Kitobni o'qish: «От Калуги до Берлина»

Name: От Калуги до Берлина
Author: Ахмет Рафиков
ISBN: 978-5-298-03372-5

Shrift:

* * *

От автора

Фашистская Германия 22 июня 1941 года без объявления войны напала на Советский Союз. Германские солдаты совершали всевозможные преступления на территории нашей Родины. Фашистские самолёты бомбили мирные города и сёла, чувствуя безнаказанность, истребляли беженцев. Они считали себя хозяевами наших бескрайних просторов, лесов и рек, заводов и фабрик, цветущих садов. В планах фашистов было уничтожить большую часть нашего народа, а оставшихся в живых превратить в рабов.

По разрушенным улицам городов и сёл страны расхаживались немецкие солдаты Гитлера. Они принесли с собой нашему народу смерть массовыми расстрелами, виселицами, газовыми камерами, концентрационными лагерями и печами крематорий.

У советских людей тогда были только два пути: или уничтожение врага, посягнувшего на честь, свободу и достоинство Отечества, или позорное рабство у фашистских захватчиков.

Весь советский народ, как один, поднялся на беспощадную борьбу с фашизмом, чтобы отстоять свободу нашей страны. Благодаря массовому патриотизму советских людей удалось переломить ход войны и одержать победу над фашистской Германией. История не знает таких войн. Она длилась 1418 дней и ночей. Эти невыносимо тяжёлые и незабываемые дни Великой Отечественной войны написаны кровью павших в боях и в памяти наших сердец.

Эта повесть – воспоминание пережитого кошмара Великой Отечественной войны, о фронтовой дружбе однополчан, прошедших вместе долгих три года. О том, как они сражались плечом к плечу, прошли все тяготы войны, вместе делили и радость побед, и горечь потерь дорогих и близких людей. Это живая память, суровая правда о тех трагических днях нашего народа. Это воспоминания и личные переживания о военных дорогах, кровопролитных боях, освобождённых городах и сёлах. Свобода нашей Отчизны далась великими жертвами и огромными потерями. Надеюсь, что современная молодёжь, прочтя эту книгу, узнает, какое горе и страдания принесла война нашему народу.

Эти воспоминания я начал писать спустя тридцать пять лет после войны. Время неумолимо. Оно берёт своё. Некоторые имена уже забылись.

В повести описываются оборонительные бои в районе Жиздра, бои за освобождение городов Карачев, Брянск, Гомель, Минск, Варшава и взятие Берлина.

Искренне благодарю за оказанную помощь в восстановлении некоторых событий тех лет ветеранов дивизии: бывшего гвардии капитана, журналиста Б. Н. Гареева, бывшего полковника Г. М. Лосева, бывшего старшину, радиста, а ныне члена Союза художников СССР Д. В. Литько, бывшего старшего лейтенанта медицинской службы, а сегодня врача А. А. Шашова и других товарищей.

Глава первая. Начало боевого пути – станция Фаянсовая

Мы стали солдатами

Проходит жизнь. Я памятью седою
Всё реже возвращаюсь к той войне.
Но вот глаза ребят, в горниле боя
Оставшихся навек, забыть ли мне…

Из областного военкомата нас отправили в 325-й запасной полк, который был расположен в военной казарме за рекой Казанкой. Оставив свои вещевые мешки в казарме, мы построились в ряды и отправились в пустырь, который являлся учебным полигоном. Шла война. Поэтому старались время зря не терять. Каждое утро, как только открывались ворота казармы, громко запевая, мы отправлялись в полигон.

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой!..

Так, с песней «Священная война» мы познавали военную азбуку. Сначала проводилась строевая подготовка, затем с винтовками в руках шли в атаку, изучали рукопашный бой с набитыми соломой мешками – предполагаемым врагом. Слышались лишь команды: «Коротким коли!», «Длинным коли!» Потом следовала команда ползти по-пластунски. Как только доползали до окопов противника, забрасывали «врага» гранатами. С криком «Ур-ра!» бросались во вражеские окопы. Затем нас отзывали обратно, указывали на наши ошибки, и всё повторялось снова и снова. Учения продолжались с утра до вечера. Так однообразно проходили дни.

Через пару с небольшим недель такие учения порядком надоели. В один день нас отправили не в полигон, а в баню. После бани нам выдали новую военную одежду и построили в ряды. Наконец стали похожи на настоящих солдат. В этот день мы приняли военную присягу. Тут же последовал приказ: взять вещевые мешки и построиться.

На станции нас ожидал товарный состав. Мы разместились в специально оборудованном для перевозки солдат вагоне. Наш паровоз, тяжело «ухая», тронулся, набирая скорость, вагоны покатились. Вскоре скрылись из виду и Обсерватория, и васильевские величавые сосновые леса. Всё осталось позади.

– Доезжаем до Зелёного Дола! – сказал кто-то из нижней полки.

Мы с Халимом, моим другом, слезли с верхней полки и тоже подошли к выходу. Но наш поезд, оставив позади ожидающие для отправки составы, без остановки мчался дальше. Впереди простиралась Волга. Вниз по течению плыл пароход. Волны от него, раскинув объятия, доходят до берега и уходят обратно. Прекрасное зрелище! А вдали, разделяя Волгу на две половинки, своими высокими церквями и монастырями возвышался город Свияжск. И вот правее за Волгой показались утопающие в зелени Нурлаты, Моркваши.

Издав громкий гудок, наш поезд въехал на мост. Мы все, прилипнув к двери вагона, сквозь железные балки моста смотрели на тот самый пароход, который плыл безмятежно, мирно шлёпая лопастями. Неожиданно он дал короткий гудок, на что тоненьким гудком ответил буксир, который тянул баржу ему навстречу. Вот и берега Волги остались позади. Наш эшелон мчался дальше.

Кто-то затянул песню:

Будем живы – мы вернёмся,
Любимые, дождитесь нас…

Стало темнеть. Когда закрыли двери вагона, мы начали собираться к отдыху. Кто-то предупреждающе сказал:

– Отдыхайте, парни, на фронте таких нар не будет.

Вскоре в вагоне всё затихло, лишь монотонно стучали колёса.

Мы с Халимом давние друзья, коллеги по педагогической деятельности. С тех пор как выехали из Билярского военкомата, солдатскую службу несём вместе. И на этот раз тоже оказались вместе. «Куда же нас отправят?» Такой вопрос наверняка терзал каждого. Мы с нетерпением ждали, с какой же стороны подцепят наш вагон. Про других не могу сказать, но мы хотели попасть на Западный фронт, который прославился, защищая столицу нашей Родины, или же на Ленинградский фронт.

– Выходи строиться!

Мы соскочили со своих мест, схватили шинели, вещевые мешки и посыпались из вагонов.

Солнце ещё не взошло. Наши вагоны стояли одиноко, без паровозов. С обеих сторон к железной дороге примыкал лес. Ни спереди, ни сзади никаких станций не видно. Мы быстро построились на шоссейной дороге, которая шла вдоль железнодорожных путей, и тронулись в западном направлении. Мы всё шли и шли. Красивые ивовые поляны сменялись болотистыми местами. Чем дальше уходили вглубь, тем мягче становилась земля под ногами. Стали слышны, как с грохотом взрывались снаряды, стреляли миномёты. Всё это говорило о близости фронта. Вскоре мы поняли, что стрельба идёт с трёх сторон.

Каждому тихо вкрадывалась одна лишь мысль: «Куда нас ведут? На какой стороне линии фронта мы оказались?» «Может, нас в «мешок» заводят?» – шептались некоторые.

– Товарищ лейтенант, куда мы идём?

– Не беспокойтесь, скоро всё узнаете.

Через какое-то время мы вышли на сухую поляну.

– Закуривай!

Не успели закрутить махорки, как с противоположной стороны показались наши старшие командиры. Мы уселись, окружив их дугой. Начальник политотдела Верещагин сообщил, что мы прибыли в подкрепление 323-й стрелковой дивизии, которая входит в состав 10-й армии Западного фронта. Вкратце рассказал и о своих военных дорогах. В завершение он поздравил нас с присоединением к знаменитой дивизии, заодно познакомил с международными новостями и вестями из линии фронта. С рассказом комиссара ещё недавнее внутреннее напряжение и тревожные мысли безоружных солдат постепенно рассеялись, посветлели лица.

Мы с Халимом сидели рядышком. Как только комиссар начал отвечать на вопросы, меня позвал к себе круглолицый майор. Он стал расспрашивать, кто я, откуда, какая у меня профессия, знаком ли я с лошадьми. Затем добавил:

– Я вас возьму в батальон связи. Ждите здесь!

Отдав такой приказ, он опять вошёл в круг вновь прибывших. Через некоторое время привёл ещё троих. В итоге он отобрал восемь человек.

В это время Халима тоже увели в сторону. Подбежав ко мне, он сообщил, что попал в 1086-й стрелковый полк в комендантский взвод. В свою очередь, я сообщил другу, что направлен в батальон связи. Так два друга, которые до сих пор служили вместе в одном полку запаса, оказались в разных частях одной и той же дивизии.

780-й отдельный батальон связи расположился за лесным массивом в узкой полосе соснового бора. В блиндаже моим соседом стал бывший комбайнёр из Малмыжского района Кировской области Николай Портнов. Он был ростом чуть выше меня. Я тогда не мог даже предположить, что с этим сероглазым, широкоплечим парнем, который всегда был готов прийти на помощь, значительную часть суровых фронтовых дорог придётся пройти вместе. Сколько испытаний выпало тогда на нашу долю!

Первое испытание

«Перед складом батальона встать на пост!» С приходом на фронт это было моё первое военное задание. После приказа спустился в землянку, взял ещё один патронташ, карабин и вышел.

Вдруг сверху послышались странные звуки. Что же это такое? Может, самолёт сбили? С такими мыслями я взглянул на небо. В это мгновение, задев верхушки высоких деревьев, пролетел снаряд и взорвался метров за сто от меня. Грохот от взрыва наполнил весь лес.

Я замедлил свои шаги и насторожился. Вдруг опять полетят вражеские снаряды? В это время из штабной землянки появился сержант и тут же задал вопрос:

– Что за взрыв там?

– Не могу знать, товарищ сержант, кажется, какой-то заблудший снаряд взорвался.

– Вас на пост отправили?

– Да, товарищ сержант, младший лейтенант отправил меня сначала к складу. Кладовщик это вы?

– Да, я, – ответил он, сделав в мою сторону несколько шагов. – Вон та землянка и есть твой охраняемый объект. Посматривай и на другие. На склад кроме меня никого не подпускай! Я…

Последние слова сержанта я уже не слышал. Вдруг с грохотом колыхнулась земля. Всё кругом стало ломаться, раскалываться. Это за складами один за другим начали взрываться тяжёлые снаряды.

Резким движением я припал к земле. Видимо, настолько быстрым был мой рывок, что с головы слетела пилотка. Одним движением я схватил пилотку и обеими руками стал держать её на голове. Всем телом в эти минуты прижался к земле. Снаряды взрывались то по одному, то сразу несколько. Взрывы были настолько сильные, что выносило вверх земляное крошево, корни деревьев взлетали на воздух. Хвоя и шишки сосен падали дождём. Становилось даже жутко, когда летели крупные ветки деревьев. Слева в метре от меня стояла огромная сосна. Я тихонько подполз к ней и прижался спиной к могучему дереву. Было слышно, как в толстый ствол сосны врезались чугунные осколки снарядов. На мгновение между взрывами проскальзывало затишье. Оно не успевало родить надежду, как начинался снова вой, обвальный грохот. Вдруг я почувствовал по спине сильный удар. Улучив минутку, я освободил руку от карабина и попытался прощупать спину. Оказывается, справа от меня двух-трёхметровая сосновая ветка толстым концом врезалась в землю, а одна из веток при падении ударила по моей спине. А впереди, чуть дальше с того места, откуда шёл дым, снова стали взрываться снаряды. Взрывная волна поднимала на воздух глыбы земли, переворачивала с корнем кусты. Приставив голову к дереву, я прижался к земле. «Видимо, здесь могилка моя», – пробежали смиряющие с концом мысли. Казалось, что этому адскому огню не будет конца. Теперь уже невозможно было разобрать, куда снаряды падают, где взрываются. Нашу землянку покрыл густой синий дым.

Через некоторое время мне показалось, что они стали взрываться за нами. До меня перестали долетать щепки, сломанные ветки деревьев. В ствол моей сосны и чугунные осколки попадали уже реже. Земля сыпалась уже не рокочущим ливнем, а реденько. Когда упали поднятые вверх последние земляные крошки, вокруг воцарилась тишина.

В этой мёртвой тишине невозможно было поверить, что артиллерийского налёта больше нет. Лёжа под деревом, я осторожно повернул голову направо и посмотрел по сторонам. Сквозь дым было видно, что передняя часть землянки цела. Из рваных воронок поднимался сизый дым и несло вонючим запахом пороха.

Кажется, на этот раз остался жив, если снова не начнётся. Не веря самому себе, окинул взглядом окрестность. Какой ужас! Вокруг меня жуткая картина. Ветки, корни деревьев, шишки, бесчисленное множество хвои, мусор заполняли поляну. Ведь я только утром любовался чистотой и красотой этих мест. А теперь они стали неузнаваемы.

Вдруг до меня дошли голоса. Нарушив тишину, со стороны штабной землянки шли в мою сторону трое. Это были крупного телосложения командир батальона старший лейтенант Степаненко, заведующий складом сержант Попов и старший писарь Обледков.

– Кто там лежит? Может, раненый?

– Из новеньких. Шёл на пост, к складу.

– Если бы я не остановил, попал бы в самый огонь, – добавил сержант Попов.

Не доходя до меня, старший лейтенант крикнул:

– Живой?! Раненый?!

– Кажется, не раненый, товарищ командир!

– Тогда вставай! Почему до сих пор лежишь?

– Он растерялся, товарищ лейтенант. В себя прийти не может.

Я быстро поднялся, стряхнул с себя землю и подправил пилотку.

– Под огнём первый раз? Ничего. Это только цветочки. Надо привыкать, – сердито сказал старший лейтенант. – Почему до сих пор здесь лежал? Надо было перейти в более спокойную зону. Солдат должен быть подвижным.

– Я растерялся, товарищ старший лейтенант, – ответил я, не скрывая своё состояние.

– Ничего, – сказал старший лейтенант, еле сдерживая улыбку, – научишься. Война, брат, всех учит!

Командир батальона и писарь Обледков ушли в направлении расположения хозяйства взвода.

Я остался стоять перед складскими землянками в засоренной полянке. Подправив патронташ, который висел в поясном ремне, стал осматривать окрестность. Лес погрузился в тишину. От воронок, где взорвались снаряды, до сих пор дым не рассеялся. Чуть дальше, в густых зарослях, казалось, что огонь в яме всё ещё тлеет. Маленькие деревца наклонились набок, а некоторые и вовсе лежат на земле. Из глубоких ран величавых сосен торчат чугунные осколки снарядов. Их тяжёлые ветки, как сломанные крылья, висят над землёй. Я невольно взглядом стал искать ту самую сосну, которая укрыла меня от вражеской пули. На ней видны осколки, она тоже получила тяжёлое ранение. «Значит, я счастливый!» – подумал я, радуясь, что без единой царапинки остался жив. Если бы тогда сержант меня не остановил, первый же снаряд унёс бы мою жизнь. Даже деревья тихо стонут от ран. Знать бы, откуда враги поведали, что здесь находится склад? Может быть, та «рама» (самолёт-разведчик) сообщает? Наверно она… Ведь как только она улетела, тут же началась стрельба.

На другое утро наша военная жизнь началась с уборки территории. В разговоре я понял, что вчерашний артиллерийский налёт был результатом дуэли между нашими и вражескими тяжёлыми орудиями. Вполне вероятно, что если наши 152-е (артиллерийские орудия) отсюда не переедут, то фрицы могут возобновить атаку.

Мы телефонисты

Было начало августа. Мы с Николаем Портновым под руководством сержанта Толстова протягивали новую телефонную линию между дивизией и КП (командный пункт) полков. В душе мы радовались, что получили важное боевое задание. Несколько дней сержант упорно обучал нас премудростям профессии связиста. После его практических занятий мы чувствовали себя настоящими военными связистами. Настал последний день, когда мы налаживали связь КП 1086-го полка через юго-восточный берег реки Неполоть, окружённый болотами и покрытый густым бурьяном. После такого ответственного задания меня с Николаем назначили телефонистами для поддержания связи с дивизией.

Утром 10 августа я заступил на дежурство. Сижу за телефоном. Николай отправился проверять телефонную линию. После обеда мы поменялись обязанностями. Мы тщательно обходили свою территорию. И на этот раз тоже было как обычно. Николай сел за телефоном, а я отправился проверять линию. Пока я обошёл болотистые берега, проверил все заросшие кустами опасные участки, уже начало смеркаться. Вдобавок вечерком прошёл дождь. Я изрядно вымок и был весь грязный.

– Слушай, только что двенадцатый звонил…

– Кто такой двенадцатый? – прервал я Николая.

– Командир дивизии полковник Гарцев. Разговаривал с полком. Он сообщил о сведениях, что враг в этом районе подтягивает дополнительные силы. Велел предупредить людей, чтобы не было неприятных неожиданностей. Затем добавил: «Поставить дополнительные посты для наблюдения за движением противника».

– Неужели немец начнёт наступление?

– Всё может быть, – с такими словами ворвался в землянку радист Василий Леонтьев. – Был разговор о подозрительном движении немцев. В прошлом месяце мы пробовали наступать, теперь, видимо, они хотят нас прощупать.

– Думаешь, будут лишь прощупывать?

У Николая было встревоженное лицо.

– А что ещё они сделают? – пробормотал Василий, укрываясь с головой шинелью. – Всё, ребята, всё! Я уже сплю.

– Ты тоже ложись, земляк, – сказал Николай. – В полночь я тебя разбужу.

Я взял шинель, лёг рядом с Василием, повернувшись к нему спиной. Не успел закрыть глаза, как всё вокруг утонуло в опрокидывающем мир взрыве. Наш блиндаж начало трясти как в лихорадке. Сверху посыпалась земля. Не успевали вздохнуть, как снова надвигался сверлящий вой и зловещее шипение блуждающих вверху осколков. В короткое затишье в блиндаж друг за другом вбежало несколько бойцов. Я тоже соскочил с места. Кто-то смачно выругался: «Снова начали, сволочи».

В дверях блиндажа показался сержант. Схватив правой рукой за пояс, а левой под коленьями, он нёс не подающего признаков жизни лейтенанта. Тело лейтенанта он положил рядом со мной на сено. Голова без пилотки, волосы забиты землёй. С правого угла губ сочится кровь. Половина рукава оторвалась. Гимнастёрка смешалась с грязью. На груди повёрнутая в обратную сторону медаль «За отвагу». Пальцы правой руки были в крови. Дыхание не прослушивалось.

В дверях показался младший сержант. С ходу он спросил:

– Зачем ты его сюда занёс, сержант? Надо было отдать в руки санитарам. Они в санчасть бы отправили.

– Куда повезёшь при таком обстреле? Вот закончится налёт…

– Куда ранен?

– Рану не видно. Рядом с ним на бруствере взорвался снаряд. Я его вытащил из завалин. Руки, ноги как тесто. Это наш командир взвода.

– Это контузия, – сказал младший сержант, затягивая закрученную махорку. – Кажется, всё утихло.

– Фриц остановился, парни! Всем по местам! – скомандовал младший лейтенант.

Бойцы таким же стремительным рывком выбежали из блиндажа. Сержант тоже куда-то ушёл. Через некоторое время пришёл с носилками.

– Не поможете, товарищи, отправить лейтенанта в санчасть? Кроме вас никого нет.

Я посмотрел на Николая.

– Если не хочешь идти, то пойду я. Садись за телефон, – сказал Портнов, протягивая телефонную трубку.

– Дело не в этом. Вдруг на линии что-нибудь случится? Что будешь один делать?

– Здесь рядом, за это время ничего не случится, – добавил сержант, повернувшись в мою сторону.

Мы с сержантом положили бездыханного лейтенанта на носилки и вынесли из блиндажа.

То и дело отчётливо слышалось, как яростно визжат и давятся в помутневшем воздухе трассирующие пули. Их здесь хватает. Завывая пролетают недалеко от нас мины и взрываются где-то рядом.

– Пойдём по этой тропинке, а там рукой подать, – сказал сержант и шагнул в темноту ночи.

– Давайте знакомиться, товарищ сержант. Как вас зовут? – предложил я по дороге и первый рассказал о себе.

– А я сержант Фёдор Арсаев из роты автоматчиков. Хотя и родом из Казани, живу в городе Горловке.

– Неужели татарин? – спросил я и сразу перешёл на татарский язык. – Как же ты в Горловку попал?

– У меня отец на шахте работал. В 30-м году взял к себе и нас. С тех пор там и жили.

– Значит, тебя Фаритом зовут?

– Мать нарекла меня Фаритом. А здесь меня зовут Фёдором.

– Ой! Здесь, кажется, воронка. Не провались! Держись левее.

Раненый лейтенант вдруг застонал.

– Сейчас, сейчас, товарищ лейтенант. Осталось совсем недолго! Потерпите немного. Мы уже почти дошли, – сказал Фарит, и мы зашагали быстрее.

Сначала мы шли лесом. Когда тропинка подошла к дороге, мы повернули налево. Навстречу попадались повозки, гружённые ящиками. Наконец показалась долгожданная полянка. Около большой палатки нас остановил часовой и указал нам дорогу в блиндаж. Он оказался довольно просторным. В самом центре находился стол, где горела коптилка, сделанная из сплюснутой сверху гильзы снаряда. Слева, от задней стенки до порога тянулась деревянная кровать. На застеленной соломой плащ-палатке лежали раненые. Им уже была оказана первая помощь. Покрытый белой скатертью другой стол стоял правее. Там копошилась невысокая, необычайно хорошенькая девушка в белом халате. Из-под пилотки свисали красивые тёмные волосы. Карие глаза, чётко очерченные брови приковывали к себе взгляд. Казалось, что они излучали тепло и свет. Халат был расстёгнут, поэтому хорошо просматривались два кубика лейтенанта на петлице воротника гимнастёрки.

– Раненого положите сюда, – сказала она. Сама направилась к столу, который стоял в центре блиндажа.

– Здравствуйте, Анна Александровна! – сказал Фарит, мило улыбаясь фельдшеру.

– Здравствуйте! – ответила девушка, не поднимая головы.

Она окинула взглядом раненого, взяла ножницы с соседнего стола и ловким движением отрезала рукав. Мы увидели, как выше локтя зиял огромный синяк.

– Это от сильного удара, – сообщила фельдшер, прощупывая ещё раз руку раненого. Лейтенант снова застонал. – Похоже, перелом. – С такими словами она принесла с противоположного угла блиндажа кору какого-то сухого дерева и стала бинтовать руку лейтенанта. – Подойди-ка сюда, сержант, помоги мне! Подержи вот эту кору!

До сих пор сержант непроизвольно смотрел на девушку, провожая взглядом её проворные движения, как бы украдкой, невзначай. Услышав, что его зовут помочь, он от радости одним прыжком оказался около фельдшера. Он взял кору из рук Анны и стал крепко придерживать, пока она накладывала бинт. А лейтенант снова тихо застонал.

– Осторожнее! – сказала девушка, не глядя на сержанта. – Это тебе не ствол автомата.

Сама быстрыми движениями начала бинтовать. Завязав последний узел, скомандовала:

– Теперь идите. Вас, наверное, там ждут!

– Пошли! – сказал я. Сержанту не хотелось уходить. Он продолжал смотреть на девушку, не отрывая глаз.

– Сейчас пойдём, – ответил сержант, а сам стоит как вкопанный, не может с места сдвинуться. Взглядом впился в фельдшера. А Анна Александровна, не обращая на нас никакого внимания, продолжала обрабатывать раны лейтенанта. Вот она взяла пинцет, захватив в него вату, бережно вытерла кровь из уголков губ раненого.

– Что с зубами? – спросил снова сержант, не отводя от девушки глаз.

– Зубы на месте, – сказала она, продолжая работать. – Где же его так прихватило?

Сержант будто только и ждал такого вопроса. Он мигом очутился около девушки и стал горячо рассказывать о происшедшем. Закончив рассказ о лейтенанте, он хотел было ещё что-то сказать, но не успел выговорить «Анна Александровна!» – вдруг широко открылась дверь блиндажа, и появился высокий, широкоплечий старший лейтенант.

– Здравствуй, Анна! Добрый вечер! – сказал он, протягивая девушке руку. – Проходил мимо, увидев у вас свет, зашёл проведать. У вас, оказывается, есть раненые.

– Добрый вечер, – сказала девушка и подала ему руку. – Собиралась уже ложиться спать, да вот лейтенанта привезли. Будет лежать, пока не придёт в сознание.

– А вы что здесь делаете? – спросил старший лейтенант, поворачиваясь в нашу сторону.

– А мы раненого принесли, – ответил сержант.

– Вам можно уже уходить, – сказала девушка.

Вернувшись в блиндаж связистов, я сел за телефон.

Командир дивизии полковник Гарцев расспросил о состоянии дел в полку. Затем сообщил, что в районах, расположенных от нас левее, немцы сосредотачивают большие силы, подтягивают танки, артиллерию, готовятся к наступлению. Дал приказ не отступать. Поинтересовался запасами «огурчиков» (снарядов).

Вскоре артиллерия противника открыла огонь. Возле наших дверей с грохотом колыхнулась земля. Это взорвался снаряд. От удара взрывной волны оборвался брезентовый занавес, который был вместо дверей, и сразу же обдало серным запахом. Сверху на нас посыпалась земля. В эту минуту вбежал сержант Арсаев с несколькими бойцами.

Сержант, на бегу сняв гимнастёрку, попросил одного из бойцов перевязать ему рану на руке.

– Что случилось, земляк? Сходи к Анне на перевязку, – сказал я, снимая наушники.

– Пустяковая рана, – ответил сержант, расплываясь в улыбке. – С таким пустяком пойдёшь – засмеют. Вот сейчас перевяжем – и дело с концом.

Мины взрывались одна за другой. Из-за их оглушающего гула мы уже не могли даже слышать друг друга. Казалось, что земля дрожала и стонала. Из щелей потолка продолжало сыпаться земляное крошево, запах пыли и пороха заполняли блиндаж.

Прошло несколько минут, как вражеская артиллерия открыла огонь. Мне они показались вечностью. «Скорее бы всё закончилось. Хоть бы линия осталась цела, ведь взрывная волна может всё разрушить». С такими тревожными мыслями я крепко прижал телефонную трубку к правому уху, а левое закрыл ладонью. С напряжением старался услышать позывные. Но ничего не было слышно. Около меня на угол блиндажа на корточках прижался Портнов. Лицо у него тоже было сосредоточенное.

Неожиданно нас оглушил сотрясающий грохот с противоположного угла блиндажа. Задрожали котелки, которые находились там же, на деревянных досках. Снаряд попал на дерево. Снова посыпались комья земли. Брёвна, служившие потолком, разворотило взрывной волной. На какое-то мгновение на лицах бойцов проступил ужас смерти. Они молча сползли вниз со своих мест.

Наводя ужас, напротив меня взорвался ещё один снаряд. Если бы он попал в мою сторону? Прижавшись только к стене, от неё не спасёшься.

Пока продолжал прислушиваться к звукам на другом конце провода, я и не заметил, как рокочущие снаряды стали взрываться реже, и, наконец, совсем утихло.

Сержант Арсаев соскочил с места, схватил автомат и громко скомандовал:

– Всем занять свои места!

Или никто не услышал крик сержанта, или все были настолько ошеломлены артналётом, но никто не сдвинулся с места. Сержант начал трясти бойцов. Наконец они опомнились. Сержант поднял брезент, который после обстрела ещё колыхался, и снова крикнул:

– Идите все по местам!

С автоматом в руках он вышел из блиндажа. Пришедшие в себя бойцы потянулись за сержантом. Наконец в блиндаже стало совсем тихо. «При такой стрельбе от линии связи, наверное, ничего не осталось», – думал я с тревогой. Изо всех сил повернув ручку аппарата, приставил трубку к уху: «Алло! Алло! Чайка?! Я – Неман. Вы слышите меня?!» – стал посылать позывные. Вдруг я услышал: «Неман! Я – Чайка. Куда потерялись?»

– Линия цела! – обрадовался я и посмотрел на Николая. – Я – Неман! Я вас слушаю! Что случилось?

– Ничего не случилось! Проверяю связь. А вы почему не отвечаете?

– Немец нас порядком обстрелял. Угла блиндажа как не бывало, – сказал я в трубку. В ту же минуту позвонил в блиндаж командира полка. Четвёртый не отвечал.

– Портнов, четвёртый не отвечает, – сообщил я Николаю, который в это время стряхивал с себя пыль и землю. – Беги скорее туда!

Он вмиг схватил сумку связиста и выбежал из блиндажа.

Пока он проверял целостность линии, наша артиллерия тоже открыла огонь по противнику. Стали слышны длинные пулемётные очереди.

– Немцы снова начали атаку! – сказал Николай. Он только что вернулся, проверив исправность линии связи.

– С танками? Сколько танков? – спросил я тревожным голосом.

– Пока танков не видно. С левого фланга начали наступление. Разрыв кабеля нашёл. Снарядом разорвало. Всё подсоединил. Там всё в порядке.

В это время начала стрелять и наша тяжёлая артиллерия. Мы чувствовали, что наш огонь по силе намного отстаёт от вражеского огня.

– Возьми, Николай, мне надо выйти, – сказал я, протянув ему телефонную трубку.

Николай взял трубку и сел за телефон. Я вышел из блиндажа и пошёл по траншее, затем повернул направо, посмотрел по брустверу на поле боя. Сильный огонь наших батарей накрыл нейтральную полосу дымом и гарью. Невозможно ничего разобрать.

– Где немцы? – спросил я у бойца, который вёл наблюдения.

– На полпути всех уложили. Больше не встанут! – ответил боец, указав на поле боя.

Увидев улыбку на его лице, я тоже немного успокоился.

– Вот это мы дали! Так им и надо! Пусть больше не лезут!

Через несколько минут наша тяжёлая артиллерия перестала стрелять. Было видно, как вражеские солдаты через сумрачный дым и пыль короткими перебежками уходили. Враг отступал.

Вечером меня позвал в соседний блиндаж начальник связи дивизии майор Овечкин. Они с начальником артиллерии майором Агафонцевым и ещё несколькими бойцами были здесь. Майор расспросил о состоянии линии на нашем участке.

– Зачем звали? – спросил Николай, как только я возвратился.

– Интересовался, как мы служим, много ли работы, хорошо ли знаем линию, в случае разрыва линии ночью, сможем ли наладить связь. Я сказал, что и я, и ты линию знаем хорошо, дал обещание, что связь обеспечим.

– Раз срочно позвали, думал, что-нибудь случилось. Следом за тобой стал вызывать Чайку, чтобы проверить линию, – обрадовался Николай.

– Настроение у майора хорошее, – сказал я, рассматривая свой карабин. Убедившись, что карабин в порядке, лёг немного отдохнуть.

Не успел закрыть глаза, как с шумом в блиндаж ворвались связисты полка, за ними наблюдатели, автоматчики. Оказывается, вражеская артиллерия снова открыла огонь. Послышался голос Портнова:

– Чайка! Чайка! Я – Неман! Ответьте! Приём! Чайка! Я – Неман! Куда пропали? – Затем повернулся в мою сторону и крикнул: – Ахат! Вставай скорее! Опять линию разорвало!

Я быстрым движением соскочил с места, повесил на шею телефонный аппарат, взял карабин и выбежал из блиндажа.

Вражеская артиллерия всё ещё стреляла. Но снаряды до нас не долетали, громыхали где-то неподалёку. Начало уже темнеть. В лесу, среди деревьев, вовсе ничего не стало видно. Бегу, прощупывая кабель. В темноте спотыкаюсь, снова бегу. Чтобы не наткнуться на ветки деревьев, кланяюсь каждому кустику, сгибаясь в три погибели. Казалось, что бежал целую вечность. Но это только казалось. На самом деле я ушёл совсем недалеко. До болотистого берега реки ещё столько же надо бежать. Разрыва всё ещё нет. Хоть бы на болоте не оказался разрыв. Такие мысли пугали меня.

На этом болоте и вчера со мной чуть беда не случилась. Не успел два шага пройти, как споткнулся о кочку и покатился кубарем. С головы до ног был в болотной грязи, даже глаза стали слипаться. При падении с рук соскользнул кабель и упал куда-то в сторону. По болоту особо не разгуляешься. Опасно. Вытянулся на всю длину и прощупываю вокруг. Нет кабеля – и всё тут. К счастью, он оказался прямо под ногами.

Вот и сегодня всё моё желание – чтобы только не на болоте оказался разрыв кабеля. На сухом месте наладить связь не составляет труда. А если разрыв в болоте? Что тогда? С ума сойдёшь, пока его отыщешь. А если провалишься и тебя проглотит болото? Пропала тогда твоя жизнь, и КП останется без связи. Неизвестен этот зловещий мир, в который я вступил, неизвестно, как всё обернётся. Снова проверяю, снова тяну провод.

Стало слышно, как свистят и рассыпаются громким треском по земле снаряды. Деревья стали реже, значит, до болота осталось где-то метров сто пятьдесят. Бегу дальше. Снаряды с визгом пролетают надо мной и взрываются где-то правее от меня. На всякий случай бегу согнувшись по пояс. Вскоре почувствовал, как земля под ногами становится мягче. Значит, я добежал до болота. Снова проверяю кабель, пробую тянуть. Нет разрыва. На той стороне, недалеко от болота, проходит шоссейная дорога, которая пересекает телефонную линию, затем она уходит вверх на небольшой холмик и тянется параллельно нашей линии. Возможно, разрыв там. Кабель мог попасть под колёса машин и оборваться. С такими пугающими мыслями я уже иду по ночному сумрачному болоту. Кабель скользит по рукам, стараюсь не потерять провод. Местами кабель висит на деревьях, кое-где свисает до болота. Здесь надо быть предельно осторожным. Неудачный шаг в сторону может оказаться роковым. Поэтому приходится двигаться медленно. Кажется, дошёл до середины, а разрыв всё ещё не обнаруживается. Попробовал ещё раз потянуть. Проклятье! Снова выронил кабель из рук. Как это некстати! Стал руками шарить вокруг. Нет и всё тут! Кругом это смрадное болото. На расстоянии вытянутой руки прощупываю, а его нет и нет. Что же делать? На душе тревожно. Неожиданно нога соскользнула вправо и провалилась в топкое место. Я резко откинулся назад и в ту же секунду шлёпнулся в жижу на левый бок. Когда начал подниматься, правой рукой нащупал конец кабеля. С ног до головы я оказался мокрым и грязным. Быстрым движением схватил кабель, ругая себя на чём свет стоит за неосторожность, и зашагал дальше. Тихонько двигаю кабель по руке, проверяю, но пока разрыв не обнаруживаю. Мне казалось, что не будет конца этому проклятому болоту. Ведь на мне лежит огромная ответственность. КП ждёт связи, волнуется, может быть, и сердится. Неожиданно позади меня снова начались выстрелы. Я ещё не нашёл разрыва, а вдруг и там разорвётся? Где уже прошёл? Подозрительные мысли сверлили моё сознание.

Наконец почувствовал, что под ногами стала прибывать вода. Значит, я почти вышел. В двух-трёх метрах до берега имеется участок с твёрдым дном и более чистой водой. Не успел обрадоваться, как поскользнулся и всем телом шлёпнулся в воду. Что делать, выплёвывая грязную воду, стал выбираться из этой ямы. Оказывается, сюда упал снаряд. Поэтому яма для меня была неожиданностью. На этот раз кабель держал крепко, не отпускал из рук. Попробовал потянуть, а он расслаблен. Моё чутьё меня не обмануло – разрыв линии был здесь. Выловил из воды свой карабин, который слетел с шеи при падении, и поспешил на сухое место. Привязал один конец кабеля к карабину, а карабин воткнул в землю. Сам направился снова к болоту искать второй конец кабеля. Опускаюсь на колени и прощупываю кругом. Не находится никак. Захожу подальше, снова ложусь на кочки, ищу. Вдруг что-то твёрдое задело мою руку. Он! Родимый! Нашёл! Обмотал его на руку и направился к карабину. Открыл телефонный аппарат и, наконец, после долгих мучений соединил концы с концами. В одно мгновение повернул ручку аппарата и крикнул в трубку: «Неман! Неман!» «Я – Неман!» – ответил тут же на другом конце Портнов.

– Николай! Я на другой стороне болота. Сейчас буду вызывать Чайку, – сказал я взволнованно. – Чайка! Чайка! Ответь! Приём! Чайка! – Нет, не отвечает. Видимо, где-то ещё есть разрыв. – Чайка! Чайка! Ты меня слышишь? Приём! Чайка! Я – Неман! Ответь!

– Я – Чайка! – вдруг послышалось в трубке.

– Неман! Слышишь меня? Чайка отвечает! – прокричал я в трубку. Из КП Портнов тут же вошёл в связь. Только убедившись, что на линии стали слышны разговоры, я замотал соединения изоляционной лентой и положил трубки аппарата в коробку. Дело сделано. Довольный своей работой, закрыл крышку коробки и повесил аппарат за ремень на шею. Только теперь почувствовал, что с головы до пят мокрый. От болотной грязи пахло противно. Э-эх! Разве в мирное время стали бы ходить по таким местам? Обошли бы! Ничего не поделаешь. Здесь фронт, который не подчиняется человеческому разуму. У него свои законы, свои принципы. Опять придётся шагать по этому противному болоту. Надо быть осторожным и держаться телефонной линии. Ведь ночь темна и скрытна. Хорошо бы пройти без приключений! Неожиданно за спиной, чуть дальше от меня, послышался гул машин. Фары были потушены. Не доезжая до болота, машины свернули и проехали совсем близко от меня. Дорога проходила рядом с болотом. Машины подпрыгивали на кочках как на волнах. На этом месте включили и фары. Свет от фар то появлялся на гребне, то тонул и вновь появлялся. Чем дальше они уходили, тем сильнее крепчал моторный гул машин, раздирая ночную тишину.

Прошло совсем немного времени, как с юго-западной стороны противника загремели выстрелы, засвистели в воздухе снаряды. Несколько снарядов, завывая, пролетели надо мной в сторону отъехавших машин. Значит, дорога около болота врагом частично просматривается. Ведь свет от фар время от времени освещает верхушки деревьев. А фрицу и этого достаточно.

Я обошёл ту самую воронку, где недавно искупался. Держась за кабель, иду вглубь болота осторожно, не торопясь. Только слышу, как булькает под ногами болотная грязь. Наконец, я вышел на сухое место. Вся одежда пропиталась болотным запахом. По мокрому телу, под прилипшей к спине гимнастёркой шершавыми змейками полз озноб, который перешёл в дрожь. С каждой минутой дрожь усиливалась, она напомнила мне детство. Тогда нас – мальчишек после долгого купания в холодной воде охватывала такая же дрожь. Переодевшись в сухую одежду, мы прыгали, скакали – так и согревались. Но здесь такой номер не пройдёт. Хоть бы вода была чистая. А тут болотная жижа. Надо бы переодеться. Но как? Метров двести от болота тянется редкий лесок. Такую возможность нельзя упустить. Попробовал бежать. Ничего не вышло из этой затеи. Дрожь овладела всем телом. Вот уже начался настоящий лес. Сквозь крупные деревья вскоре ничего не стало видно. Пришлось идти медленнее.

Неожиданно с грохотом колыхнулась земля, и снова засвистели снаряды. Я быстрым движением прижался к земле. Стараясь найти укромное место, пополз дальше и вдруг оказался на краю воронки, образованной от взрыва снаряда. Я осторожно сполз туда. Снаряды взрывались один за другим. Всё кругом снова стало рушиться, грохот сотрясал воздух. На меня посыпалась земля, ветки деревьев. А я всё сильнее обнимал землю и продолжал сползать на дно воронки. На этот раз я уже не был в таком шоковом состоянии, как в первые дни на фронте. Несмотря на это, чем ближе рвались снаряды, тем боязливее становилось на душе. Как говорится, душа каждому дорога. Умирать никому не хочется.

В сырой воронке я пролежал довольно долго. Хорошо ещё там воды нет. «Сам виноват!» – промелькнуло в моём сознании. Надо было бежать быстрее. Тогда бы не попал под налёт. Если бы это случилось днём, даже в минутном затишье можно было найти более удобное место для укрытия, чтобы двигаться вперёд. А здесь в ночной темноте, среди деревьев куда побежишь?

Вдруг показалось, что наступил очередной просвет. Даже не верится. Я быстро встал и изо всех сил побежал вперёд. Не успел пробежать около сорока – пятидесяти шагов, как яростно завизжали мины. И вот оглушающий свист. На всякий случай, пока она не разорвалась, одним рывком припадаю к земле. При падении головой сильно ударился об дерево, даже искры из глаз посыпались. Обняв голову руками, лежу под деревом и на чём свет стоит ругаю немца, что не даёт никакой передышки. Боль немного стала утихать. Наконец долгожданное затишье. Я быстро поднялся и снова побежал, пока не начали стрелять. Сквозь верхушки деревьев был виден свет ночного неба. Ориентируясь на них, рванул вперёд.

До КП осталось немного. «Если к моему приходу связь будет цела, то из вещевого мешка достану чистую одежду и переоденусь», – размечтался я. В это мгновение правая нога угодила в очередную воронку, и я снова полетел на дно. Вот невезуха! Вдобавок правой щекой больно ударился о телефонный аппарат! Губу разбил, оттуда стала сочиться кровь. Только этого не хватало! Я громко выругался. Что за проклятая чёртом дорога оказалась сегодня?! Выкарабкался из этой воронки, отыскал карабин, снова повесил телефонный аппарат на шею и двинулся вперёд. Потрогал нижнюю губу, она распухла как пышная булочка. Впереди показалась лесная опушка. Наконец я дошёл.

Первым, кого я увидел, был майор Овечкин, который стоял возле Портнова. «Ах, видимо, снова разорвалась линия! Майор наверняка зашёл по этому поводу!» – тут же промелькнуло, и я испуганными глазами посмотрел на Николая. Лицо его выражало спокойствие.

– Товарищ майор! Рядовой Рахимов, ликвидировав разрыв, вернулся с линии, – отрапортовал я, подняв правую руку под козырёк.

– Хорошо! Молодец! Где это вы так? – спросил майор, окинув меня взглядом. – Ранен?

– Нет, товарищ майор, не ранен. В болоте попал в воронку, заполненную грязной водой.

Затем я рассказал майору причину вражеских налётов с той стороны болота и что телефонная линия тоже именно там разорвалась. Как только майор ушёл, я вытащил чистую одежду и стал переодеваться. Почуяв сухую одежду, по жилам побежало тепло. Стало хорошо на душе. Мокрые портянки, одежду отжал, стряхнул хорошенько и повесил сушиться.

– На ужин пшённую кашу принёс Игнатьев, – сказал Николай, показав на котелок, который сиротливо стоял в стороне. – Садись, кушай!

– Я пить хочу сильно, потом боюсь пока есть пшённую кашу. Без того невыносимо мучает изжога. Даже вода обжигает пищевод.

– У меня есть холодный чай, на, попей! – сказал Василий, протягивая свою фляжку. – Тебе, земляк, от изжоги надо есть мел. Моя мать всегда так делает.

– Где ты здесь найдёшь мел? – спросил я, держа в руках фляжку.

Радист нашего полка Василий Игнатьев родом из Чебоксар. Мы с ним познакомились только вчера. Несмотря на это, уже успели подружиться. Василий обрадовался, узнав, что я из Татарстана. Я ему сообщил, что и Николай Портнов тоже наш земляк. На фронте земляки становятся как родственники.

– Большое спасибо, земляк, – сказал я, попив чаю из фляжки. – Было очень вкусно. А то всё внутри начинало гореть…

– Погоди, у меня где-то кусочек должен быть. Сейчас, – с такими словами он взял свой вещевой мешок. – Вот, нашёл! Мама говорила, что даже маленький кусочек даст облегчение, – и протянул мне мел.

– Где это ты взял, Василий?

– В Кирове попали в одну школу. Там мы очищали пустое помещение. В школе и взял. Во время оккупации там жили немцы. К сожалению, от школы остались лишь стены. Сожгли всё: столы, парты, доски, даже шкафы в кабинетах. Школой уже не назовёшь. Одни руины остались. Раньше я немцев считал культурным народом. Своё зверство они показали на весь мир.

– Когда фашисты во главе с Гитлером пришли к власти, стали устанавливать свои «новые порядки». Сначала уничтожили памятники культуры, затем сожгли книги Маркса, Гейне. Коммунистов и тех, кто выступал против «новых порядков», отправляли в тюрьмы, концлагеря. Потому, Василий, даже не надейся, что ворвавшись в нашу страну, они начнут по-другому поступать, – ответил я, положив в рот половинку того кусочка мела. – Планы у гитлеровцев грандиозные. Они не ограничатся только завоеванием жизненно важных территорий. Им необходимо превратить нашу страну с его плодородными землями в немецкие колонии, а себя сделать колонизаторами. А коммунистов, комсомольцев и всех тех, кто выступает против их «новых порядков», они хотят истребить или превратить в рабов.

– Но не бывать этому, пусть не мечтает немец, – сказал Василий, перебивая меня. – Они уже показали своё истинное лицо. Я лучше пулю в лоб пущу, чем попасть им в лапы.

– Не спеши пускать в себя пулю, брат. Если каждый начнёт пускать пулю, кто врага будет гнать?

– Да вы меня не поняли. Я просто хотел сказать, что живым никогда не сдамся.

– Понятно, а пока нам надо воевать и воевать. Видишь, как сатанеет фриц? Хочет прорвать оборону с левого фланга и пройти в тыл. Слышал, как полковник говорил? Слева в соседнем районе вчера танки при поддержке авиации раз пять поднимались в атаку. Говорят, что в некоторых участках даже немного продвинулись вперёд. Наши дела по сравнению с ними, оказывается, ещё ничего. Здесь нет ни танков, ни авиации.

– Давайте, парни, ложитесь спать. Будут ещё и самолёты, и танки, – прервал Портнова боец средних лет.

На другой день я проснулся рано. Солнце ещё не подрумянило своими лучами край неба. Послышался взрыв, который ухнул где-то недалеко. Я достал ещё не высохшую гимнастёрку, брюки, обулся в сухие ботинки и быстро вышел из блиндажа.

На линии фронта установилось временное затишье. Сегодня будет пасмурно. От этой тишины на душе нарастала тревога. «Неужели и сегодня будет также бесноваться этот фриц? – подумал я, вспомнив вчерашний день. – Если б только как вчера, то ещё терпимо. А если в бой вступят танки и самолёты? Что тогда?»

С левой стороны фронта затрещал пулемёт. Тут же с противоположной стороны тоже открыли огонь. Я быстро вбежал в блиндаж.

– Звонил старший лейтенант Степаненко, – сообщил Николай, бросив взгляд в мою сторону. – Приказал поднять кабель, который лежит на болоте, и прикрепить его на палки. Навстречу идёт боец из «Чайки». Я пошёл туда.

Николай быстро собрался и выбежал из блиндажа. В это мгновение вражеская артиллерия открыла огонь. Портнов и ещё несколько бойцов вбежали обратно в блиндаж.

– Готовится к наступлению фриц! Стреляет со всех видов оружия, – сказал он и вытащил небольшой мешочек. Мы закрутили махорку и закурили. Глядя на нас, остальные тоже задымили.

Вражеская артиллерия продолжала вести огонь. Казалось, что это никогда не кончится.

Николай после нескольких быстрых затяжек соскочил с места. Нагрузившись запасным кабелем и телефонным аппаратом, он направился к выходу.

Я стал с напряжением ждать окончания сегодняшнего налёта. Эти минуты были такие долгие! В блиндаже иногда слышались обрывки разговоров куривших бойцов. Они смешались с рвущими воздух пулемётными очередями. Поэтому невозможно было разобрать, о чём солдаты говорят. Я пристально смотрел на лица и пытался понять по их выражениям хоть что-нибудь. В сосредоточенных лицах особой тревоги не было. Я крепко прижал телефонную трубку к уху, чтобы не пропустить даже малейшего звука. Стал напряжённо ждать окончания артиллерийской подготовки врага. Казалось, что вражеский огонь уничтожил части, которые держали переднюю линию обороны. Вот-вот закончится стрельба, и немцы бросятся в атаку и свободно пойдут на наши позиции.

Вдруг в трубке аппарата прозвучало:

– Неман! Неман!

– Я – Неман! Чайка, это ты? Я тебя слушаю! Соединить с четвёртым? Сейчас!

Я в ту же минуту соединил с командиром полка.

– Чайка! Говорите! Четвёртый слушает! – У аппарата был командир дивизии Иван Александрович Гарцев. Он стал расспрашивать о положении дел. – Бойцов накормили? Как настроение?

– Настроение у солдат боевое. Накормлены. Каждый на своём посту.

– Держитесь крепко! Не давайте врагу поднять голову. Приготовьте снаряды против танков. В танки стреляйте прямой наводкой!

Затем он пожелал успехов в контратаке. Он был спокоен. Его спокойствие перешло и ко мне. Я перестал волноваться, тревожные мысли куда-то растворились.

В течение дня вражеское войско трижды нас атаковало, всякий раз проводив артподготовку. Наша миномётная артиллерия их встречала смертельным огнём, и враг отступал, оставляя на поле боя несколько десятков своих солдат. Особенно последняя атака врага потерпела сокрушительное поражение. На этот раз у противника были большие потери.

Линия связи тоже «держалась» неплохо. Всего один раз она оборвалась. Разрыв на этот раз оказался рядом – недалеко от блиндажа. Николаю, после того как вернулся выполнив задание командира батальона, дали небольшой отдых. Вечером он заменил меня. Теперь у аппарата сидел Николай. А я, дождавшись затишья, побежал на ужин.

Я порядком проголодался. Ведь сегодня не довелось ни позавтракать, ни пообедать. Казалось, что живот уже к спине прилип. Не успел вернуться из кухни, как Николай тут же окликнул:

– Везёт же тебе, земляк, опять линия не работает. Не успеешь дать мне телефонную трубку, так сразу убегаешь.

Что поделаешь? Последнее время так и происходит. Я был рад тому, что на этот раз приходится идти в светлое время суток.

С момента наступления немцев линия связи стала разрываться, когда я находился у аппарата. Дня четыре назад, когда Николай ушёл на линию, он надолго задержался. Я уже не находил себе места, когда услышал в трубке его голос. Он бежал через болото сквозь пули и снаряды. «Разрыв нашёл, всё соединил, возвращаюсь!» – сказал Николай. По моим предположениям, минут через десять – пятнадцать он должен был быть на месте. А его всё не было. Прошло ещё немного времени. Вдруг смотрю, передо мной стоит с ног до головы весь в чёрной болотной грязи Николай.

Не успел он появиться на пороге, как сидящие в блиндаже бойцы, схватившись за животы, начали хохотать.

– Ты что? Готовишься к психической атаке?

– Ну, ребята! Вот кого надо отправлять навстречу немцу!

– Портнов, ты, что ли? – сказал удивлённо только что вошедший Василий. – Где ты нашёл такую маскировку?

– Смейтесь, смейтесь, – промолвил Николай. Некоторое время он стоял растерянный, не зная что ответить. Не столько смешным, сколько жалким был его вид. Сквозь болотную жижу лишь глаза и зубы блестели. Промокший до нитки, грязный, он стоял перед нами.

– Скорее раздевайся, Николай, – сказал я, сочувствуя ему. – Ты даже меня переплюнул.

– Может, объяснишь? – обратился к нему Серёжа. – Чего молчишь? Слова не вытянешь!

– Что тут объяснять? И так всё видно, – ответил Николай, снимая мокрую одежду. – Проклятый фриц как начал стрелять, в темноте не заметил и свалился в воронку, наполненную грязной водой. Хорошо, успел выйти из топкого места, а то точно засосало бы. Сволочь! Даже ночью не перестаёт. Вдобавок ещё и дождь прошёл.

Он ещё раз покрыл немца отборным матом. Затем снял мокрую рубашку, развязал портянки.

– Твой ужин в котелке, Николай. Ребята принесли. Поешь, хорошенько укройся шинелью и ложись. Утром я тебя разбужу, – сказал я, когда он уже полностью переоделся.

Сегодня пятый день, как немцы атакуют. Наш участок в последнее время они без конца тревожили артиллерийским и миномётным огнём. Слева от нас до сих пор ведут атаку танки, которых поддерживает авиация. Как бы ни старался враг прорвать нашу оборону, достичь этой цели он не мог.

Наступление гитлеровцев в направлении Сухиничи продолжалось до 19 августа. Затем по сообщениям Совинформбюро мы узнали, что фашисты здесь потеряли около двухсот танков, более десяти тысяч солдат и офицеров. Только после таких крупных потерь они отказались вести наступательные бои.

Пункт сбора донесений

Наступили последние дни августа. Как только контрнаступление врага приостановилось и на передовой установилось затишье, мы оставили КП и вернулись на место расположения роты. На другой день начали ремонтировать кабель и катушки для кабеля. Вскоре меня отправили на склад батальона за вещами. Склад находился недалеко от штаба. Но он был закрыт.

Когда возвращался обратно в штаб, встретился с начальником связи дивизии майором Овечкиным. Как положено по уставу, я отдал честь, поздоровался, хотел было уйти, как майор меня окликнул:

– Твоя фамилия, кажется, Рахимов?

– Так точно, товарищ майор! – ответил я, немного сконфузившись.

– Учитель из Татарии? Коней хорошо знаешь? Пошли за мной!

Он направился в сторону штаба батальона. Я тоже пошёл за ним. Когда зашли в землянку, где располагался штаб, он спросил командира батальона лейтенанта Степаненко. Его не было. Тогда он приказал старшему писарю Обледкову срочно найти лейтенанта Степаненко и отправить его к нему. Мне было разрешено уйти. С какой целью майор сегодня водил меня с собой, для меня осталось загадкой. Ночью долго не мог заснуть, всё думал о прошедшем дне. Я не мог ни в чём провиниться, все поручения выполнял точно. Эти мысли не покидали меня и тогда, когда заступил на дежурство.

Вчерашняя тайна раскрылась только на кухне. Меня вызвал комбат и сказал басовитым голосом:

– После завтрака собери вещи и отправляйся во взвод ПСД (пункт сбора донесений). Егорову скажешь, что старший лейтенант отправил. Понятно?

– Товарищ старший лейтенант, что я там буду делать?

– Конным связистом будешь. Не всё ли равно тебе, кем будешь? На войне не спрашивают, а выполняют! – рассердился он.

– Есть, товарищ старший лейтенант, отправиться во взвод ПСД!

Тут я понял, что это был приказ майора. Оказывается, в ПСД должны были быть шесть конных связистов. Их называли конными военными курьерами. Пока там числились всего четыре. Пятым прибыл я. Командир взвода младший лейтенант Егоров мне знаком с первых дней пребывания в батальоне связи. Сказать по правде, он ещё тогда нам порядком надоел своим оглушающим «Шире шаг!», «Строевым!», «Выше, выше ноги!», «Раз, два!». Поэтому, как только прибыл на место назначения, я по-армейски выпрямился и чётким шагом подошёл к лейтенанту. Поднеся руку под козырёк, отчеканил:

– Товарищ младший лейтенант! По приказанию командира батальона рядовой Рахимов прибыл в ваше распоряжение!

Младший лейтенант улыбнулся своими пухлыми губами и крикнул старшине, который стоял недалеко и с кем-то разговаривал:

– Старшина! Тебе прибыло пополнение! Принимай!

Судя по выражению лица, лейтенант знал о моём прибытии. Потому вопросы не стал задавать. Старшина тоже подошёл к нам. Это был коренастый, широкоплечий, среднего роста человек. Лицо было покрыто веснушками. Голубые глаза смотрели довольно строго. Из-под пилотки торчали светло-русые волосы.

– Командир отделения старшина Дружинин. Будем знакомы! – такими словами он протянул руку.

– Рядовой Рахимов, служил телефонистом, а теперь направили к вам.

– Товарищ младший лейтенант, для него у нас пока коня нет, что будем делать?

– Конь будет. Пока будет ходить пешком. Пусть пока учится. Так сказал майор.

– Понятно! – сказал старшина. – Пошли Рахимов, покажу, где тебе устраиваться.

Мы вошли в небольшую землянку. По всей длине землянки из длинных стволов деревьев сооружены лежанки. На них постелено сено, а сверху покрыто плащ-палаткой. Около лежанок находятся вещевые мешки бойцов, пребывающих здесь. Считаю: шесть мешков. Значит, я прибыл седьмым. Тесновато будет, конечно. Справа на столбе висят противогазы. Слева на полке стоят котелки и кружки. Напротив двери небольшой стол. Он тоже сделан из подручного материала. У другой стенки стояли скамейки.

– Мешок свой положи туда же, где остальные, и пошли на занятие. Устроишься вечером после занятий.

Мы подошли к трём бойцам, которые стояли чуть в стороне.

– К нам пришло пополнение, с сегодняшнего дня нас пятеро, – объявил старшина.

Среднего роста, с саблевидным носом и тонкими губами боец лёгким шагом вышел вперёд, улыбаясь протянул мне руку и сказал:

– Павел Вислогузов, заслуженный охотник из Моршанска. Вы откуда? Кем приходитесь?

– Ахат Рахимов из Татарстана, был учителем.

Средних лет, с веснушчатым лицом, коренастый боец, который на вид казался старше, тоже протянул руку.

– Василий Утишев.

Не успел он проговорить, как Вислогузов подшутил:

– На гражданке он был директором спиртного завода.

– Вы его не слушайте, он шутит, я там работал слесарем.

Чуть в сторонке стоял и курил круглолицый, на вид угрюмый боец. Начинающаяся седина на висках придавала ему выражение усталого, много видевшего человека.

– А этого товарища нужно величать Пал Палычем. Он четвёртый наездник. Сам стоит в стороне, а душой с нами. Махорку сворачивает вместе, а курит отдельно. Ты на него не обращай внимания. Через неделю он начнёт здороваться.

– Хватит тебе, Павел! – оборвал его старшина сердито. – Пошли, нас лейтенант ждёт.

Так я вошёл в новую фронтовую семью совершенно незнакомых бойцов, где придётся нести военную службу.

В ПСД нас пять человек. Командир отделения старшина Дружинин очень хороший человек. Говорит мало, совсем не умеет сердиться, справедливый. Любит, когда работа выполняется добросовестно. Старается быть в хороших отношениях с товарищами. Необдуманные решения не принимает. Перед тем как начать разговор или во время беседы говорит кратко, часто повторяя слово «чёрт» и при этом сплюнув в сторону. Старшина и меня принял добродушно. Буквально через несколько минут мы уже вели товарищескую беседу. Если приходилось идти по какому-либо поручению вдвоём, то он непременно брал меня с собой. Позже, когда узнал достаточно хорошо, на более ответственные задания он отправлял меня одного.

А вот Павел Ильич Вислогузов среди бойцов самый лёгкий на подъём, самый трудолюбивый. И на коне держался легко и непринуждённо. И коня, и сбрую, и обувь всегда держал в чистоте. Был настоящим аккуратистом. Карабин и саблю всегда содержал в полном порядке. Белый воротничок гимнастёрки сверкал от белизны. Он умудрялся его менять даже в самые загруженные дни. Отличался точностью выполнения боевых заданий. В свободное время он развлекал нас интересными историями из охотничьей жизни. А их у него было много.

Вот такой со всех сторон образцовый боец, которому давно перевалило за сорок, с первых дней нашего знакомства обращался ко мне: «Эй ты, казанский!» В этой иронии, видимо, подразумевалось: «Эй ты, казанский татарин, посмотрим, на что ты способен!» По крайней мере я вкладывал в эти слова такой смысл. Поскольку все были старше меня лет на десять – двенадцать, я обращался к ним уважительно: «Павел Ильич, Василий Иванович!» Любое поручение выполнял добросовестно, иногда и лучше моих старших товарищей. В свободное время сообщал вести, услышанные по радио или прочитанные из газет, рассказывал о международных новостях, проводил беседы об истории фашизма, о том, как Гитлер пришёл к власти. Потихоньку ко мне стали относиться по-другому. Спустя две недели Павел Ильич уже обращался: «Рахимов, друг казанский» или «Слушай, учитель, как ты на это смотришь?» Вскоре Павел Ильич Вислогузов, Василий Иванович Утишев и я крепко подружились.

А вот Павлов оказался человеком суровым и серьёзным. Если первым не заговорить, то он мог не сказать на протяжении всего дня ни одного слова. Тяжело с таким человеком, особенно при выполнении боевых заданий. На коне может ехать, как «всадник без головы». Даже тогда, когда бойцы после «наркомовской нормы» навеселе пели песни, он сидел молча. Мог пить до упаду и не проронить ни слова.

Василий Иванович Утишев – полная противоположность Павлову. Бескорыстный, открытый человек. Что внутри, то у него и снаружи. В свободные минуты закручивал папиросу «козью ножку», садился в укромное место и затягивал протяжные песни. У него был удивительно красивый голос. К тому же знал много старинных и современных песен. Мы все его слушали, затаив дыхание. Он умел их талантливо преподнести слушателю. Как начнёт закручивать махорку, так сначала всем раздаст клочки бумаги. Если доводилось получить «наркомовскую норму», щёки его розовели, а с тонких губ не сходила улыбка.

Таким образом, между нами воцарился прочный мир. Мы, как давние друзья, друг друга уважали и понимали. Если надо, готовы были идти на выручку. Это была настоящая фронтовая, крепкая мужская дружба. Эту дружбу мы пронесли по фронтовым дорогам, когда гнали фашиста с нашей земли.

А вот между мной и сержантом Аристовым, кажется, пробежала чёрная кошка. Однако не буду пока торопиться об этом сообщать. Сначала расскажу о том, как он меня встретил.

На второй день моего пребывания здесь старшина Дружинин сообщил: «Рахимов, тебя вызывает сержант. Отправляйся в землянку ПСД!»

Взяв патронташ и карабин, я пошёл в назначенное место.

Сержант Василий Аристов – главный экспедитор ПСД. По своему росту он уступал только старшине взвода ПСД товарищу Дружинину. Его маленькие глаза сквозь густые рыжие брови сверкали хищным выражением. Длинный неуклюжий нос поверх небольшого рта, продавленные худые щёки подчёркивали его нагловатость и эгоистичность. Даже стройность не могла скрыть его надменность.

Сержант своим басовитым голосом к людям обращался исключительно по фамилии. Его не смущал даже возраст. Даже старшину, который старше его лет на десять, он мог позвать, выдувая воздух сквозь ноздри, строго по фамилии. Всегда держал себя высокомерно, хотя и было у него обучение всего шесть классов, а петушился, будто имел высшее образование. Ни с кем не считался, в удобных случаях старался обязательно высмеять других. Говорят, что он до войны работал в городе Тамбове оператором на одном из почтовых отделений. «Я до войны был начальником почты», – любил он похвастаться, когда начинал говорить о себе. Строил из себя командира.

Когда я впервые зашёл в землянку ПСД с рапортом о своём прибытии по его же вызову, он, не оборачиваясь в мою сторону, почти оборвав, с чувством собственного достоинства спросил:

– Рахимов, откуда? Русским языком владеешь?

– Я из Татарстана, товарищ сержант, по национальности татарин, русский язык знаю. Обучение в техникуме было на русском языке.

А он, снова не глядя в мою сторону, изобразив кривую улыбку, сказал:

– Тебе здесь трудно будет. Придётся с секретными документами носиться по лесам, по незнакомым местам. В таких условиях искать адресата непросто. Это тебе не письма разносить по адресам. Придётся быть и на передовой. Для вручения пакета адресата придётся искать не только в лесах, но и в окопах. А ещё непременно надо уметь ездить верхом на лошади…

Сержант хотел ещё что-то сказать, но в этот момент зазвонил телефон. После разговора по телефону повернулся ко мне и произнёс, ехидно улыбаясь:

– Тебе надо было идти в хозяйственный взвод.

Такая встреча с сержантом не доставила мне никакого удовольствия. Тем не менее я держался спокойно.

Солдата сначала надо научить

Была середина декабря. Войска Сталинградского фронта перешли в наступление. Из газет мы узнали, что Красная армия под Сталинградом разбила немецко-фашистские войска. Пока мы горячо обсуждали эту радостную новость и курили, жадно затянувшись и щурясь от дыма махорки, в землянку вошёл младший лейтенант Егоров.

Командир быстро всех пробежал глазами и с протяжным «Та-ак» посмотрел на меня. Еле заметно пошевелив толстыми губами, он напряжённо улыбнулся, что заблестели два передних зуба.

– Рахимов, ты сейчас со своими товарищами поужинай, затем с вещами отправляйся на место расположения командира дивизии. Там обратишься к адъютанту. Он и объяснит, что должен будешь делать.

– Понял, товарищ младший лейтенант, разрешите спросить.

– Спрашивай. Говоришь, что понял, а сам хочешь спросить, – он подозрительно посмотрел на меня.

– А что я там буду делать? – спросил я недоумённо.

– Будешь дежурить на телефоне, – ответил он задумчиво, – остальное объяснит адъютант генерала.

– Станешь адъютантом адъютанта, – как всегда пошутил Вислогузов. – Счастливчик ты, учитель. Всё же нас не забывай.

– Письма буду писать, – сказал я, не зная, радоваться или огорчаться такому повороту дел. В ПСД я был уже своим человеком. Со всеми подружился, ко всем привык. К тому же моя лошадь остаётся без хозяина, потому душа была не на месте.

Командир дивизии Иван Александрович Гарцев был эрудированным человеком, обладал редким аналитическим умом. Он был требовательным и справедливым, но в то же время по характеру спокойным человеком. Я ни разу не видел, чтобы он понапрасну горячился, ругался. Он всегда хорошо знал дела на передовой других полков, дивизий и хозяйств. От своих подчинённых командиров требовал точной и полной информации. Приказы давал коротко и ясно и требовал исполнения немедленно и точно. Он ценил каждого солдата. Поэтому мы, бойцы, его не просто любили, но и глубоко уважали, как талантливого и решительного командира.

Когда резервная армия меняла своё местонахождение, командир дивизии в первый день на развилке дороги выставил оркестр и лично наблюдал за передвижением войск. Это был своего рода смотр дивизии. Генерал имел возможность сам увидеть состояние дел в своей воинской части.

С декабря 1942 года по февраль 1943 года мы держали оборону. В этот период Иван Александрович целыми днями занимался хозяйством дивизии. Вставал рано. После утреннего чая уходил и возвращался поздно ночью. Иногда приходил только спать, а рано утром снова уходил.

Здесь я сидел за телефоном. Чаще приходилось работать в ночное время. Иногда выполнял мелкие поручения. Когда у генерала бывало много посетителей, помогал повару заваривать чай. Генеральская кухня находилась под деревьями у дома. Из кирпичей сооружено специальное место для казана, есть место и для самовара. Там же находится сундук для посуды и стол.

В доме две комнаты. Дальняя комната предназначена для отдыха и работы. В передней находятся два стола. За одним из них сидел адъютант. Второй стол обеденный. Телефон в обеих комнатах. Когда генерал и адъютант отдыхают, я сажусь за телефон в передней комнате.

Сегодня Иван Александрович перед сном попросил разбудить его в шесть часов утра. Не успел разбудить, как он быстрым движением соскочил с места и тут же спросил:

– Ну как? Никто не звонил? Спокойно?

– С вечера, когда вы уже легли, был один звонок. Разговаривал старший лейтенант. Всё тихо, – ответил я.

– Давай бери полотенце, мыло и пошли умываться, – сказал генерал, всматриваясь в меня. – Ты мне будешь поливать.

Пока я ходил за полотенцем и мылом, Иван Александрович уже быстрым шагом вышел на улицу.

– Степан, есть холодная вода? – спросил он у повара после обмена приветствиями доброго утра.

– Есть, товарищ генерал. Я чуть-чуть подогрел, – ответил Степан Васильевич, подавая мне ведро с водой и кружку.

– Не надо тёплую, холодную давай, – сказал генерал. – Холодная вода сон прогоняет, нервы успокаивает.

– От ледяной воды трескается кожа лица и рук. Я приготовил такую воду, что только лёд может растаять, товарищ генерал.

Я взял ведро с водой, алюминиевую кружку, отошёл в сторону и стал ждать. Засучив высоко рукава, он от души умывался. Брызги летели в разные стороны. Затем взял с моих рук полотенце и стал вытираться.

– Вы сами-то умывались? – спросил неожиданно.

– Я давно умылся, товарищ генерал, – ответил я.

– Умываться надо. Холодная вода и сон прогоняет, и мысли обновляет.

– У нас, у наездников, не всегда так получается, товарищ генерал. Мы, чуть протерев глаза, бежим к лошадям. Сначала их чистим, кормим, а уж потом, если время остаётся, принимаемся за себя.

– Правильно. Сначала за лошадьми надо смотреть, иначе лошадь не повезёт. Степан! – громко окликнул он, поворачиваясь к повару. – Чай готов?

Степан Васильевич, лет тридцати пяти, призван с Тамбова. Он в это время ушёл накрывать стол для генерала. Иван Александрович подал мне полотенце и зашагал в дом.

В это время вышел старший лейтенант и приказал занести в стаканах чай. Хотя стаканы были только что вынесены из дома, видимо, успели достаточно остыть. Не успел я налить горячей воды, как дно стакана с треском отвалилось. Когда тихонько принялся наливать во второй стакан, случилось то же самое. Старший лейтенант, увидев разбитые два стакана, пришёл в ярость. На моё счастье на пороге появился Иван Александрович.

– В чём дело, что шумите, старший лейтенант? – спросил он, приближаясь к нам.

– Как не шуметь?! Не успел прийти, как от двух стаканов ничего не осталось. Где я их теперь возьму? Когда у нас будут люди, в чём теперь буду подавать чай? – продолжал ругаться старший лейтенант.

Я не знал что и делать.

– А ты ему объяснил, что сначала в холодный стакан кладут чайную ложку, только потом заливают его кипятком? – спросил Иван Александрович у старшего лейтенанта, – солдата сначала надо научить, только потом с него требовать.

– Откуда мне это знать, товарищ генерал, – ответил старший лейтенант, – я и сам этого не знал.

– Вот видишь? А солдату откуда знать?

Я тут же положил ложки и начал наливать в стаканы горячий чай. И правда, ни один стакан не лопнул.

– Старший лейтенант, машина наготове? Сразу после чая отправимся рассматривать наши хозяйства, – сказал Иван Александрович, направляясь в дом.

Степан Васильевич с подносом в руках тоже пошёл за ними.

Не прошло и полчаса, как машина генерала, оставив за собой синий дым, скрылась среди тёмных деревьев, которые вот-вот очнутся от белесовато-мутной мглы ночи. Ночью выпал снег. На белоснежном мягком ковре остались чёткие следы от колёс машины генерала.

Не успел ещё развеяться дым от машины, как громко зазвонил телефон. Спрашивали генерала.

– Иван Александрович поехал к Егорову, – отрапортовал я.

– С кем я разговариваю? – послышалось на другом конце провода.

– Телефонист, рядовой Рахимов.

– Передай Ивану Александровичу, что звонил военком. Он сам знает.

Прошла уже неделя, как я прибыл сюда. Однажды вечером я попросил у старшего лейтенанта разрешение сходить на ПСД.

– Что, вещи там оставил? – сухо спросил старший лейтенант.

– Нет, товарищ старший лейтенант, вещмешок у меня с собой. Хотел узнать, нет ли писем. И ещё душа болит за мою лошадь. Как она там?

– Не могу ничего тебе сказать, – ответил старший лейтенант понимающе. – Вдруг здесь понадобишься! Надо непременно сообщить об этом Ивану Александровичу.

Я не стал откладывать своё намерение надолго, взял свежую почту, ещё один пакет и зашёл к генералу. Выбрал удобный момент и обратился со своей просьбой.

– Скучаешь? – спросил генерал, открывая конверт, который я только что принёс.

– Нет, товарищ генерал. Хотел узнать, как там моя лошадь, хорошо ли за ней ухаживают. Может быть, и письма пришли.

– А у старшего лейтенанта разрешения спросил?

– Он без Вас не отпускает.

– Старший лейтенант! – позвал генерал. – Отпусти Рахимова к его лошади. Если хочет, пусть каждый день ходит. Очень скоро ему лошадь понадобится.

Затем Иван Александрович расспросил меня, от кого я получаю письма и вообще кто у меня есть.

– А сам-то пишешь?

– Пишу, товарищ генерал.

– Надо писать. Ладно, иди. К одиннадцати часам постарайся вернуться, – сказал он, рассматривая бумагу, которую только что вынул из конверта.

– Спасибо, товарищ генерал, – сказал я, не скрывая радости, – я быстро вернусь.

Лёгким движением схватил в передней комнате шинель, туго затянул ремень, накинул на шею карабин и, сияя от радости, громко обратился:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите идти!

Услышав твёрдое «Иди», я пулей вылетел из дверей. Лёгок мой шаг, просторно в груди. Я уже не иду, а бегу к своим боевым товарищам в ПСД.

Когда я прибыл на место, наездники, закончив работу с лошадьми, уже вернулись на свои места. Я не стал заходить в землянку, а сразу побежал к лошадям. Подняв старый брезент, который служил дверью, я тихонько вошёл в конюшню. Сделав несколько шагов по коридору, остановился. Вдруг моя лошадь меня уже забыла? Я почти шёпотом проговорил: «Милка!» Моя лошадь на минуту даже перестала жевать, повернув голову в мою сторону, заржала.

От лошадей я прямиком направился к сержанту Аристову. Давненько я не получал писем.

– Здравствуйте, товарищ сержант! – сказал я, как только открыл дверь землянки. Как положено солдату после выполнения задания, отдал честь.

– А-а, – сказал он, не скрывая улыбку, – Рахимов! Какими судьбами ты здесь оказался?

– С разрешения генерала, товарищ сержант. Вот решил повидать своих товарищей.

– Вот оно как, среди больших начальников служишь. Ну как там? Какие новости?

– Новости? Кроме тех, что писали в газетах, я ничего сказать не могу. Об успехах наших на Сталинградском фронте, наверное, уже слышали!

– Об этом слышали. Ты нам скажи о тех, которых нет в газетах. Долго мы ещё здесь будем, когда отсюда двинемся?

– Такой информации у меня нет. В любом случае вечно стоять на обороне не будем, товарищ сержант. Письма для меня имеются? – спросил я, переходя на личное.

– Да, есть. Я уже забыл про них. Если бы не напомнил, мог и не отдать, – ответил сержант, открывая ящик маленького стола. – Вот тебе сразу три письма, – протянул два треугольных и один в обычном конверте письма.

Не скрывая своей радости, я взял их и посмотрел на обратные адреса. Одно письмо было от отца, второе – с фронта от младшей сестры, а третье написала старшая сестра. Я поблагодарил сержанта и, найдя укромное место для чтения, сел на уголок дальних нар.

Самый счастливый день для солдата на фронте – это получение писем от родных и близких. На душе становится тепло и приятно, когда читаешь о родных местах, представляя дымчатые дали, зелёные луга, пшеничные поля. Перед тобой распахивается весь мир, такой родной и такой загадочный.

Сначала я распечатал письмо от отца. «Живы-здоровы… Похвастаться нечем, но с голоду не умираем… В колхозе дела тоже идут по-прежнему… Всё будет хорошо, вы только разбейте врага и вернитесь домой живыми. А мы здесь выдержим», – писал отец. Он ещё написал, что Габбас пропал без вести, а на моих друзей Габдуллу, Гату и Мидхата пришли похоронки.

Сестра Марьям сообщала, что служит на Северо-Восточном фронте, что пока тоже стоят в обороне.

Старшая сестра написала о деревенских новостях, о школьных делах, о том, как учителя помогали колхозу при уборке урожая. В начале учебного года они вместе со школьниками убирали картофель, а потом на зиму заготовляли дрова. После окончания занятий педагоги работают агитаторами, собирают тёплые вещи фронту, а ночью стоят на дежурстве в скотном дворе. Словом, им тоже приходится не сладко. В конце письма сестра написала, что отправили мне посылку с тёплыми вещами, махоркой.

Вести из дома были и радостные, и печальные. Они заставили меня глубоко задуматься. Настойчиво вкрадывалась в эти минуты тихая до ужаса мысль: война без жертв не бывает, кто-то никогда не вернётся в родные места, никогда! Сложив письма вместе и положив в свободный карман, я вышел из землянки. Заодно решил заглянуть к моим товарищам-наездникам.

Когда я вошёл в землянку, они сидели и дружно дымили. По всему было видно, что они обсуждали успехи на Сталинградском фронте. Я душевно с ними поздоровался и прислушался к их разговору.

– В этом году жить можно, – сказал старшина, продолжая разговор, – тепло, землянка большая, и лошади в этом году сытые. Что было в прошлом году, когда мы погнали немца из Тулы?.. К одной деревне подходим, к другой, а от них ничего не осталось, одни пепелища. Одни обугленные трубы торчат. Жалкое зрелище. Целых два месяца тёплого места не видели. Постоянно находились на открытом снегу.

– Мы хоть тепло были одеты, – сказал Утишев. – А вот каково было фрицам? Вот уж они помёрзли. Тогда они были похожи на огородные пугала. Сверху накрылись каким-то одеялом, сверх ботинок эрзац соломенные ботинки, на голове отобранные у людей платки, сами грязные, жалкие, перезябшие.

Беседовать с боевыми друзьями, конечно, здорово, но пора возвращаться. На обратном пути я всё время думал об Игнате Макаровиче Максимове. Ему вот-вот стукнет пятьдесят. Несмотря на этот возраст, у него ровное, без единой морщинки лицо. В передней части головы почти нет волос, виски отливают сединой. Среднего роста, тих и неприметен. Усталый взор, лицо, почти всегда поросшее светлой щетинкой. Без напоминания сержанта он может целыми неделями ходить небритым. Тяжёлая походка с опущенной головой придавали его телу какое-то виноватое выражение. Общаться с товарищами он тоже не любил, казалось, что он всегда ищет одиночество. Бывало, сядет один в сторонке и затягивает одну за другой папиросы. Даже на кухню шагает один, ни с кем не общаясь. Чаем не балуется. Вместо чая он весь сахар, который выдают на неделю вперёд, кладёт в свой котелок, затем очень долго размешивает его в холодной воде и медленно, с наслаждением, сцеживая сквозь зубы, начинает пить эту сладкую воду. Рассказывали, что он до войны работал в одном из почтовых отделений. А сам Максимов не любил рассказывать о себе. Откуда он, кем работал, есть ли дом, мать, отец, братья, сёстры, жена, дети – никто не знал. Раз сам об этом молчит, доставать человека вопросами язык не поворачивается.

Однажды Вислогузов, когда получил письмо от родных, всё же не выдержал, спросил:

– Макарыч, как у тебя дома дела? Что пишут?

– Ты что? Меня проверяешь? Я ведь не интересуюсь твоими делами! – грубо ответил ему Максимов.

Мы переглянулись и не знали, что и сказать. Были сильно удивлены его грубостью. После этого никто и никогда его ни о чём не спрашивал.

В ПСД он постоянно находится возле сержанта Аристова. Когда сержант отдыхает, он сидит у телефона, отвечает на звонки, днём доставляет пакеты на небольшие расстояния, ночью встаёт на пост. В свободное время или молча курит, глубоко и сладко вдыхая дым, или спит.

Весть об успешном наступлении наших войск на Сталинградском фронте мы встретили дружным ликующим криком «Ур-ра!». Нашу радость невозможно описать! Мы смеялись от счастья и кричали в неудержимом восторге. Впервые за всё время радость жизни распирала нас, будто война кончилась. В свободные минуты мы все утыкались в карту, возбуждённо говорили, иногда и спорили о сообщениях Совинформбюро. Бойцы – кто с хохотом, кто зло сверкая глазами, пускали шуточки в адрес Гитлера, Геринга, Геббельса. У всех было одно-единственное желание: дать сокрушительный ответный бой, что нам тоже уже пора сдвинуться с этого места и начать наступление. А Игнат Макарович был словно оглохший. Стоит один в стороне и курит. Его бесстрастное лицо не выражало ни радости, ни огорчения.

Когда я вернулся, старший лейтенант и генерал отдыхали. Я тут же отрапортовал о своём прибытии, поставил карабин в сторонку, спросил, какие будут дальнейшие приказания.

– Принеси-ка мне и товарищу генералу по стаканчику чая с сахаром, да покрепче, – сказал старший лейтенант, повернувшись в мою сторону.

Я тут же взял со стола два стакана, поставил их в поднос и направился к повару.

– Уже несу! Только что вскипел, – сказал Степан, наливая в стаканы чай.

Один стакан я поставил перед старшим лейтенантом, а с другим прошёл в следующую комнату.

– Я принёс чай, товарищ генерал.

– Поставь здесь, – сказал генерал, отодвинув в сторону карту, и принялся пить горячий чай. – Ну что, проведал свою лошадь? Как там за ней ухаживают?

– Проведал, товарищ генерал. Там всё в порядке. Лошадь сытая, чистая. Однако не сдержался, пару раз провёл по спине щёткой.

– Каково настроение у бойцов? О чём они говорят?

– Настроение хорошее, боевое, товарищ генерал. У всех с уст не сходят события на Сталинградском фронте. Мечтают об одном: когда придёт их очередь бить фрица? Долго ли ещё находиться в этих брянских болотах? Сколько ещё ждать?

– То, что у солдат боевой дух и рвутся в бой на врага – это очень хорошо. Это радует, более того, это почётно. Но каждому делу – своё время. У нас другая задача: прежде всего изучить точки вражеской обороны. Стоя здесь на обороне, мы должны хорошо изучить врага, подготовиться, выждать момент и внезапно нанести удар. А для этого необходимо повысить боевое мастерство. Только так можно одержать победу, – сказал Иван Александрович задумчиво, продолжая пить чай. – Придёт и наше время. Как только получим приказ, и мы тронемся с этого места. Вот что, – сказал вдруг генерал, будто что-то внезапно вспомнил, – ты давай садись за телефон и найди начальника разведки капитана Юмашева. А старший лейтенант пусть зайдёт ко мне.

– Есть, товарищ генерал! – отчеканил я строевым голосом, отдавая честь. Быстрым шагом направился в соседнюю комнату и сел за телефон.

– Товарищ старший лейтенант, Вас Иван Александрович зовёт.

Старший лейтенант отодвинул стакан с чаем и ушёл во внутреннюю комнату. А я стал разыскивать по телефону начальника разведки.

Снова среди своих товарищей

Стояли последние дни января. Наконец, была прорвана блокада Ленинграда. Вскоре мы получили радостную весть с Воронежского фронта об успешном наступлении наших войск. В один из таких дней я собрался навестить своих боевых товарищей. Отпросился у старшего лейтенанта, взял с собой газеты «Правда», «Красная звезда» и побежал. В это время все четыре наездника чистили лошадей и дружно беседовали.

– Товарищи! Пришёл агитатор, айда все в землянку! Заканчивайте чистку! – сказал старшина, увидев меня.

Мы все вошли в землянку. Я сел за стол поближе к коптилке. Остальные расселись вокруг на накрытую плащ-палаткой мягкую солому, закрутили папиросы. Я развернул сначала газету «Красная звезда» и принялся вслух читать.

В районе Сталинграда наши войска, двигаясь в восточном направлении, расчленили на две части оставшиеся в окружении немецко-фашистские войска. В кольце у фашистов положение с каждым днём ухудшается. Несмотря на своё критическое положение, немцы ожесточённо сопротивляются. Гитлер всячески пытается помочь фельдмаршалу Паулюсу, обещая вытащить его из окружения. Ему приказано не сдаваться.

– Смотри-ка, продолжает собачиться, гад! – прервал меня Утишев, – бешеная собака, даже перед смертью лает.

– Не мешайте! – возмутился старшина. – Рахимов, продолжай давай!

27 января на Верхнем Дону нашими войсками уничтожены 17 немецких, венгерских и итальянских дивизий. 86 тысяч солдат и офицеров взяты в плен. 24–26 января войска Воронежского фронта в районе Воронеж – Косторнин окружили вражеские войска.

А вот это про Ленинград. После прорыва блокады Ленинграда истощённому голодом народу оказывается медицинская помощь. Город начал снабжаться продуктами питания и другими необходимыми вещами.

– Здесь много интересных статей, остальные просмотрите сами. Газету оставлю у Василия Ивановича.

– Хорошие вести принёс, – сказал Утишев, взяв у меня газеты. – Если так будет продолжаться, может, к осени немца прогоним и вернёмся домой.

– «Твои слова да Богу в уши» – ответил бы я тебе, Василий Иванович. Но не верится, что всё так просто. Немца мы всё равно с нашей земли прогоним, тут нет никаких сомнений. Только вот, думаю, что к осени нам ещё вернуться не получится. Спросите почему? Фашисты за два года дошли до Волги, направились на Кавказ. Допустим, что к осени мы освободим нашу страну от фашистов. Вы думаете, что на этом закончится война и нас отправят по домам? Мне кажется, с этим торопиться не станут.

– Ты это почему так думаешь, учитель? – спросил Вислогузов, привстав со своего места.

– Вот ты, Павел Ильич – охотник. Помнишь, как гласит народная пословица? «Недобитый волк возвращается снова». Раз так, допустим, прогнали мы гитлеровцев из нашей страны. Пока мы не разорим само фашистское гнездо, «волк» со своей стаей, немного передохнув, вернётся снова. Тогда он станет ещё свирепее.

– Верно, волчью стаю надо добить до конца. Иначе…

– Иначе он снова на нас нападёт. Мне кажется, с фашистами не может быть никаких примирений.

– Правильно говорите, товарищ старшина. И у меня такое же мнение. Если мы не сотрём с лица земли фашизм, жить спокойно в этом мире не сможем. Фашизм – это война. Сначала фашисты захватили всю Европу, затем напали на нашу страну. Хотели также быстро захватить и нас. Планы Гитлера рухнули. Товарищ Сталин ещё в начале войны сказал: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Значит, мы должны воевать, пока не уничтожим сам фашизм.

– Чуть не забыл. Меня ведь отпустили только до десяти часов. Товарищ старшина, я должен идти. Могу там понадобиться.

– Если так, то не будем тебя задерживать. Приходи ещё. Газеты приноси, – сказал старшина Дружинин, закручивая махорку.

– Через пару дней, может быть, совсем вернусь. Что-то об этом говорил адъютант. Спокойной ночи вам!

Однажды, когда я вернулся из полка, меня ждала радостная весть. Иван Галушкин весело крикнул:

– Рахимов! Тебе посылка!

– Совсем забыл, – сказал Аристов, даже не извиняясь, достал из ящика извещение на посылку.

Посылка была от старшей сестры. Я тут же схватил извещение и побежал на почту. От радости бежал так, что ноги не касались земли. Залетел в землянку, даже забыв про карабин, который висел на плече, начал торопливо открывать посылку. Хотя о посылке писали два месяца назад, получил только сегодня. Думал, что она уже потерялась. Наконец, пришла!

Оттуда я достал самые дорогие для меня вещи: тёплые носки, варежки, химический карандаш. Там ещё были домашние пряники, то ли из ржаной, то ли из пшеничной муки. Разобрать было трудно. Не забыли и табак положить. Ну, это можно было и не отправлять. Я даже то, что здесь получаю, половину раздаю товарищам. Конечно, за табак мои товарищи были бесконечно рады.

Закончив дела в конюшне, после ужина я поставил чай и угостил всех домашними гостинцами. А после чая раздал всем по кружке табака. Вот теперь начали давать оценку самосаду. Вислогузов дал хорошую оценку, сравнил его с моршанским табаком. Павлову показался мягковатым, старшина, сделав понимающий вид, сказал, что табак средней крепости. А вот Аристову и Галушкину табак понравился. Утишев просил от имени каждого написать сестре огромное спасибо.

На другой день мы все получили отличительные военные знаки. Младший лейтенант принёс нам погоны. Мы их пришили к гимнастёркам и к шубам. Затем младший лейтенант нас построил и поздравил с новыми военными знаками. Так мы стали солдатами в погонах.

Николай, это ты?

В военных буднях, выполняя обычные боевые задания, я и не заметил, как пролетели ещё восемь дней. Сегодня, по приказу, я должен пойти в 1086-й полк раньше обычного. Поверх гимнастёрки надел маскхалат, взял карабин, лыжи и вошёл в ПСД.

– Товарищ сержант, рядовой Рахимов готов к выполнению боевых заданий!

– Возьми пакеты и отправляйся в полк, – приказал сержант Аристов, увидев, что я уже стою в маскхалате и готов к выполнению задания. – Вот этот пакет лично вручишь командиру полка, а остальные передашь в штаб.

После получения задания я встал на лыжи и отправился по привычному маршруту, по знакомой лыжне на место расположения полка. Штаб полка находится на расстоянии километров десяти от нас. По прибытии на место назначения мне сообщили, что командира полка здесь нет, а КП полка сейчас находится совсем в другом месте. Мне ничего не оставалось, как пойти в указанном направлении. Дорога шла через мелкий березняк. «В какую же сторону мне пойти?!» – думал я, стоя на опушке берёзовой рощи. Вдруг правее от меня я заметил, как две белые точки приближаются в мою сторону. Движения судорожные, пластаются, приспосабливаясь к каждому бугорку, каждой вмятине, каждому кустику. В тот же миг недалеко от них начали рваться мины. Когда они немного приблизились, я заметил, что один из них в маскхалате, а другой поверх шинели накинул на себя белый халат. Как только дошли до леса, они, нагруженные катушками, разом встали. У одного в руке телефонный аппарат и сумка связиста, а у другого кабельные катушки. Одна катушка абсолютно пустая, другая повизгивает и скрипит, выбрасывая кабель. Я не отрываясь смотрел на разматывающуюся катушку. Затем перевёл взгляд на лицо одного из связистов. Мне на мгновение показалось, что одного из них где-то видел. Очень уж знакомое лицо. Да это же Портнов!

– Николай! Это ты? Откуда ты взял это санитарное обмундирование? – крикнул я, шагая ему навстречу. Он удивлённо посмотрел на меня и быстро подошёл. Заулыбался и заговорил радостно и возбуждённо:

– Здравствуй, земляк!

Мы обнялись, как родные, которые давно не видели друг друга. От того, что ему пришлось идти ползком, у него вся грудь была чёрная.

– А ты куда направился на лыжах? – спросил он, всматриваясь в меня.

– В Матвеевку. Ты не знаешь, где находится?

– Тебе надо двигаться вон до тех кустов по нашим следам по-пластунски. Это место фриц постоянно держит под прицелом. А потом снова по нашим следам вперёд и дойдёшь до назначенного места. Сам видишь, мы тоже прошли это место, прикрывшись белыми халатами.

– Значит, ты больше младшего лейтенанта из «учебки» не проклинаешь? – спросил я, вспомнив вопрос Николая, который он задавал о младшем лейтенанте в первые дни пребывания в учебном батальоне Казани.

– Какое там! Если увижу, скажу ему спасибо. Тогда я думал, что это пустое занятие. Умение ползать теперь пригодилось.

– Николай, не обижайся, друг! Я очень тороплюсь. Может быть, на обратном пути доведётся встретиться. Будь здоров! До скорой встречи!

– Слушай, оставь лыжи здесь. На обратном пути возьмёшь. Ползи по кабелю, – крикнул Николай вдогонку.

Теперь стреляют «катюши»

Мы готовились к празднованию 25-летнего юбилея Красной Армии. Рано утром, пока ухаживали за лошадьми, на левом фланге 1086-го полка началась артиллерийская канонада.

– Слышите, парни? Наша артиллерия стреляет, – сказал Утишев радостно. – В добрый час.

– Да будет так, Василий Иванович, успехов ей.

В день наступления наших войск всем курьерам был дан приказ обойти наши полки. Я встал на лыжи, накинул карабин поверх маскхалата и отправился по привычному маршруту в 1086-й полк. Дохожу до КП полка, а там никого нет. Оказывается, они прорвали оборону врага и ушли вперёд, на другое место.

Я вскоре вышел на свежий конный след и смело пошёл по этим следам. Вот бывшие вражеские ограждения из колючей проволоки. Здесь наши сапёры поработали. Обрезав её, они первыми открыли путь для передвижения. С обеих сторон дороги прибиты доски с надписями «Мины». Ближе к окопам фашистов на заграждениях висели всякие погремушки, на рогатках разные спирали. И здесь с двух сторон надписи «Мины». Значит, гитлеровцы расстояния между колючей проволокой и погремушками, а также между погремушками и траншеями заминировали.

Во время артподготовки, когда наши снаряды, мины прорывали вражескую оборону, здесь не осталось ни одного живого места. От взрывов снег перемешался с землёй. Потому передвигаться на лыжах было невозможно. Я не стал тратить время, снял лыжи, перекинул их на плечо и пошёл пешком. Когда прошёл первые вражеские траншеи, я с ужасом увидел, что земля перерыта, всюду протоптанные дорожки, отводы. Их так много! Немцы за шесть-семь месяцев искалечили всю нашу землю, создавая линию обороны.

Главную полосу опорного пункта обороны они создали, используя природные условия местности. Отсюда с опорных пунктов можно открывать огонь в разных направлениях, а также оказать мощное сопротивление. Каждую высоту, реку, возвышенность, окраину деревни можно превратить в место оказания сопротивления. Пока я шёл и размышлял, мне навстречу попался воз с ранеными. По три-четыре раненых было на каждых санях.

То и дело виднелись воронки от мин и снарядов нашей артиллерии, вокруг лежали тела мёртвых немцев, ящики из-под снарядов. Вдруг из передней траншеи кто-то громко крикнул:

– Эй! Ты что там ходишь, разинув рот? Спускайся быстрее! Жить надоело?

Я быстро спустился вниз в траншею. Смотрю, да это же сержант Арсаев. Не успел в прыжке долететь до дна траншеи, как над моей головой, откуда ни возьмись, со свистом пронёсся немецкий снаряд и разорвался, едва коснувшись земли.

– Видишь, как метко стреляют, – сказал сержант. – Разве под обстрелом так прохаживаются? Ты смотри, не узнал, Рахимов, ты, что ли? – удивился Фарит, окинув меня пристальным взглядом. – Ты же был на телефоне. А теперь в разведке? В маскхалате на лыжах расхаживаешься!

– Я в ПСД, товарищ сержант. Связист-наездник. Сюда на лошадях не добраться, поэтому пришлось на лыжах.

– Вот оно как! Рассказывай, как дела? Как жизнь?

– Нормально, не жалуюсь, – ответил я, пожимая его руку. – А у вас как? Вижу, как фрицу даёте жару.

– Стараемся. Мы гоним его, а он сопротивляется, как будто на своей земле. Цепляется когтями, зубами. Ну ничего! Всё равно наша возьмёт. Иди сюда, присядь, – сказал он, показывая в траншее около себя место. – Дай-ка я тебя угощу табаком.

– Извини, сержант, мне надо увидеть подполковника Матвеева. Где он может быть?

– Иди вот по этой траншее, должен быть там в блиндаже.

– Спасибо! До скорой встречи!

Прижав к себе лыжи, я побежал вперёд, куда показал Фарит. Пробежав несколько поворотов, я встретил трёх бойцов. Одного из них я недавно встречал с Николаем Портновым, когда они протягивали кабель на опушке леса. Он меня сразу узнал.

– Здорово! Ты и сегодня на лыжах? – спросил, протягивая мне руку.

– Здравствуй. Я Ахат Рахимов. Тогда Николай не успел нас познакомить, – ответил я и крепко пожал ему руку.

– Иван Шихов, – сказал он, улыбнувшись.

– Оказались два Ивана вместе, – сказал я почему-то. – А где Николай?

– Не говори! Кругом одни русские Иваны, – продолжил он, расплываясь в улыбке. – А Николай у аппарата. А вот ещё один Иван!

С этими словами он положил руку на плечо своему напарнику.

– Не Иван, а Илья, – поправил тот.

– Для фрица мы все Иваны. Мы те, кто его огнём погоняет, – засмеялся Шихов.

– Прости, Иван. Мне подполковник нужен.

– Вот оно что. Я-то думал, что ты соскучился по Николаю. Спустись в первый блиндаж. Командир полка находится там.

Пока подполковник раскрывал пакет, я взглядом обвёл весь блиндаж. Справа от двери на ящике находился телефонный аппарат. За ним сидел Портнов, пригнув голову к аппарату, придерживая одной рукой трубку. Было слышно, как он давал в трубку какие-то распоряжения.

– Товарищ майор, Вас просят, – сказал он, протягивая майору трубку. Я подошёл ближе, и мы с ним поздоровались. Затем я попросил разрешения у подполковника выйти, Николай тоже вышел следом.

– Майор просил немного подождать, – сказал он, снова протягивая руку. – Здравствуй, земляк. Тебя опять сюда направили?

– Пришёл снова. Служба такая. Приказ есть приказ. Если надо, и два, и три раза придёшь. Ведь не скажешь командиру: «Пусть на этот раз идёт другой». Как у вас? Фриц далеко? Кажется, неплохо продвинулись вперёд.

– Да нет, земляк, не хочет немец уходить. За два дня продвинулись всего на три-четыре километра. После артподготовки первую траншею быстро взяли, а вот на той высоте они нас свалили. Хорошо, что с левого фланга их обошли гвардейцы, а мы спереди их зажали. Только так смогли занять высоту. Отчаянно сопротивляются. Вчера два раза контратаковали. Думаю, и сегодня они нас не оставят в покое. Вон там, над фронтом десятки вражеских самолётов беснуются.

– Как ты думаешь, как обстоят дела у соседей? Далеко ли они продвинулись?

– Где-то километра четыре…

Последние его слова я уже не слышал. Над нами завывая пролетела целая вереница снарядов, и длинная очередь выстрелов смешалась со скачущим эхом взрывов. Николай резко потянул меня за рукав и потащил к самым дверям блиндажа. «Здесь безопаснее», – крикнул он мне прямо в ухо.

Когда немного утихло, мы с Николаем вышли на верхнюю траншею. Мы встали на тамбур, который был предназначен для пулемётчиков. Издалека казалось, что передовая окутана чёрным пороховым дымом. Там всё смешалось: снег, комья земли, дым разрывов.

Пока мы наблюдали, к нам подошёл Фарит Арсаев и спросил:

– Что там?

– Кажется, готовится к контратаке, – ответил Портнов, не отрываясь.

– Хочет вернуть высоту. Мы это ещё посмотрим.

Вдруг над нами снова завывая пролетел зловещий свист. В ту же секунду с грохотом колыхнулась земля, один за другим разорвалось несколько снарядов. На нас сверху посыпалось земляное крошево, смешанное со снегом, комья мёрзлой земли. На голову Портнову угодил приличный замёрзший ком земли.

– Ничего, парень, – сказал сержант, увидев, как досталось Портнову. – К счастью, на голове у тебя была шапка, всё обойдётся небольшой шишкой.

Вдруг недалеко от нас снова полыхнуло. Друг за другом вперегонки полетели снаряды. Мы немедленно припали к земле в глубине траншеи. Атака гитлеровцев усилилась. Огонь на передовой разгорался не на шутку.

– Фриц хочет нас разнести. А ну быстрее все в блиндаж, – сержант быстрым шагом поспешил в блиндаж. Мы тоже за ним зашагали. Не успели сделать и пару шагов, как в траншею спрыгнули ещё человек десять.

– Знает, что мы здесь, в цель стреляет, – сказал только что вошедший в землянку сапёр.

– Пока фриц работает, давайте покурим, – Николай вытащил из кармана кисет с махоркой и протянул мне и Фариту.

– Очень хочется пить, у вас вода есть? – спросил я.

– Блины, небось, ел? – спросил сержант, улыбаясь.

– Раз не просишь чай, то воду мы найдём, – сказал Николай и начал доставать фляжку.

– Хуже, товарищ, сержант. Пятнадцатикилометровая гонка на лыжах похлеще будет, – ответил я, взяв у Николая фляжку с водой, и стал пить благодатную прохладную воду.

Мы не успели докурить по одной, как бой затих. Сержант Арсаев с торопливой ненасытностью несколько раз затянулся, не докурив, бросил окурок в сторону и лёгким движением схватил автомат.

– Выдохся фриц, можно подниматься наверх, – громко скомандовал он и побежал к выходу.

За ним побежали остальные бойцы и заняли свои места. В это время заработали наши пулемёты и миномёты. К ним присоединилась артиллерия. Мы с Портновым, продвинувшись вперёд, стали наблюдать. Вскоре 76-миллиметровая пушка открыла по врагу беглый огонь. В тамбуре стоял и наблюдал за боем лейтенант. Усилием воли сохраняя спокойствие, он крикнул:

– Немцы идут в атаку!

А сам в бинокль всматривается в противоположную сторону. Мы с Портновым тоже наблюдаем над бруствером. Сквозь почерневшее небо и багряную змейку пыли ничего не видно. И снова надрывный крик лейтенанта:

– Танки! Со стороны леса идут танки! Танки идут. Три, четыре, шесть…

Теперь и мы увидели грозно качающиеся башни с наведёнными пушками. Их обволакивала пепельная мгла. Метель, поднятая гусеницами, кружилась в воздухе, а вихри, разносимые скоростью потока, соединялись с искрами выхлопных газов. Через эту смесь невозможно было увидеть, как за танками бегут немецкие автоматчики. Смешалось всё: пыль, снег, бензиновая гарь, мощный рёв моторов. От такого гула земля дрожала, колотило в ушах. А они приближались. Николай не выдержал, волнующимся голосом крикнул:

– Они же идут! Чего наши не стреляют?

Расстояние между траншеей и танками заметно уменьшалось. Стали слышны железный лязг и скрежет.

– Прорвутся, гады! Прорвутся! Если прорвутся, что тогда? А за танками сколько их?

Наши наводчики возле прицелов выжидали, не открывая огня.

И тут я увидел, как на одном из танков стал подниматься клубящийся чёрный дым.

– Попал! – радостно закричал Портнов. Его охватил сумасшедший восторг, он закружился на одном месте, – так вам и надо!

Танки продолжали надвигаться на нас. А за ними бежали немецкие автоматчики. Сбитый передний танк, рассекая башней дым, с яростным воем мотора стал разворачиваться на месте и притих. Я надеялся, что наша артиллерия уничтожит остальных в два счёта. В этот момент поле боя наполнилось лавиной артиллерийской атаки. Тут, к моему восторгу, и со второго танка вырвался мазутный дым. Он сразу остановился. Одни немецкие автоматчики пустились бежать в обратном направлении, другие вынуждены были лечь на землю.

Лейтенант, наблюдавший за боем через бинокль, крикнул:

– Уходят! – и побежал в блиндаж.

– Вот увидишь, сейчас «катюши» полетят. Фрицам капут! – радостно сказал Николай и встал поближе ко мне. – Этот лейтенант с дивизии, где «катюши».

Не прошло и минуты, как послышался грохот гвардейских миномётов. В тот же миг над нами со свистом пролетели снаряды на толпу убегающих фрицев. Сплошь громыхающий огненный вал раскалённой стеной обрушился на них и затмил всё вокруг.

В эти минуты я испытывал неиссякаемую радость и гордость за наши «катюши». Пока я любовался этим зрелищем, и не заметил, как Николая вызвали. Мне тоже нужно было возвращаться. Я зашагал в сторону блиндажа. Николай с телефонным аппаратом и сумкой связиста уже выходил оттуда.

– На линии прорыв! Я побежал! – сказал он торопливо.

Я посторонился, чтобы уступить ему дорогу. Навстречу мне шёл Шихов.

– Вас зовут, – сказал он, не останавливаясь.

Мы вместе вошли в блиндаж. В это время подполковник Матвеев докладывал по телефону: «Атака противника предотвращена! Уничтожены три танка и более ста фашистов».

– Срочно вручить полковнику Спиридонову! – приказал майор, как только я появился в дверях, протягивая мне конверт.

– Есть, товарищ майор, вручить полковнику! Разрешите идти!

– Идите! Поторопитесь!

В последние дни погода стояла более морозная. Ночью температура воздуха доходила до двадцати пяти, а днём до восемнадцати – двадцати градусов мороза. И сегодня я был одет как обычно: под маскхалатом одна рубашка и гимнастёрка. Так было легче двигаться. При прохождении восемнадцатикилометрового расстояния на лыжах я изрядно вспотел. А когда лёжа на бруствере наблюдал за контратакой врага, холод тихонько начал пробираться по всему телу.

Я проверил лыжные крепления, поудобнее прикрепил их к ногам, взял лыжные палки и пошёл в обратном направлении, выбирая более ровные места для скольжения. Всё дальше отдалялось поле боя. Стало тяжело идти по местам, где была оборонная полоса. Там почти не было снега. Я всего-то прошёл полпути, а уже хотелось пить, силы стали покидать. Я облизнул пересохшие губы, заглотнул воздух и продолжил двигаться из последних сил, при этом стараясь сохранить одинаковую скорость. Останавливаться нельзя. Толкаю вперёд непослушные лыжи, помогаю палками. Вдобавок вторая половина дороги, как назло, идёт на подъём. Далеко ещё! Скорее бы дойти до леса! Наконец дошёл до поворота к лесу. Здесь дорога спускается со склона холма. И лыжи заскользили легче. Вот уже впереди виднеется землянка ПСД. Из землянки, выпуская густой пар, вышел старшина и стал смотреть, как я тащусь на тяжёлых лыжах, из последних сил отталкиваясь палками. Когда я остановился, чтобы отдышаться, старшина с тревогой спросил:

– Что случилось? Ты белый, как лист бумаги. Не заболел?

– Устал я, старшина, пришлось искать КП. Они далеко ушли. Обратно шёл по полосе обороны, где совсем нет снега.

– Что? Говоришь, далеко продвинулись?

– Нет! Наши продвинулись всего на три километра, а вот соседи слева на шесть-семь километров. – Я снял варежки, протёр иней и пот с лица и стал развязывать лыжи. – Мне надо быстро занести срочный пакет для полковника и отдать сержанту.

– Давай зайдём вместе, – сказал старшина и зашагал в сторону землянки. Я пошёл за ним.

В это время сержант Аристов что-то писал. На другой стороне на нарах, укрытых плащ-палаткой, сидел и тихонько дремал Игнат Макарович.

– Велели вручить срочно, – сказал я, положив пакет на стол перед сержантом и развязывая узел на капюшоне маскхалата.

– Собирайся, Макарыч! К полковнику побежишь ты! – приказал сержант, разглядывая пакет. Он быстро зарегистрировал принесённый мной пакет. А я присел к старшине.

– Говорят, что соседи хорошо продвинулись вперёд. Тебе далеко пришлось идти? – спросил сержант, не отрываясь от письма.

– КП полка отсюда в километрах семнадцати-восемнадцати. Мне пришлось идти, обходя минные поля. Прошагал на лыжах все двадцать.

В это время в землянку вошёл только что вернувшийся с задания Галушкин.

– Задание выполнено, товарищ сержант, а вот это передали с четвёртого отделения, – отрапортовал он сходу и положил перед сержантом целую кипу пакетов. Потом подошёл ко мне и сел рядом.

– Как у тебя дела? Сегодня ты запоздал малость. Я тут тебе принёс обед, – сказал Галушкин, показывая на котелок.

– За это спасибо! Сегодня так устал, – поблагодарил я и начал рассказывать о своих делах. Не успел промолвить и пару слов, как сержант крикнул:

– Ты почему до сих пор сидишь, Макарыч? Я же сказал готовиться, на тебе даже шинели нет!

– Что тут готовиться! Почему он сам его не занёс? – сказал Макарыч, указав взглядом на меня, продолжая сидеть.

– Ты что? Порядков не знаешь? Все пакеты сначала регистрируются в ПСД. Потому я и принёс его сюда, – ответил я сердито.

– Игнат Макарыч! Как это у тебя язык поворачивается? Человек прошёл на лыжах более сорока километров, был на передовой. А ты сидишь тут и торгуешься. Я об этом буду докладывать командиру взвода.

В эти минуты в моём сознании пробежали разные мысли. На бессовестность этого человека хотелось дать отпор как-то по-другому. Куда делась моя усталость?! Я соскочил с места и одним прыжком оказался около сержанта. Схватил пакет, громко и сердито отрапортовал:

– Разрешите мне самому отнести полковнику пакет! А ты, Макарыч, беги на кухню, а то можешь опоздать.

С такими словами я за считанные секунды уже был у двери. Старшина и сержант, не ожидавшие такого, удивлённо смотрели друг на друга. А я быстрым шагом направился в штаб.

Когда я вернулся, в ПСД находился младший лейтенант Егоров.

– Товарищ младший лейтенант, разрешите доложить!

– Докладывайте!

– Боевое задание выполнено, товарищ младший лейтенант. Доставленный со штаба полка пакет вручён начальнику штаба. Разрешите идти на обед!

– Молодец Рахимов! Объявляю благодарность!

– Служу Советскому Союзу!

– Иди, Рахимов. Подкрепись и отдохни, – сказал младший лейтенант. Затем повернулся к старшине. – Товарищ старшина! Сегодня освободи Рахимова от наряда. Вместо него пусть идёт Максимов.

– Слушаюсь, товарищ младший лейтенант!

В землянке все громко обсуждали сегодняшние события во время ужина. Как всегда, старшина вычистил свой карабин раньше всех, а Павлов, Утишев и Вислогузов всё ещё копошились с карабинами.

Тут в дверях показался Иван Галушкин. В ПСД он недавно, примерно с месяц. Мне как-то не доводилось познакомиться с ним поближе. В первые дни его пребывания я находился у командира дивизии. Поговаривали, что ему летом дадут мотоцикл. Прошло совсем немного времени, как мы стали друзьями. Когда я задерживался, он для меня всегда брал ужин. Он готов был помочь во всём. Таким отношением я очень дорожил. Вот и на этот раз, понимая мою усталость, он подошёл ко мне. Я с радостью вручил ему свой котелок, попросил, чтобы он в один положил на двоих кашу, а в другой чай.

– Сегодня праздник, надо бы отметить. У меня есть чай и сахар.

– Очень хорошо. Вместе и попьём. Моя матушка тоже любит чай, – ответил Иван, вставая с места.

Дружинин, Вислогузов и Иван втроём ушли на кухню, а Василий Иванович принялся топить печку. Он был сегодня дежурным.

– Вот, мы всё принесли! В честь праздника придётся и песню затянуть, – сказал Вислогузов и поставил котелки на край плиты.

– Неужели? Не зря сегодня у меня чесались губы! – обрадовался Утишев и бесшумно спрыгнул с нар, криво расставив ноги, протирая руки стал крутиться возле стола. Он достал с полки кружки и поставил их на стол. В его выражении лица было безграничное веселье. – Эх, в честь праздника скатерть бы ещё постелить, ладно уж, после войны будем стелить, – бурчал он сам себе под нос. После этого он сел на скамейку, которую мы смастерили из колышков, и с обстоятельной деловитостью спросил: – Так, сколько нас?

Он только начал считать количество кружек и людей, как в землянку вошли Павлов и Максимов.

– Все собрались, товарищ старшина, – доложил он, окинув его взглядом.

Старшина подошёл к столу и стал разливать из фляги в кружки «наркомовскую норму». Ещё раз проверив, всем ли одинаково налито, позвал всех к столу.

– Давайте, парни, выбирайте, какая кружка кому нравится! – сказал старшина, когда мы все встали вокруг стола. – Товарищи, поздравляю всех с 25-летием Красной Армии! За победу!

– Чтобы с победой вернуться домой!

– За победу!

Когда все пожелания были высказаны, в землянке стало тихо. Кто-то хлебом, кто-то кашей начал закусывать и за едой о чём-то говорить.

Неожиданно для всех старшина достал фляжку, которая висела у него на ремне, и сказал:

– Не спешите доедать кашу, оставьте на закуску.

У наездников в эти минуты засветились глаза.

– Вот, молодец! – сказал Вислогузов, пожелал Дружинину всяческих благ и крепкого здоровья.

– Поднимите кружки, товарищи! Выпьем за наши большие победы в юбилейном году, за те, которые ждут в будущем. Давайте! – продолжил старшина, сдерживая волнение.

– Давайте и за прошедшие победы и будущие великие победы, – сказал я, поворачиваясь к Ивану.

После того как мы лихо опрокинули последний глоток из кружки, каждый принялся опустошать свой котелок. Не было ничего вкуснее этой пшеничной каши с тушёнкой! Было лишь слышно, как звенят ложки по дну котелков.

Всё-таки спиртное делало своё дело: по всему телу пробежало тепло. Землянка наша тоже оживилась. Бойцы стали рассказывать друг другу разные истории, начались воспоминания. У всех развязались языки.

В этот вечер даже Утишев поделился своими воспоминаниями. Мы его ни разу не прерывали, слушали и хохотали от его приключений. Василий Иваныч умел своей речью приковывать внимание слушающих.

Прозвучал приказ первым встать на пост Максимову. Когда он ушёл, мы продолжили слушать воспоминания Василия Иваныча.

Bepul matn qismi tugad.