Kitobni o'qish: «Графиня-монахиня»

Вместо предисловия

Наталья Борисовна Долгорукая (урожденная графиня Шереметева) до сих пор считается образцом скромности, кротости и верности.

Дочь знаменитого фельдмаршала при Петре I графа Бориса Петровича Шереметева, она полюбила князя Ивана Алексеевича Долгорукого, фаворита императора Петра II.

Накануне смерти Петра II ее возлюбленный решился подделать императорскую подпись на подложном завещании. Указом императрицы Анны Иоанновны Иван Долгорукий был сослан вместе со своим семейством в Березов, но с наступлением опалы Наталья не оставила своего жениха и обвенчалась с ним. Став супругой Долгорукого, она поехала с мужем в ссылку, делила с любимым все невзгоды, родила двух сыновей.

Вскоре в Санкт-Петербург на сосланного князя поступил донос о том, что он говорит «непристойные слова» об императрице Анне Иоанновне и ее фаворите – Бироне. По делу Долгорукого было начато следствие. На допросах под пытками он рассказал о подложном завещании. По обвинению в государственной измене он был казнен (четвертован) в Новгороде. По преданию, князь проявил необыкновенное самообладание; в то время, когда палач рубил ему руки и ноги, он читал вслух молитвы, не позволив себе даже крика. Эта удивительная кротость и вместе с тем сила духа поразили современников.

Наталья Борисовна после казни мужа получила разрешение вернуться в Москву. Ее любовь к знаменитому супругу сделала ее одной из первых русских писательниц, мемуаристкой XVIII века, рассказавшей о несчастливой судьбе князя Долгорукого в «Своеручных записках…»

В 1758 году Наталья Долгорукая постриглась в монахини в Свято-Вознесенском Флоровском женском монастыре в Киеве под именем Нектарии, приняла схиму.

Ее навещали в монастыре сын Михаил и внук Ванюша. Она передала любимым сродникам заветы отца – фельдмаршала Шереметева, надеялась, что внук унаследует ее истинную веру и литературные способности, ее сговорчивый и терпеливый нрав, а не деда, человека горячего и страстного.

Одной из ее любимых молитв была «Обращение к Богородице».

Вопль к Богоматери

О чем молить Тебя, чего просить Тебя? Ты ведь все видишь, знаешь Сама, посмотри мне в душу и дай ей то, что ей нужно. Ты, все претерпевшая, премогшая, – все поймешь. Ты, повившая Младенца в яслях и принявшая Его Своими руками со Креста, Ты одна знаешь всю высоту радости, весь гнет горя. Ты, получившая в усыновление весь род человеческий, взгляни и на меня с материнской заботой. Из тенет греха приведи меня к Своему Сыну. Я вижу слезу, оросившую Твой лик. Это надо мной Ты пролила ее, и пусть смоет она следы моих прегрешений. Вот я пришла, я стою, я жду Твоего отклика, о Богоматерь, о Всепетая, о Владычице! Ничего не прошу, только стою пред Тобой. Только сердце мое, бедное человеческое сердце, изнемогшее в точке по правде, бросаю к Пречистым ногам Твоим, Владычице! Дай всем, кто зовет Тебя, достигнуть Тобою вечного дня и лицем к лицу поклониться Тебе.

День радости и ночь печали

I

Хозяйка дома Анна Петровна Шереметева, немолодая, еще красивая, в полном соку женщина, потянулась в своей мягкой постели, разомкнула веки, улыбнулась – при этом обозначились ямочки на щеках – и взглянула в окно. Над кусковским лесом выкатилось солнце, острые лучи пронзили деревья, и, будто от легкого щекотания, все живое задвигалось и проснулось. Звон, щелканье, щебетание заполнили утренний воздух. Петухи на сельском дворе подтвердили приход нового дня.

Анна Петровна натянула сползшую с полного плеча рубашку голландского полотна и снова зажмурила глаза. И лежала так еще с полчаса – не потому, что любила нежиться, а потому, что привыкла в этот утренний час обозревать мысленно день грядущий, намечая дела: кого послать в Москву за покупками, кого в огород. К примеру, управляющему Дерптских мыз надобно повелеть купить дочерям объяри – желтой, лазоревой, зеленой, а сыновьям чтобы купил золотой и серебряной бахромы на камзолы.

Подобно тому как укладывала она белье в сундуках, так же привела в порядок мысли свои графиня Шереметева, а потом резко поднялась и села. И в ту же минуту почувствовала резкую боль в левом боку: «Ох, батюшки, что это? Будто шилом пронзило!..» С лежанки вскочила девка Матреша и принялась причитать и суетиться. Анна Петровна цыкнула на нее:

– Молчи, суматошница!..

– Ай лекаря позвать?

Барыня махнула рукой, не надо, мол, что за нежности, обойдется.

– Потри-ка лучше… со спины да сбоку.

Посидев немного, велела подавать платье:

– Розовое с воланами…

Анна Петровна была урожденная Салтыкова, а мужем ее первым был Лев Нарышкин, дядя Петра I, так что приходилась она великому царю родной теткой и в молодости бывала в веселой царской компании. Когда же овдовела в двадцать шесть лет, Петр выдал ее замуж за своего фельдмаршала Шереметева. Прожили они лет семь, Анна Петровна родила пятерых деток, прежде чем отнесли ее дорогого супружника в Александро-Невскую лавру. Оставшись вдовой, вновь испытала на себе грубые ухаживания Петра I, однако она обладала столь недюжинным характером, что сумела и отстоять свою независимость, и сохранить лад с царем. Петру обязана она многим: он посылал ее учиться за границу, приваживал к новым порядкам, а в конце жизни по справедливости рассудил духовную графа, простил долги и решил ее тяжбу с приказчиком Кудриным, который чуть не обобрал ее как липку.

Когда боль в левом боку успокоилась, а Матреша угомонилась, графиня просунула ноги в загнутые кверху носками туфли, и Матреша принялась за волосы. Действовала она уверенно – не зря училась у чужеземного куафера. Вскорости Анна Петровна вышла из своей опочивальни в таком виде, что хоть в гости к самому князю Черкасскому, соседу их, отправляйся. Глянула в зеркало, осталась довольна, однако хвалить Матрешу не стала – баловать прислугу не след.

А в это время в детской комнате дочь ее Наталья, протерев со сна глаза, заулыбалась: на дощатом полу лежали спелые снопы света, на окне пламенели голландские цветы – тюльпаны, в воздухе стояла птичья звень. «Ах как хорошо! – подумала она. – В Петербурге славно, в Москве, и на Воздвиженке, и на Никольской славно, но сравнится ли что с Кусковом?»

В комнату вплыла матушка – в розовом с коричневой отделкой платье, с высоко взбитыми волосами и вплетенной в них темной лентой. А щеки-то у матушки! Что тюльпаны, которые привезла Репнина! Юная графиня радостно потянулась навстречу матери, но та лишь слегка дотронулась до ее щеки, строго велев умываться. В углу стоял новый, подаренный дочерям яшмовый рукомойник.

Сама же барыня направилась в комнату, где жили ее сыновья Петр и Сергей. Сергей еще спал, а Петр, старший, уже сидел за секретером, и рука его с гусиным пером быстро двигалась по бумаге. Увидя мать, он живо обернулся:

– Поглядите-ка, матушка, что есть у меня… – И он протянул книгу с картинками. – Эвон какие затейки!

– Что за листы такие?

– Версальский парк. Кусты, дорожки, деревья – все по строгому ранжиру, и скульптуры тоже… Вот бы нам соорудить такое! Вырубить все деревья и насадить в новом порядке, и чтоб зеркальные воды были…

Анна Петровна залюбовалась сыном: волнистые пепельные волосы, белое лицо, высокий лоб; правда, стати, дородства шереметевских еще нет, да ведь молод, и пятнадцати лет нету. Голубые глаза косят, но ей и это по душе.

– Разумник ты мой. – Мать погладила его по волосам. – Да откудова мы возьмем тут версальские галереи? Там сколько годов растили да постригали, прически кустам делали, а мы…

– А мы из Парижу садовников выпишем! Право слово.

Тут у Анны Петровны снова зажглось в груди, она схватилась за бок и села. Однако, не посидев и десяти минут, проговорила: «Пора фриштыкать» – и, опершись на Матрешу, двинулась дальше.

В девять часов, как обычно, семья собралась в столовой. Перед едой, конечное дело, молитва. Будучи женщиной ума недюжинного, Анна Петровна близ иконы Казанской Божьей Матери повесила портрет мужа, и потому дети всякий раз, молясь Богу, отдавали дань и отцу – в поклонении его памяти и заветам она воспитывала своих детей.

Еду подавали простую – холодную говядину, пироги, чай. Лишь для графини принесли заморский напиток кофий: с тех пор как в Германии узнала она вкус этого напитка, жить без него не могла, чашек пять выпьет и спит хорошо.

– Родитель ваш приказывал твердыми быть в вере, почитать старших, служить Отечеству, – говорила она за столом. – А жить велел без излишку, скромно… Сам так жил и нам велел… – Помолчав, добавила: – Император Петр тоже, бывало, в штопаных чулках на ассамблеях плясал.

Наталья внимала матери со всем почтением тринадцати лет, Петр же разговаривал как равный:

– Государь Петр Алексеевич бережлив был, сказывают, за всю жизнь только один раз сшили ему кафтан серебряного шитья… Не было такого императора на Руси и не будет небось еще сто лет. Какой пример подданным подает государь – так они и будут поступать, правда, матушка? Ныне императрица Екатерина вплетает себе в волосы алмазы – и подданные ее туда же… Глядят, чей бриллиант дороже, одна али две тысячи рублев.

– Не хули государыню, Петруша. Верной помощницей была она мужу своему, от прачки до государыни вознеслась – ну-ка?! А силу какую на Петра имела? В гневе остановит и в горе утешит… Помню, как-то Петр поднял свой маршальский жезл – тяжелый он был – и говорит: «Кто из вас на вытянутой руке удержит?» Никто не мог! Дал Екатерине, та взяла его через стол и несколько раз подняла… И сердцем она такая ж сильная.

– Только ни бережливости, ни твердости нету… – упрямо заметил Петр. – И немцев любит.

– Не мели не дело! – возвысила голос Анна Петровна.

Петр опустил глаза и уткнулся в тарелку.

– А правда, что государь с библейским царем Моисеем схож? – подала голос Наталья. – Ежели Петр Великий – Моисей, то несчастный царевич Алексей вроде как Исаак… Тогда, может быть, внук царя Петра славным Иосифом будет? Как мыслишь ты, Петруша?

– Великий князь добр, покладист, должно, будет хорошим императором, – заметил Петр. – Виват ему!

– Ладно говоришь, братушка! – обрадовалась сестра. – И мне он люб.

– Сын иностранного посланника сказывал мне, – Петр понизил голос, – будто отец его удивляется, как худо управляется Российское государство при императрице… подобно оно кораблю, в коем вся команда пьяна, и бури раздирают его, мол, сон есть сие в сравнении с тем, что делалось при Петре Великом.

– К чему говорить, об чем не ведаете, – прервала рискованный разговор Анна Петровна. – Ваше дело – верно служить Отечеству, как отец ваш… И подале от трона…

– Подальше будем, ежели станем богаче, – озорно подмигнул глазами Петр.

– Ах, Петруша, какой ты, право! – всплеснула руками Наталья. – Не перечь матушке!.. Мы ли не богаты? Всего у нас вдосталь.

– То ли еще будет, как я обдумаю все! – похвастался Петр. – Эти гущи, чащобы в Кускове разрушим и дворец настоящий возведем. Настоящий, как в Петербурге!

– Что ты! Каменные только в столице приказано строить!

– А мы его деревянным сделаем, а сверху… а сверху под каменный вид!

Анна Петровна со вниманием поглядела на старшего сына: неужто всего четырнадцать лет ему? Хоть в Европу пошли его, хоть посади с иностранными министрами – не уронит себя. И за столом ладно держится, и разговор со всяким поддержать умеет. И в конъюнктурах разбирается!.. Наталья и Сергей совсем другие, прямодушные, открытые…

Наталья взглянула в окно и обомлела: где ясное утро? Черная туча ползла со стороны Вешняков, нависая над лесом, и крупные редкие капли ударялись о сухую дорогу. Сразу потемнело, и комната наполнилась темным янтарным светом.

Впрочем, не успели дети закончить завтрак и отправиться в учебную комнату, как туча, будто спохватившись и раздумав нарушать ясное утро, лениво погромыхивая, удалилась.

В комнате для учения стояли книги – «Букварь» Бурцова, «Псалтырь», «Обед душевный» Симеона Полоцкого, «Четьи минеи» святого Димитрия Ростовского, книга об одном из первых путешественников петровского времени – «Гистория о российском матросе Василии Кориотском и прекрасной королевне Ираклии Флорентийской земли»… На стене висела таблица: «Предзнаменование действ на каждый день по течению Луны в зодиаке».

Сергей открыл «Букварь»: возле буквы «Альфа» нарисованы картинки, изображающие Адама, Агасфера, аспида, возле буквы «Зело» забрало (забор), звенец (колокольчик), златица (золотая монета)…

Младшие дети остались заниматься с учителями, а Петр Шереметев удалился по своим делам. Он чувствовал себя вполне самостоятельным: в шесть лет стал наследником Кускова, в одиннадцать определен в Преображенский полк и получил звание подпоручика, нынче зимой учился вместе с наследником великим князем Петром Алексеевичем, а летом более всего озабочен потомственной шереметевской усадьбой.

При дяде его, Петре Васильевиче Большом, тут было всего лишь несколько хорошо подметенных дворов да барский дом под соломенной крышей, вокруг – густые леса, полные дичи. Дед не раз приезжал сюда охотиться с царем Алексеем Михайловичем. Но потом за независимый и решительный нрав сослан был воеводой в Тобольский край, и Кусково пришло в упадок, одичало, все заросло бурьяном. Зато у отца, Бориса Петровича, в конце жизни выдалось время для личных хозяйственных дел: он перестроил дом, подновил церковь. Однако обставлен был дом просто, без красы, вокруг никакого «плизиру»: ни прудов, ни парковых затей. Юный же Петр Шереметев возымел твердое мечтание: переделать все! Пусть не так, как у Меншикова в Ораниенбауме, пусть не как в Версале, но чтоб ни у кого такого не было: и раздолье московское, и уют. И чтоб соседи их, богатый князь Черкасский и дочь его Варвара, почаще хаживали в их дом.

Оттого-то в те майские дни 1727 года сидел он за книгами и чертежами, изучая архитектурное и парковое дело.

Сестра его Наталья в это время переписывала слова из «Лексикона трехъязычного» – на латинском, славянском и греческом языках. Буквы у нее получались красивые, затейливые, как дворцовые канделябры, и в то же время стройные, подобранные.

Мадам Штрауден, гувернантка, задавала ей вопросы на немецком языке.

– Какая сегодня погода?

– Утро было, что райский день, – отвечала Наталья, – летать бы по небу ангелам… А потом туча черная набежала! – да недолго закрывала солнышко, и опять славно так…

– Какое ваше самое сильное желание?

– Чтобы люди все такие счастливые были, как я!

Гувернантка одобрительно кивала…

II

День, как волшебный колобок, катился дальше, и вот уже на смену занятиям, обеденному времени пришли сельские забавы. Играли в прятки. Наталья спряталась за деревьями, замерла при виде бело-розового цветения яблони на фоне голубого неба, к тому же с каплями дождя.

– Ау! Ау! – донеслось из дома. – Натальюшка-а! Выходи! Просо будем сеять.

Неохотно покинула она свое убежище: через короткое время вместе с дворовыми девушками уже водила хоровод и пела: «А мы просо сеяли, сеяли…» Встречные устремлялись со словами: «А мы просо вытопчем, вытопчем!..»

А потом – горелки, бег наперегонки по зеленому лугу, по золотым цветущим одуванчикам: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло…»

Наталья крепко держала за руку Дуняшу и думала: «Какая ты хорошая, я непременно подарю тебе на Петров день платок вышитый… Ай, что это я? В Петров-то день братцу подарок надобно делать. Ах, братушка, кабы ты не был грозен, как бы я тебя любила!»

День кусковский высокий, длинный, но и он клонится к ночи – малиновый колобок навис под синим лесом: пора по домам… Перед сном можно посидеть с бабушкой, послушать сказки, а потом и в комнатку с Дуняшей. То ли служанка она, то ли подруга, и всегда с вопросами: «Что-то вы, графинюшка, нонеча вроде плохо спали? Ладное али худое снилось?» Наговорятся перед сном вдосталь!

– Хочешь, расскажу про сегодняшнего дня приключение?

– Расскажите, барышня, – встрепенулась Дуня.

– Зашла я за еловый лес… Тот темный, знаешь? Стою у дуба, никого нет, дивуюсь на веточки… И вдруг старуха с палкой идет, лопочет что-то… Слышу я: «Кыш! Кыш, нечистая!» Смотрю – никого нет!.. А она ближе, ближе – и вокруг дуба, где я стою, кружит да приговаривает: «Не тронь красавицу-девицу! Черный ворон, улетай! Кыш!» Я гляжу – никакого черного ворона, никого… Страшно мне стало, будто околдовали меня, пошевелиться не могу. А она опять: «Кыш, черный ворон!» Не к добру это, Дуняша, да?

– Небось! И-и, будет вам, графинюшка!.. Отчего вы братцу-то про то не сказали? Он бы приказал словить да наказать ее. В Перове, сказывают, есть одна старуха… не ведьма она, а так… дочь у ей утонула, вот и водит ее нечистая сила.

– Дочь утонула? Ой, страсть какая! Как же она, бедненькая?

III

Дом затих, все погрузилось во тьму, не слышно ни единого звука – ни в лесу, ни в селе… Маленькая графиня уже уносилась в мягкую полудрему, когда вдруг, словно от удара, встрепенулась. Что за странные звуки? Стон? Скрип?.. Или птица?..

Охваченная непонятной тревогой, подошла к окну. Села на подоконник. Подуло холодом – ночной заморозок?..

За окном виднелся купол кусковской церкви, а над ним – полная луна, круглая, как то венецианское зеркало, что подарила ей императрица тогда, на елке для детей придворных, – они подходили к мягкой, в ямочках руке царицы, целовали ее, а она раздавала подарки… Отчего, однако, такой страх охватил Наталью? Чего испугалась? Может, это круглая луна разбудила ее?.. Или все же кто-то кричал? Уж не матушка ли? Тяжелая походка ее сегодня была, задыхалась… Наталья не зашла к ней перед сном, не поцеловала…

Серебристо-белый неживой свет лился от луны на землю, на черный лес, а на фоне леса белела прозрачно отцветающая черемуха.

Вот белое облако надвинулось на луну, что-то зловещее проглянуло в ней, и лик луны стал похож на человеческое лицо. Оно будто осклабилось в ухмылке… Облако опустилось и как бы зацепилось за крест, венчавший маковку Спасской церкви, причудливо изогнулось и приняло странную форму… Парящий ангел! Мерещится это ей или вспомнился Петрушин план – соорудить на церкви белого ангела? Братец сказывал, что мечтание такое имеет. Однако дунул ветер – и ангел исчез…

Неизвестно, сколько просидела так на подоконнике Наталья… И опять раздался этот странный звук! Стон? Скрип, крик?.. Или в лесу неведомая птица? Но прошло еще несколько минут – и дом вдруг задвигался, всколыхнулся, зашумел… Наталья вскочила и бросилась в матушкину опочивальню.

Анна Петровна лежала на кровати, опрокинутое лицо ее было белее полотна, а изо рта вырывались хрипы…

– Лекаря, лекаря зовите!

Видимо-невидимо людей набралось в комнате, но явился старший брат и прогнал всех, кроме лекаря, Натальи да бабушки Марьи Ивановны.

Они сидели возле больной всю ночь.

К утру приступ кончился: Анна Петровна уснула, а мать ее еще долго не шевелилась…

Над лесом нехотя поднимался рассвет.

Бабушка и внучка, обнявшись, поднялись, чтобы идти к себе, но тут послышался один, второй удар колокола. Были они не ко времени, и звучала в них проникающая в душу тревога… Звонили в Вешняках, Петр велел слуге бежать к Черкасским:

– Узнай, что стряслось!

Вернувшись, слуга сообщил:

– Ваше сиятельство, беда! Государыня императрица Екатерина Алексеевна скончалась…

И с того самого часа во всех домах на Руси, в хоромах дворянских, особняках, в избах под соломой, в крепких пятистенках, поднялся великий переполох. Не только дворяне – все сословия лишились покоя. Что-то будет? Кого теперь ждать? Согреет ли новый царь-государь существование ихнее или по-прежнему корабль будет терзаем бурями?..

А спустя полтораста лет один из потомков фельдмаршала (историк Сергей Дмитриевич) напишет в своих записках: «6 мая 1727 года около 9 часов пополудни Екатерины не стало. На другой день поутру согласно завещанию, публично прочитанному Остерманом, великий князь провозглашен императором всероссийским Петром II». И далее:

«Между страшным розыском 1718 года и воцарением Петра II всего 9 лет. Еще живо все в памяти, и даже не сняты с Красной площади орудия казни. Современники переживали перелом, чреватый неисчислимыми последствиями… Можно себе представить, что произошло, когда на престол вступил сын царевича Алексея. С Екатериною отходило прошлое, для многих смутительное, и прекратился соблазн, небывалый после великого князя Василия Ивановича: наличность двух жен! Как тогда – Сабурова Соломония в Покровском монастыре Суздальском, а на престоле Елена Глинская, так и теперь Евдокия Лопухина в том же Покровском монастыре, когда на престоле ее соперница; с Запада пришли как Елена (Глинская), так и теперь Екатерина. Петр II являлся примирительным звеном между двух течений, прочно уже установившихся. С одной стороны, как последний Романов по мужской линии, он примыкал по крови Лопухиных к древней Руси и преданиям ее. С другой, как внук герцога Брауншвейг-Люнебургского, он не был чужим князьям имперским Германии и тем олицетворял то, к чему стремился Петр I, всегда искавший брачных сближений с царственными домами Европы».

Другой историк – Василий Ключевский так охарактеризовал царствование Екатерины:

«Во все короткое царствование Екатерины правительство заботливо ласкало гвардию… Императрица из собственных рук в своей палатке угощала вином гвардейских офицеров. Под таким прикрытием она царствовала с лишком два года благополучно и даже весело, мало занимаясь делами, которые плохо понимала… Между тем недовольные за кулисами на тайных сборищах пили здоровье обойденного великого князя, а тайная полиция каждый день вешала неосторожных болтунов».

Тайны закрытых дверей

I

В голицынском доме (это было еще в веселые дни Екатерины I) набралось столь много гостей, что хозяин попросил их перейти в другую, более обширную залу с высоким потолком, обтянутым тканью, и стенами, закрытыми гобеленами. В зале было холодно, но генерал Ягужинский, распоряжавшийся балом и одушевлявший общество, затеял такой танец, что даже дамы с оголенными плечами скоро согрелись. Танец этот представлял забавную смесь англеза, польского и штирийского танцев. Красуясь с Головкиной в первой паре, Ягужинский выдумывал разные фигуры, а все повторяли за ними.

При дворе в последнее время появилась новая мода: перемежать танцы всякими выдумками-выкрутасами. К примеру, кавалеры становились на одно колено и целовали подол платья своей дамы, то делали глубокие реверансы, а вместе они щелкали в воздухе пальцами. На этот раз распорядитель бала объявил «табачную паузу», и все потянулись за табакерками с нюхательным табаком.

Головкиной пришло в голову стянуть с кавалера парик – и мужчины вынуждены были обнаружить дурные прически или, хуже того, голые лысины… Когда же Ягужинский поднял тост за танцующих дам – все общество с особой охотой устремилось к столикам, уставленным серебряными чарками.

Во всех затеях особенно отличались два молодых человека: дородный, светловолосый, с тонким голосом князь Трубецкой Никита Юрьевич и товарищ его – рослый, черноволосый, с пылающими как уголь глазами – князь Иван Алексеевич Долгорукий, оба состоявшие в охране наследника престола Петра. Лихо выделывали они разные фигуры в польке, менуэте, контрдансе, щеголевато позвякивали шпорами и, как истинные шляхтичи, целовали ручки дамам.

Что за красочное, необычайное зрелище представляла голицынская зала с танцующими парами! Длинные и пышные наряды делали дам высокими, крупными, мужчины же в коротких камзолах казались мелковаты, но зато сколь ярки их одежды! Не было и не будет, должно, столетия, в которое бы мужчины ходили в костюмах, столь щедро расшитых диковинными узорами, цветами, колосьями, в белых и розовых чулках, в туфлях, украшенных драгоценными пряжками, в завитых, надушенных париках. Еще не вышли из употребления черные голландские парики, но уже многие красовались с белыми локонами. У Толстого, к примеру, парик был черный, в тон его маленьким черными усикам, а у Ягужинского – разделенный надвое и уходящий на спину пышный белый парик.

Какая изысканность в подборе цветов! Нежные, пастельные, серебристо-сиреневые, серо-голубые чередовались с теплыми желтыми и бледно-розовыми, и все это отливало бриллиантами, жемчугом, сапфирами…

Дамские юбки были подобны великолепным распустившимся цветам, а талии, затянутые в корсеты, – стеблям. Тонкие кружева обрамляли шею и руки; платья натянуты на каркас, или корзину из китового уса, носившую название «панье». А какие затейливые сооружения на головах! Подобные этаким архитектурным мезонинчикам из кружев, лент, стрекоз и бабочек, и они носили французское название – фонтанж.

Ах, как ценили люди того времени удовольствия! Они словно вырывались из узких теснин прошлых веков, из законов «Домостроя», впервые вкусив новые прелести, потянулись к европейскому изяществу. Научились одеваться со смыслом, ладно двигаться, на особый манер снимать шляпу, доставать табакерку.

А музыка? Что за дивное смешение тонких звуков скрипки, хрипловато-низких – альта и дребезжащих – клавикордов! Под такую музыку можно двигаться только неспешно, изящно, в полном благорасположении.

Петербург полюбил тайные вести, беседы наедине, разговоры за закрытыми дверьми, отдельные будуары и кабинеты. Сколько новостей можно в них разузнать, как удачно позлословить о сопернице, проучить неловкого кавалера, устроить хитрую интригу!.. И все это благодаря плотно закрытым дверям.

Миновала пора неумеренного питья и обжорства, когда ежели чин мужской – так и живот большой, теперь думали о фигуре. В застолье, беря бокал, даже мужчины оттопыривали мизинец, а дамы вино лишь пригубливали.

Однако… однако в тот вечер в голицынском доме два друга-товарища – Трубецкой и Долгорукий – к концу вечера изрядно «перелишили», опьянели. В это время в зале как раз появился их общий знакомый Юрий Сапега с хорошенькой полькой, и молодые князья наперебой стали приглашать ее на танцы. Когда же красивая полька, обещавшая контрданс Трубецкому, подала руку Долгорукому, Никита Юрьевич готов был испепелить друга. Пошатываясь и громко бранясь, они направились к выходу и уединились. О чем шел у них разговор – неведомо, но многие слышали рассерженный рокот Долгорукого и высокий тенор Трубецкого.

II

Примерно в те же дни в корчму, что стояла на пути в Петербург, ввалилась гурьба работных людей. Не снимая одежды, не здороваясь, не вытирая ног, они с шумом расселись вокруг деревянного, добела выскобленного стола. Тут же появилась хозяйка, жбан с квасом, штофы с водкой, пироги и брюква, и начались шумные разговоры.

– Сам стоял на карауле, сам видал… идет это она, еле ноги переставляет… то ль пьянехонькая, то ль лихоманка ее схватила… Баба она и есть баба, хоть и царица…

– У, с-сатана заморская, женка антихристова!.. Какой сам был, такую и нам оставил.

– Лукавой бабы черт в ступе не утолчет… Да еще и немка.

– На столбе бумагу повесили про болезнь ее, может, приберет Бог… Ляксандра Данилыча – вот кого надоть…

– Э-э-э, на ча нам Меншиков? Пусть царевич Петр правит, сынок блаженного царевича Алексеюшки-и, и-э-х! Нам старые порядки надобны, православные!

– А верховники тайные – их-то к чему выдумали? Дело это тоже нечистое, антихристово!

Гудела шумная компания, горячилась, воздух стал сизым от табачного дыма, несло сивухой и рыбным варевом.

Хозяйка ловко носила тарелки, кружки, проворно бегала на кухню и обратно и при этом успевала прислушиваться к разговорам, которые вели гости, а за дверью шепталась о чем-то со своим мужем. Никому не приходило в голову, что то, о чем говорили гости, записывал корчмарь, а потом передавал в Тайную канцелярию.

На прощание хозяйка весело улыбалась, открывала дверь и напутствовала: «Гость – гости, а пошел – прости!» А через день-два схватят кого из случайных путников, и невдогад им, кто донес, останется сие тайной закрытых дверей.

III

…Александр Данилович Меншиков отослал камердинера, плотно прикрыл дверь, задвинул тяжелую гардину и зажег свечи в шандале – теперь он был прочно отгорожен от внешнего мира, так ему лучше думалось.

В длинном бархатном кафтане, в мягких сапогах скорым шагом пересек кабинет, резко повернулся и – назад. Заложив руки за спину, хмуро глядя на роскошный восточный ковер, прохаживался по кабинету.

Лицо Меншикова в последние годы обрюзгло, ожесточилось, появилась язвительная ухмылка и две глубокие морщины возле рта – не осталось и следа от того весельчака, который покорил когда-то Петра Великого. Ямка на подбородке длинного лица углубилась, волосы топорщились, и всем своим обликом напоминал он старого льва.

Было о чем подумать всемогущему властелину! То возвращался мыслью он к Петру Великому – как тяжко тот умирал, как мучила его мысль о напрасно прожитой жизни, о том, что все начинания его придут в забвение, – то горевал о скончавшейся Екатерине, то более всего терзался собственной судьбой. Царь завещал продлевать его дело, и Меншиков старался, руководствовал императрицу Екатерину, а теперь не стало ее – и зашаталась под ногами у светлейшего земля… Он ли не воспитывал Петрова внука, он ли не держал его в строгости, как приказывал Петр? Денег лишних – ни-ни, играми тешиться много не давал, об здоровье его заботился более, чем об собственном сыне, в ненастье на прогулку не выпустит, а чтоб под надзором был – в собственном дворце поселил…

Но что стряслось в последнее время с царевичем? Опустит глаза и молчит-помалкивает, упрямствует… Видать, не по нутру ему Меншиков, не угодил чем-то? Но чем? Не иначе кто худое нашептывает ему про опекуна-воспитателя. Хорошо, что уговорил императрицу, благословила она царевича с его Марьей, теперь, как ни крути, Марья Меншикова – царская невеста. Да вот незадача: он-то, Меншиков, будущий ли тесть? Не оплошать бы!.. Долгорукого Ивана отчего-то наследник приблизил, к чему сие?.. Ох, худо Данилычу, худо, не хватает «минхерца», умной головы его, а эти, высокородные, дородные… не по нраву им Меншиков, выскочка, мол, нельзя такому власть давать, зазнается…

«Долгорукие точат зубы, тянут долгие руки. Да поглядим еще, чья возьмет. Не отдам я власть! Пусть лишь под моим ведомством дипломатические переговоры ведутся, пусть испрашивают у меня совета… Сиятельный князь! Ко мне, адъютанты, камергеры, всякие послы иностранные, гости именитые!» Жужжат они, будто пчелы, и звук сей Меншикову лучше всякой музыки.

Екатерина таких же простых кровей, как и он, – прачка мариенбургская, на все руки мастерица, нраву веселого, ясного. Царя в буйстве в чувство приводила и его, Алексашку, укрощала. А ныне с умом надо действовать, глядеть в оба… Главная беда: Иван Долгорукий любимым товарищем Петру сделался – и чем только приворожил? Отвадить надобно, пусть наследник лучше с Шереметевым Петром водится. А как?..

Так, шагая по кабинету, размышлял Меншиков, заложив за спину сильные, цепкие руки. Хмурил брови, мягко вышагивал длинными ногами в татарских сапогах. Не было слышно шагов его за закрытой дверью, а походка напоминала поступь зверя, почуявшего опасность…

Остановился возле шандала, загадал: ежели одним дыхом погасит все свечи – быть добру, выдаст дочь за императора, станет властелином; ежели нет, то… Остановился поодаль, набрал воздуху, дунул, но… то ли слишком велико расстояние, то ли волнение овладело – только две свечи погасли.

Меншиков обернулся вкруг себя, словно ища виновника этакого казуса и стыдясь за себя. Затем рванул колокольчик, дернул штору, она неожиданно оборвалась, обрушилась – и вельможный князь выругался…

Примета оправдалась: на другой день наследник-царевич сбежал из меншиковского дворца.

IV

Петр II, прихрамывая, подошел к окну, глянул на дорогу, и нетерпение отразилось на его лице: где он, отчего нейдет верный его товарищ?..

Царевич Петр строен, высок, здоровый румянец на щеках, лицо продолговатое, обликом отца напоминает, несчастного царевича Алексея, а голубыми глазами – мать, принцессу Шарлотту. Его можно бы назвать красивым, кабы не хмурое, насупленное выражение.

Все в его жизни определялось тяжким крестом его рождения. Постоянно слышал он назойливые голоса – высокие и низкие, хриплые и певучие, требовательные и укоризненные, голоса мачехи Екатерины, опекуна Меншикова, воспитателя Остермана и Ягужинского, Черкасского и Голицына… Но откуда знать, кто из них истинно думает о его благе? И еще: постоянно слыша похвалы деду – Великому Петру, император-мальчик казался себе рядом с ним ничтожным… Пока жива была Екатерина, императрица Екатерина, видел он и ласку и шутки, а как она скончалась – сжал свой кулак Меншиков. Кроме парика немецкого на голове юного Петра оказалась шапка Мономаха, но держал-то ее в руках бывший пирожник. Было отчего наследнику иметь лицо хмурое и озабоченное.

Но с некоторой поры появился близ него человек, от которого исходили истинная верность, жизнелюбие, в его присутствии наследник делался улыбчивым и мягким. Звали его князь Иван Долгорукий. С ним можно беспричинно веселиться и играть, скакать по полям на охоте, спорить о том, что надобно России. Была у него еще удивительная способность появляться в тот именно момент, когда очень нужен. Впервые явился еще при жизни императрицы, бросился в ноги великому князю и поклялся служить ему верой и правдой…

Отчего, однако, нейдет он теперь? Есть нужда, поговорить надобно про Меншикова, а его все нет и нет. Петр снова подошел к окну, опираясь на палочку и хромая – днями понес его на охоте конь, и опять же спас верный Долгорукий! Петр увидел подъехавшую к крыльцу знакомую карету.

Наконец-то! Вбегая в комнату, Долгорукий на ходу уже спрашивал про здоровье, про ногу. Не поднимая глаз, но светлея лицом. Петр упрекнул его:

– Что долго столь не являлся?

– Не виноватый я, ваше величество! Принцесса Елизавета просила одного неслуха наказать.

– Принцесса? – Петр сощурил большие, навыкате глаза.

Красавица Елизавета, дочь Великого Петра, была предметом их общих воздыханий. Императору приходилась она теткой, была старше его годами и надежд никаких не подавала, Ивану по возрасту была впору, но веселая и умная Елизавета ни тому, ни другому не выказывала внимания.

– Ну и… как Елизавета? – не скрывая ревнивого чувства, спросил Петр.

– Со всеми играет и никого не любит. Как всегда! – беспечно отвечал князь Иван.

– А я ждал тебя, оттого что… сказать надобно…

– Про что, ваше величество? – Долгорукий живо сверкнул черными глазами.

– Про Меншикова. Я от него сбежал, а вчерась он сызнова… За свое… Сестре Наталье подарил я червонцы, а он забрал.

– Хм!.. Экий самоуправец!

– Могу ли я с сими делами его мириться? Знает ведь, как люблю я Наталью, заместо матери мне она, отрада и жалостливость ее мне дороги, а он запретил – как такое стерпеть?

– Ваше величество, дерзость сие великая есть! Виданное ли дело – царю перечить? – беззаботно поигрывая шпагой, отвечал Долгорукий. – Он хочет овладеть вашей волей.

– Я докажу ему, чья тут воля главная, кто есть самодержец! – вскинул голову Петр.

– Конечно, докажете, – уверенно отвечал фаворит и перевел разговор на другое: – Батюшка мой и дядья сказывали, будто Александр Данилыч к роскоши склонен. Одних коров у него тысяч на сто.

– Не хочу я во власти его пребывать! – упрямо повторил император и осторожнее добавил: – Что ежели в денежных делах его покопаться?.. Дед мой завещал в скромности пребывать, а Данилыч живет яко царь заморский.

– Но, государь… – в замешательстве пробормотал Долгорукий. – Ведь государыня Екатерина благословила вас на брак с Меншиковой Марией.

– Ах, эта Мария! – с досадой проговорил Петр. – Не по душе мне она, Иван!

– А коли не по душе, так можно… того!

– Эх, кабы расторгнуть ту помолвку… – мечтательно прищурился император.

– Вы – государь, ваше величество, и, значит, воля ваша главная! – поставил точку фаворит.

V

…Петербургский день с немалым трудом разлепил свои веки, мглистые облака поднялись чуть выше крыш, не выпуская из своих объятий низкорослый город.

Шереметевские хоромы на берегу Фонтанки – каменные и деревянные строения, амбары, сараи, великий сад – тоже окутаны влажной холодной сыростью.

В один из таких хмурых зимних дней Наталья Шереметева вбежала в свою светлицу и бросилась на подушку, заливаясь слезами. Ах, Петруша, как ты жестокосерден! За что обидел сестрицу?.. Велика ли беда – разбила скляницу его в чулане! – так ведь не знала, не ведала, что хранит он в скляницах благовонные травы, да и темно было в чулане.

В какой день вздумал серчать на нее! – ведь ныне годовщина смерти батюшки. Встав с кровати, юная графиня подошла к окну, и памяти ее предстала давняя картина: толпы великих людей, государь Петр Алексеевич во главе траурного шествия, лошадей множество в черных епанчах… Ах, горе, нет теперь у нее ни батюшки, ни матушки! Как счастливы были они в Кускове, в каком довольстве и благополучии жили, а теперь более года как уж нет ее… В последний день призвала к себе детей, перекрестила всех, простилась, да и закрыла глаза навеки, оставив сирот на попечение бабушки да гувернантки мадам Штрауден. Явственно стояло перед глазами строгое и суровое, но такое милое, с ямочками лицо матери… И было так жалко себя!.. А братец не посмотрел ни на что, осерчал на нее из-за той безделицы…

Теперь скоро уж время обеда, надобно спускаться вниз, а ей не хочется. Что, ежели?.. Сама ужаснулась такой мысли: взять и уйти из дому! Не раздумывая, подхватила синюю бархатную шубейку, муфту, платок – и к двери. Навстречу Дуняша:

– Далеко ли оболокаетесь?

– Вздумала погулять…

– Ваша милость, никак одни? – удивилась Дуня.

– Тоскливо мне, Дунюшка… Да и дело у меня есть… важное.

– Так я с вами! Бабушка ругаться станут.

– Нет, нет, я сама, сама… Мне в аптеку надобно, – придумала оправдание Наталья. Да ведь и вправду на Невской першпективе аптека есть, в которой можно разные травы купить, чтобы брат не серчал. – Только, голубушка, Дунюшка, ты смотри никому про то не сказывай! – И заспешила на черный ход.

Скоро оказалась на Невской першпективе, среди множества магазинов; заглянула в одну, в другую галантерейные лавки, купила позументы, нитки, а потом уж направилась к дому с вывеской «Щеголеватая аптека»… Отобрала там множество лекарственных и благоуханных трав и возвращалась довольная.

Ветер тем временем разогнал облака, и яркая синева явилась на небе. Высокая и тонкая графиня загляделась на небо, неловко ступила на заледеневшую мостовую, да и поскользнулась. Упала так, что муфта отлетела в сторону.

В ноге – острая боль, а над головой синее, как фарфор, небо. И в тот же почти миг на фарфоровой синеве возникла голова в зеленой треуголке, встревоженное лицо, черные глаза и брови: офицер Преображенского полка в зеленом мундире. Бросился к проезжавшему извозчику, мигом вышвырнул из санок человека в заячьей шапке – и назад, к Наталье.

– Больно? – спросил, но, не дожидаясь ответа, взял ее на руки и поднес к санкам. – Где дом ваш?

– На Фонтанной… – морщась от боли и краснея, отвечала она. – Возле моста.

– Уж не хоромы ли шереметевские?

Она кивнула.

– Так вы, должно, Наталья Борисовна, графиня Шереметева?.. О, знатного человека дочь! – Он сел рядом, прикрыл ее ноги, наклонил голову: – К вашим услугам – князь Иван Алексеевич Долгорукий. – И крикнул извозчику: – Гони к Фонтанной!..

В доме между тем поднялась изрядная хлопотня – искали беглянку. Увидав подъезжающие санки, слуги высыпали на крыльцо, а бабушка замерла у окна второго этажа.

У ворот князь осадил лошадей, взял пострадавшую на руки и понес к крыльцу. Глаза его, веселые, черные, неотступно смотрели на нее, но и она, отчего-то забыв о боли, не могла отвести от него взгляда, будто завороженная. Вот он ласково улыбнулся, явно любуясь ее нежным румянцем, серьезными серыми глазами, лицом, окаймленным серебристым платком с черной полосой, слегка прижал к себе и коснулся губами ее пальцев. От рук его исходил некий жар, и впервые почувствовала Наталья истинно мужскую силу. Она смутилась, заалела и, смущенная его смелостью, вспыхнула, вскинув густые темные, словно бабочки, ресницы…

А в доме продолжалась хлопотня, слуги голосили, толклись в сенях; сверху по лестнице, шурша юбками и ворча, спускалась Марья Ивановна, Дуняша охала про себя.

По-хозяйски ощупав ногу, Марья Ивановна послала за лекарем, однако особого сочувствия не выказала, а вместо этого принялась распекать внучку:

– Виданное ли дело? Эко! – убежала не спросясь, укатила неведомо куда… Вот тебя и наказал Господь!

Потом обратила внимание на офицера, спросила: кто таков?

Князь представился, выражение лица бабушки изменилось.

– Неужто Долгорукий князь? Так вот ты каков, батюшка? Хорош! – Она оглядела его. – Знавала я одного Долгорукого, да и прочих тоже… А молодого князя в первый раз вижу… Мерси тебе за Натальюшку… А князю Василию кланяйся от меня.

– Благодарствую! – поклонился он. Щелкнув каблуками и бросив еще раз взгляд на юную графиню, удалился.

Вместе с креслом, в котором она сидела, Наталью подняли наверх, в бабушкину комнату. Явившийся туда лекарь осмотрел ногу и объявил, что сие есть растяг, надобны покой и холод. После тех процедур беглянку покормили, и бабушка велела всем выйти.

– Оставьте меня с внукой одну… – сказала.

В доме стало тихо, лишь позвякивали старинные, с петухом часы.

Любила Наталья бабушкину комнату, тут было уютно, все дышало стариной – сундучки, рундуки боярские, шкатулки, пяльцы, вышиванье на резном столике, парчовые нити… Руки ее всегда чем-нибудь были заняты. Вот и теперь вынула тонкий шелк, пяльцы, иглу и принялась вышивать воздýх – пелену, вклад свой в Богородицкий монастырь. Монастырь этот с давних пор опекали Шереметевы. Внучка лежала на диване кожаного покрытия, а бабушка восседала в кресле с львиными головами. Прежде чем взяться за иголку, достала табакерку, взяла щепотку табаку, нюхнула, с чувством чихнула и, высоко откинув голову, произнесла:

– Отменный молодой князь Иван Долгорукий… Глаза крупные, огненные, только рот мал – как у девицы… А все же таки есть в нем что-то от старого знакомого моего Якова Долгорукого.

Наталья, которая все еще была под впечатлением случившегося, ждала, что бабушка скажет что-то еще о молодом Долгоруком, но у той были свои резоны обращаться к сей фамилии, и резоны тайные. Она продолжала:

– Знатный был человек дядя его!.. Ходил статно, как истинный боярин, но бороду сбрил рано, еще до повеления царя Петра. Держал себя как гость иноземный, а сколь подвержен придворному этикету! Ручку поцеловать али цветок поднести! – это пожалте… Ежели кто говорит, никогда не перебьет… Истинный галант!.. – Лицо Марьи Ивановны посветлело. – А красоту как любил! Помню, приехал к нам в Фили, к зятю моему Льву Кирилловичу Нарышкину, – в аккурат кончили тогда храм строить. Уж как любовался той церковью, как хвалил, даже на колени пред нею опустился и землю поцеловал…

Наталья слушала бабушку, а виделись ей черные ласковые глаза, сухие и горячие руки, и словно чувствовала жар, исходящий от них.

– Дай Бог, чтоб Иван Алексеевич хоть малость взял от Якова Федоровича, сродника своего! – вздохнула Марья Ивановна. – Боярд был Яков Федорович! Самому Петру противоборство оказывал, воле его перечил, ежели то к пользе народной, ежели интересам государевым резон… Бывало, вкруг Петра одни похвальные вопли стоят, а он, Яков Федорович, свое: неможно, мол, такой указ подписывать, да и все тут! Или просто в молчании пребывает. Когда дело царевича Алексея разбирали – он напрямую сказал: неможно царевича судить. Русь стояла и стоит на древних обычаях, и в одночасье их не изменишь. Неможно топором рубить, лучше ослабу дать, да и покончить со всеми розысками… Он и в Париже, и в Варшаве живал, а расцветал, сказывал мне, только в Москве… – Воздýх и пяльцы лежали недвижимо на коленях.

Глядя на посветлевшее, помолодевшее лицо бабушки, Наталья вдруг догадалась:

– Да ты любила его, бабушка! Вправду любила?

Марья Ивановна отчего-то рассердилась.

– Ежели он землю возле красавицы церкви целовал, как его не любить-то? – Она помолчала. – Только никто, ни муж, ни дочь моя, о том не ведали, а я… – Она взглянула на киот, перекрестилась. – Прости меня, Господи!

– Простит, простит тебя Господь! – воскликнула Наталья. – В любви разве кто виноват?.. – Понизив голос, решилась: – А Иван Алексеевич не похож на дядю своего?

За окном опустились ранние петербургские сумерки, прокрались в комнату.

– Иван-то Алексеевич? – вздохнула бабушка. – Ох, далеко, должно, ему до Якова Федоровича.

– Отчего?

– Одно слово – фаворит. Все ему дозволено, а сам еще молод, без понятия… Феофан Прокопович его ругмя ругает. Шалун, охальник! По ночам на коне скачет, людей будит, да и драться горазд…

– Неужто? – ахнула Наташа. – Да как же так? Ведь добр он, бросился на помощь…

Охальник? А что же она-то? Сразу прильнула к нему?.. Ой, как неладно!

– Впрочем, языки людские злы, откуда сведать правду? – Марья Ивановна зажгла свечу, подвинула ее ближе к внучке. – Одно говорят, а иное – в деле… От нынешних-то, молодых, я отстала, все они мне хуже наших кажутся… Про Якова-то Федоровича смотри никому не сказывай, я только тебе, а ты помалкивай… – закончила Марья Ивановна, прикрыла глаза: то ли погрузилась в воспоминания, то ли уснула.

Грезила и Наталья – зеленый мундир, горящие на морозе щеки, брови-полумесяцы, губы на ее руке… И как бы сбрасывая наваждение, встрепенулась, рассердившись на себя. Что она, ума лишилась? Как могла глаз не отвести, руки не отнять? Матушкины заветы позабыла. Обещала фамилию свою высоко держать, а доверилась первому встречному, оттого лишь, что он галант… А ну как слух пойдет, что Шереметева графиня, дочь высокородного господина, честь свою позабыла? Князь на руках ее таскал, балясы с ним разводила, а коли до братца сие дойдет? Ведь Петруша – всему дому господин, дома хозяин…

В волнении оглянулась она вокруг, бросила взор в окно: в небе висела прозрачная луна, окруженная фиолетово-синим сиянием, и было оно подобно пышной фате…

VI

В петербургском доме Долгоруких на Васильевском острове собралось чуть не все семейство: три родных брата, двоюродный, племянники. Семейство это всегда держалось дружно. Собрались нынче тайно, выставили даже слуг.

Хозяин, Алексей Григорьевич, уже немолод, он в дядьках у юного царя и весьма гордится тем, что сын его Иван ныне в фаворе. Когда-то он был губернатором в Смоленске, потом стал обер-гофмейстером при дворе, но мечтал еще более приблизиться к трону. Родной его брат Сергей Григорьевич ранее служил по дипломатической части в Париже, в Вене, в Лондоне, член Верховного тайного совета, так же как и третий брат – Иван Григорьевич, сенатор.

Двоюродный брат их Василий Лукич, человек степенный и дельный, как бы выполнял роль пружины в семейном механизме Долгоруких. Его называли умным, но злым, как обезьяна, хотя странно: держался он тихо, даже будто чего-то стесняясь. Именно он да еще Василий Владимирович Долгорукий озабочены были соблюдением родовых долгоруковских начал и старинных обычаев. Как и все истинные представители древних родов, они следовали законам Киевской Руси, плотно связанной с Европой, и разделяли петровскую тягу к иностранному. Только считали, что ежели догонять Европу (а как не догонять, ежели Русь и есть Европа?), то не галопом, а постепенно, с достоинством.

Алексей Григорьевич Долгорукий более озабочен был днем сегодняшним, в тщеславной его голове вызревали авантюрные планы: сбросить власть Меншикова (тут ему помощник Андрей Иванович Остерман), расторгнуть помолвку с Марией Меншиковой и женить царя на своей дочери…

– Куда глядим-поглядываем? – распалял себя старый князь. – Сколь терпеть станем?..

Ему вторили братья:

– Еще не тесть Меншиков, а уж чуть ли не царь негласный… Надобно думать, как разделаться с сим выскочкой…

Молчал лишь Василий Лукич, наиболее дальновидный из всех. Братья то и дело взглядывали на него, но он словно не замечал.

Явился Иван Долгорукий, с опозданием. Отец заворчал:

– Чего припозднился? Где тебя носит?.. – Впрочем, скоро сменил тон, речь повел издали: – Не в тягость ли государю власть Меншикова?..

– Кому она не в тягость, власть-то? – усмехнулся князь Иван, откусывая от рыбного пирога. Стол по случаю поста был такой: пили квас, ели капусту, кундяпки с рыбой, грибы.

– Люба ли Мария Петру? – спросил отец.

Князь Иван махнул рукой: какое, мол! Отец торжествующе заметил:

– Вот и я про то сказываю! Наша Катерина – вот на ком надобно женить государя!.. И умна, и в галантерейных науках толк знает, будто родилась царицей.

Иван Долгорукий ночью был на пирушке и теперь не без труда вникал в разговоры сродников, однако, услыхав про новый план отца, поперхнулся, перестал жевать.

– Батюшка, побойтесь Бога! Катька с австрийским посланником амурится, с Миллюзимо!

– Ай! – передернулся Алексей Долгорукий. – Что ты понимаешь в своей сестре? Не ерничай! Да она, ежели хочешь знать… ежели ей корона увидится, все откинет и забудет про своего австрияшку.

– Скажет ли государь спасибо за нашу невесту? – усомнился Сергей Григорьевич. Взгляды обратились к Василию Лукичу, который все еще не подавал голоса. Тут он наконец заговорил, но как бы совершенно о другом:

– Государь Петр Алексеевич как-то повелел Прозоровскому переплавить государственную казну, а тот взял и не послушался, отдал собственные деньги вместо государевых… И что же? Миновало время, Петр опомнился: ах, где мое золото-серебро, зачем велел его перелить? Тут-то и признался во всем Прозоровский… Что, окромя благодарности, мог высказать ему Петр?

– Да наша-то Катерина вроде не похожа на государственную казну, – усмехнулся князь Иван. Он уже потерял аппетит и сидел, подергивая ногой.

Василий Лукич уклончиво заговорил о молодости, неопытности царя, мол, нужны ему дельные советники, а потом вернулся и к Меншикову:

– Есть у него слабое место – денежные дела его. Так же и Остерман мыслит. Без лихоимства светлейший не может… И за то легко его прищучить… – Василий Лукич не поднимал глаз, говорил тихо и тем вынуждая всех внимать ему. – Есть еще новый грех у Меншикова. Можно сказать – не грех, а преступление. Повелел он внести себя и все свое семейство в царский календарь – не дожидаясь, пока повенчают царя с дочерью!

Тут за столом возмущенно загалдели. Князь Василий приподнял брови, опять стало тихо, и он закончил:

– Ежели молодой государь узнает про календарь да еще про то, что тот взял у иностранного государства немалую сумму денег, – не простит его. У малого Петра закваска Петра Великого… Надобно лишь в том помочь ему. – И князь Василий выразительно взглянул на Ивана, и тот понял: власти Меншикова приходит конец.

Плотно были закрыты двери в доме Долгоруких, как и во многих домах Петербурга. Тайные беседы велись многими и многими жителями города…

VII

А Меншиков еще пребывал в осознании всех великих титулов, коими был одарен Великим Петром: губернатор Петербурга, господин Ораниенбаума, первый действительный тайный советник, герцог Ижорский, кавалер ордена Андрея Первозванного, а также Белого и Черного орла…

Однако покоя в душе не было.

Нервно прохаживался он по своему ореховому кабинету. Грузно ступал по фигурному, в звездах паркету и бросал взгляды то на изразцовые стены, то на потолок, где среди затейливых орнаментов царила разрисованная яркими красками могучая фигура Великого Петра в шлеме и латах.

Тревога, страх за будущее, ярость раздирали безродного властелина, и он не мог с собой справиться. Одолевали дурные предчувствия, болело сердце… Молодой наследник сперва ушел в себя, замкнулся, а потом убежал из меншиковского дворца. Расторгнута помолвка с Марией! Царь ускользает из его власти! Чего еще ждать? Фискалы, сыщики – он чувствует их за своей спиной, слухи, подобно осам, жалят и жалят…

Послышался стук в дверь, князь вздрогнул. Вошел лакей и сообщил о посыльном от государя.

Увидев гербовую печать на конверте, Меншиков схватил письмо и выпроводил посыльного. Читать он почти не умел, но и звать секретаря не собирался – гордость не позволяла. Взяв лупу, свечу, сел за стол и стал разбирать написанное:

«Понеже Мы, Всемилостивейший… намерение взяли от сего времени сами на Верховном тайном Совете присутствовать и всем указам отправленными быть за подписанием собственной нашей руки и Верховного тайного Совета… того ради повелели, дабы никакие указы и письма, о каких бы делах оные ни были, которые от князя Меншикова… не слушать и по оным отнюдь не исполнять, под опасением нашего гнева… О сем публиковать всенародно во всем государстве и в войсках…

Петр II».

Это был конец!

Схватившись за голову, Меншиков бросился в одну, в другую сторону. Голову пронзила острая игла, сердце заколотилось с бешеной силой…

Он болен, болен! – вот где выход! Надобно немедля написать бумагу в Верховный совет и просить уволить его по старости и болезни!.. Выход, казалось, был найден. Седьмого сентября Меншиков написал бумагу, но…

VIII

Через два дня, девятого сентября, жители Санкт-Петербурга увидели на Невской першпективе кавалькаду, возглавляемую четверней белых коней, богато запряженную карету и в ней – светлейшего. Он отправлялся в изгнание, однако вид имел такой, словно ничего не случилось: горделиво поглядывая кругом и улыбаясь, он кланялся прощаясь… На нем был дорогой кафтан, меховая шапка с красным околышем, парик… В следующих за ним каретах сидели сын Александр, жена Дарья Михайловна и дочери Мария и Александра.

Так, с шиком отправлялся Александр Данилович в свое рязанское имение Раненбург, не зная еще, что столь простой ссылкой не кончится задуманное против него дело…

В тот же час на Невском в доме Голицына у окна стояли Василий Лукич и Иван Долгорукие, которые пришли к князю, чтобы познакомиться с новыми книгами его, а теперь захвачены были зрелищем, открывавшимся им на дороге. Меншиков ехал, красуясь как на параде, Василий Лукич улыбался краешком губ, Иван Алексеевич охвачен был двойственным чувством, в котором смешались жалость к светлейшему и смятение перед бренностью власти. Не случится ли так, что завтра на смену Меншикову вот так же кто-то еще покинет город?.. Он и осуждал властолюбца, и сожалел о том, что Верховный совет не внял его просьбе – ведь князь истинно захворал, просил об отставке, хотел повиниться. И еще смутное чувство собственной вины шевелилось в Долгоруком – Василий Лукич и Остерман пугали государя чрезмерной властью Меншикова и его, фаворита, подбивали на те же действия…

Из состояния задумчивого смущения князя вывел Голицын, предложив ему бокал:

– Виват! Выпьем за дело наше… – Они чокнулись. Дмитрий Михайлович спросил: – Вернули ли государю кольцо, подаренное Марии Меншиковой?

Василий Лукич, допивая бокал, отвечал, что кольцо, цена которому более двадцати тысяч, возвращено. Они помолчали, потом Дмитрий Михайлович смягчился, сказал:

– Неумеренная власть сгубила светлейшего, однако не отнимешь у него ума… Когда пришли в дом его, то протянул он коробку со словами: «Вот мои ордена и отличия, я ожидал, что пришлют, и приготовил…» Да и наша вина есть: суда-то не было…

Все замолчали, глядя на движущуюся кавалькаду за окном.

– Зависть его чрезмерно велика была… Ежели бы зависть его обратилась в горячку, так мы все бы померли от нее, – засмеялся Василий Лукич.

Но все же и он тайно омрачен был мыслью о собственной судьбе: кто близок к трону, тот ходит по канату… Неведомо еще, чем кончится дело Меншикова: ссылкой ли в собственное имение? Или вышлют в самый дальний край, в Сибирь?..

Увы! Так и случилось: дело меншиковское раскрутилось, и через три месяца, потеряв всех слуг, ценности и кавалерию, будет он выслан в край вечной мерзлоты, городок Березов… Минует еще три года, и князь Иван Долгорукий – по иронии судьбы и истории – тоже окажется в Березове… мало того: спустя еще несколько лет туда же попадет Остерман, самый умный и деятельный противник Меншикова. А князь Иван будет слушать рассказы березовских старожилов про Александра Даниловича и удивляться.

Но до той поры еще целых три года…

Царский серебряный рубль

I

Внуку Петра I – Петру II передались родовые черты деда. О развитии его, очень раннем, говорил генерал Брюс, который учил наследника артиллерийскому и фортификационному делу. Он вспомнил, как однажды дед дал своему внуку сложнейшие чертежи по строительному делу, велев объяснить их, и мальчик с усердием «о всем правильно ответствовал». Не забавляясь никакою игрою, он говорил, что должен «давать лучшее употребление своему времени».

Всякий день по утрам наследник командовал гвардейцами, маршировал, а затем шел в учебный класс. Впрочем, в самом начале февраля 1728 года занятия были отменены, так как двор отправлялся в Москву. Предстояла торжественная коронация молодого императора.

…Завтра – в путь, а сегодня в одной из комнат художник-гравер писал царский портрет для изготовления новой монеты по случаю коронации. Встречу с тщедушным человеком в длинном сюртуке устроил князь Долгорукий, и теперь государь играл с фаворитом в нарды, а художник суетился возле картона.

– Ваше величество, соблаговолите не двигаться… – умоляет он государя. Августейшее лицо продолговато, нос невелик, глаза миндалевидные, красивые, рот маленький, и во всем что-то ускользающее… На кого похож? Выпуклые глаза – от деда, длинное лицо – от отца, царевича Алексея, а скрытое, ускользающее выражение, должно, от бабушки Лопухиной… И выглядит много старше своих лет.

Время шло, художник спешил, а портрет никак не удавался. Петр постоянно вставал, ходил, отворачивался. Художник наконец понял: писать надобно в профиль – и уже взял новый картон, но тут партия в нарды кончилась, и царь в нетерпении вскочил:

– Довольно, старик!

Что оставалось? Убрать карандаши, картоны, уйти, но что он скажет вице-канцлеру? Монета царская надобна к коронации… Князь Долгорукий, однако, провожая гравера к дверям, шепнул: «Не тужи, старик. Лови нас теперь в Москве, я устрою тебе еще одну встречу».

II

И вот уже курьерские тройки мчатся к Тверской заставе. Сверкает златоглавая Москва. Видны шлем Ивана Великого, Успенский собор, герб на Спасской башне, широкие, как ладони, кресты Благовещенского собора… А вокруг – сверкающая белизна, бриллиантовые россыпи мартовского снега. В небе особые знаки, признак вещего дня: солнечные лучи образуют серебристые кресты – солнце играет.

Толпы людей на обочинах дорог следуют за царской колесницей и не спускают глаз со стоящего в санях императора, любуются его драгоценными одеждами.

Тверская – Пречистенка – Девичье поле…

В Новодевичьем монастыре пребывает вдовствующая императрица, бабушка молодого государя – Евдокия Лопухина. Отсидев много лет в Суздале, потом в Шлиссельбурге, она наконец помилована, и теперь дни ее влекутся за этими стенами. Царственный внук получил немало заверений от бабушки в том, что «от печали по нем она истинно умирает». «Неужто вправду?» – сомневался и любопытствовал он и первый визит решил нанести именно ей. Увидать ту, которая спорила с самим Петром Великим, у которой в Суздале был, сказывали, полюбовник майор Глебов, за то посаженный Петром на кол, и будто кол тот прошел его насквозь, до самой головы. Петр содрогнулся, представив это… Нет, он, Петр II, не станет столь жестоко обращаться со своими подданными…

Девичье поле – в пышных снегах. Разбиты шатры, палатки. Стоят лошади, запряженные и в простые кошевы, небогатые, и в сани с меховыми, плюшевыми покрытиями.

Толпится народ во главе с высшей знатью, и среди них – Наталья Шереметева. В беличьей шубке, в серебристо-сером платке, с алым румянцем на щеках, она с замиранием глядит туда, откуда должен явиться государь. Ожидание затягивается, и вид Новодевичьего монастыря постепенно вызывает в ней память об иных, печальных временах. Здесь жила Елена Ивановна Шереметева – жена сына Ивана IV. Грозный царь за то, что явилась она не в том наряде, ударил ее, а сын его, муж Елены, вступился; тогда царь бросил в него жезл и убил. Была молва, что Елена Ивановна родила недоношенного ребенка, и стал он потом одним из самозванцев в Смутное время, сама же она заточена в этот монастырь.

Новодевичий монастырь – место заточения и царевны Софьи, о которой ходили злые слухи. Будто подмешивала она юному Петру яды, и оттого у него стали припадки. Сколько знатных семейств предано монастырскому наказанию! Отчего так? – в подлости рожденные люди живут без забот, достигают высоких степеней, а благородным – то ссылка, то каторга, то монастырь? Верно говорят: близко к царю – близко к смерти… Оболенский, князь Хованский… И теперь еще душа Хованского бродит меж монастырских стен, плачет и жалуется по ночам…

Священник вешняковской церкви рассказывал про дьячка, который служил тут, на Девичьем. Морозной декабрьской ночью дьячок спал в своей сторожке, и вдруг почудилось ему, что кто-то стучит в окно, велит благовестить, будто кто толкнул его в бок: вставай! Вскочил он и увидел, как люди въезжают в монастырь на лошадях. «Недобро сие», – понял старик и давай бить в колокол. Царь Петр пировал тогда на Пречистенке. Услыхав колокол, догадался он про стрелецкий заговор и поскакал в монастырь. Стучит в ворота – не открывают. «Ломай!» – кричит. Открыли, а там все порушено, образа, ризы собраны в вороха. Услыхали воры-разбойники набат и, не успев покласть добро на лошадей, умчались. Петр, осмотрев все, заметил, что на полу, на снегу накапано много воску, приказал: схватить всех, кто попадется в кафтане, залитом воском! Привели множество людей, и среди них зоркий глаз Петра отличал виноватых от невинных… Умен, велик Петр Алексеевич, да только ведь и он не Бог – обошлось ли тогда без оплошек?..

Между тем молодой император, помолившись в Смоленском соборе, встретился с бабушкой. Евдокия Федоровна Лопухина, в черном платье, одутловатая, спускалась с крыльца…

Издали разглядела принцессу Елизавету, дочь ненавистной Екатерины, поганой иноземки, зорко отметила: хороша! Да как независима, на бывшую императрицу и не глядит… Лопухина медленно отвернулась и тут увидела внука. Настороженно, внимательно, напряженно было его лицо. Приобнял, целуя, – она перекрестила его и робко, заискивающе улыбнулась.

Сгорбленная Лопухина и царствующий внук, сопровождаемые свитой, появились в воротах.

По Девичьему полю разносится ликование, и взгляды всех устремляются к ладной, высокой фигуре государя, к его румяному и строгому лицу, несущему высокую печать. Мало кому заметно, что в нем сквозит и скрытая печаль, но Наталья Шереметева замечает это. Юный, почти мальчик – и на голову его обрушилась такая власть! Бедный! Каково держать скипетр сей великой державы?.. К тому же сирота, ни отца, ни матушки, как и у нее, – ни пожалуешься, ни возьмешь совета… Нынче радость вокруг него, опьянение, а что будет завтра?..

В свите государя знакомые лица: Черкасский, Остерман, Юсупов, Толстой, Долгоруков… А это? Ах, да это же Иван Алексеевич!.. В парадном мундире… Лицо и пылкое, и озабоченное… Ах, не заметил бы, что глядит на него во все глаза! Наталья спряталась за чью-то спину, но, похоже, он заметил, кивнул ей, улыбнулся, и сердце ее затрепетало…

Видя ликующие толпы, император все более преисполнялся благоволения, и постепенно на смену важно-серьезному выражению пришли открытость, радость, и ясная улыбка, так красившая лицо, замерла на губах. Ему хотелось добра и мира, и вот уже он шепчет Остерману про то, чтобы бабушке выдать полный пансион, дать штат служанок, дабы ни в чем она не нуждалась… Вот уже помышляет о том, чтобы скостить недоимки народа, а еще – уничтожить следы пыток и казней, кои устраивал в Москве дед…

Новодевичий монастырь – лишь начало коронационных торжеств, после того государь говел в Троице-Сергиевой лавре. Долгий пост и страстная молитва перед великим возложением короны, перед высшим таинством, и лишь после того – коронация в главном Успенском соборе.

Патриарх, архиепископы, митрополиты, сановники, генералитет… Торжественный колокольный звон… Таинство в алтаре… Возложение короны, речь Феофана Прокоповича… Шесть камергеров, в том числе Иван Долгорукий, подают царскую мантию. Золотые дуги короны усыпаны драгоценными каменьями, державный крест лучится в море свечей… И не оторвать глаз от этой торжественной церемонии…

Рядом с Натальей у стены притулился старый тщедушный человечек с карандашами и картоном, который что-то зарисовывал. Она не обратила на него внимания, ибо вся поглощена лицезрением таинства и горячей молитвой. «Господи! – шептала. – Ты можешь все! Сделай так, чтобы многие Твои силы наполнили государя, чтобы сердце его не очерствело с годами… Добрым деяниям пусть не будет предела, а умным его советникам извода». Владимирская Богоматерь, казалось, глядит с особой милостивостью. Дионисиевы праведники голубые, прозрачные… Чтение Евангелия… Пение, уносящее в небеса…

И тут… словно сбросили ее с высот, на которых пребывала Наталья. До нее донесся громкий, беззастенчивый шепот:

– Глянь на серьги у Собакиной… больно дешевы…

– Зато у Строгановой в каждом ухе тысяч по десять… такие были у Меншиковой Марии…

– Кого вспомнила, мерзавку! Небось у нее и перекупила…

Наталья обомлела, резко обернулась, хотела что-то сказать, но тут так кольнуло в бок, что чуть не вскрикнула. Ох этот корсет! Первый раз надела, откуда знать, что железные планки так коварны?..

III

После коронации Петр II поселился в Коломенском, в старом романовском дворце. Это были затейливые деревянные хоромы с островерхими крышами и башенками, крылечками и гульбищами, с царскими фелюгами. Здесь родился его дед, еще цела колыбель, в которой его качали… Здесь стояли петровские солдаты… Отсюда открывались родные просторы: река, луга, плодовые сады, огороды, птичник – и все исполнено истинно московского духа.

Дворец стар, давно обветшал, иные половицы не только скрипели, но и проваливались, и все же тут – живая память предков, все полно воспоминаний…

Сюда, в Коломенское, явился немец-гравер, которому Иван Долгорукий обещал встречу с государем. Петр в порыве великодушия не только не гнал старика, но даже напялил на голову ненавистный парик, спускавшийся на три стороны. Государь сидел верхом на стуле, и художник быстро нарисовал его в профиль для монеты.

А через несколько дней вновь явился к Долгорукому и вручил что-то завернутое в тряпицу. Это была картина, изображающая коронацию государя в Успенском соборе, где рядом с царем стоял его фаворит (картине этой – скажем сразу – предстоит сыграть немалую роль в будущей судьбе князя Долгорукого).

Иван Алексеевич, довольный подарком, вынул серебряный рубль, только что отлитый на монетном дворе, подбросил его в воздухе – белое солнце сверкнуло в нем, – и немец подхватил дорогую монету…

* * *

…А теперь перенесемся на 200 лет вперед, в 20-е годы XX века. Случилось так, что одному моему родственнику удалось собрать полную коллекцию царских монет. За спиной у него было революционное похмелье 1905 года, партия эсеров, конспирация, война, он даже встречал Ленина в 1917 году. А после революции резко изменился и в годы нэпа взялся за крестьянское дело, построил мельницу, стал торговать мукой, возвел дом-булочную. Доходы росли: старик был энергичный, предприимчивый, любознательный. Иногда он открывал свой сундучок и показывал нам пятиалтынный Алексея Михайловича, деньгу из Новгорода, серебряный рубль с большую ладонь – Петра I, монеты Екатерины, Анны Иоанновны… Показывая, говорил: «Вот вам, от меня останется. А эта, Петра II, самая редкая, потому что короткое время выпало ему царствовать…»

Однако скоро наступил конец нэпу – и любознательного старика сослали в Казахстан. А что его коллекция, которая осталась у родственников? Изучали мы по ней историю? Берегли, дорожили? Увы, нет! Держали в небрежении, и вскоре все монеты были потеряны, растащены…

Надо добавить, что родом тот старик, оттрубивший пятнадцать лет в Казахстане, был из села Иванова – дальней шереметевской вотчины…

Славны бубны за горами

I

Санкт-Петербург. Нева. Весна. Ледоход… Темные короткие дни сменились белыми ночами.

Левый берег Невы застроен от Смольного двора до Новой Голландии. Видны ветряные мельницы. Зимний дворец еще деревянный. Васильевский остров почти сплошь покрыт лесами. Среди деревень – частные дома-мазанки с пристроенными наверху мезонинами. У многих на домах нарисованы цветы, деревья, диковинные птицы, а кое у кого – вырезанные из дерева фигуры, все больше амуры, покрашенные в красный цвет. Морская слобода, Канатный двор, Адмиралтейство, домик Петра I…

Земля от Мойки до Фонтанки осушена еще не вся, грязно, болотисто, зато набережная вдоль Зимнего дворца аккуратно вымощена. По ней тем апрельским днем прогуливались знатные жители столицы.

Солнце и ветер. Город залит ярким светом. Вода кажется черной, а льдины – необычайно белыми. На набережной множество зевак, наблюдающих бурный ледоход…

Наталью Шереметеву сопровождают два кавалера – Апраксин и Головин. У Варвары Черкасской – «петиметр» Антиох Кантемир. Красавица и озорница Варвара чинно идет со степенным и важным Кантемиром, коего язвительные стихотворения знают в столице уже многие.

– Ой, гляньте, какая льдина!.. Подобна вепрю али иной какой животине… Ладно я говорю? – Она взглядывает на Кантемира.

Ей в ответ усмешливое замечание:

– Особливо ежели великая льдина наползает на малую, подобна она тому, как одна животина пожирает другую. Так же и человек.

– Фи! – прыснула Варя. – Человек?

– А во-он та подобна лягухе… – Это уже Наталья. – Ох и любила я их, когда малая совсем была!.. Славные твари, вправду?

Увлеченные разглядыванием льдин, они чуть не налетели на великана в зеленом мундире. Князь Долгорукий остановился, звякнул шпорами и приблизился к Шереметевой. Постарался немедленно оттеснить ее кавалеров, те смешались. Кантемир увлек Черкасскую, и князь с графиней остались одни.

– Отчего вас нигде не видно? Ни на балах, ни на ассамблеях… – Он не спускал глаз с ее заалевшего лица, светлой французской мантильи, со шляпки лазоревого цвета.

У нее тоже часто забилось сердце, но она одернула себя: к чему остановилась? Позволила оттеснить кавалеров? В последнее время столько худых слов наслышалась о князе! Одно слово – царский фаворит, окружен ласкателями, падок на лесть, к тому же чрезмерно дерзок… И стала сухо отвечать на его вопросы. Отчего не бывает на балах? Оттого что батюшка и матушка учили ее к скуке себя приучать…

– Как? – удивился князь. – Можно, по вашему разумению, веселье не почитать?

– Да! – с вызовом отвечала она. – Веселье завсегда явится, а к скуке надобно себя приучать!.. Ежели читать да думать, так и скука не страшна.

– Будто вы склонность имеете к чтению?

– Да, изрядную.

– А чего более всего читаете?.. Небось Феофана Прокоповича?.. Как нещадно возопил он на меня… Может, оттого и немилостивы нынче?

– По делам и слова… – отвернулась графиня.

Брови его огорченно нахмурились, сомкнулись; плечо, которым осторожно касался ее, отодвинулось. Уже жалела она о таком своем поведении, но поделать с собой ничего не могла. Более того: будто назло завела разговор о роли монархов и фаворитов при дворе, мол, монарх подобен Богу на земле, солнцу на небе, однако как много худого делают его приближенные, а ведь и от них зависит благосостояние государства. И закончила неуместным нравоучительством:

– Вы тоже, Иван Алексеевич, много можете способствовать лучшему делу в государстве…

С удивлением воззрился на нее Долгорукий – ни от кого не слыхал таких рассуждений. С императором не раз вели они подобные беседы, но одно дело – ихние разговоры, иное – девичьи советы. Уж не хочет ли графиня унизить его таким способом? Он смерил ее высокомерным взглядом и резко отвернулся, проговорив:

– Благодарствую, графиня! Об том его величество сами разумеют и нас к тому побуждают.

Темные, с поволокой глаза ее повлажнели – ну прямо два топаза, оправленных в перламутр! Князь спохватился: обидел ее? Порывисто взял руку и с чувством поцеловал:

– Простите!..

Она отвернулась.

– В субботу бал в Петергофе, вы будете? – Вновь в его голосе звучал напор.

– Не знаю. Время близится летнее… Скоро в Кусково ехать, надобно собираться.

– Уезжаете? – почему-то обрадовался Долгорукий. – И я про Москву мечтаю… Вам тоже не по сердцу Петербург? Тут и поохотиться негде, разве только птицу пострелять. А в Москве… – Он мечтательно закинул голову.

– Славны бубны за горами? – улыбнулась Наталья.

Князь весело зарокотал:

– Славны бубны за горами, да лукошки без грибов!.. Да ведь с грибами будем! Кусково-то недалеко от Горенок. Коли уговорим его величество охотиться под Москвой – не обойтись без наших Горенок. Вот и повидаемся… Ежели, конечно, братец ваш примет меня, не очень-то он меня жалует.

…А через две недели жители Фонтанки наблюдали, как из шереметевских мазанок выносили сундуки, коробы, корзинки, мешки и укладывали на телеги: семейство отправлялось на лето в Москву, в кусковскую усадьбу.

Незадолго до отъезда прибежал посыльный из царского дворца и передал для графини записку. Торопливыми буквами в ней было нацарапано, что в скором времени двор едет в Москву и он, князь Долгорукий, найдет ее непременно в Кускове.

II

Однако слово – еще не дело; царский обоз двинулся из новой столицы в старую только в конце лета. И вот уже толпы людей высыпали на улицы поглазеть, как едут верховники и сановники, писцы и лекаря, канцелярия и монетный двор, кареты и колымаги, дормезы и шлафвагоны, телеги и экипажи…

В Москве дивовались на то великое зрелище и гадали: уж не старые ли времена наступают, не станет ли опять Москва столицей? Радовались и приезду Долгоруких: они древнейшие, Рюриковичи, князь Юрий Москву основал, да и всей Северной Руси владетели, испокон веку на берегах Днепра, Клязьмы, Дона лелеяли русскую славу, царей подкрепляли, да и на Европу свой взгляд имели: ученых, мол, там поболе, зато умных и у нас хватает.

По приезде в Москву царь поселился в лефортовском дворце. За время, прошедшее после коронации, он возмужал, поумнел, уже не мальчиком тихим слушал заседания верховников, а сам, внимая мужам умным, многоопытным, высказывался веско. Принимал иностранных посланников, вел переговоры, и в деле том первым помощником был ему Иван Долгорукий, который отменно знал и польский, и немецкий, и даже италийский языки…

Политика в те дни делалась не только в Верховном совете, в Лефортове, но и в частных домах: у Остермана, Черкасского, у Долгоруких на Знаменке. Четверо Долгоруких теперь были членами Верховного совета. Василий Лукич усиленно плел дипломатические кружева, уповая на их семейное большинство среди верховников. Иван Алексеевич получил звание обер-камергера и носил у пояса золотой ключ. Однако отцу его того было мало: мол, княжий аппетит никому не вредит. Его воспаленному тщеславию мерещились такие картины: золоченый трон на возвышении, слева – фрейлины, справа – сановники, по ковру идут иностранные гости, а государь оборачивается к Алексею Григорьевичу за советом…

Ожидая сродников своих, старый Долгорукий потирал руки, предвкушая, как обрадует их своими делами-мечтаниями.

– Фриштыкать будем? – рассеянно спрашивал он, разливая кофий: слугам велел удалиться. И выкладывал план свой: – Главное – задержать государя в Москве на некороткое время, да еще не допустить оплошки… Чтоб подольше в Горенках у нас пожил, чтобы Катерина государю приглянулась…

На сей раз в семейном совете принимал участие Василий Владимирович Долгорукий, прибывший с Кавказского театра действий. Со времен Петра I его отличали прямота и благородство. По царевичеву розыску сосланный в Соликамск, он затем был помилован и отправлен на Кавказ. Ни к чему ему теперь было ввязываться в новые драки, и князь Василий без восторга отнесся к плану двоюродного брата.

Сергей Григорьевич тоже не проявил большого рвения – он женил своего сына на дочери Шафирова, гроза над тем миновала, и князь Сергей имел теперь высокого покровителя, пребывал в спокойствии за свою персону. Однако узы родства обязывали, и братья со вниманием слушали хозяина.

Василий Лукич, по обыкновению, до поры до времени не высказывал своих мыслей, пил кофий. Ежели князь Алексей обуреваем более всего тщеславием, то два Василия – Владимирович и Лукич – играли роль хранителей древнего рода, а в возвышении своего семейства видели историческую справедливость.

И все же Василий Владимирович не сдержал удивления, когда Алексей выложил еще один пункт своего мечтания: женить Ивана на царской сестре Наталии.

Тут как раз с обычным опозданием явился Иван Алексеевич и, услыхав сию новость, не сразу взял в толк, о какой Наталье говорит отец, ибо помышлял лишь о Шереметевой. Когда все понял, то он, не боявшийся, казалось, никого, растерялся и оробел перед своими сродниками. Забыв уроки немецких учтивств, полез пальцем в ухо, стал сморкаться, заколотил ногой по полу. Потом огрызнулся:

– Мало вам Катерины, еще и меня втравить хочется?..

– Не перечь! – возвысил голос отец. – Молиться должон, если мы в силу войдем.

– Чего это должон я молиться?

Князь вытащил из кармана серебряный рубль и стал что было силы сгибать его.

Тут поднялся такой шум в голосистом семействе, какого и у Ромодановских не бывало. Прервал сей базар Василий Лукич, миролюбиво заметив Ивану:

– Ну будет, не ерепенься. Налей-ка лучше вина, чем этот кофий глотать. Фряжского! Да и выпьем за удачу, а какую – Бог даст. Что касаемо Натальи, – продолжал он, – то кто ж тебя неволит? Не люба этакая невеста – не надобно… Беда, что силы своей ты не ведаешь, умом распорядиться не можешь… Гляди, как силен. – Он усмехнулся, хитро прищурился: – Эвон, монету с царским ликом согнул. Самого царя! – согнул…

Иван Алексеевич с досадой пробормотал, что ему пора во дворец, хлопнул дверью – и был таков…

III

А спустя некоторое время раздосадованный сродниками фаворит уже стучал в дом, где остановился старинный его знакомец Сапега, и вскоре оба они, опорожнив не одну и не две бутылки вина, брели по Тверской…

Обнявшись, громко восклицая и шатаясь, впрочем, ничуть не теряя ориентиров и не ступая в грязь и лужи, шли они по Тверской.

Долгорукий жаловался, что нет у него никакой свободы, что заели сродники, опутали сплетнями, слухами, женить желают по своей воле, а у него имеется «коханка», «лазоревый цветок», да, видно, недоступна ему… Сапега же, зная, что царь в Москве и будут великие охоты, все больше напирал на то, чтобы фаворит взял его с собой на те охоты.

Долго еще той ночью то в одном, то в другом дворе раздавались шумливые их голоса, долго еще своевольничали они и ерошничали.

IV

…Лето кусковское догорало. Давно отцвели яблони и вишни, созрели ягоды, и было наварено видимо-невидимо всяких варений, а глиняные корчаги и деревянные кадушки полны разносолов – от рыжиков до нежинских огурцов.

Москва и, конечно, кусковские обитатели ждали государя с царским двором, но их не было до самого августа. Наталья бродила по аллеям парка, читала книги, мечтала, перебирая петербургские встречи. Наконец в конце августа появился Петр Шереметев – значит, скоро должен быть и двор.

В один из августовских дней Шереметев назначил прием, пригласив соседа своего – князя Черкасского. Выбрал самый уютный уголок парка, повелев там расставить столы. Музыкантам приказал схорониться в кустах, за липами и быть готовыми по первому знаку музицировать. Стол сервирован с полным блеском – чего только там не было! – синие и розовые затейливые вазочки с земляничным и малиновым вареньем, белые фарфоровые корзиночки, рыбнички, салатницы, глазурные чашечки, фаянсовый петух. Пироги с абрикосами отливали шафрановыми боками, а заграничные конфетки в виде рогатых чертенят были доставлены прямо из Амстердама, даже ананасы раздобыл по такому случаю Петр Борисович.

Именитый сосед был высок, дороден, двигался медлительно, степенно, говорил веско, однако видом несколько смешон: огромный живот, длинная шея, выпяченная нижняя губа при отсутствии верхней и тонкие ноги. За то имел прозвище Черепаха. Выдвинулся он еще при Петре I, был членом Верховного тайного совета и слыл за человека хитрого, осторожного и изворотливого.

Прибыли супруги Лопухины – приятели Марьи Ивановны. Княгиня Лопухина подвержена была старым модам и одета на русский манер: вместо робронда – сарафан, вместо мантильи – душегрейка, а закрытое платье вышито русским жемчугом.

Шереметев красовался в красной фризовой куртке с серебряным шитьем, кружевами цвета оливок и в черных туфлях.

Черкасский сразу почувствовал на себе общее внимание и завел речь о петровском времени, о себе. Как, будучи комиссаром в Петербурге, заведуя строительными работами, написал царю челобитную: так и так, мол, брать на работу выгоднее вольных людей, подрядчиков, а не государственных работных людей, которых сгоняли со всей России. Подсчитал: сколько людей привозят, сколько их болеет, сколько умирает за год и отчего выгоднее брать вольных…

– За то я и отличия и вотчины получал. Да-а, великий был человек Петр Алексеевич! Неведомо, когда еще такой на Руси явится… Какую речь в день погребения его сказал Прокопович!.. «Не мечтание ль то, не сон ли?.. Велика печаль наша, истинна!..» – Сложив руки на животе, он покрутил большими пальцами. – А Екатерина оплошку дала: хоть и не зла была, а на другой день по смерти его в набат велела бить, всех подняла, перепугала, а потом оправдывалась: мол, первое апреля, Петром учиненный день обманов. Говорил я про то ей – не слушала меня…

– А помните, Алексей Михайлович, – слегка шепелявя и заглядывая ему в лицо, вторил Лопухин, – вы-то молчали тогда степенно, как царь скончался, а Ягужинский?.. Как почал у гроба на Меншикова жалиться? Яко актер на киятре, яко щеголь неистовый.

– Отчего ныне все не так идет, как надобно? – откидывая голову и выпячивая нижнюю губу, продолжал Черкасский. – Оттого что не тех молодой царь слушает. У Петра I советники были умные, дельные, а кто теперешние? Долгорукие!..

«Ах, Алексей Михайлович, – пронеслось в Наташиной голове, – истинно ли сие?» Молодая графиня в те дни читала французскую книгу «Об истинном и мнимом» и ею поверяла окружающее. «Оттого что вы в силу при Петре I вошли, надобно ли других отвергать? За что Долгоруких не любите?»

Марья Ивановна, как настоящая московская барыня, смелая и самовластная, любила иногда удивить гостей неожиданными высказываниями. Взяв щепотку табаку, она разразилась целой речью:

– Да что, по-вашему, царь-то Петр Бог земной, что ли? Без единого изъяна, мудрости одни творил?.. А сколько помещиков лишились при нем своих крепостных! Жестокости какие! И все города ему надобно строить… А безобразия, кои с русскими женщинами стали твориться? Не токмо плечи – она и грудь напоказ! Голышей наставил в Летнем саду! Тьфу, куда ни глянь – грудные штуки, как живые, стоят… Да и вы, батюшки мои, отстать боитесь! Пример взяли! Да срам это, срам!.. А что за дикий нрав у сего аспида был? Ни одного, ни всех человеков не боялся! Токмо он – закон всему. Парик, помню, сорвал с головы у Головина, на себя нахлобучил, а потом назад – мол, хватит, согрелся.

Петр Шереметев звякнул чашкой, давая понять, что недоволен бабушкой, и горячо заговорил:

– Забыли вы, бабушка, что в младенчестве Петр стал свидетелем убийства дядьев своих? Как забыть такое и не стать самому жестоким? А ведомо вам, что Софья давала ему отраву, от коей он и обрел нервические судороги?! Торопился он оттого, что страна великая, а жизнь короткая. И неможно было иначе! В Европах давно огонь просвещения горел, а у нас тьма кромешная… Торопил своих ученых, заводчиков, художников, купцов!..

«Петруша, – думала Наташа, – от правды ли такие слова говоришь или оттого, что главное твое мечтание – Варенька и желаешь ты угодить отцу ее?»

Но тут сама Варя Черкасская, перебив хозяина, выпалила со всей непосредственностью:

– Помните, как государь передразнивать любил? Бывало, поглядит, как старый князь Трубецкой галопом на ассамблее скачет, и давай за ним следом так же!.. И посмеяться любил! Князя Юрия заставлял лимонное желе кушать, а тот не терпел его! Царь кладет ему в рот желе, а я в это время давай дядю щекотать, он мычит, терпит, а мы с его величеством хохочем!.. Бедный дядя Юрий!..

По выражению отцовского лица Варя заметила, что сказала лишку, и осеклась.

«А что Петруша, он-то что скажет? Нет, не хочет встревать, куда-то отправился, сделал вид, что надобно распорядиться по хозяйству», – поняла Наталья.

– Государь Петр Алексеевич не токмо умных советников своих слушал – побуждал спорить, не соглашаться. Ежели я спорил, доволен он был.

И опять Марья Ивановна, на этот раз вкрадчиво, тихо, заметила:

– Я старуха и правду скажу тебе, Алексей Михайлович, кто умел перечить государю, кто истинную правду ему говорил – это Яков Федорович Долгорукий. Запальчивого нрава, но смелого ума человек, и государь не сетовал на него за правду.

«Ах, бабушка, крепко ты, должно, любила Якова Федоровича! – мелькнуло в Натальиной голове. – А Черкасского ты не боишься».

– Куда ни глянь – всюду Долгорукие… – в раздражении пробормотал князь и, заметив возвращающегося хозяина, добавил: – Умеренность – истинная суть государства, и дороги те советники, кои побуждают государя к мудрости и благоразумию. Отец твой, Петр Борисович, умел укрощать царя. Петр-то соколом, орлом в небе. А Борис Петрович ему: мы, мол, за Европу, да только у нас свой норов, попридержи коней ретивых, а то, глядишь, и развалится колымага российская… Так же и в деле царевича – не запятнал себя.

– Так ведь и Яков Федорович говаривал царю, что розыск тот в тупике и надобно его похерить! – гнула свое неугомонная бабушка. – А я так думаю: что было делать государю, коли сын супротив отца пошел? Нету и не надо ему пощады!

«Нет, бабушка, неправда твоя, все одно виноват государь. Такой грех на душу взял! – сына пытать», – вела монолог Наталья.

Князь Черкасский покраснел, надулся, вытянул шею – бабушка все же допекла его – и встал:

– Довольно спорить. Не в том ныне суть. В том она, что у молодого царя забирают власть Долгорукие. Особливо Иван. Дерзок, груб…

«Что вы говорите, Алексей Михайлович? Не дерзок Иван Алексеевич, а горяч, не груб, а вспыльчив, и сердце у него доброе, и на царя худого влияния не окажет. – Она сверкнула потемневшими глазами. – Ах, отмойтесь от таких своих речей, князь!»

Но тут, как нарочно, подлил масла в огонь Лопухин:

– Уж как дружен был Иван Алексеевич с Никитой Юрьевичем, а нынче ссора промеж них. Запальчивости много в Долгоруком… А оттого что в фаворитах, боятся про то сказывать. – Лопухин знал: Черкасский недолюбливал царского любимца, а главное – Трубецкой ему родня. И добавил: – Князь Иван то к ногам принцессы Елизаветы припадет, то… жене Трубецкого амуры строит…

«Что? Строит амуры Трубецкой? – вспыхнула Наталья в замешательстве, не зная, куда поставить чашку. – Не оттого ли и с Никитой Юрьевичем поссорился?.. Впрочем, про Елизавету то пустая болтовня, но Трубецкая?..»

– А третьего дня, – прошамкал Лопухин, – князь Иван около церкви, что Успенья во Вражке, из пистолета палил.

– Полно, батюшка! – не удержалась его жена. – Да виданное ли это дело – около церкви из пистолета?.. Неможно сие, болтают злые языки.

– Не хвалю и я Долгорукого, – веско проговорил Шереметев, – экую певунью знатную у меня выманил! Пристал: отдай да отдай! Уступил, а без нее нет уж у меня в капелле той звончатости, что была… Я назад к Ивану Алексеевичу, так, мол, и так, отдай, а он – ни в какую, дескать, нет уж ее у меня.

– Не жди добра от Долгоруких, – мрачно подытожил Черкасский. – Вот женят еще молодого царя на своей Катерине… али сестру царскую с Иваном сосватают – тогда все заплачем.

«Ах, Боже мой, что они говорят? – совсем смешалась Наташа. – Да неужто его собираются женить на царской сестре?»

– И-и-и! – воскликнула бабушка. – Кто в молодости не гулял… Только одни лодыри! Слухи все это! А что касаемо Елизаветы, так ведь только у кого заместо сердца лапоть, тот не глянет на прелести ее… Все не без греха. Понеже стукнет человеку двадцать лет – так он и войдет в ум. Вот какой мой сказ!

Чтобы оборвать опасный разговор, Петр Борисович подозвал слугу, дал знак – и из-за кустов послышалась музыка: нежные звуки альта, виолончели и скрипки.

– Князь Алексей Михайлович, – Шереметев наклонился к Черкасскому, – привезли мне из Франции некие новизны, так хочу я вам показать… Не желаете? Есть такая новизна французская, что музыкантов в ней не имеется, а слух ваш услаждаем будет… А еще птица заморская, механическая – настоящий соловей!

– В самом деле соловей? – сверкнула глазами-вишенками Варя.

– С превеликим любопытством! – поднимаясь во весь рост, добродушно проговорил Черкасский. – Промежду прочим: днями заманят небось Долгорукие государя к себе в Горенки. Вот будет потеха!..

«Прибывают! – вспыхнула Наталья. – Ах, Иван Алексеевич! Только не верю я более вам! Охальничаете в церкви, амуры строите… Не станет Петруша вас приглашать к себе – и слава Богу! Не хочу более видеть вас!»

Она резко отодвинула стул и направилась к бабушке, чтобы помочь ей подняться на крыльцо.