Kitobni o'qish: «Любовь через века. От Екатерины Великой до Гумилева и Есенина»

© Алексеева А. И., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

* * *

 
Портрет ее, бывало,
В глазах моих стоит;
Сие любви начало
Мой дух уж не смутит;
Теперь же в кладовую
Снести его велел,
Чтоб эту мину злую
И в красках я не зрел.
 

И. Долгорукий

 
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя:
 
 
Где цвел? когда? какой весною?
И долго ль цвел? и сорван кем,
Чужой, знакомой ли рукою?
И положен сюда зачем?
 
 
На память нежного ль свиданья,
Или разлуки роковой,
Иль одинокого гулянья
В тиши полей, в тени лесной?
 
 
И жив ли тот, и та жива ли?
И нынче где их уголок?
Или уже они увяли,
Как сей неведомый цветок?
 

А. С. Пушкин

По правде говоря, райская история повторяется и до сих пор, бесчисленно: почти каждая любовь начинается раем.

* * *

Итак, любовь, как творчество, есть воплощение каждым из любящих в другом своего идеального образа. Любящий под влиянием другого как бы находит себя, и оба эти найденные, новые существа соединяются в единого человека: происходит как бы восстановление разделенного Адама.

М. М. Пришин

Часть I

Смена веков и смена царств

Вдоль Невы двигалась траурная процессия. Стояла лютая зима, белесая мгла, приправленная изморозью и сырым ветром с моря, давила на обитателей столицы, поникших от известия о нынешнем погребении Екатерины II. К тому же людям не давал покоя порядок похоронного движения: впереди – катафалк с трупом Петра III, за ним – катафалк с телом государыни Екатерины Алексеевны, далее – рыцарь в железных латах. Таково было распоряжение наследника Павла I.

Немецкая принцесса, ставшая русской императрицей, взлелеяла свою мечту: она стала не только просвещенной государыней, но и любимицей подданных. Если осуществляется замысел, достигается цель, то и кончина бывает легкой, мгновенной, как и случилось с Екатериной.

…Позади был 1796 год.

Молодая художница, аристократка Виже-Лебрен бежала от Великой французской революции, ища спасения в России. Едва появившись в Петербурге, она стала свидетельницей этого потрясающего похоронного шествия. Все уведенное она описала подробно в своих записках.

«…Шествие растянулось по правому берегу Невы. Множество лошадей в черных епанчах создавали мрачное впечатление.

Но что же впереди? Впереди медленно двигался катафалк с трупом Петра III, извлеченного из могилы.

Далее – катафалк с телом Екатерины II, гвардейцы, а замыкал шествие рыцарь в железных латах: руки, ноги, тело – все заковано в броне, голова – в шлеме. За ним – простые люди, кутавшиеся в теплые одежды. Мороз стоял жестокий. Медные трубы музыкантов примерзали к губам».

Павел, сын и наследник, раздраженный деятельным правлением матери, жаждал отомстить за смерть отца. Он мстил Екатерине и такими похоронами, что долго-долго еще о них судачили в Санкт-Петербурге. Одни ужасались, что наследник устроил такое шествие, другие одобряли процессию и восхищались мужественностью рыцаря, шагавшего в страшенный мороз.

Шествие двигалось в сторону Петропавловского собора.

– Неужели правда в конце похоронного шествия возле собора рыцарь упал замертво – замерз? Какой ужас! – судачили в толпе.

– Правда или нет – не знаем, не ведаем, – отвечали другие, – но он дошел до могилы и рухнул.

Перезахоронение Петра III и похороны Екатерины II. Старинная гравюра

Так началось царствование Павла I и закончилась славная пора деятельности его матери. Что же, объяснение всему этому есть. Мать и сын испытывали друг к другу антипатию. Екатерина была умна и хитра, еще при жизни ее называли Великой. От своих многочисленных государственных дел, которые она начинала вести с 6 утра, императрица находила утешение в фаворитах, а сын – в фантазиях и мечтах. Она не любила масонов, он же увлекался масонской литературой. В его памяти громоздились не только истории о славных рыцарских временах, прекрасных дамах, о временах тамплиеров, но и легенды о масонах. Так, он любил читать рассказ «Перстень (масонская сказка)»:

«Жил-был господин Дубровин. Преисполнился он сочувствием к крестьянам и раздал им те доходы, которые у него были, отдал и землю. Однако тут пошли неурожаи один за одним. Небогатый дворянин продолжал делиться с крепостными своими жалкими доходами. Он даже занял денег у одного, а потом и у другого дельца. Миновал год, и заимодавцы потребовали возвратить долги. Что делать? Крестьяне не хотели и не могли ему помочь. Соседские помещики тоже, хотя он умолял их о помощи чуть ли не на коленях. Положение было безвыходное. Однако в уезде том жил еще один помещик, богатый, но очень странный. У него был прекрасный сад, огромный дом, он вел уединенный образ жизни, время свое проводил в отдалении, в глухом лесу, в хижине. Фамилия его была Опальский.

В соседстве были о нем разные толки и слухи. Многие приписывали уединенную жизнь его скупости. В самом деле Опальский не проживал и тридцатой части своего годового дохода, питался самою грубою пищей и пил одну воду. Но в то же время он вовсе не занимался хозяйством, никогда не являлся на деревенские работы, никогда не проверял своего управителя, к счастью, отменно честного человека. Другие довольно остроумно заключили, что, отличаясь образом жизни, он отличается и образом мыслей, и подозревали его дерзким философом, вольнодумным естествоиспытателем, тем более что, по слухам, не занимаясь лечением, он то и дело варил неведомые травы и коренья, что в доме его было два скелета и страшный желтый череп лежал на его столе. Мнению их противоречила его набожность. Опальский не пропускал ни одной церковной службы и молился с особенным благоговением. Некоторые люди, и в том числе Дубровин, думали, что какая-нибудь горестная утрата, а может быть, и угрызения совести были причиною странной жизни Опальского.

Словом, Дубровин, окончательно обедневший, наконец решился обратиться к этому человеку. В лесу обнаружил он хижину и постучал в дверь. Ему никто не ответил. Он снова постучал, вошел и, чтобы обратить на себя внимание, закашлял и пошаркал ногами – результат тот же.

Надо сказать, что на пальце его был перстень – не так давно сынишка нашел его где-то и отдал отцу. Перстень тот был массивный, из желтого камня, и в центре темно-медового украшения, внутри прозрачного янтаря навеки закаменела какая-то козявка. И вот этот-то перстень он снял и постучал им по креслу, в котором сидел господин. Он, увидев перстень, резко схватил его и мгновенно переменился:

– Что это, откуда у вас? Не я ли обронил его в сих местах? – Он даже привстал с кресла и, вдруг сложив руки, поклонился. – Извольте, скажите, что вам надобно, и я все исполню!

Дубровин поведал про свои беды, как жалел крепостных, помогал им, а сам остался ни с чем.

– Сколько вам надобно? – склонив голову, спросил Опальский. – Десять тысяч довольно? – и, выдвинув ящик, достал пачку денег и протянул ее гостю.

Дубровин был обескуражен, однако совершенно счастлив. Мало того, богач еще задал вопрос:

– Есть у вас иные, срочные нужды?

Тот замялся и пробормотал что-то насчет мельницы: мол, хорошо бы иметь.

– Я понял. После воскресного дня я пришлю своих работников, и они построят вам мельницу. А теперь – прощайте! И благодарю вас за перстень! – он мне завещан, а те, кто завещал, это было триста лет назад, вам тоже низко кланяются. – И хозяин сложил все свои пальцы лодочкой».

Наш проситель слышал немало легенд и слухов о прежних хозяевах этих мест, о том, что тут бывали знаменитые масоны и розенкрейцеры Лопухины, поэтому решил: странный сей богач – волшебник, один из владельцев тайного знания и тайного богатства, он – один из двенадцати учеников Петра Первого, который был послан для добрых дел по северному российскому пути.

Портрет императора Павла I. Художник В. Л. Боровиковский

В таких мыслях Дубровин утвердился еще и потому, что через месяц, когда была построена мельница, таинственный философ исчез из тех мест…

Однажды Павел повстречался с монахом по имени Авель. Монах просидел в одиночестве много лет. Он уже поведал свои пророчества на много лет вперед: о 1812 годе, 1825-м и даже о событиях XX века – о революциях. Павлу же он предрек короткое царствование и насильственную смерть. Это так повлияло на царя, на его нервический нрав, что он стал торопиться и издавать указ за указом (подписал почти в два раза больше указов, чем Петр I за всю свою жизнь).

Царь-рыцарь и его Прекрасная Дама

Павел встретил юную княжну Анну Лопухину во время коронации в Звенигороде. Очарованный ею, он выделил большую часть земли Введенского для нее, и сразу же началось строительство дворца.

В одном из архивов обнаружилось несколько писем некой Василисы, дочери мелкопоместного дворянина Звенигородского уезда и горничной княжны, о событиях столь же значительных, сколь и таинственных.

«Апрель, 11-й день 1797 года

Дорогая тетушка, Марфа Михайловна! Обещала я писать про наше житье-бытье, особливо о происшествиях, – большая Вы до них охотница. Так вот, нынешней весной случилось в московской скучной жизни великое событие. Похоже это на то, как в ясный-ясный день налетает гроза и ударяет такая молния, что только Богу впору молиться! Расскажу по порядку.

Появился у нас в доме Степан Петрович, крестный мой. Помните Вы его, тетушка? Воевал с молодых лет с моим батюшкой, а теперь из Ярославля к нам пожаловал, ибо служит он при тамошнем губернаторе Петре Васильевиче, князе Лопухине.

Зимой 1797 года вся Москва была полна вестей о предстоящей коронации Павла Петровича. Все только и говорили о коронационных торжествах и балах. Все наши дамы и барышни мечтали попасть туда, где будет весь цвет Петербурга и сам государь с семьей.

Однажды крестный со значением промолвил:

– А знаешь ли ты, что днями прибывает в Москву наследник на свою коронацию?

Тут я подскочила до его великого роста, закричала:

– Крестный, миленький, возьмите меня на ту коронацию, никогда не видела.

– Прибыл я сюда с князем Петром Васильевичем Лопухиным, – серьезно сказал крестный, – он непременно будет приглашен, авось и меня возьмет, а я тебя попрошу взять, Василиса Егоровна.

Коронация совершилась 5 апреля, в день Светлого Воскресения. На коронации нам не привелось быть, зато видела я государя.

В день приема ярославской делегации. Как меня причесывали и наряжали! Даже мачеха расщедрилась, подобрела. И сподобилась я увидеть представление такое, каких ни в церкви не видывала, ни в театре!

Новый государь Павел Петрович ростом не велик, телом не дороден, однако настоящий царь: и мантия, и корона, и сапоги со шпорами, и глаза имеет блестящие, карие. К нему приходили, кланялись господа, чиновники, а ярославский губернатор Петр Васильевич Лопухин встал на колено и поцеловал руку государя. Сам Лопухин высок, статен, с орденами, лицо правильное, приятное, даже красивое, а взгляд умный. И семья его была рядом: супруга шустрая такая и две дочери.

Степан Петрович сказал мне на ухо: мол, это мачеха, вторая супруга князя, первая-то была красавица, да только рано почила, а эта – хваткая, сразу всех к рукам прибрала и мечтает только о том, чтобы жить в Петербурге.

Вся зала устремила взоры на тех девиц, ее дочерей, особенно на маленькую, черноглазую. Звали ее Анна, и глядела она на царя с покорностью и почтением. Глаза ее как омуты, что в глухих лесах бывают. А волосы… волны черные по плечам!

На сем прощаюсь с Вами, дорогая тетушка, и остаюсь любящая Вас

Василиса».

«Апрель, 19-й день 1797 года

Дорогая тетушка! Давно я не писала Вам. И все потому, что происшествия продолжаются. Вчерашний день оказались мы опять на коронационных торжествах, на балу.

На этот раз Степан Петрович представил меня сестрам Лопухиным, Анне и Екатерине. Когда заиграл менуэт, князь-отец протянул руку Анне и пригласил ее на танец. Ах, что это была за пара! Седой, благородный, рослый отец – истинный князь – и маленькая с черными локонами, неподвижным мраморным лицом Анна!..

После того княжна села на кресло возле меня, и мы с ней имели разговор. Обе мы – сироты, у обеих мачехи, в Москве из девиц она никого не знает, и исполнились мы друг к другу дружеских чувств и тихо переговаривались до той самой минуты, пока не возгласили прибытие императора.

И тут!.. Заиграла музыка – и государь пригласил Анну. Он неотрывно на нее глядел, что-то говорил, видимо, желая добиться благосклонности, но лицо ее оставалось бесстрастным, а глаза, кажется, стали еще чернее. Не от страха ли? Потом Его Величество говорили с семейством Лопухина…

На другой день Степан Петрович поведал нам, что государь в восторге от Анны Петровны и желает подарить ей звенигородский участок земли. Более того, тут же подозвал человека из своей свиты и рекомендовал его как архитектора, способного создать чертеж усадебного дома на той земле, в селе Введенском. О, как обрадовалась я, услышав про Введенское! Ведь это по соседству с нашим имением!

Павел Петрович пребывал в великолепном настроении и принимал участие во всех намеченных в его честь торжествах. Был в итальянской опере, в Дворянском собрании, на народном гулянье, присутствовал на спектакле театральной труппы графа Николая Петровича Шереметева в Останкинском дворце. Там пела Прасковья Жемчугова, как божественно! Павел Петрович подарил ей бриллиантовый перстень!..

Однако, тетушка, как же Анна! На одном из балов Павел Петрович снова танцевал с ней. Но что это был за танец?! Тот самый вальс, который он сам запретил по причине французских вольностей… Да только Аннушка велела оркестру играть его – и Его Величество танцевали и, говорят, не сводили с нее глаз!

Целую ручки.

Василиса».

«Август, 18-й день 1798 года

Желаю здравствовать Вам, дорогая тетушка! Стоит у нас во Введенском золотая пора: деревья как золотом облитые, а главное, что усадебный дом почти готов, парк обрел новый вид. Есть конюшенный двор, флигеля, водные приспособления.

Посажены новые березы, ели, сосны, тополя, и ото всех деревьев теперь золотой свет излучается. Все стройно, красиво, все одно к одному. Тут и простор, и воля, и порядок.

О! Если бы Вы видели, тетушка, какой простор и вид открывается на заречные дали! Река синеет, небо без края, а вдали Савво-Сторожевский монастырь…

Нынче Львов-архитектор показывает здесь свой труд Лопухиным и про все (про водные строения: фонтаны, падение воды) объясняет.

Мачеха Аннушки трещала без умолку. Сам князь внимательно оглядывал дело рук мастеров и был молчалив. Высокий лоб даже пересекали морщины, а губы улыбались по-доброму, но сам он скорее грустен, чем весел. Отчего бы?

Аннушка стояла возле колонны, глядела вдаль. Хороша она. Довольна царским подарком, однако шумной радости не высказала. Зато Степан Петрович был весел:

– Вот истинный рыцарь! Видел я, как государь взял платочек кружевной у Анны Петровны, приложил к груди и прошептал что-то. Небось, готов, как рыцарь, носить его на шляпе…

Князь и Николай Львов отправились во внутренние покои, а мы с Анной пошли к ротонде.

– Жалко государя, – промолвила она.

– Должно, в Вашей красоте государь находит отраду? – спросила я.

– Говорит… будто излучаю я что-то… утешение, что ли, сердечное, легко ему со мной, а уж комплиментам нет счета… Целует край платья.

Слышала я, дорогая тетушка, что государь навещал Аннушку во Введенском. Выехал рано утром из Москвы в карете инкогнито под фамилией Павел Федотов. Но все, конечно, узнали императора. А как подъехал к Введенскому, пересел государь-рыцарь на белого коня и в черной полумаске поскакал ко дворцу по аллее, прорубленной Львовым среди вековых берез.

По приезде ко дворцу государя встречали с левой стороны церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы, а с правой стороны – великолепный конный двор, а посреди – круглая клумба с маргаритками, фиалками и васильками – любимыми цветами Анны Павловны.

Павел Петрович спешился, вбежал по мраморной лестнице и через анфиладу комнат в покои, где ждала его Аннушка.

Василиса».

А. П. Лопухина. Художник В. Л. Боровиковский

«Январь, 18-й день 1799 года

Дорогая, любезнейшая моему сердцу тетушка! Знаете ли Вы, что уже три недели живу я в столице? Самой не верится, однако, как говорится, “вышел случай”. Государь призвал возлюбленную Аннушку, и она вызволила меня к себе – вот! Знали бы Вы, какой дворец для княжны приготовил государь! Рядом с Зимним, на Дворцовой набережной, в три этажа! Весь уставлен скульптурами, дорогой мебелью, бронзой, вазами, а картин сколько – не счесть.

Благодаря ей на Лопухиных посыпались царские милости. Анна и князь – оба уже награждены орденами Мальтийскими. Раньше только одна статс-дама, госпожа Лита, имела этот орден. Петр Васильевич получил еще один орден – Андрея Первозванного, но главное – он теперь не просто князь, а “светлейший”! В мгновение ока отец Анны сделался генерал-губернатором. Лопухины получили восемь тысяч крепостных с землей в разных губерниях. Государь подарил им участок земли на Каменном острове, где выросла нарядная дача.

Мачеха Анны была возведена в звание статс-дамы, высшее придворное звание. Сестры Аннушки тоже были хорошо пристроены. Екатерину выдали замуж за Николая Демидова из богатейшей семьи, а Прасковью – за сына графа Кутайсова, любимца императора.

Писала ли я Вам, тетушка, что императрица Мария Федоровна, еще когда все были в Москве, отписала Анне гневное письмо, мол, не смей являться в Петербург! Про то узнал император, был взбешен – и с того дня заколотил дверь, ведущую в ее спальню…

Чуть не каждый вечер по Дворцовой набережной от Зимнего отправляется теперь пара лошадей, на запятках лакей в красном, и хотя карета закрытая, все знают: Павел едет к Лопухиной!

Свиданиям с Аннушкой государь придает почти мистическое значение.

Государь неизменно щедр и великодушен, держит себя как истинный рыцарь и прямо называет ее своей “дамой сердца”, а еще “божественное утешение”, “отрада души” и “благодать” – так переводится имя Анна.

Анна Петровна – брюнетка, любила малиновый цвет. Теперь он повсюду, даже придворные чины являются в малиновом.

Слово “благодать” стало девизом императора. Оно было начерчено на стандартах, которые получила конная гвардия в январе 1799 года.

Для государя, который был очень одинок, Аннушка становилась все более и более необходимой. Она действовала на него успокаивающе. Только не думай, тетушка, что всем этим безмерно счастлива Анна. Ей что бриллиантовое колье, что букетик маргариток – едино. Царские приближенные с Анной любезны, ласковы, а что говорят за спиной, неизвестно. Попала она в золотую клетку к паукам, которые плетут золотую паутину, – не тошно ли?..

На сем прощаюсь, дорогая тетушка, и желаю покоя, ночей без худых снов (меня-то они чуть не всякую ночь терзают).

Василиса».

«Февраль, 2-й день 1880 года

Тетушка! Давно я Вам не писала, почти целый год – Санкт-Петербург такой город, что тут не до писем. События происходят чрезвычайные, и всякий день новости, всего не опишешь.

…Как-то мы разговорились с Аннушкой о наших личных делах. В тот же вечер Анна сама призналась:

– Василисушка, не сказывала я тебе, что знакома с Павлом Гагариным, встречались в Ярославле, нравлюсь ему… Даже слово дал, после того, как отслужит в армии, женится… Да вот Бог не привел: коронация, Москва, император…

И, чуть не заливаясь слезами, поведала она мне, как прошлым летом сидели они с государем в Петергофе, а тут принесли конверт с сургучной печатью. То было донесение от Суворова. Он прочел вслух, что бои идут успешно и что в скором времени сюда прибудет с подробным донесением полковник Гагарин!..

– Услыхав эту фамилию, я не сдержала замешательства, и это заметил государь. “Объяснитесь”, – сказал он. Мне пришлось признаться, что молодой князь Гагарин мне не чужой, мы встречались в Ярославле. Не знаю, сделал ли из сего казуса Павел Петрович вывод или в планы его и ранее входило выдать меня замуж… Только решил он поразить меня новым великодушным поступком. Сказал, что вышлет навстречу посланцу – князю Гагарину – офицеров и что мечтает устроить нашу свадьбу.

– Да сильно ли ты к нему расположена, Аннушка? – спросила я.

– Я расположена, однако страсти мне неведомы…

– Ну да Бог даст, все устроится.

Анна была в волнении, закашлялась, что-то в этом холодном городе часто стала она кашлять. Я ее успокоила… Мы почему-то вспоминали Шереметева и его театр: Петербург не Москва. Тут сырость, ветры, театр шереметевский надломился, а Жемчугова потеряла голос.

Ночью я думала: любит ли Аннушка государя? Любит ли Гагарина? И для чего так решил государь? Опять из рыцарских побуждений? Чтобы казаться образцовым? Иной раз мне кажется, будто живет он как в театре: играет для зрителей. И такую роль себе возьмет, что не знаешь, что и сказать. То брата молодого Гагарина болваном обзовет, то офицера за круглую шляпу велит избить розгами…

А вот еще какую штуку выкинул с молодым Гагариным! Вошел тот в кабинет императора, оставив шляпу в передней, а возвратившись назад, не обнаружил шляпы. Вернулся во второй раз – опять, там лежит чужая шляпа. Тут вышел царь и засмеялся: «Это твоя шляпа, князь, возьми ее». После этого князь из полковника стал генерал-адъютантом.

П. Г. Гагарин. Неизвестный художник

Это был подарок князю к свадьбе с Аннушкой. Через несколько дней состоялась свадьба Анны Лопухиной с князем Павлом Гагариным. Сам император был посаженым отцом на их свадьбе. Щедрость его не знала границ. Анна получила от государя сто тысяч рублей деньгами, бриллианты и необыкновенное жемчужное ожерелье, стоимостью в десять тысяч рублей. Павел велел купить три дома на набережной Невы и соединить их в один дворец, который подарил князю Гагарину. Сам Павел Гаврилович был посвящен в командоры Мальтийского ордена, что являлось знаком высшего расположения. Был один Павел, теперь – два. Ой, что-то будет!

Остаюсь любящей племянницей,

Ваша Василиса».

«Декабрь, 21-й день 1800 года

Дорогая тетушка! Господи, что это за несчастье – быть красавицей! Пусть не бросит на меня амурного взгляда – все же это лучше, чем быть осаждаемой со всех сторон… Зачем государь выдал замуж свою фаворитку? Выказал себя сторонником платонической любви, любил порядок и хотел казаться безгрешным в глазах своих подданных? Но одно дело – намерения, иное – чувства…

Ваша В.».

«Март, 15-й день 1801 года

Тетушка! Государь ведет спешное строительство Михайловского замка… Что-то будет? Впереди осень, зима, дом должен сохнуть долго, а прожект таков: к зиме туда переселиться…

– Верно ли, Анна Петровна, что замок будет выкрашен малиновой краской, под цвет Ваших перчаток? – спросил Львов.

Анна кивнула, довольная.

Первого февраля 1801 года состоялся переезд в Михайловский замок. Анна Петровна оставила дом своего мужа и была помещена в новом дворце под самым кабинетом государя. Вход к ней вел из покоев Павла Петровича через особую лестницу. Переход же, соединявший спальню императора с апартаментами его жены Марии Федоровны, был наглухо закрыт.

Анна не чувствовала себя здесь счастливой и спокойной. На каждом углу таилась тревога, было трудно дышать из-за непросохших стен. Она сильно кашляла.

Первое время она отлично справлялась с ролью укротительницы Павла Петровича, но потом… Ссоры становились чаще, она – нетерпеливее. Даже щедрые подарки – что они значили для красавицы. Ей было жалко маленького императора с таким некрасивым лицом, и она мирилась. Видно, ей не суждено испытать подлинную страсть: ни царь, ни муж Павел Гагарин не годились для этой роли. Спасибо, что муж пренебрегал сплетнями света при дворе…

В.».

Жизни ему оставалось меньше месяца – близилось 1 марта. Знала ли Анна о заговоре? Вероятно, знала. Присутствовала на том последнем ужине? Вероятно, да.

Почти каждый вечер император заходил к своей возлюбленной, потому что она давала ему утешение, ему было необходимо ее «благодатное» присутствие. Что касается того страшного вечера 1 марта, то маловероятно, что он нашел время для общения с Анной. Гостей была тьма, дворец кишел. Был накрыт ужин не менее чем на двадцать персон. Но обстановка была нервическая. Все это почувствовал граф Николай Шереметев.

Ужин носил зловещий характер. Павел был бледен, устало поводил вокруг водянистыми глазами. Что-то торопливое, заячье было в поведении Константина и Александра, сыновей Павла, которые, впрочем, скоро удалились.

Император вдруг стал весел. Подошел к зеркалу и в присутствии генерала Кутузова сказал: «Посмотрите, какое смешное зеркало, я вижу себя в нем с шеей на стороне».

Во всем Михайловском замке оставалась влажность еще не просохшей краски, и вся обстановка того вечера была неприятна графу Шереметеву, и, как только настал момент, он, ссылаясь на нездоровье, удалился. У него была более важная забота – его сын-первенец и здоровье его Жемчужинки.

Конечно, по приходе домой его ждали Пашенька и Татьяна Васильевна, и он успокоился, а зря… Не прошло и получаса, как в ворота Фонтанного дома громко застучали. Явился посыльный – всадник на коне, склонился к графу и громким шепотом проговорил: «Его величество скончались от апоплексического удара».

Но почему той ночью, когда в опочивальню Павла Петровича ворвались эти офицеры-убийцы, он не попытался спрятаться в покоях Анны Петровны, воспользовавшись лестницей? Наверняка заговорщики ворвались в его комнату так внезапно, что ни о чем-либо подумать уже было невозможно. Но, как говорят психологи, когда на пути появляется тигр, человек не будет думать ни о чем другом, как только о том, как ему скрыться. Павел не стал спасаться?.. Тайна сия есть, и никто ее не узнает…

После Павла императором стал внук Екатерины II – Александр I. Хотя долго будет он терзаться случившимся, однако он не преминул наказать всех близких к его отцу.

Какова дальнейшая судьба Анны? Анну Лопухину Александр распорядился отправить в Италию вместе с ее мужем. Спустя некоторое время на нее, которая никого по-настоящему еще не любила, вдруг обрушилась истинная страсть – князь Четвертинский. (Как это бывает с красивыми и холодными женщинами.) О ней и князе Четвертинском слагались легенды… Увы, не прошло и двух лет, как она скончалась во время родов.

Так печально, с убийства, начался XIX век.

Убийство императора Павла I. Старинная гравюра

Царствование Павла I, как и предсказывал монах, было коротким, с мечтами и фантазиями, полным необдуманных прожектов, которые не могли осуществиться. Более 30 лет он ожидал вступления на трон, мечтал на этом поприще совершить много великих дел, а править ему довелось всего четыре года. Его мечтательность стала отчасти проявлением русского национального характера. Известно, что он, например, хотел вступить в союз с Наполеоном, которого только недавно ненавидел, и вместе с ним идти в поход на Индию. Или хотел перевезти в Россию римского папу. Но все его замыслы не сбылись. К сожалению, энергия и деятельность его утонули в многочисленных бюрократических мелочах, изобилии приказов. Что творилось при дворе Павла I, прекрасно описано у Юрия Тынянова, в повести «Подпоручик Киже», в последнее время много и подробно писал о царствовании императора Павла историк Владимир Мединский.

Тайное венчание

Такого не могло быть в то время, скажут историки. Без согласия родителей, без венчания? Возмутятся даже… В седьмом классе (во время войны) в поисках психологической поддержки я почему-то в альбоме «Исторические портреты» выделила два портрета, мужской и женский, и целый год перерисовывала на два листа и приколола их на столе. Они простотой своей и гармонией укрепляли мой дух. Это были Мария Дьякова и Николай Львов. Сперва влюбленные, потом тайно обвенчанные, и навсегда ставшие мужем и женой. Они-то, тайно обвенчавшиеся, вступили в «гражданский брак».

Было это в 1780 году. Львов снял небольшую квартирку, и там они тайно встречались. Отец Машеньки был обер-прокурором и еще четыре года не позволял даже заговаривать об этом.

…Вообразим себе несколько картинок тех лет. Просторная гостиная в барском доме Соймонова, чиновника почтового ведомства. Зала для танцев, французские креслица и диваны, и множество свечей на столиках с зеленым покрытием. Этот человек, хозяин то есть, благоволил к небогатым молодым людям мелкопоместного дворянства. Они были не только светскими, но и всецело образованными, музыкальными. Молодые люди собирались, устраивали репетиции, веселились. В числе их был обаятельный, остроумный, насмешливый Николай Львов, душа любой компании, неизменно танцевавший и гавоты, и менуэты с красавицей Марией Дьяковой, дочкой сенатора, Василий Капнист, писатель с сатирическими наклонностями, и Гаврила Романович Державин.

Как весело они играли в фанты! Очень изобретательно, славная компания разыгрывала спектакли, и Мария Дьякова поражала хозяина низким грудным голосом в опере «Самсон и Далила», другой вечер – в «Фигаро» звонким колокольчиком. Какая радость стареющему чиновнику!

Н. А. Львов. Художник Д. Г. Левицкий

Главное, что, пока молодые люди веселились, танцевали, загадывали загадки и собирались идти в ближайшую церковь на Галерной улице договариваться со священником о не вполне законном венчании, на противоположной стороне Невы, на Английской набережной, собралось другое, более старшее поколение, в том числе обер-прокурор со своей супругой, Куракин, Безбородко, секретарь Екатерины, Демидов и другие. Музыканты располагались на балконе, человека четыре, заиграли гавот, сочиненный «русским Моцартом» (так называли композитора Бортнянского). Неторопливая музыка, чинные движения, и сенатор, не подозревавший о том, что его дочь в это самое время вышла из-под его повиновения. Музыка Бортнянского действительно – то ли заимствована, то ли такое время было – напоминала музыку Моцарта. Но не того блистательного и яркого, которого мы представляем сейчас, а неторопливого, раздумчивого, даже печального. С российским акцентом.

Откуда возникают симпатия и антипатия к людям – никому не ведомо, и даже если богат твой словарный запас – не объяснить. Демидов был человек заковыристый; первую жену, сказывали, невзлюбил, чуть ли не в гроб вогнал, а о второй и не думал. Должно, сам не рад был своему диковатому нраву. Не оттого ли жил подолгу одиночкой? Правда, появлялась в его апартаментах миловидная женщина лет тридцати пяти, терпеливая и заботливая. Дети вздумали выказать недовольство сим обстоятельством – и что же? Прокопий Акинфович отписал одну деревеньку с 30 крепостными душами на двух своих сыновей – и все! Назло!

Язык у него хоть и грубый, но богатый, а еще любил он бравировать происхождением своим: «Мы что, не князья, не графья! Мы кузнецовы дети! Мохнорылые мы!» Он мог квартального в меду и в пуху вывалять, мог оттузить секретаря какого и тут же штраф заплатить. Императрица называла его вралем московским, но прощала «благонамеренные подвиги», мирилась: миллионные деньги отпускал Демидов на городские нужды.

Никто не мог ему угодить. Чуть что – закричит: «Цыц! А не то раздавлю, как лягушек!» При этом он же построил Воспитательный дом, в который принимали незаконнорожденных младенцев-подкидышей, заложил Нескучный сад и порой снабжал саму императрицу Екатерину Великую деньгами. И вот поди ж ты – полюбил барин безродного недоросля Петьку, поверил в его талант, называл его Богом данным, и всем приходилось с этим мириться. Покорил маленький Петька сердце самодура и самородка. Когда тот собрался ехать в Петербург, Прокопий Акинфович ему говорил:

– Не пойму, откуда у тебя чернота? Мы-то староверы, а ты кто? Знать, к православной вере примешалась какая другая. Ну да ладно! Все люди – люди. Хочу я тебе кое-что сказать на прощанье. Знай: душу свою да совесть надобно беречь. Руки-ноги переломаешь – срастутся, а душу переломаешь – не сживется. Так что живи по совести. А не то – смотри! – встречу на том свете – не спущу!.. Бойся только знаешь чего? – денег и женщин. Запомни!

П. А. Демидов. Художник Д. Г. Левицкий

Петр погрузил свой нехитрый скарб в кибитку, простился с Демидовым, и скоро уже весело бежали лошади, неся торопливую тройку по Санкт-Петербургской дороге. В памяти его вставали столичные знакомцы: шумный Капнист, насмешливый Львов и милый Иван Хемницер. Вспоминал ссору с хозяином петербургской квартиры, зловещие звуки его возмущенной скрипки. Какие злые силы поднимались со дна души этого немца? И что он за злодей?

Приблизившись к Петербургской заставе, Петр задумался: ехать ли ему на Васильевский остров, в прежний дом, или поискать новую квартиру? Но решил все же ехать в прежнее жилье. Встретили его так, будто и не было ссоры, от немца он услыхал обычное ворчание:

– Доннерветтер, Пиотр! Шёрт возьми, приехал – когда надо! Зер гут! Работа много, будешь работат?

Немец получил заказ собрать бригаду потолочников, расписывать потолки в загородном царском дворце великого князя Павла Петровича.

– Много работ – много денег… Сирая краска, сирая потолок… Рисунки – греческая мифология… Лестница високий, голова кругом, а ты – юнге, зер гут!

В сером камзоле, худой, он ходил по комнате, потирая руки, седые волосы его развевались, он был похож на помешанного.

Каково было удивление Пети, когда следующим, воскресным утром (он только встал с постели) увидел он, что у ворот их дома остановился экипаж и из него вышел, направляясь к двери… Василий Васильевич Капнист.

– Здесь живет мастер-гравер?

Прошел в дом, и до Петра сквозь перегородку донесся разговор:

– Просьба друга: сделай шкафчик, дамский… На две стороны дверцы, и на каждой рисунок, вот этот…

Еще большее удивление испытал московский гость, когда увидел рисунки для того шкафчика. На одном он не без труда узнал Хемницера, то был его портрет, но какой! – преувеличенно толстогубый, преувеличенно курносый. На другом рисунке – девица, убегающая от сего означенного курносого образа, вернее образины. Присмотревшись, Петя узнал… Машу Дьякову. Что бы это значило, к чему?

Три сестры

Их звали Мария, Александра и Дарья. Три сестры, три дочери петербургского обер-прокурора Алексея Афанасьевича Дьякова. Не знал Петя, что таким способом, уезжая в Тверь, Львов решил «пошутить». Хотел выместить свою ревность: пусть его невеста, открыв шкафчик, посмеется над неудачливым соперником; смех – лучшее противоядие амурным чувствам. Оказывается, Капнист должен был вручить тот шкафчик Маше. Но – удивительно – Маша стала так ласкова с Хемницером, что он растаял от полноты чувств и тут же сделал ей предложение!

Шкафчик же Мария Алексеевна велела забросить на чердак, так, чтобы никто его не видел. Может быть, после того она встретила вернувшегося из Твери Львова грозными упреками? Ничуть не бывало! Тем более что Львов, как обнаружилось из чувствительной их беседы, всю дорогу терзаем был раскаянием и сожалением.

Разлука лишь усилила любовь, и, естественно, снова зашла речь о «камне преткновения» – об ее отце Алексее Афанасьевиче. Машенька уже отвергла нескольких женихов, отец и матушка гневались, а время, по своему обыкновению, не просто текло, а, можно сказать, бежало, Маше – увы! – было далеко за двадцать.

И вновь Николай Александрович направил свои стопы к суровому обер-прокурору. И выпалил со свойственной ему прямотой:

– Мы с Машей любим друг друга, наши чувства совпали, позвольте еще раз просить руки вашей дочери.

– Только с моими чувствованиями они не совпали, – пробурчал тот. – Сказывай, что поделываешь, чем живешь?

– За прошедшее время я получил повышение по службе… Сделал немало новых архитектурных проектов в Тверской губернии, – с достоинством ответствовал жених.

Львов мог бы сказать о том, что прошел курс лекций в Академии наук, что знает несколько языков, что сочинил музыкальную «Кантату на три голоса» и целую оперу, что в архитектурных проектах не повторяет чьи-то хвосты, а разрабатывает свой собственный, русский стиль. Но, как умный человек, Львов думал, что и другие не глупы и должны понимать, – и он молчал, не без горделивости глядя куда-то в потолок. А может быть, в его взоре читались слова из басни Хемницера: «Глупец – глупец, хоть будь в парче он золотой. А кто умен – умен в рогоже и простой».

Вспомнив, что Дьяков в прошлый раз ставил в упрек переводы Вольтера, добавил:

– Не только состояние мое увеличилось, но и… я не перевожу более Вольтера.

– Все едино, как был ты вертопрах, так и остался! – рявкнул тайный советник, и Львов выскочил из комнаты, словно ужаленный. Здесь столкнулся с Машенькой, которая в волнении ждала окончания разговора.

В ту ночь Маша заливалась слезами, и душа ее разрывалась от любви к милому Львовиньке!..

Что хорошо было в прежней российской жизни, так это свыше определенный порядок; перемены были не внезапны, а ожидаемы: на Рождество и на Пасху устраивались балы, на мясоед играли свадьбы, в летние месяцы трудились на земле, осенью охотились, заготавливали впрок.

И в один из рождественских дней в Петербурге назначено было обручение Василия Капниста с Сашенькой Дьяковой. «Васька-смелый» времени не тянул: с первого взгляда влюбился в Сашу, был обласкан и тут же сделал предложение. Алексей Афанасьевич Дьяков не препятствовал, ибо у жениха были не только имения в богатой Малороссии, но и родовой дом «на Аглицкой» в столице.

Совсем иное дело – Львов: и служба незавидная, и родители – мелкопоместные дворяне, и всего одно имение в Тверской губернии. Разве пара он одной из пяти дочерей грозного обер-прокурора Дьякова? Ситуация, можно сказать, шекспировская, Монтекки и Капулетти. К счастью, герои этой истории – Ромео и Джульетта «северного, русского разлива». Там – месть соседей, здесь – разные ступени социальной лестницы. Там – девочка-итальянка, здесь совсем иное – двадцатишестилетняя девица. Красавица с лучистыми глазами, умница, обладавшая голосом, способным взлетать от волшебного пиано к сильным высоким нотам, была к быстротечности чувств ничуть не склонна. Любовь ее разгоралась медленно, но пламенела все сильнее, женихов отвергала одного за другим. Подруги и сестры уже называли ее старой девой, свет осуждал, и никто не знал, что не только в ее сердце навеки поселился Львовинька, но и в ближайшие дни назначено у них тайное венчание.

Удалая голова, насмешник и острослов, избранник ее, как ни странно, не отличался пылкой смелостью в любви. Да и как тот нравоучительный век перенес бы излишнюю смелость? Утешения жених искал в разумных, разнообразных занятиях. Наука, искусство, архитектура, инженерное дело, музыка, поэзия – все занимало его, Львова уже называли энциклопедистом. Он же, возможно, убеждал себя, что неудовлетворенная любовь тоже есть источник знаний.

Однако известно, что нет ничего мудрее судьбы, и у Львова нашелся смелый друг Василий Капнист, решительный и благородный, как Меркуцио у Ромео. «Я помогу вам тайно обвенчаться, я уже все обдумал! На Рождество!»

Машенька согласилась на негласное венчание, она была счастлива… И сразу две пары обвенчает в ту ночь священник на Галерной: Капниста с невестой Сашей и Львова… Через несколько лет Дашенька выйдет замуж за Гаврилу Романовича Державина, еще одного большого друга Николая Львова.

В том венчании на Галерной принял участие и Петя: он был кучером. Вернулся поздно и, конечно, долго не мог заснуть. И все вспоминался ему тот шкафчик с несчастным Хемницером. А под утро он проснулся от диких заунывных звуков за стеной. Ох, опять этот немец-гравер со своей скрипкой? Что за чудовищные, злые силы владеют человеком, какие кошмары поднимаются со дна темной его души? «Нет, – решил Петр, – не стану я более квартировать в этом доме!» Бедный Иван Иванович, баснописец, только бы не увидал он того шкафчика. Впрочем, кажется, государыня хочет послать его за границу, никак в Турцию.

Маша Дьякова – сестре Саше

Несколькими месяцами ранее Маша писала своей сестре вот такие письма:

«Августа 10 дня 1777 г.

Душенька моя сестрица! Спешу описать тебе новости нашей жизни. Случилось, наконец, долгожданное: вернулись из-за границы наши путешественники Соймонов Михаил Федорович с Хемницером и Львовым! Рассказов было, бесед – на три вечера! Хемницер записывал все в дневник наблюдений, а Львов зарисовывал механизмы, чертил фонтаны, парковую архитектуру. Побывали они в Голландии, где лечился Соймонов (за его счет и ездили), в Париже, Версале, видели “Комеди Франсез”, слушали итальянскую оперу.

Опишу тебе забавную историю с И. И. Х. Хемницер обожает Руссо Жан Жака, все мечтал с ним познакомиться и так досаждал Николаю Ал., что тот не выдержал (“Мне покоя не было, что, живучи с ним в одной комнате, не видал Жанжака”) и, встретив учителя графа Строганова, сказал, что это и есть Жанжак. Близорукий Хемницер поверил, а мой проказник только здесь, в России, признался в обмане.

Ах, Сашенька, знала бы ты, как трепетало мое сердце и даже наворачивались слезы на глаза, когда Львовинька признался мне, что все путешествие твердил: “Мне несносен целый свет – Машеньки со мною нет”. И еще:

 
Воздух кажется светлее,
Все милее в тех местах,
Вид живее на цветах,
Пенье птичек веселее
И приятней шум дождя
Там, где Машенька моя…
 

Какое счастье было смотреть на его быстро шевелящиеся губы, на лицо, полное огня, на жестикуляцию. Он привез новые драмы, ноты, но и я не осталась в долгу: без него выучила арию из оперы Сальери “Армида”, спела ему – восторгам не было конца. И немало книг без него прочитала, особенно французских. Возле камина у нас зашла “умная беседа”, и я не отставала. Спросила: “Какое главное отличие русских от тех, кто живет за границей?” Он ответил: “Главное отличие в том, что у тех давно общественная, народная жизнь пробудилась…” Тут Капнист добавил: “Достоинство у нас тогда проявится, когда самодержавие, корни его рабские будут вырваны”. Каково? Хорошо, что моего батюшки при том не было: этот Капнист – чистый Пугачев, недаром Львов называет его “Васька Пугачев”. Отчаянная голова!

И опять про французских философов заговорили, про религию. Они, оказывается, атеисты и утверждают: “Наслаждение блаженством единения с Богом ведет к утрате собственной личности”. Тут я никак не могла утерпеть и прямо спросила Львова: “И вы согласны с ними?” – “Нет, – отвечал он, – по той простой причине, что я сторонник активной, деятельной жизни, верю в культуру и искусство! Им буду служить”.

“Добрая или злая природа человеческая?” – о сем шла речь. Руссо принимает человека за чистый лист бумаги, на котором окружение “наносит свое влияние”. Львов усмехнулся по обыкновению:

– С львиной породой рождается человек, только люди делают его овечкой…

Уж два дня миновало, а у меня еще звучат в ушах голоса их: “Ах, полотно, писанное Рафаэлем! Богоматерь в сокрушенном отчаянии по правую сторону, Мария Магдалина по левую, и лицо совершенно заплаканное!.. А Грёз, Грёз – что за художник, слезы так и наворачиваются на глаза!..”

Да, забыла еще сообщить: Капнист предложил поставить драму Княжнина “Дидона”. Вот смельчак! Княжнин “в высших кругах на подозрении”, его судили, приговорили к “лишению живота”, если бы не Разумовский – несдобровать. Но я, конечно, согласилась играть Дидону – властительницу Карфагена! Мне по нраву сей образ: любящая сильная женщина отвергает трон, союз с нелюбимым человеком. Зимой будем репетировать сию драму, так что скорее приезжай, любезная Сашенька! Впрочем, батюшка и матушка, знаю, не отпустят тебя из усадьбы, пока не грянут холода.

На сем прощаюсь, милая Саша, и жду ответа.

М.».

«Сентября 10 дня 1777 г.

Дорогая сестрица Сашенька! Вот опять тебя увезли, а я тут осталась. Села я за стол, чтобы описать тебе вчерашний день. Ты меня, как никто, поймешь – ведь и ты, кажется, имеешь амурные отношения с одним человеком, который явился к нам из Украйны (молчу, молчу!).

Итак, вчера мы с Львовинькой встретились на Островах. Было еще светло, красочные лучи солнца устремлялись за горизонты. Знаешь ли ты, что с человеком, любезным твоему сердцу, те лучи еще красочнее! Мы глядели на рощу, на сосны, березы и мысленно беседовали с природой. Радость, кроткое чувствование заполняли мое сердце, но… все же пурпурные последние лучи солнца навевали настроение скоротечности жизни. Все располагало наши души к размышлениям, и я с наслаждением слушала его умные речи.

Ах, Сашенька, если б ты видела, каким было его лицо в те минуты! – оно подобно было рокоту волн… А потом Николай Александрович обнял меня, прижал к себе руку мою, и я чуть не потеряла сознание. Трепетала, как птичка, и не могла вымолвить ни слова…

Но – увы! – не дано нам свободно предаваться счастливым мгновениям, и тут встала опять меж нами стена: оттого, что заговорил он о будущем нашем.

– Машенька, – говорит, – душа моя, только с тобой могу я повязать свою жизнь, а если не отдаст твой отец за меня – так или в монастырь уйду, или жизнь порешу.

– Что ты, – говорю, – Львовинька, желанный мой, да разве можно такое говорить? Ведь и мне без тебя жизни нет!.. Смилостивится когда-нибудь батюшка.

– Когда же? Нет сил ожидать… Богатство твое – помеха, и не надо мне того богатства! Любовь – лучшее из богатств!.. Ах, как несправедливо устроен мир! – верно говорят философы.

– Уж не знаю, что говорят твои философы, – сказала я ему, – только и мне батюшкиного богатства не надобно, ежели нет тебя со мною рядом. Четыре раза просил ты руки моей, а все нет и нет – один ответ. Не терзай мою душу, лучше пожалей бедную свою Машу.

– Скажи: любишь ли ты меня? – спросил он.

– И рада бы, – говорю, – не любить, да твой пригожий вид, ясный ум да сердце привораживают меня.

Львовинька закручинился и вдруг вскричал:

– Сколько так длиться может?.. Увезу тебя, тайно обвенчаемся – и все!..

Тут он крепче обнял меня и стал миловать, приголубливать, а я не противилась. Щеки мои подобны были пурпурным лучам заката.

Потом сели мы на поваленное дерево; я спросила отчего-то про детские годы его: знаю, мол, я тебя в настоящем времени, а каков ты был ранее? Оказалось, что батюшка и матушка его в детстве думали: не сносить ему головы – такой был удалой! Однако когда он один оставался, то сильная задумчивость на него находила и так остро чувствовал он печали и горести!

– Взгляни, – говорит, – на беспечных птичек, которые с веселым писком вьются над нашими головами, но стоит забушевать холодам, как голоса их умолкают. Так и я… когда уезжаю, ни на минуту не перестаю о тебе думать, а ты – в свете, кавалеры вокруг вьются, и этот Хемницер…

Какой умный человек, а ревнует – и к кому! К Хемницеру, он очень мил, умен, но…

Солнце закатилось, кругом потемнело. И с печалью в сердце мы отправились домой.

Вот, Сашенька, что хотела я тебе описать, а ждать, когда вернешься ты из усадьбы, не было терпения.

Твоя М.».

«Сентября 26 дня 1777 г.

Дорогая Сашенька! Писала я тебе о любви нашей с Львовинькой, только теперь я обижена на него. Подумай-ка, недавно вернулся из Москвы, а доходит до меня слух, что едет к себе в имение, в Тверь. Господи Боже, а как же я? Увидела его у Бакуниных и спрашиваю: “Правда ли сие?” Не глядя в глаза и разрывая сердце мое на части, отвечает: “Да, я еду. Ежели батюшка ваш желает, чтобы был я богат, значит, не могу я хозяйство без надзора оставить”.

Я пожала плечами и отошла к камину, где сидел Хемницер и твой весельчак Капнист…

М. А. Дьякова. Художник Д. Г. Левицкий

Хотя у Ивана Ивановича вечно спущены чулки, а губы надуты, как у пятилетнего ребенка, все же он забавен, простодушен, и я все готова ему простить. Сколько стихов посвятил Львову, как восхищается им, а тот сие будто не занимает. Он не прочь и посмеяться над бедным Иваном Ивановичем. Неужто все оттого, что тот влюблен в меня? Это всем видно, только сам Хемницер, как страус, думает, что никто не догадывается…

Капнист вчера попросил баснописца прочитать новые вирши, тот покраснел, долго мялся, пуговицы на сюртуке неправильно застегнул… Совсем не умея притворяться, уставил взор свой на меня и стал читать. Только глухой не понял бы, что предназначались стихи мне. Не знаю отчего, я покраснела – и сие глупое обстоятельство вызвало, кажется, опять недовольство Львовиньки. А вирши были такие:

 
В печали я, душа моя,
Что не с тобой
Любезный твой.
Соснул я раз,
И в тот же час
Эрот во сне
Явился мне.
Сказав: “Пойдем,
И мы найдем
Что ты искал,
По ком вздыхал”.
Я с ним пошел
И чуть успел
Тебя обнять,
Поцеловать,
И – сон пропал.
Ах! Все бы спал!
 

Николай Александрович закурил трубку и удалился в угол. Капнист же еще просил почитать Ивана Ивановича. И тот с невиданной страстью прочитал:

 
Вынь сердце, зри, как то страдает
И как горит любовью кровь.
Весь дух мой в скорби унывает,
И смерть вещает мне любовь…
 

И тут же с замиранием сердца обратил свой взор к Львову:

– Тебе понравилось мое стихотворение?

– Понравилось ли мне твое стихотворение – сие неважно, спроси у Марьи Алексеевны: понравилось ли ей?

А что же я? Будто кто меня толкнул! Не испугавшись его грозного взора, я громко объявила, что оба стихотворения хороши. Лицо И.И. запылало, нос, кажется, сделался еще курносее, толстые губы выпятились, и он запустил пятерню в копну завитых волос. Я подошла к нему, чтобы ободрить, и тронула рукой, сказав: “Спасибо!”

Что мною двигало? Желание насолить Львовиньке? Ведь он не послушал меня и твердо объявил мне, что едет в Тверь. С недобрым лицом он все ходил по комнате и повторял: “Вынь сердце, зри, как то страдает и как горит любовью кровь…” А сколько злой насмешки было в его чудном голосе! А потом, потом… Заиграла музыка, начались танцы, и он прошептал мне в ухо: “Я вижу, вас задевает его чувство гораздо более моего – так я оставлю вам его портрет! Чтоб вы всегда на него глядели!”

Я обернулась, хотела спросить, что сие означает, однако была очередь танцевать с Капнистом, и я вынуждена была приседать и кланяться в контрдансе. А Львовинька? Он убежал! Господи, помоги мне перетерпеть его ревность, а его – надоумь не заниматься глупостями. Скорее бы уж нас тайно обвенчали!

Прощай, дорогая Сашенька.

Твоя Маша».

Все эти письма она повторила второй своей сестре – Даше. «Как же я не напишу своей любимой Дашеньке?» И она взяла большой лист бумаги и приготовилась писать.

Пока отцы и деды танцевали на противоположной стороне Невы, на Галерной улице в церкви тайно венчали Николая Львова с его любимой Машенькой. Может быть, читатель удивится: разве такое могло быть в XVIII веке? А вот представьте себе, что так и было! Львов был из небогатого дворянского рода, а отец Машеньки, сенатор, категорически возражал против этого брака. Но не таков был Львов, это был человек смелый, всесторонне талантливый, он и художник, он и архитектор, он и теоретик музыки, и инженер, сочинитель. Именно он первым собрал русские народные песни и издал их отдельной книжечкой. Его любимая женушка, Маша, обнимала его и восхищалась: «Ты у нас как настоящий Петр I, только роста небольшого! Тот был на все руки мастер, и все вокруг него крутилось и крутилось. И ты у нас такой же, Львовинька!» Так что пришлось этому Львовиньке снять квартиру, в которой они с Машей встречались в определенные часы и дни. И как долго это продолжалось? Представьте себе, целых шесть лет! Наконец в семье Машеньки узнали, что сама Екатерина хвалила Львова за его путешествие по югу России, за два его дворца Ростопчина и особенно за «Маленький рай», как называли большую усадьбу в поселке Знаменское, неподалеку от Твери. Вот только тогда были разрешены официальное венчание и свадьба. Маше казалось, что все ее подруги и даже родственницы – все влюблены в ее Николеньку и постоянно писали в своих письмах о нем.

Любовь и призвание

Оставалось жить Николаю Александровичу чуть менее двадцати лет. Первая половина прошла в устроении семейной жизни, деревня Черенчицы теперь уже называлась Никольское, и в ней был построен дом для Машеньки, которая руководила всем. Можно сказать, счастливые годы. За это время он успел сделать так много, что невозможно перечислить. Об этом написано несколько книг и огромное количество статей.

К сожалению, судьба даже к таким талантливым и одаренным людям, унаследовавшим сильные гены, бывает довольно жестока. Случилось так, что Львов сначала увлекся. Зная о лесном богатстве России, как жгут деревья, бесконтрольно вырубают леса, из добрых побуждений он решил попробовать строить дома из глины. Опять же, думая о потере лесов в стране, нашел богатейшие залежи угля. Привез к берегу Невы, и получилась гора высотой в два этажа. Но наступило такое жаркое лето, то начинались дожди, то нещадно жарило солнце. И в этой горе началось самовозгорание. К тому же ветер дул в сторону столицы. И воздух наполнился этой гарью вплоть до самого Петербурга. Узнали, что это дело рук Львова, и любимец города, насмешливый, остроумный, музыкальный, красивый Николай Александрович превратился в ненавистного виновника несчастья. Проклятия на него сыпались со всех сторон, он не мог бывать в Петербурге не из-за копоти и дыма, а именно из-за этих проклятий. И на этой почве заболел. Вся семья страдала. У старшей дочери началась горячка. Только через год или два Львов и вся семья немножко успокоились. Но, к счастью, друзья его не бросали. Капнист звал его к себе на Украину, Державин приглашал в свое имение, Бортнянский обращался к нему с просьбой починить и настроить разные музыкальные инструменты. И Львову все это удавалось. Любимым делом все равно оставалась архитектура. В самом конце века он построил Наугольный дом на Воздвиженке и очень спешил со строительством дворца для возлюбленной Павла I и его самого. Павел Петрович только что был коронован. Читатель, наверное, помнит, что на коронации Павел влюбился в Анну Лопухину и именно этот дом на берегу Москвы-реки стал приютом любви. На окраине Звенигорода, на высоком берегу Львов построил усадьбу Введенское, которое стало приютом последней любви императора Павла Петровича.

Конечно, в Торжке, на своей родине, он построил несколько храмов. Он построил погреб в виде пирамиды, сориентированной по сторонам горизонта, в котором ничего не портилось. И еще много сооружений, невероятно передовых для своего времени, невиданных ранее.

У Николая Александровича был абсолютный слух, и вдвоем с Машенькой они устраивали представления и в Твери, и в Торжке – Митино, Василево, Прямухино, Грузины. Львов поставил себе новую задачу: собрать сборник хоровых песен России. Это снова путешествие. Первый сборник русских народных песен создал именно Львов. Им пользуются до сих пор. От музыки до поэзии не просто один шаг, они едины. Он писал стихи сам. Любил обращаться и к греческим и римским стихам, делая их переводы.

Перевел на русский язык трактат итальянского зодчего Андреа Палладио 1616 года с венецианского подлинника. Сопровождал Екатерину II в ее поездке в Крым, написал оперу с народными хорами «Ямщики на подставе». Издал сборник русских народных песен «Собрание песен с их голосами», то есть с нотами.

Перестроил дом для своего друга – поэта Державина на набережной Фонтанки, 118, по его просьбе, обращенной к Львову в стихах:

 
Зодчий Аттики преславный,
Мне построй покойный дом…
На брегу реки Фонтанки…
 

Впервые в мире Львов применил машину с паровым приводом в бумажной промышленности. Написал большой труд по ботанике в стихах «Ботаническое путешествие на Дудорову гору 1792, майя 8». Справедливо замечает, что «большая часть латинских ботанических наименований кончается на us и um»:

 
Для вас бы скучный был тот шум,
Как с корня бы латынь копали
И каждой травке прибавляли
Великолепно ус и ум.
 

Издал так называемую «Львовскую летопись», найденную им в Суздале, – важнейший труд древнерусской словесности. Пушкин заимствовал сюжет «Песни о вещем Олеге» из «Львовской летописи», хранившейся в его библиотеке.

Дом-усадьба Г. Р. Державина

Львова назначают начальником всех угольных разработок России, он изобретает землебитное строительство из чистой земли, без всяких примесей, открывает школу землебитного строительства.

Первым переводит и издает стихи древнегреческого поэта Анакреона, воспевавшего любовь и радости жизни. Позднее к одам Анакреона обратился и Пушкин. Перевод Львова был не очень умел, но Пушкин благодаря Львову узнал эти стихи. Он, конечно, читал эти переводы, тема и настроение были ему очень близки, и он придал этим одам блистательную форму. Вот перевод Львова и следом перевод уже Пушкина:

 
На бедре, прижженном сталью,
Знают лошадь по тавру,
А парфянина по шапке.
Я ж влюбленного тотчас
По сердечной легкой метке
И за взгляд могу узнать.
 

Н. А. Львов

 
Узнают коней ретивых
По их выжженным таврам;
Узнают парфян кичливых
По высоким клобукам;
 
 
Я любовников счастливых
Узнаю по их глазам:
В них сияет пламень томный —
Наслажденья знак нескромный.
 

А. С. Пушкин

Немного позже Львов написал такие стихи:

 
Зачем? Да мне зачем метаться?
Мне – шаркать, гнуться и ломаться!..
Лишь был бы я здоров и волен.
Я всем богат и всем доволен.
Меня всем Бог благословил:
Женил и дал мне все благое.
Я счастье прочное, прямое
В себе иль дома находил
И с ним расстаться не намерен!
 

Не хочется обращаться к теме смерти человека, который столько сделал для России и прожил всего чуть более полувека. Болезнь от него не отступала, но Львов и тут не сдавался. Он слышал от какого-то мудреца, что голодание помогает в самых сложных случаях, и через несколько месяцев он уже лежал на своей постели исхудавший, похожий на скелет. Мария Алексеевна сбивалась с ног, дети плакали, однако прошел еще месяц – и Львов поднялся. Он уже мог полулежать в постели и даже перемещаться в карете. В доме к этому времени при огромном количестве забот, которые свалились на жену Львова, она пригласила двух воспитанниц, которые помогали ей в хозяйстве. Им было лет по пятнадцать-шестнадцать. И они были так прелестны, что художник, бывавший в доме, решил сделать двойной портрет этих девочек. Одна темноволосая, с яркими карими глазами, вторая с русыми локонами и светлыми глазами.

– Машенька, – сказал Львов, – я все-таки хочу поехать на Кавказ. С собой возьму этих двух девочек, они уже всему у тебя научились.

Пусть красота окружает человека до последнего мгновения. Он написал в Академию наук с просьбой выслать ему еще помощников, чтобы помогли обследовать Северный Кавказ, источники минеральных вод. Он мечтал посетить Тамань, потому что был уверен, что именно там было царство, которое в летописях называли Тмутаракань.

Разные авторы считают по-разному. Одни пишут, что Мария Алексеевна выехала ему навстречу и встретила его неподалеку от Москвы. Другие считают, что он заехал в тот самый дворец, который он строил для Павла Петровича и Анны Лопухиной, чтобы взглянуть на него хотя бы издали. Может быть, там они и встретились с любимой Машенькой? Он умирающий, и она, которая должна была скрасить его последние дни. Скончался он не доезжая до Торжка.

Усыпальница, которую он построил, стала местом его упокоения. К сожалению, в 1917 году местные жители, не имевшие понятия о роли Львова в истории России, не просто разобрали усыпальницу, но и разорили сами могилы и разбросали кости усопших. Таков конец человека, которого можно назвать вторым Ломоносовым.

Иван Долгорукий. Не ловелас, не донжуан, обожатель и защитник женщин в годы губернаторства

О воспитании детей в восемнадцатом веке

«Домострой» уже отжил свое, а «Юности честное зерцало» еще не привилось. Потому дети росли в полной непосредственности своих желаний, чувств и так далее. Тем более княжеские дети не имели строгого воспитания.

Однажды в гостях восьмилетний Ваня Долгорукий, кудрявый, быстрый, голубоглазый мальчик, сидел за общим столом, а молодая женщина, по воспоминаниям Львова, перебирала его локоны, стоя позади его стула и любуясь им. Но вот она встала, обогнула стол и села рядом со старым некрасивым человеком. Ваня разглядел даже коричневые пятна, покрывавшие его лицо и руки, множество морщин. Подумал – отец, а оказалось, это муж красавицы. Возмущенный таким, он схватил первый попавшийся предмет и запустил в этого старика. Ванин отец, Михаил Иванович, из таких поступков сына сделал вывод: надо поехать к Наталье Борисовне, его матери, которая живет в монастыре под Киевом.

Михаил Иванович родился там, в заполярной тундре, месте ссылки Долгоруких. Однако матушка и там учила его и немецкому, и французскому языкам, и математике. И когда приехал французский ученый Делиль наблюдать полное солнечное затмение и полярное сияние, француз был поражен, что мальчик лет десяти говорил с ним на чистом французском языке. Таков был Михаил…

С первым же теплом отец и сын отправились под Киев. Ванюша пошел не в бабушку, а в деда Ивана, горячего, пылкого, принявшего самую страшную казнь. Вот они с отцом спускаются к Днепровской пристани, где их ждет судно, направляющееся в сторону Киева, к Флоровскому монастырю. Мальчик воображает себя великим флотоводцем, как Василий Михайлович, которого Екатерина II нарекла именем Долгорукий-Крымский. Бабах! И ком глины падает в лодку. Отец недоволен: «Пойми, Ваня, мы едем с тобой к бабушке в монастырь, тихую обитель, и вести себя нужно пристойно».

Судно причалило к берегу, очень живописному, густо поросшему сиренью в буйном цвету. Перед ними распахнутые ворота и дверь, за которой темнота. Ваня рванулся назад, перед ним море сирени, а позади мягкий душевный голос бабушки. Он бросился к ней, обнял, она усадила его рядом и спросила: «Как твои успехи, чему успел научиться? Как ты жил это время?» И Ваня затараторил про зверинец, про хор Бортнянского, про театр. «А хочешь, я покажу, как ходит старый Салтыков и маленький Голицын?» И он пошел вразвалку, как старик Салтыков, а потом запрыгал, как маленький Голицын, у которого прозвище было Зайчик. Подскочил к бабушке, приподнял вуаль: «А зачем эта сеточка?» – «Так мне положено, Ванюша. Чтобы молиться в уединении».

Михаил оглянулся на сына и сказал: «Ты подожди нас здесь, посиди».

Если вы думаете, что семилетний Ваня смирно ждал своего отца, то ошибаетесь. Он тут же выскочил за дверь, а там поднялся сильный ветер, и сирени, как две реки, бушевали от ветра и превратились в море, сиреневое море. Красота! Отец его вышел, они приблизились к Днепру, где в ожидании их стояло судно. Мальчик еще раз посмотрел на сирень, потом оглянулся на черный проем двери, и сердце его затрепетало. Может быть, в этот момент в будущем поэте заиграли поэтические струны.

Строгая, но ласковая монахиня разговаривала с его отцом. Тихие голоса их Ваня не совсем понимал, но почему-то это на него подействовало. Больше ножи и вилки в гостей, которые ему не по нутру, он не бросал. Зато красивым молодым гостьям научился целовать ручки и говорить ласковые слова.

В дороге

Карета, запряженная шестерней лошадей, медленно продвигалась к юго-востоку: стояла весенняя распутица. А следом за нею – целый обоз: телеги, телеги, груженные хозяйственным скарбом, домашними радостями в виде зеркал, посуды, пуфиков и жардиньерок. Но более всего – книги, книги, книги…

В карете, сильно пригнувшись, сидели худощавый Иван Михайлович Долгорукий и возлюбленная его Евгения Смирная, ставшая после венчания княгиней Долгорукой. Связанные печальными судьбами, они полюбили друг друга с первой встречи. На венчании присутствовал сам Павел I, а супруга его Мария Федоровна благоволила к влюбленным.

Долгорукий был директором Императорских театров, был артистичен, музыкален. После смерти Павла было решено: направить губернатором во Владимир. Не справится – отодвинем куда подальше…

Князь предавался печальным мыслям. Давно ли короновали Павла Петровича, славили громко и людно. «Божиею милостью Царь всея Руси, Самодержец Московский, Новгородский, Казанский, Астраханский… всея Сибирския земли Повелитель и… Обладатель…» И вот уже его нет на этом свете, и слухи темные перелетают из края в край…

Коротка человеческая жизнь и тленна, быстротечна и неведомо отчего прерываемая… Пока был жив наследник – все за него решала императрица-мать. Сел на трон – и голова его переполняема стала смелыми (пожалуй, чересчур смелыми) планами. Тщетны, напрасны были его мечтания, а как не стало нервического государя – так не нужны и его приближенные.

Долгорукий глядел окрест сквозь мутные оконца, слушал перестук колес, звон дорожных часов-брегета, размышлял о фортуне государя и о собственной судьбе. Что-то ждет его в одной из славных российских губерний, на которые Екатерина II незадолго до внезапной своей кончины разделила Россию?

Немало добрых дел она сотворила в последние годы. Вот и возлюбленная его, супруга, которую князь всю дорогу бережно обнимает, удостоилась милости императрицы. Отец ее служил комендантом, охраняя рубежи российские, но явился злодей Пугачев, разорил все, а отца бедной девочки повесил. Прибыла ее матушка в столицу, бросилась в ноги к Екатерине II, та позволила взять ее в Смольный монастырь на казенные деньги. А Мария Федоровна, супруга Павла Петровича (ее называли «Хорошишечка»), исполнилась к несчастной сочувствия.

А Долгорукий был театрал, он обнаружил в сиротке хороший голос и мгновенно разгорелся бурными чувствами. Был он смел, отчаян, она – робкая, и спустя короткое время они уже вместе участвовали в театральных представлениях, пели графа Альмавиву и Розину в «Севильском цирюльнике». Пописывал князь и стихи.

…Солнце наконец прорвалось сквозь тяжелые облака, блеснул оранжевый закат, дорога стала ровнее, и на возвышении показались стройные белые купола знаменитых владимирских соборов, а внизу разливалась река Клязьма. В голове князя заиграли-запрыгали иные мысли. Не таков был Иван Михайлович, чтобы долго предаваться унынию. Еще бы! Когда-то его предки отправились на северо-восток Руси, чтоб расширить княжество, и был там храбрый Андрей Боголюбский, человек жесткий, но набожный. Он основал церковь Покрова на речке Нерль.

Он говаривал: довольно властвовать да спориться, кто главнее – Киев или Новгород, надобно Владимир сделать столицей будущего царства! Только – горе великое! – убили Андрея Боголюбского, а после того начался закат славного Владимира. Неужто ему, Ивану Долгорукому, предстоит возродить славу города?

Если царь есть голова России, то губернатор – князь-государь и управитель данных ему земель. Удастся ли сие ему? С такими мыслями Долгорукий въезжал в когда-то славный град Володимир, и думал: с чего начинать большое дело?

Конфузы

Долгорукий уже бывал во Владимире и кое-что знал о его истории, но одно дело любопытствовать, а совсем иное – оглядывать хозяйским глазом. Теперь он каждое утро велел запрягать надежную кобылу Анфису Ивановну и объезжал улицы и переулки. Весеннее солнце подсушило землю, и ездить можно было без проволочек.

Брал с собой писаря, и тот писал про особые городские надобности. Гусиным пером тот худо-бедно что-то помечал, а, присев в трактире или в конторе, князь выхватывал бумаги, что-то перечеркивал, возмущаясь безграмотностью секретаря, даже взъярился, поддаваясь своему горячему нраву. Иной раз опускал палку на согбенную спину провинившегося.

И. М. Долгоруков. Художник Д. Г. Левицкий

Скоро в толстой тетради губернатора появились спешные записи о том, что следует делать в первую очередь. К примеру:

– Снесло мост через Клязьму – так бывает каждую весну. Надобно, значится, прочный мост соорудить.

– Золотые ворота – краса и гордость Владимира, парадный въезд в город, однако углы острые или прямые, и нет никакой приятности глазу. Оттого углы следует заменить закруглениями.

– Соборы – Успенский, Дмитровский и Рождественский – великая древность, белый камень, что залегает поблизости. Этаких древних соборов нет даже в Москве, однако – сколь на их стенах выщербин! Надобно подновлять.

– Не бывал я в женском, Княгинином, монастыре, а Евгения сказывала, что у князя Всеволода Большое Гнездо была дочь Марфа, сильно болящая, она-то и умолила отца во спасение сделать женский монастырь и назвать его Княгининым.

Иван Михайлович не любил надолго откладывать дело – и вскоре губернатор с губернаторшей отправились в Княгинин монастырь. Евгения Смирная (девичья фамилия ее как нельзя более подходила к ее характеру) помнила все дела и планы своего мужа и порой подсказывала ему. Карета спускалась вниз, а Евгения нет-нет да напоминала про его конфузы: «Помнишь ли, Ваня, как, будучи в Пензе, ты вмешался в спор с монастырской игуменьей. Митрополит тебя не похвалил, даже осудил. А там всего лишь шла речь о том, как одна монахиня из-за духоты открывала окно, что выходило в сад, а это не положено. В другом монастыре ты, Ванюша, забыв о смирении и поддавшись княжеской гордыне, обрадовался, увидав красно-синего попугая. Ты уж, пожалуйста, со своим уставом в монастырь не ходи, – шептала супруга. – Больно волен ты, Ваня. Про то можно в стихах писать, а жизнь – иная».

Князь очень любил камины и каждый вечер, садясь в кресло перед огнем, брал в руки бумагу и гусиные перья. Горящий огонь действовал на него вдохновляюще. Он учился входить в психологию, и одно стихотворение называется очень характерно: не «Любовь», не «Ненависть», а «Досада»:

 
Портрет ее, бывало,
В глазах моих стоит;
Сие любви начало
Мой дух уж не смутит:
Теперь же в кладовую
Снести его велел,
Чтоб эту мину злую
И в красках я не зрел.
 
 
Пойду ли я, поеду,
Случалося, куда,
А к вечеру заеду
Туда все да туда;
Но нынче – слава Богу! —
Мне к ней не по пути,
И в дом ее дорогу
Стараюсь обойти.
 

В той же Пензе князь учинил такое, что поплатился местом из-за истории с помещиком Улыбышевым и его женой Елизаветой. В своих «Записках» сам признавался:

«Супруга помещика, весьма сурового, не была пригожа лицом, однако заманчива и ухватки имела самые соблазнительные, разговор приятный: начиталась романов и была мастерица обольщать людей… Началась между ними интрига, самая скромная и благопристойная… Случилось однажды мне быть у нее в деревенском доме. Муж ее, всегда пьяный, бурлил и возмущал наше общество разными непристойностями. Мы играли в фанты, резвились, как водится в деревенских круговеньках. Довелось Елизавете Александровне на выручку фанта поцеловать меня в лоб. Я не имел никакого преимущества… На другой день, поутру, узнал я, что Елизавета Александровна всю ночь не спала, будучи заперта мужем в конуру с борзыми собаками, и вытерпела от него разного рода ругательства… Я решился от них в тот же час уехать, но попытался быть ей хоть в чем-то полезным и жребий ее улучшить. Мною руководило желание защитить ее от тирана… И увез ее к отцу, чтобы ей стало спокойнее…

Но муж Улыбышевой не дремал, он уже послал письменную жалобу на меня в Петербург, поставил наблюдать за мной людей и, может быть, хотел даже меня умертвить. Скоро интрига сия сделалась известна всему городу».

– Вот видишь, Ванечка, к каким неприятностям приводит твоя любовь к правде. Надо похитрее быть, – говорила супруга.

В хорошую минуту князь соглашался с женой, в церкви каялся батюшке, однако – что поделаешь? Нрав у него был как у деда. Однако любезную женушку умел развеселить – рассказывал о том, как влюбился в восемь лет в Шереметеву – красавицу, у которой муж дурен, как черт, стар и ревнив. «Я как увидал, что этот прескаредный старик обнимает ее, так рассердился, так затрепетал, что чуть было не бросил в него нож, – так-то рано начал разыгрываться мой темперамент… А закончилось все… у меня ужасным поносом», – со смехом заканчивал он рассказ и обнимал жену.

…Спустя некоторое время с князем опять вышла нескладуха. Он ездил по окрестностям Владимира – Лакинск, Кочуково, Ковров, а вернулся – и что увидал? Между двумя древними соборами какой-то купчишка навез несколько телег с бревнами, уже был вырыт фундамент – задумал в таком месте строить себе дом! Князь был взбешен: в самом центре, на самом дорогом и памятном месте соорудить какую-то халупу! «Да кто тебе позволил, дурень ты стоеросовый!» – кричал Долгорукий. Купец разводил руками, мол, места много пустует, вот я и… «Вы напрасно на меня кричите, ваше сиятельство…» – «Ах так, еще спорить?» – И князь изо всех сил огрел его тростью, которую всегда имел при себе. Площадь удалось отстоять, сохранить в полной красе.

Шел четвертый год его губернаторства. Дела шли хоть и не так ходко, как бы хотелось, но дело продвигалось. Ранее тут были только церковно-приходские школы – теперь Долгорукий строил и светские, народные школы, и реальное училище для тех, в ком имеются технические способности. Однако мост через Клязьму весной вновь был снесен, и переправлялись на тот берег на плотах да лодках.

Свой дом? Князь жил в деревянном доме. Здешний предводитель дворянства, человек видный, по фамилии Безобразов (и даже дочь-красавица с той же фамилией), уговаривал сразу строить себе солидный, каменный дом в два этажа. Но Ивана Михайловича что-то останавливало, и обитал он все в том же одноэтажном доме. Однако зима на другой год так ударила, что князь задумался, и решил было уже взяться за строительство, как вдруг пришла печальная весть из Москвы.

Долгоруков-Крымский

Весть была ужасная: умер Василий Михайлович Долгоруков-Крымский, дядя Ивана Михайловича. О горе, горе! Это был большой человек, можно сказать, великий. «Запрягать лошадей немедля!» – вскричал князь и помчался в Москву. Не фавориты Екатерины II, не Потемкин, а именно этот храбрейший воин был главным покорителем крымцев, героем штурма Перекопа и Очакова!

В 1771 году императрица назначила его командующим и направила на Крымский полуостров. «Василий Михайлович двинулся в глубину Крыма и обратил в бегство шестидесятитысячную турецкую армию. Хан Селим-Гирей бежал, а через две недели весь полуостров оказался во власти России. Через месяц Долгорукий заключил с крымцами «неразрывный союз», навсегда отделивший Крым от Турции… Тогда-то к его фамилии было присоединено слово «Крымский» – так писал историк XIX века князь Н. Романов в книге «Знаменитые россияне XVIII–XIX веков». А ординарцем у Крымского был молодой князь Иван.

Выйдя в отставку, полководец поселился в Москве, в Охотном ряду (кстати, дом его стал Дворянским собранием, а позднее Колонным залом). Герой войны с крымцами держал открытым свой дом, всякому там находилось место, он принимал просителей и не терпел крючкотворства, «творил суд по своему разумению».

В. М. Долгоруков-Крымский. Художник А. Рослин

Племяннику говаривал: «Я человек военный и в чернилах не опутан» – и, кажется, князь Иван унаследовал это его качество. На похоронах Крымского Иван рыдал. Конечно, говорил свое слово у гроба, проводя в последний путь героя на кладбище в Полуэктово, дождался и сорокового дня.

В книге «Капище моего сердца» Иван Михайлович оставил такие строки: «Князь жил по-русски, был хлебосол, щедрый человек. Москва о нем долго плакала, тужит и поныне при всяком сравнении с заступающими на его место».

Молодой Долгорукий оставался человеком чувствительным, порой даже сентиментальным. Он вытирал слезы, перебирая книги, которые оставил дядя, так что багажа на обратном пути во Владимир у губернатора прибавилось.

И вот уже кобыла Анфиса Ивановна и пристяжные молодки возвращаются назад. Подъезжая к своему дому, князь представлял, как выбежит навстречу обожаемая Евгения, однако она не встретила мужа: оказалось, что простудилась и захворала.

Огонь печи зовет к воспоминаньям

Выскочив из саней, князь Иван крикнул слугам, чтобы спешно вынимали книги из-под рогожи и складывали в сенях и чтоб все было в аккурате.

Крепко обняв супругу, обцеловал милое лицо и уложил ее в постель. Сверху водрузил медвежью шкуру – охотником князь был заядлым (весь в деда Ивана Алексеевича), в Кускове частенько ходил на охоту с графом Шереметевым (старшим, разумеется), ну а на Владимирщине – тем паче.

Соскучившиеся супруги, конечно, проговорили чуть не всю ночь. Но к утру так захолодало, что, едва поднявшись, Долгорукий объявил: немедля строим дом каменный, и чтоб камин был, довольно мерзнуть!

Камин, камин! Он грел и в императорском доме в Петербурге, и в Москве на Мясницкой, и у крымского героя. Князь грезил, как слева у камина будет греться его супруга, а справа стоять столик, свечи, перья и бумага. Не только письма, но и стихи, и вирши будет там писать.

И уже через неделю созваны были столяры, слесари, каменщики. Чертеж центральной части дома, в два этажа, Долгорукий нарисовал сам, а вокруг – конюшня, каретный сарай, флигели деревянные: пусть слуги строят как хотят – это не его княжье дело.

Сам же он ездил и отбирал камни, кирпичи, торопил мужиков, даже приплачивал лишние пятаки. И все же… строительство дома затягивалось до осени.

А пока вечерами располагался князь возле русской печки-голландки, устраивал кресло для Нины-Евгении – он называл жену этим именем в память об опере Паизиелло «Нина, или Безумная от любви», в той роли она блистала не хуже шереметевского соловья – Паши Жемчуговой.

Для русской печки князь выбирал корявые поленья и часами наблюдал, как огонь их облизывает, подбирается тихо-тихо и – охватывает огнем несуразный корень… Князь предавался воспоминаниям, мечтал.

Как-то раз летом Нина-Евгения отправилась в Тверь к престарелой тетке, а он сидел возле огня, глядя на горящие поленья, и вспоминал то Василия Долгорукого-Крымского, то честнейшего князя Володимира. Однако чаще в пылающем корне виделся ему дед Иван Алексеевич – самый несчастный человек в их знаменитой династии… В память о казненном деде дали ему, тщедушному мальцу, имя Иван. Гадалка предрекла: «Слаб княжонок и по весу, и по росту, хил, однако шустрый, яко блоха. Не похоже, чтобы имел дух уныния. И авось искупит дедовы грехи». А матушка обняла его, приголубила и сказала: «Забудь, Ванечка, про дурное гадание. Сам, своими силами перебарывай горести да напасти, авось и одолеешь. Главное: будь честен да правдив – и снимешь проклятие со своего деда».

Когда арестовали Долгоруких, обвиненных в заговоре против Бирона и Анны Иоанновны, а деда приговорили к четвертованию, семью лишили всего: и домов в Москве, и подмосковных имений.

А грехи у деда были таковы, кои никогда не прощаются верховной властью: он возненавидел Бирона и Анну Иоанновну, которые выслали все семейство в ледяные края, в Березов. Оказались они за тысячи верст от столицы, однако, и туда проникла Тайная канцелярия, был послан соглядатай. Дед не скрывал своих мыслей и говорил «вредительные слова» о власти; думал, никто в Петербурге не узнает. Ан нет, узнали тайные агенты, донесли… И лишились Долгорукие и жизни, и состояния.

…Догорало косматое, сучковатое чудовище, бормотали мелкие березовые сучья, успокоенные язычки пламени нежно долизывали головешки и говорили, говорили что-то очень важное. Но вот, встряхнувшись, огонь почуял новую пищу – и набросился на нее. Загорелись два сучка – словно воздетые вверх руки. Что это? Показался и лик, да, человеческий лик с уродливо измененным лицом!.. Неужели? Дед, распятый в день казни там, под Новгородом!.. Ему отрубили одну руку, другую… Страшная казнь!.. Копошатся догоревшие головешки. Лохматый пленник, похожий на деда, застыл под взглядом внука, смотрел с полным ужаса лицом из огненного чрева, изгибаясь от обжигающего огня, как от ударов палача… «Спаси тебя Господи, спаси моего несчастного деда», – шептал князь.

Князь бросился на колени, истово крестясь, прося прощения у Бога за деда. Нет, он это так не оставит! Он напишет если не стихами, то прозой о тех, кто так страдал, кто оставил вечный след в его сердце, и назовет – «Капище моего сердца». Не забыть ему Наталью Борисовну, верную спутницу деда! Какое у нее ласковое и строгое лицо, какое чистое и светлое!.. И черный строгий наряд там, в монастыре под Киевом… Они с отцом просили запечатлеть на бумаге повесть о ее жизни. Обещалась. И написала «Своеручные записки», да так честно, так славно! И языком почти современным. Не от нее ли, писательницы, передалось и ему желание водить гусиным пером по бумаге, философствовать?..

С молодых лет князь писал свои вирши, только никому не показывал – вон они, полная тетрадь. И князь, склонившись к не потухшим еще поленьям, то бормотал вирши, то заносил в тетрадь:

 
…Шути с приятелем остро;
А при великолепных лицах
Кусай язык – и прячь перо…
Так полно ссориться, ребята,
И милости прошу ко мне!
Моя трапеза не богата,
Но правда чистая в вине.
Летит весна, придет Святая,
И солнца станет луч сиять…
 
 
Ко щастью взяв мечты дорогу,
Я благодарен Небесам! —
Мой дух принадлежит лишь Богу,
А сердце все – моим друзьям!!!
 
 
Свобода драгоценна!
Навек пребудь со мной!
С тобою жизнь блаженна,
В тебе души покой…
 

Надо было пошевелить кочергой поленья, они почти догорели, покрылись жемчужным пеплом, сквозь который виднелось алое. Стало сумрачно, страшновато. «Мой дух, – шептал князь, – принадлежит лишь Богу, а сердце – моим друзьям!»

А как же милая Евгения-Нина? Где она, заждался уж…

Руки его машинально перебирали книги, привезенные из Москвы. Славно! Карамзин «Записки путешественника», «Бедная Лиза», Державин Гаврила Романович… Хороши у него те строки про Снегиря – про кончину Суворова:

 
Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый снегирь?
С кем мы пойдем войной на гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы во гробе лежат…
 

Князь задремал, и тут же представился ему счастливый день с любимой Евгенией, и записал: «День тот напоминает мне неизъяснимые восторги любви и радости. День, который я мог назвать треблаженным в моей жизни, потому что я в сие число женился на бесподобной Евгении, которой обязан был счастием лучших лет моих!»

Е. С. Смирнова. Художник Ж.-Л. Вуаль

Тот дремотный сон был как предчувствие – утром явился слуга:

– Ваше сиятельство, князь Иван Михайлович. Не извольте гневаться, вам письмо.

Это было письмо из Твери. Князь вскочил и с жадностью набросился на конверт так, что слуга попятился назад.

«Любезный друг мой, Иван Михайлович!

Ехали мы на извозчике с кладбища, и я просила высадить меня, чтоб передохнуть и постоять возле такого дерева, в точности такого, у которого ты меня поцеловал в первый раз. Только не знаю, как оно называется, заморское, с белыми цветами. Раньше ты меня по пьесе, по роли прикасался губами к щеке моей, а в тот раз обнял возле дерева с белыми цветами и так славно, сладко, так крепко поцеловал, что я и теперь помню это. И, как друга, обняла его ствол, а слезы так и навернулись… Сердце так желало беседовать с тобой! Я воображала, как ты веселишься в своем театре, а может быть, отправился к умнейшему графу, и там вы тайно заседаете, о чем-то говорите. Не ходил бы ты, Ванюша, к тем тайным людям… Еще я постояла так, глядя, как темная-претемная река несет свои воды, и выпустила из объятий то дерево (вроде оно каштан называется?).

Любезный друг Иван Михайлович, когда же мы дождемся главного часа в нашей жизни?

Остаюсь верная тебе – Смирная Евгения».

Князь прижал письмо к сердцу и, прыгая по комнате, перецеловал каждую строчку, и на глазах его блестели слезы.

Но потом опять присел к камину, предался литературно-философским размышлениям. Отчего Карамзин написал «Бедную Лизу»? Да оттого, что время стало чувствительнее, оказалось, что не только барышни, юноши умеют плакать, но и даже крестьянки. Не зря один умный человек XVIII век определил такими словами: «Столетье безумно и мудро».

«Захудалый князь»

Мало того, что в Москве после ссылки Долгоруких называли «захудалыми князьями» из-за их бедности. Но и во Владимире однажды донеслись эти слова до Ивана Михайловича. Он не рассердился, не загоревал, а твердо и молча сказал себе: «Вы еще увидите, каков я на самом деле». И стал с того дня взыскательнее и строже. Надобно теперь спешно устроить библиотеку. Как говорил Великий Петр? «Армия у нас есть, флот морской есть. Главное теперь – культура и образование».

Под горячую руку князю то попадался писарь безграмотный, то – купчишка, который хотел дом свой возвести меж древними соборами, – теперь тот свозил бревна как раз к мечтаемой библиотеке. Ну и конечно, понаписал бумагу на имя губернатора, а тот обнаружил прорву ошибок – и устроил целое представление. Писаря и купчишку выставил прилюдно и разразился, словно в театре, целой сатирической речью: «Ты что же, Семен! И ты, Пров Фомич, почто попусту тратите дорогую бумагу?! А вашим бумагам место где? – В печке!.. А гусиные перья? Сколько переломали, испортили оперенья у благородной птицы! И желаете еще жить рядом с библиотекой! Да читал ли ты, Фомич, хоть одну книгу, кроме цифирной?»

Поднялся гогот, шум. Однако купчик нашел какого-то заступника, и тот не только защищал Фомича, но тайно послал жалобу в Петербург. Ох уж эти соглядатаи, доносчики – те же, что во времена его деда! Они уже успели написать на него жалобу!

Долгорукий, страстно увлеченный библиотекой, уже через два-три месяца отстроил хранилище для любезных душе его книг. Он часто приговаривал: «Более всего люблю я читать и писать». И ревностно следил за тем, как строится библиотека. Проверял стены, полки, окна, и однажды заметил, как плохо законопачена стена, устроил работнику нагоняй. «Да что вы, ваше сиятельство, хорошо я толкал туда паклю. Не сердись, барин, авось не замерзнут твои книги». – «Да не только о книгах я пекусь, а о людях, которые сюда будут приходить! А ты – авось, авось!»

(С этим «авось» он так часто сталкивался, что, забегая вперед, сообщим два любопытных факта. Князь, сидя у камина, взялся за целую поэму (или иное что?) и назвал ее «Авось». А спустя годы Пушкин (да-да, Александр Сергеевич, в молодости ему довелось прочесть поэмку «Авось») точно резюмировал: «Ежели бы князь не сочинил ее, я бы непременно взялся»).

«Захудалый князь»? И все его сродники, сосланные Бироном на Север, лишенные собственности, усадеб и накоплений, – «захудалые люди»? О, нет!

Вспоминая о них, князь Иван Михайлович довольственно глядел на библиотеку, на подновленные улицы, оштукатуренные церкви, и на лице его вспыхивало горделивое и высокомерное выражение.

Разве дело только в деньгах? Внук Ивана Алексеевича и Натальи Борисовны сам, своей головой и силами поднялся наверх, до Гатчины и малого двора, был директором Императорских театров, артистом и т. д. Он и теперь бывает в разных местах России, непременно заглядывая в местные театры. Очень часто бывал в Арзамасе, где встречался со всеми членами общества «Арзамас», в том числе с Василием Львовичем Пушкиным. Однажды он должен был прибыть на заседание московского отделения «Арзамаса». Но вдруг ударили такие морозы, что гусь, которого они брали с собой, мог замерзнуть. Что придумал Иван Моихайлович? «Давайте сошьем ему сапожки на лапки!»

А потом возвращается к своей ненаглядной Евгении-Нине, они садятся у камина и распевают дуэтом арии и русские песни. Да, их двухэтажный каменный дом с великолепным камином стоит и красуется над рекой Клязьмой, и живут в нем любовь, поэзия, музыка и мечты:

 
Без затей, в простом обряде,
Дома с Ниной жить мне – рай;
С нею в поле иль во граде
Мне любезен всякий край.
С ней убожества не знаю;
Все по мне и все на нрав.
Нина тут – я не скучаю;
Нины нет – и нет забав!
 
 
Мы участье принимаем
С нею равное во всем;
В черный день не унываем,
В красный пляшем и поем.
Чужой доле не ревнуем
И, природы чтя предел,
На богов не негодуем,
Что не знатен наш удел.
 

Мало того, что князь деятелен, что мост через Клязьму в тот год цел, что Золотые ворота блестят, привечая гостей, что дом его – украшение города, тепло для обитателей. «Захудалый князь» почти всегда весел. И в друзьях его – не только предводитель дворянства и его дочь, не только «отцы города», но и простые люди. К примеру, с добрым дачным соседом они посиживают летними вечерами у камина, философствуют, читают стихи.

 
Камин! Тобой не променяюсь
На все сокровища вельмож!
Тобою часто утешаюсь;
Всегда мне мил – везде пригож.
Пускай печали неизбежны,
Но с ними смехи часто смежны.
Ты будь престол моих забав;
А книг моих с меня довольно;
От них ни тесно мне, ни больно:
Читаю то, что мне на нрав.
Винюсь, мой Боже! Пред Тобою,
Я праздно молодость убил;
Влеком обычая волною,
И день и ночь мечтам дарил.
То там, то сям я суетился,
Искать знакомства торопился
И мыслить: «Это все заем,
Которым я кого ссужаю;
Со временем сей долг, я знаю,
Красен мне будет платежом».
 

Камин в Москве

 
Еще мы лета не видали,
А уж опять зима как тут!
Морозы в комнату вогнали
И долго выйти на дадут;
Краса природы изменилась,
Завесой ночи обложилась.
Ахти – что делать? – что начать?
Придвинусь к милому камину,
И с ним мою тоску, кручину,
Как прежде, стану разделять.
 
 
Пора ко нравам примениться,
Мне скоро будет сорок лет,
Пора из опытов учиться
Ценить людей, узнать сей свет.
Искать друзей есть обольщенье
И сердца суетно стремленье.
Исполнилася в наши дни
Людского равнодушья мера;
Не требуйте на то примера;
Увы! – во множестве они.
 
 
В глаза друг друга все расхвалят;
Но случай лишь придет помочь,
Тотчас цены твоей умалят,
Пойдут, не молвя слова, прочь.
Умен ли кто – тот так задавит,
Что целый век тебя заставит
Об нем с слезами вспомянуть.
Дурак – тот, где ни повстречает,
Каменьев пропасть накидает
И ими заградит твой путь.
 
 
А вы, которы без умолку
Чувствительностию надмясь,
Предрассудительному толку
Несете в жертву сердца связь,
На что вы так дары небесны,
Любезность, ум, черты прелестны,
Употребляете во зло?
Почто над чувствами другого
Толико ваша власть сурова,
Что жить не в силу нам пришло?
 
 
От зол таких моя отрада
Единый Бог – Бог твари всей;
Мне ничего уже не надо:
Не жду блаженства от людей.
Стократ приятней, дома сидя,
Соблазнов света в нем не видя,
С своей семьею просто жить!
И скромно время провождая,
Рассудку здраву угождая,
Дрова в камине шевелить!
 

Дмитрий Шереметев и Анна

Прежде чем рассказать о любви наших героев, надо назвать несколько волшебных узелков, которые должны запомниться читателю.

Ближайшей подругой Прасковьи Ковалевой – графини Шереметевой – была крепостная Татьяна Васильевна Шлыкова. Уходя из этого мира, Прасковья попросила подругу помогать во всем ее с таким трудом появившемуся на свет сыну Дмитрию, наследнику Николая Петровича Шереметева. Татьяна дала клятву верности.

Однако вдовец рассудил по-другому: девушка согласится стать его женой и будет лучшей няней, воспитательницей его сына. Но Татьяна отказалась от графского предложения, решила куда-нибудь уехать. Шереметев был огорчен и даже потрясен отказом. Чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей, решил немедленно заняться строительством Странноприимного дома в Москве. Еще при жизни почившей супруги вместе они, «граф и соловушка», мечтали об этом добром доме. Для младенца нашли, конечно, другую няньку. Через шесть лет графа не стало, Татьяна увидела его только на похоронах.

Т. В. Шлыкова (Гранатова). Художник Н. И. Аргунов

Вернувшись на Фонтанку в родовой дом графа, Татьяна Шлыкова с истинным усердием взялась за его благоустройство, на первом этаже ей принадлежали две комнаты.

Как-то раз в доме она увидела Пушкина, он быстро поднимался наверх. Татьяна уже знала некоторые его стихи и была очарована поэтом, поэтому стала почаще выглядывать в окно, чтобы вновь увидеть стремительного автора. Ей, конечно, было невдомек, что для Пушкина история про Татьяны дружескую верность стала важной деталью в его творчестве. Когда поэт писал роман «Евгений Онегин», именем Ольга одну из сестер он уже нарек. Для второй сестры имя он найти не мог. Но, узнав о добром сердце Татьяны Васильевны, решил назвать ее Татьяной.

Современные экскурсоводы, знающие эту тему, то и дело сравнивают характер Татьяны Лариной с характером Татьяны Шлыковой и находят много общего. Впрочем, как мне кажется, пушкинская Татьяна была задумчива и молчалива, а Татьяна Васильевна была полна радости и желания всем помочь, угодить. Она пережила отмену крепостного права; когда ей об этом сообщили, она удивилась: «Я всю жизнь жила в крепости. И дай Бог каждому таких господ, как Шереметевы».

Пушкин и воспитанник Татьяны – граф Шереметев – были почти одного возраста. Они часто встречались в гостиных, на Невском проспекте, от Дмитрия поэт узнал подробности истории женитьбы его родителей – графа и крестьянки Прасковьи. Пушкин впоследствии это использовал в своих произведениях («Барышня-крестьянка» – перевертыш судьбы крестьянки-барышни Паши Жемчуговой, «Дубровский» – история изменения судьбы и имени из-за мести обидчику).

Одним из близких друзей Дмитрия был Иван Михайлович Долгорукий. Они вместе бывали в Кускове, и Дмитрий любил стихи Ивана, особенно эти, посвященные его милой усадьбе:

 
Дворец роскошного вельможи,
Москвы любимый вертоград,
Где жизни день бывал дороже
Среди бесчисленных отрад,
Чем год в иной стране прекрасной!
Тебе ли знать удел несчастной?
Земли лоскутик драгоценный —
Кусково! Милый уголок,
Эдема сколок сокращенный,
В котором самый тяжкий рок
В воскресный день позабывался
И всякой чем-нибудь пленялся!
Восторги новые всечасно
Менялись там, как облака.
Кусково было всем запасно:
Проси хоть птичья молока.
Куда пять пальцев ни протянешь,
Везде приятности застанешь.
 

Но, к сожалению, в этом прекрасном месте случилось горестное событие, которое никого не могло оставить равнодушным. Смерть застала нашего героя в Кускове. Но мы начнем его любовную историю.

Богат наследник династии Шереметевых, но как несчастен. Матери его не стало при родах, отец покинул земной мир, когда Дмитрию не было и шести лет. Он не знал, что такое семейное счастье, большая семья. Одна только Татьяна Васильевна не чаяла в нем души.

Хорошо бы жениться, завести много детей, но… Где найти невесту? К высшему свету он охладел, фрейлины, светские дамы не привлекали его. Когда Николай I предложил ему высокую должность, покровительство, Дмитрий отказался от продвижения по службе.

И вот однажды богач-сирота появляется в родовом поместье Шереметевых – Покровском, на берегу Рузы. Дмитрий садится за обеденный стол в окружении не менее пятнадцати – двадцати именитых членов семейств Шереметевых. Здесь были две дамы, две главные заправилы усадебной жизни: Алмазова Варвара Петровна и Надежда Николаевна, урожденная Тютчева-Толстая. У одной и у другой было по две дочери на выданье.

Д. Н. Шереметев. Художник О. А. Кипренский

Дамы были властные, хозяйственные, но за столом было шумно, весело и сытно. В. Мусин-Пушкин, вступивший в родство с Шереметевыми и побывавший в Покровском, оставил восхищенный отзыв о дружном семействе, нигде он не видел таких больших и дружных застолий. «Это Мекка и Медина для нас, сородичей… Покровское было для меня не только местом, а символом семьи, счастья и святыней духа». Не удивительно, что граф Дмитрий, наконец, почувствовал себя среди близких людей.

Дмитрию приглянулась Анна Сергеевна – дочь Варвары Петровны Алмазовой; хотя она была ему дальней родственницей, в ней он увидел красавицу, умницу, музыкантшу, человека прекрасных душевных качеств. Как верно сказал о ней Тютчев: «Это – чудо, лучшее из существ; она так безусловно правдива, так искренне приветлива».

Анна Сергеевна и ее сестра Елизавета, будучи за границей, слушали знаменитого Шопена, а в Петербурге даже брали у него уроки музыки. «Он играл, как ангел… Аннет ему пела», – писала Елизавета. Шопен посвятил Анне Сергеевне свое произведение «Листок из альбома».

По характеру Анна, видимо, уродилась в отца (Сергей Васильевич Шереметев был добрейшей души человек). Зато внешность Анны почти повторила красоту матери, которую все называли московской красавицей и восхищались ее огромными темными глазами.

Варвара Петровна также славилась жестким нравом. Дочь своевольного, крутого бригадира Алмазова, она вышла замуж за Сергея Шереметева и родила ему девочек, в характере которых не было ни властности, ни жестокости материнской.

Сергей Васильевич Шереметев служил в Рузе, и летом они жили в своем имении Покровское. Там начались романтические отношения Вареньки и Сергея, а переписку они вели прямо по Пушкину – через дупло старого дуба, как это делал литературный герой – Владимир Дубровский. В отличие от Варвары, Сергей Васильевич был мягкий, добрейший человек.

Они оба пришли в ужас, узнав о декабрьских событиях 1825 года. В одном из своих писем Алмазова отметила: «Если бы вы знали, в каком беспокойстве я была в день несчастия!» Однако сын аристократа и крестьянки не желал участвовать в событиях на Сенатской площади.

В Покровском к Дмитрию будущая теща относилась без большой симпатии, она писала в дневнике: «Он очень добр, но в то же время нет ничего более трудного, как что-либо у него просить… У него есть ум, но это, как мне кажется, его воспитание, за которым очень плохо следили. Какой странный человек молодой граф! Представьте себе, он терпеть не может свет, всегда дома, и всегда у него молодежь обедает и проводит день; он абонирован на все спектакли, но никогда не бывает, он отдает свой билет тому, кто желает его получить… Как только был у какого-нибудь вельможи, его приглашают, он обещает и еще накануне говорит в полку, что он болен, чтобы не ехать. Это непонятное существо, он не робкий, но он никак не может быть приятным с теми, кому он хотел сказать что-нибудь».

Через некоторое время была устроена свадьба Анны и Дмитрия. Ее сыграли в Москве и в Покровском. Анна Сергеевна была принята в Зимнем дворце, жених представил ее императору Николаю Павловичу, и оба почувствовали благоволение царя. Более того, царь повторно предложил графу занять высокую должность. В ответ – задумчивость и сомнение.

Теперь перенесемся, наш читатель, в дом на Воздвиженке, в один из дней медового месяца Дмитрия и Анны.

Анна играла на рояле великолепно – техника ее была безупречна. В комнату вошла Татьяна Васильевна Шлыкова. Пальцы Анны с удивительной быстротой летали по клавишам, а звуки под левой рукой наполнялись такой полнотой и глубиной, что душа замирала. Более всего ей были милы романсы Булахова и Гурилева. Однако, когда невеста открыла альбом Шуберта, а Дмитрий запел серенаду, несколько состарившаяся Татьяна еле сдерживала слезы, а губы ее беззвучно повторяли: «Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной», – и она не стеснялась вытирать слезы.

А. С. Шереметева. Художник К. Робертсон

Шуберт тихий, нежный, светлый. Кроме серенады, у него есть и «Музыкальный момент». Слияние баритонального тенора Дмитрия с аккомпанементом Анны казалось идеальным. Дай Бог, чтобы долгие-долгие годы лад и любовь царили между ними.

В такие минуты Дмитрий понимал, почему его отец так восторженно говорил о матери в своем завещательном письме. Меланхолическая серенада успокаивала его.

– Чья это музыка? – спросил он.

Анна поднялась с круглого стула, приблизилась к мужу, обняла ласково за шею:

– Ни ты, ни я не знаем этого композитора. Так бывает: человек сочинил одну, но дивную мелодию, чем-то вдохновленный, а прочее – заурядно.

– Милая, хорошая Аннушка! – И он прижал ее к себе.

Но иногда Дмитрий чувствовал в своей душе раздвоение. В нем как бы жили два человека. Одному нравились Шопен, Бетховен, Лист и, конечно, Шуберт; другому казалось, что слушать можно только первую часть «Лунной сонаты» или «К Элизе» Бетховена, у Листа только «Лорелею», а еще он почитал хоровое пение, и душа его просилась к старинным знаменным распевам, к религиозной, православной музыке.

Прогулки по Москве. Предсказание гадалки

Дмитрий и Анна прогуливались по Москве, в Охотном ряду их остановила южной наружности женщина в пышных ярких юбках. Обойти ее не было никакой возможности.

– Ай-ай-ай-ай! Какой принц, какая принцесса! – бормочет она. – Каберне-шарманхе-тартантас, вижу-вижу! Счастье огромное, длинное ждет вас! Позолоти ручку, – схватила она руку Анны. – Ай-ай-ай-ай! Красавица бриллиантовая, умница-разумница! Позолоти ручку – все поведаю!

Граф вынимает пригоршню серебра, сыплет цыганке.

Она еще громче заговорила:

– Богат, ой как богат твой муж! А линия жизни у тебя долгая-долгая… А… будет сынок, лицом в матушку, а умом в батюшку!

Граф снова высыпает серебро, но Анна останавливает его:

– Будет, довольно, Митя! Что моя мать, что сестра ругают нас с тобой, мол, деньги тратите без ума.

Анна взяла мужа за руку, и они удалились.

В медовый месяц новобрачные не просто так гуляли, они посещали близких и дальних родственников, друзей. Граф Дмитрий также знакомил свою жену с храмами: кремлевским Успенским собором, с Ивановским и Новоспасским монастырями.

Анна Сергеевна стала разделять вкусы мужа, научилась слушать знаменные распевы, они ее успокаивали и радовали.

Однажды Анна весьма поэтично высказалась о своем отношении к мужу: «Я бы хотела сделать скатерть, сотканную из моей нежности к тебе, твоей преданности и нашей будущей счастливой жизни (рождение сына), а вокруг пусть звучит музыка».

Через год уже счастливые родители Дмитрий и Анна склонялись над колыбелью сына, которого назвали Сергеем в честь Сергия Радонежского.

И что это был за мальчик – просто чудо! Большие сине-серые глаза, опушенные длинными ресницами. Красотой своей весь в матушку, а по характеру – молчаливый, задумчивый, наблюдательный – в отца. Ему все было интересно – от обложек книг до фарфоровых статуэток. Мальчика баловали, но он почему-то не становился капризным, не требовал чего-то невозможного.

Когда ему исполнилось четыре года, к великому празднику Пасхи он получил необычный подарок: белое, большое, чуть ли не с его голову, яйцо! Внизу были какие-то ключики, кнопочки; если нажмешь одну из кнопочек, то яйцо сверху раскроется, и из него выскочит золотистый шарик – желток. А если повернешь ключик, то из желтка выглянет золотистая, вернее янтарная, курочка. Чудо-подарок так занимал Сережу, что он часами сидел возле него, нажимал на кнопочку и вертел ключиком, пытаясь угадать, как устроено это чудо, в чем тут тайна. Ему объяснили, что это немецкое изделие, ведь в Германии живут великолепные мастера.

Однажды в доме на Воздвиженке, в детской комнате, появился еще один интересный подарок – аквариум. В нем плескались маленькие рыбки, и мальчик терпеливо наблюдал за ними: желтые, голубые, зеленые. Но вдруг в аквариум поместили большую рыбу с огромной головой, пышным хвостом и быстрыми движениями. Не прошло и месяца, как исчезли разноцветные подружки, а в воде царила только одна огромная, устрашающая рыба.

«Это сом, – сказала вошедшая в комнату Устинья, которая была очень стара, но знала верно. – Видите, какие у него мелкие зубки, и он не только ест этих рыбок, но и очищает аквариум от водорослей».

Однако Сереже этот сом не понравился.

В детскую вошла матушка, Анна Сергеевна, брезгливо взглянула на рыбу и сказала: «Мне кажется, что сом вырастет еще больше, выпрыгнет из аквариума, а нам здесь уже не будет места». Сережа бросился к матери: «Лучше уйти подальше от хищной рыбы, поиграй что-нибудь, пожалуйста!» Анна села за пианино.

Ах, какие были счастливые дни детства у Сережи! Столько открытий, интересных находок, музыки!

Позже, когда ему было уже шестнадцать лет, он оказался столь жадным к знаниям, что мог все позабыть, коли появлялись в доме ученые люди – медики, изобретатели, археологи.

Он с детства жил так, будто помнил, что за его спиной стоят его великие предки, и, конечно, фельдмаршал. Мальчик представлял и обдумывал, как Борису Петровичу приходилось урезонивать башкир, татар, казаков, справляться с бунтом, как он поддерживал различные ученые экспедиции и выделил немалые суммы на развитие образования.

Сергей запомнил и вторжение злого лиха в их дом. Близилось Рождество, Новый год, и вдруг к Анне явился посыльный с подарком и заметил: «Эта вещь предназначена хозяйке, пусть она наденет ее в новогоднюю ночь».

В коробке лежали бусы из темно-красного агата. Надо сказать, Анна с немалым трудом застегнула застежку дорогого украшения. Когда легла спать, подумала о чем-то хорошем, крепко заснула. Но что же случилось утром? Камни как будто разбухли, бусы давили на грудь. Она поспешила их снять, но никак не могла расстегнуть застежку, позвала служанку. Тревожить мужа этой загадочной неприятностью она не стала.

Рождество закончилось. Танцы, игры, катание в санях… Грустные впечатления прошлого года забылись. Впереди – весна, с настроением пробуждения, затем – лето, с радостью расцвета природы, простора, купания, общения и семейных праздников.

Кусково, спустя четыре года

И пришла летняя благодать. Приближался день рождения Прасковьи Ивановны. Обычно его отмечали в Кускове. В усадьбе собрались все Шереметевы. Как всегда, было пышное застолье на террасе, возле Большого дворца. Все были одеты в белые одежды.

Когда стали садиться за стол, Дмитрий подсчитал, сколько будет гостей, и шепнул супруге: «Опять тринадцать человек. Нехорошо». Анна пожала плечами – ей не нравилась его излишняя суеверность.

Вечером гости гуляли по аллеям Кускова, катались на лодках под алыми и голубыми парусами. Позже вдруг полил такой дождь, который бывает только в середине лета.

Пожилая женщина, которой раньше не было видно, но прямо этакая девка-чернавка, спустилась к пруду. Она несла большую тяжелую корзину, в которой были ягоды и кувшин. Из кувшина она наливала ягодный морс и подавала его гостям в больших кружках. Анне Сергеевне она подала плоскую чашку, наполненную каким-то черным напитком: Анна была чем-то расстроена и с жадностью выпила его…

Что такое? Легкая простуда из-за промоченных туфель? Но к вечеру она почувствовала сильное недомогание, и ей пришлось лечь в постель.

На следующий день Дмитрий Николаевич уехал по делам в Москву. Анна не вышла к завтраку, далее она пролежала три дня, и ей стало настолько плохо, что она попросила пригласить священника.

Что могло случиться? Анна Сергеевна говорила: «Я просто простудила ноги». Но за три дня умерла молодая, цветущая женщина – немыслимо. И тогда возникла версия об отравлении в семье Шереметевых.

Прошли годы, целый век. В поисках причины смерти Анны я обратилась к Евдокии Васильевне Шереметевой. Что она знает об этой печальной кончине? Евдокия Васильевна уверенно подтвердила:

– Да, Анну Сергеевну отравили.

Это предположение признает и Михаил Голицын, с которым мы не раз обсуждали многие страницы истории Шереметевско-Голицынского рода:

– Завидовали ей, вот и все. Кто-то хотел завладеть последним богатством рода.

Тут, конечно, вступил в разговор историк:

– И вы в это верите? Документов, подтверждающих такое предположение, не найдено.

Граф Дмитрий, который нашел, быть может, лучшую женщину из всех, женился и столкнулся с такой внезапной, необъяснимой смертью, невыносимо страдал. Человек меланхолического нрава, без самоуверенности, без большой энергии, он отверг всех девиц высшего света, даже фрейлин и даже дочь императора… Может быть, такое поведение шло от крестьянской крови Прасковьи Ивановны Жемчуговой? Когда-то в детстве он страдал от насмешек по поводу своего происхождения и испытывал обиду на мать. Потом он оценил ее красоту и достоинство, ее право представлять славную династию Шереметевых. Он, как и его мать, чувствовал благородство старинного рода, поэтому с радостью выбрал в супруги свою дальнюю родственницу – Анну Сергеевну Шереметеву.

И вот этого ангела не стало. Дмитрий вспоминал, что юность свою она провела в европейском высшем свете, училась у самого Шопена. Но смог ли он оценить светское образование Анны? У него настольной книгой был «Домострой». Он приучал супругу к церковной музыке, отвергая композиторские страсти в музыкальном искусстве. И прекрасная Анна стала покорной, изменила прическу и строго соблюдала все посты вместе с Дмитрием. Может быть, думал граф, он недостоин ее и потерял ту, которая действительно была истинный ангел. Виноват, Боже, он виноват перед этой женщиной!

Что-то сверхъестественное было во всем произошедшем. Все Шереметевы были наделены каким-то мистическим духом, а после смерти Анны это еще более усугубилось у Дмитрия. Он думал о рождении детей в их семье. Так, фельдмаршал рано потерял свою первую жену. У его сына Петра Борисовича родился только один ребенок – Николай, который совершил смелый поступок – женился на крестьянке. Но она тоже родила только одного сына. Это словно рок.

Дмитрия тоже настигла эта судьба. Он мечтал хотя бы о трех сыновьях, но увы! Его жена – красавица, умница, музыкантша Аннушка скоропостижно скончалась.

Прошло несколько лет, желающих стать женой графа была целая очередь, но он выбрал ту, которая была проще всех – мещанского происхождения. Недолго она жила в Москве, в Кускове, граф поселил ее в прекрасном имении на реке Десне в Смоленской губернии. С женой он почти не виделся, но следил за воспитанием своего второго сына – Александра. Когда оба его сына подросли, слуга Дмитрия, служивший ему верой и правдой, раскрыл ему тайный замысел второй жены: она хотела, чтобы все наследство досталось именно ее сыну.

Граф Дмитрий скончался в 1871 году в Кускове, скоропостижно: вошел в свой кабинет и упал.

Из южной – в северную ссылку. Пушкин и Воронцова

Кони мчатся. Ну, ямщик, погоняй! В карете сидит Пушкин. Он возвращается из южной ссылки в Петербург, торопится, а белесая луна летит за ним.

Буйные впечатления юга уступают место северным мечтам, друзьям, приятелям, а более – девицам: слишком дорого впечатление от крымских и малороссийских встреч. Более всего – о Воронцовой, супруге южного наместника, героя Отечественной войны 1812 года.

Луна придает таинственный блеск золотому кольцу с круглым камнем сердолика на его пальце. Поэт целует кольцо, вспоминая их встречи. Луна сияет с левой стороны и что-то шепчет, и губы благодарно повторяют отдельные строки стихотворения, которые он еще напишет.

Как забыть эту долгую дорогу из южной ссылки в Петербург! Как забыть графиню Елизавету Воронцову! Она подарила ему перстень с сердоликом, и талисман должен, должен принести ему удачу:

 
Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
 
 
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи —
Храни меня, мой талисман.
 
 
В уединенье чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
 
 
Священный сладостный обман,
Души волшебное светило…
Оно сокрылось, изменило…
Храни меня, мой талисман.
 
 
Пускай же ввек сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда; спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
 

Всю дорогу до Петербурга утешали его эти воспоминания, и он то и дело прикладывал кольцо к губам. Приметы и предметы – как это созвучно и как о многом говорит.

Восстание декабристов. Художник В. Г. Перов

Есть у него еще один талисман – семейный. Автору этих строк довелось увидеть эту семейную реликвию Натальи Мезенцовой – правнучки Пушкина. Это ладанка на цепочке, которая лежала в продолговатом футляре. Наталья Александровна уже в преклонные годы показала мне и художнику, который писал ее портрет, эту ладанку.

Как повлияет на судьбу поэта золотое кольцо с сердоликом?

Но вот уже виднеются очертания Петербурга.

Пушкинские дни в Петербурге 1824 года завершились известием о царском указе, в котором говорилось о новой ссылке поэта, теперь ему надлежало выехать в Михайловское.

Михайловская ссылка

Из Петербурга приходили новые известия, и с каждой увеличивалась тревога. Грянуло 14 декабря 1825 года: мятеж на Сенатской площади, убит генерал Милорадович.

– Запрягай сани, едем в Петербург! – вскричал Пушкин своему слуге.

Они проехали лишь несколько метров, и дорогу перебежал заяц. Кони встали как вкопанные. И заяц, как ни странно, остановился и замер. Пушкин взглянул на него, прямо глаза в глаза.

– Худая примета! – заметил слуга Никита. – Надо ли ехать, барин? – Он повернул лошадь.

Пушкин в досаде и в некоторой растерянности промолчал – он поддался уговорам Никиты.

Да, поэт был внимателен к подобным приметам не всегда, но на этот раз что-то остановило его, и лошади помчались домой. Пройдет сто с лишним лет, и знаменитый писатель Андрей Битов предложит поставить памятник тому зайцу.

Но что было бы, если бы поэт помчался в Петербург и оказался на Сенатской площади?

Начались долгие холодные ночи и дни, длительные прогулки. Пушкин держал в руке тяжелую палку не только чтобы опираться на нее по скользкой тропе, но и тренировал руку: ведь еще не закончена дуэль с Федором Толстым и надо быть готовым к поединку.

Снова прогулки. Скрипучий снег под ногами. Он вернулся в дом, где его уже ждали художники. Шутка ли, рядом живет знаменитый поэт и его можно запечатлеть. По комнате почему-то разбросаны листы, карандашные рисунки. Но, увы, то, что видел Пушкин на рисунках, никуда не годилось. И он чуть ли не прогнал их.

Однако время лечит. «Нет худа без добра», – говорила Арина Родионовна. Не сметь предаваться унынию! Уже был начат «Борис Годунов», уже появились отдельные главы «Евгения Онегина». Вот об этом надо и думать. Но, конечно, рождались стихи, точно передающие пушкинскую тоску и одиночество. Об этом стихотворение «Дорожные жалобы»:

 
Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
 
 
Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть Господь судил,
 
 
На каменьях под копытом,
На горе под колесом,
Иль во рву, водой размытом,
Под разобранным мостом.
 
 
Иль чума меня подцепит,
Иль мороз окостенит,
Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.
 
 
Иль в лесу под нож злодею
Попадуся в стороне,
Иль со скуки околею
Где-нибудь в карантине.
 
 
Долго ль мне в тоске голодной
Пост невольный соблюдать
И телятиной холодной
Трюфли Яра поминать?
 
 
То ли дело быть на месте,
По Мясницкой разъезжать,
О деревне, о невесте
На досуге помышлять!
 
 
То ли дело рюмка рома,
Ночью сон, поутру чай;
То ли дело, братцы, дома!..
Ну, пошел же, погоняй!..
 

Пушкин и Арина Родионовна. Художник П. И. Геллер

Настроение томительной скуки не проходит даже при общении с дорогой няней. Ветер воет, снег слепит, звериный рев слышится в метели, но Арина Родионовна на звон колокольчика выбегает на крыльцо и обнимает своего любимца. Они вместе входят в сени. А в комнате топится печка, на столе стоит угощение и даже бутылочка горячительного. Не в этот ли вечер или похожий на него появилось знаменитое стихотворение «Зимний вечер»:

 
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит…
 
 
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей…
 

Тишина и творчество

Михайловская ссылка, такая скучная, отстраненная, оказалась плодотворной для поэта. Тут сошлись многие его думы: о декабристах, о смерти Николая Карамзина, о дружеских посещениях Николая Языкова, Ивана Пущина, Антона Дельвига, о предсказаниях гадалки, о матери Надежде Осиповне и предке – африканском Ганнибале – и Петре I. Он размышляет о ряде кавалергардов, выстроенных на Сенатской площади, и понимает, что его герой Онегин далек от их героизма. Пушкин пишет: «Ах, боже мой… Что им померещилось? Отмена крепостного права, ужель решится Пестель убить царя?» Он размышлял о пьесе Александра Грибоедова, о Чацком в письме к А. А. Бестужеву.

«А. А. Бестужеву

Конец января 1825 г. Из Михайловского в Петербург

Рылеев доставит тебе моих “Цыганов”. Пожури моего брата за то, что он не сдержал своего слова – я не хотел, чтоб эта поэма известна была прежде времени, – теперь нечего делать – принужден ее напечатать, пока не растаскают ее по клочкам.

Слушал Чацкого, но только один раз, и не с тем вниманием, коего он достоин. Вот что мельком успел я заметить:

Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным. Следственно, не осуждаю ни плана, ни завязки, ни приличий комедии Грибоедова. Цель его – характеры и резкая картина нравов. В этом отношении Фамусов и Скалозуб превосходны. Софья начертана не ясно: не то <блядь>, не то московская кузина. Молчалин не довольно резко подл; не нужно ли было сделать из него и труса? старая пружина, но штатский трус в большом свете между Чацким и Скалозубом мог быть очень забавен. Les propos de bal, сплетни, рассказ Репетилова о клобе, Загорецкий, всеми отъявленный и везде принятый, – вот черты истинно комического гения. – Теперь вопрос. В комедии “Горе от ума” кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека – с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подоб. Кстати, что такое Репетилов? в нем 2, 3, 10 характеров. Зачем делать его гадким? довольно, что он ветрен и глуп с таким простодушием; довольно, чтоб он признавался поминутно в своей глупости, а не мерзостях. Это смирение черезвычайно ново на театре, хоть кому из нас не случалось конфузиться, слушая ему подобных кающихся? – Между мастерскими чертами этой прелестной комедии – недоверчивость Чацкого в любви Софии к Молчалину прелестна! – и как натурально! Вот на чем должна была вертеться вся комедия, но Грибоедов, видно, не захотел – его воля. О стихах я не говорю: половина – должны войти в пословицу.

Покажи это Грибоедову. Может быть, я в ином ошибся. Слушая его комедию, я не критиковал, а наслаждался. Эти замечания пришли мне в голову после, когда уже не мог я справиться. По крайней мере говорю прямо, без обиняков, как истинному таланту.

Тебе, кажется, “Олег” не нравится; напрасно. Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе есть черта трогательного простодушия, да и происшествие само по себе в своей простоте имеет много поэтического. Лист кругом; на сей раз полно.

Я не получил “Литературных листков” Булгарина, тот №, где твоя критика на Бауринга. Вели прислать».

А. С. Пушкин в селе Михайловском. Художник Н. Н. Ге

Одиночество и тишина способствовали работе. Пушкинисты подсчитали, когда, где и какие главы «Евгения Онегина» были созданы поэтом. Да, роман был начат в южной ссылке, но многое было написано в Михайловском (главы «Деревня», «Именины», «Поединок»).

Прогулки по окрестностям имения, посещение уездных городков и знакомство с народными песнями и плясками. Словом, было достаточно впечатлений и знаний для будущей «энциклопедии русской жизни»!

Пушкин воспоминал о проживании в Фонтанном доме, о той, что была ласкова с гостями и в то же время держала себя с достоинством, – о Татьяне. И в «Онегине» появятся строки:

 
…Впервые именем таким
Страницы нежные романа
Мы своевольно освятим.
И что ж? оно приятно, звучно;
Но с ним, я знаю, неразлучно
Воспоминанье старины…
 

Как же не сказать о ярмарке, которую мог посетить Пушкин в дни Масленицы?! Вот где наслаждались глаза поэта разнообразием товаров, лицами торговцев, мужиков из разных мест, краснощеких баб в ярких платках – всей разноголосой ярмаркой. Если остановиться возле молочного ряда, то поражает красота посуды. В те времена еще не было не только упаковки, которой мы пользуемся сейчас, но и бутылок. В моем детстве были трехлитровые из тонкого стекла бутыли. Если в такую бутыль налить молоко, то оно замерзнет, и его не извлечь оттуда. Поэтому в сильные морозы молоко и сливки наливали в глиняные миски и плошки, деревянные корытца и замораживали. В таком виде их приносили на рынок. Покупатели состругивали замерзшую молочную массу в глиняный горшок, мутовкой взбивали ее – получалось изумительное мороженое, а называли его «снежные яблоки».

Пушкин в тот самый морозный день общался с любителями охоты, которые торговали мехами белок, лисиц рыжих и черно-бурых, горностаев, бобров, рысей. Были выделанные шкуры, чистые, а были и без выделки. Торговцы располагали меха на больших бочках, зацепив меховые головы за край бочки. Иностранцы приценивались к мехам: в России им намного дешевле купить шкурки, которые они брали не штуками, а связками по сорок, по восемьдесят штук, а белок и тысячами.

Поэт не собирался покупать меха, но из-за туч вышло солнце, и от этого царства блистающих серебристых, золотистых, пятнистых шкур он не мог оторвать глаз – все сверкало, играло и искрилось. И все, о чем он печалился в предыдущие дни, куда-то улетучивалось при виде этой красоты, а к красоте он всегда был неравнодушен, в любых ее проявлениях: природа, искусство, женщины.