), обвинившего советский тоталитарный строй в ударе по научному потенциалу и уровню репрессированных тюркоязычных и нахоязычных народов Северного Кавказа, приведших якобы к засилью лингвистической концепции сплошной ираноязычности древних кочевников Восточной Европы. В. Б. Виноградов рассматривает творчество И. М. Мизиева и Я. С. Вагапова как крайнее выражение «антиираноязычных доктрин» в условиях вспышки общественно-политического плюрализма и политизации науки. Своих же коллег по научному цеху он обвиняет в огульном отвергании их, либо в большинстве своём простом умалчивании из-за отсутствия должных возможностей для критической оценки и сопоставлений всех этих крайне противоречивых, но содержащих и рациональные зёрна наработок. Остаётся только сожалеть о примиренческой позиции В. Б. Виноградова к параисторикам и о переносе собственных научных противоречий с коллегами в область обвинений за противодействие квазинаучным концепциям. Раскол в научном мире особенно опасен перед лицом столь дружно поддерживающих друг друга дилетантов.