Kitobni o'qish: «Карантин. COVID-19 – вирус, который потряс мир»

SHUTDOWN

Copyright © 2021, Adam Tooze

All rights reserved

© Издательство Института Гайдара, 2023

* * *

Нашим друзьям-путешественникам

Благодарности

Я НЕ ПЛАНИРОВАЛ писать эту книгу. Тем больше я благодарен Саре Чалфант и Джеймсу Пуллену, которые подтолкнули меня к мысли «сделать книгу „2020“». Я также искренне признателен Венди Вулф и Саймону Вайндеру, моим редакторам из США и Великобритании, – благодаря им книга «Карантин» появилась на свет. Работа шла необычайно быстро, в очень плотном сотрудничестве. Спасибо Терезе Сисел и всей ее технической группе за их участие. Особые слова благодарности – Детлефу Фелкену из издательства C. H. Beck, с которым я сотрудничал впервые.

Грэм Уивер оказал мне неоценимую помощь в своевременной подготовке рукописи. Мне не удалось бы совладать с цифровой стороной моей жизни без поддержки Кейт Марш, за что я в огромном долгу перед ней.

2020-й был годом горячих дебатов и обсуждений. Мои подписчики в Twitter (а их слишком много, чтобы перечислить всех) в этой книге опознают фрагменты наших дискуссий и реплики, которыми мы с ними вяло перекидывались. В первую очередь это относится к персонажу, который выступает в Twitter под именем Albert Pinto, также известный как @70sBachchan.

Мой редактор из Foreign Policy, Камерон Абади, является идеальным помощником и замечательным слушателем. Спасибо тебе, Джонатан Тепперман, за то, что не бросил меня. Спасибо Джонатану Шайнину, Йоганну Коши и Дэвиду Вулфу из The Guardian, Полу Майерскофу из London Review of Books, а также Хеннинг Мейер и Робину Уилсону из SocialEuropee.com.

Когда книга уже была готова, мне вновь посчастливилось найти интеллектуальную поддержку – ее мне оказала группа моих друзей. В течение многих лет накапливался мой интеллектуальный долг перед ними. Сегодня он настолько велик, что его размер не поддается разумной оценке. Для меня большая честь, что первыми читателями этой книги стали Матт Иннисс, Тед Фертиг, Стефан Айх, Ник Малдер, Барнаби Рейн и Грей Андерсон. Их комментарии нашли отражение целиком во всей книге. Особенно я признателен Даниеле Габор, которая в самые сжатые сроки дала мне технические рекомендации по поводу нескольких ключевых глав. Если эта работа внесет свой вклад в коллективный проект критически важного микрофинансирования, то в основном это будет благодаря Даниеле.

В течение всего этого года я участвовал в круглых столах и семинарах, организованных Йоргом Хаасом в Heinrich Boell Stiftung в рамках проекта Transformative Responses. С большой радостью я посещал онлайн салон центрального банка, руководимый Леа Дауни и Стефаном Айхом. Огромным удовольствием для меня были беседы с Полом Такером. Кейт Брекенридж собрала замечательную группу коллег для участия в трех онлайн-семинарах под эгидой WiSER – Института социальных и экономических исследований Витса при Университете Витватерсранда. Я признателен Якобу Фогелю, моему старинному берлинскому приятелю, за потрясающий семинар, который состоялся в Центре Марка Блока. Мартин Конингз организовал превосходную дискуссию в Сиднейском университете в рамках программы Wheelright Lecture. Очень многое я почерпнул из специализированных круглых столов с Верой Зонгве и Бартеломью Арма из UNECA. Джош Янгер дал мне разъяснения по поводу рынков облигаций, а Лев Менанд – по поводу ФРС. Меган Грин рассказала мне о двойных процентных ставках. Робин Брукс и его команда в IIF стали для меня чрезвычайно важным источником данных и анализа. На всех рисунках в этой книге проставлен их логотип.

Мне бы хотелось поблагодарить ряд людей за увлекательные разговоры, которые я вел в течение этого года. Их имена приведены здесь в свободном порядке: Эрик Левитц, Жилльян Тетт, Дэвид Пиллинг, Гидеон Рахман, Майкл Петтис, Роберт Хэррис, Джордж Диез, Карин Петтерссон, Джо Вайзенталь, Трэйси Эллоуэй, Натан Танкус, Бенджамин Браун, Марк Собел, Роан Грей, Алекс Доерти, Марк Ширитц, Менака Доши, Брэд Сестер, Эзра Кляйн, Элизабет фон Тадден, Бен Йуда, Матт Кляйн, Йордан Шнайдер, Хелен Томпсон, Дэвид Рансиман, Уго Скотт-Галл, Лиза Спланеманн, Эрик Грейдон, Дэвид Уоллас-Уэллз, Аарон Бастани, Ли Винзел, Кайзер Куо, Ной Смит, Ян Бреммер, Вольфганг Шмидт, Оле Функе, Мориц Шуларик, Дэвид Бэкворт, Кристиан Одендаль, Эвальд Энгелен, Джон Аутерз, Луи Гарикано.

Так получилось, что первую половину 2020 г. я находился в отпуске, за что я премного благодарен Колумбийскому университету. В это время должность заведующего кафедрой занимал Адам Косто. Я хотел бы выразить ему свою глубокую признательность за все, что он сделал для нашей кафедры. Адам не просто большой ученый. Он потрясающий академический руководитель: жизнерадостный, принципиальный, трезвомыслящий, сосредоточенный на том, что составляет основу академической кафедры, – на идеях и на книгах. Нам нужны такие люди, как Адам. Если кому-то удалось встретить такого человека в нужном месте и в нужное время, то ему очень повезло.

В 2020 г. мы пережили очень глубокий шок, который затронул практически каждого человека в мире. Этот шок вмешался в нашу повседневную жизнь, перекроил наши планы, нарушил хрупкий распорядок нашей семейной жизни. Все книги, написанные мною за последние 20 лет, переплетались с этапами взросления моей дочери Эди. В этой книге я впервые писал о потрясениях, которые коснулись ее жизни, моей жизни, а также жизней всех тех, кого мы знаем и кто нам дорог. Острее всего я ощутил шок через призму отцовских чувств в связи с переживаниями Эди. Мне трудно забыть, как в спешке я эвакуировал ее из университетского общежития. В моей памяти навсегда сохранится картина странных, вяло текущих последующих недель. Тот год был очень горьким для огромного количества молодых людей по всему миру. Год, проведенный в вынужденном заточении, – это невосполнимая утрата. Никому не дано вновь пережить свой второй курс университетской жизни. Меня потрясало, как Эди и ее сверстникам удавалось сделать это время максимально полезным.

Что касается меня самого, то я в неоплатном долгу перед своими терапевтами – д-ром Дональдом Моссом и д-ром Монти Миллз Михан. Хотя жизненный инструктаж – это последнее, чего мы ждем от эффективного курса терапии, я сомневаюсь, что без них обоих я смог бы написать эту книгу. Мне очень повезло – мне не пришлось даже пытаться.

В 2020 г. тяжелее всего было оставаться наедине с собой. В одиночестве я не был. Меня окружали буквально толпы родственников и друзей, с которыми я бесчисленное количество раз общался по Zoom. Честь и хвала моему кузену Джеми, благодаря усилиям которого удалось объединить весь наш огромный клан Виннов и Тузов. Как здорово было вновь начать общаться с Джеймсом Томпсоном и Максом Джоунсом. Я разговаривал с Полом Солманом, Дэвидом Эджертоном, Гансом Кунднани, Данило Шольцем – эти беседы надолго останутся в моей памяти.

Однако, как мы все хорошо осознали, ничто не может сравниться с живым общением. Практически каждый день я встречался со своими знакомыми, которые так же, как и я, выгуливали собак «на горе» в парке Риверсайд. С ними мы делили утренние часы – и пасмурные, и солнечные. С ними мы обсуждали жизненные проблемы и ход работы над этой книгой. Крикнем «ура» нашей команде собачников – Джиму и Меррилл, Саймону и Мередит, Терри и Адриан, Арисе, Али и, конечно же, Мишель Лерман – душе нашей компании. Спасибо и веселым беззаботным созданиям, которые нас объединили, – Ян-Яну, Эффи, Бетти Буу, Айро, Кейле, Аполло и нашей дорогой Руби по прозвищу Похитительница Сердец, нашей неизменно жизнерадостной прелестной компаньонке.

Кроме того, у нас сложился еженедельный ритуал – вместе с Саймоном и Джейн мы устраивали вечеринки с соблюдением безопасной дистанции. Мы обедали прямо на лестничной площадке седьмого этажа, расположившись перед лифтом нашего многоквартирного дома. Ели мы стоя, вооружившись полным комплектом СИЗ, пользовались индивидуальными приборами и не брали еду с общей тарелки. В трудные дни в Нью-Йорке нас неизменно согревало наше ежедневное общение с друзьями. Я рад, что мы никуда не уехали. Но это было очень напряженное время. Нам надо было сменить обстановку, и мы погостили у наших дорогих друзей – Бренты Донован, Изабель Барзун и Гавина Парфи, Джанет и Эд Вудов. Это дало нам возможность на время отвлечься в замечательной компании.

С самого начала и до конца я прожил этот год рядом с Даной Конли, что для нас совершенно непривычно. Дана самым внимательным образом прочла рукопись от корки до корки и сделала свои замечания. Но самое главное – она была для меня источником вдохновения. Туристическая индустрия сильнее других пострадала из-за карантина. Я был рядом с ней, и глубочайшее впечатление на меня произвело то, как она реагировала на кризис, ежедневно работала с коллегами со всего мира, чтобы не допустить изменений в их жизни, чтобы всем вместе справиться с безработицей, потерей доходов, страхами и шоком. У меня голова шла кругом, когда я пытался осознать, что все это происходит не только с нами, но со всеми, кого мы знаем по сфере туризма, в которой работает Дана, – с Джулианом и Софи, Лионелем и Доминик, с Тимом, Теком, Робертом и Сеф. Что то же самое люди испытывают в Великобритании и во Франции, в Италии, Танзании и Камбодже; в отелях, ресторанах, винных погребах, заповедниках и на туристических объектах. Еще более поразительным было для меня наблюдать, как Дана сводит вместе всех этих людей онлайн, демонстрирует их таланты, добавляет к их кругу общения новых друзей, заводит разговоры (это о вас, Росс и Крейг), которые захватывают людей со всего мира. Я видел, как энергия, энтузиазм, доброта и очарование Даны творят чудеса в самых разных уголках земного шара. Самым удивительным в 2020 г. было ощущение общей радости и единения, которое отражалось теперь на десятках экранов компьютеров со включенным Zoom, – виртуальное, но стопроцентно реальное. Этому ощущению единства, создаваемому Даной, моей неподражаемой супругой, я посвящаю свою книгу.

Введение

ВПЕЧАТЛЕНИЕ о пережитом в 2020 г. можно передать одной короткой фразой – «в это невозможно поверить». В промежуток между 20 января 2020 г., когда Си Цзиньпин публично заявил о начале эпидемии, вызванной коронавирусом, и 20 января 2021 г., когда ровно год спустя состоялась инаугурация Джозефа Байдена, 46-го президента США, весь мир охватило заболевание, которое за 12 месяцев унесло жизни более 2,2 млн человек. Десятки миллионов переболели в очень тяжелой форме. На конец апреля 2021 г., когда эта книга была готова к печати, количество умерших от этой инфекции во всем мире превысило 3,2 млн человек¹. Мы столкнулись с серьезной угрозой, из-за которой изменилась повседневная жизнь практически каждого жителя нашей планеты. Практически остановилась общественная жизнь, закрылись школы, семьи оказались разделенными, прервалось сообщение как внутри стран, так и между странами, произошли кардинальные изменения в мировой экономике. Чтобы смягчить возможные негативные последствия, правительства предприняли беспрецедентные меры для поддержки домохозяйств, бизнеса и рынков. Ранее мероприятия такого масштаба производились лишь в военное время. То, что сегодня происходит в экономике, – не просто самая серьезная рецессия со времени Второй мировой войны. Эта рецессия уникальна по своей природе. Никогда ранее в мире не принималось такое коллективное решение, пусть даже незапланированное и несистемное, – остановить функционирование крупных сегментов глобальной экономики. По словам Международного валютного фонда, произошел «кризис, не похожий ни на какой другой»².

Пусковым механизмом этого кризиса послужил вирус. Но еще до того, как мы узнали, с чем нам предстоит столкнуться, были все основания предполагать, что 2020 г. окажется очень беспокойным. Начинал разгораться конфликт между Китаем и США³. В воздухе витала «новая холодная война». В 2019 г. произошло серьезное замедление темпов мирового экономического роста. МВФ опасался, что геополитическое напряжение может оказать дестабилизирующий эффект на мировую экономику, которая и так переживала нелегкие дни под грузом огромных долгов⁴. Экономисты придумывали новые статистические индикаторы для того, чтобы оценить степень неопределенности, которая негативно сказывалась на инвестициях⁵. Данные однозначно указывали на то, что источник всех бед находится в Белом доме⁶. Дональду Трампу, 45-му президенту США, удалось создать себе репутацию мирового пугала. В ноябре он собирался переизбираться на новый срок и, казалось, намеревался дискредитировать весь электоральный механизм, даже если бы он обеспечил ему победу. Не случайно Мюнхенская конференция по безопасности 2020 г., считающаяся Давосом по политике национальной безопасности, прошла под девизом «Беззападность» (Westlessness)⁷.

Беспокойство вызывал не только Вашингтон – истекал срок для затянувшихся переговоров по Брекзиту. Еще бóльшую тревогу для Европы в начале 2020 г. создавала перспектива нового миграционного кризиса⁸. Кроме того, на горизонте маячили две угрозы: резкая эскалация гражданской войны в Сирии, а также хроническая проблема экономической отсталости. Единственным средством, которое могло помочь в такой ситуации, было более энергичное инвестирование и экономический рост в регионе глобального юга. Однако приток капитала был, с одной стороны, нестабильным, а с другой стороны, недостаточным. В конце 2019 г. половина стран-должников Африки южнее Сахары, имевших максимально низкий уровень доходов, уже приближалась к состоянию долгового кризиса⁹.

Ускорение темпов экономического роста не было панацеей. Экономический рост создавал бóльшее экологическое напряжение. Год 2020 должен был стать решающим для климатической политики. Планировалось, что в ноябре 2020 г. в Глазго состоится Конференция ООН по изменению климата – 26-я сессия Конференции сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата (КС-26 РКИК ООН)¹⁰. Она должна была начаться вскоре после выборов президента США¹¹. Предполагалось, что она будет приурочена к пятой годовщине подписания Парижского соглашения по климату. Если бы победил Трамп, что в начале года казалось вполне реальным, то будущее планеты оказалось бы в критическом положении.

Мировая экономика повсеместно вызывала тревогу и беспокойство, и это было удивительной сменой вектора развития. Еще не так давно казалось, что такие достижения, как безусловная победа Запада в холодной войне, развитие механизмов рыночного финансирования, потрясающий прогресс информационных технологий, расширение орбиты экономического роста, укрепили капиталистическую экономику, превратив ее во всепобеждающий двигатель современной истории¹². В 1990-е гг. на большинство политических вопросов можно было очень просто ответить известным мемом: «Это же экономика, тупица»¹³. Поскольку экономический рост преобразовал жизни миллиардов людей, «иной альтернативы не было», как любила повторять Маргарет Тэтчер. То есть не было альтернативы порядку, основанному на приватизации, ограниченном регулировании экономики и свободе перемещения капитала и товаров. А в 2002 г. премьер-министр Великобритании, центрист Тони Блэр мог заявить, что спорить о глобализации так же бессмысленно, как спорить о том, придет ли осень на смену лета¹⁴.

К 2020 г. появились сомнения если не поводу смены времен года, то по поводу глобализации. К этому времени экономика претерпела трансформацию, превратившись из ответа в вопрос. Естественной реакцией на фразу «это же экономика, тупица» стали вопросы: «Чья экономика?», «Какая именно экономика?» и даже «А что такое экономика?». Ряд глубоких кризисов, которые начались в Азии в конце 1990-х и охватили Атлантическую финансовую систему в 2008 г., кризис еврозоны в 2010 г., а также кризис мировых производителей товаров 2014 г. – все эти события поколебали уверенность в рыночной экономике¹⁵. Эти кризисы удалось преодолеть, однако для этого потребовалось прибегнуть к расходованию государственных денег и интервенции центральных банков, при использовании которых удалось обойти укоренившиеся принципы «малого правительства» и «независимых» центральных банков. А кто от этого выиграл? Доходы поступали частным лицам, а расходы были общественными. Упомянутые выше кризисы были спровоцированы рыночной спекуляцией. Масштаб интервенций, необходимых для стабилизации кризисов, был поистине беспрецедентным. И все же богатство мировых элит продолжало увеличиваться. Уже никого не удивляет, что растущее неравенство приводит к популистским катастрофам – такая постановка вопроса теперь выглядит банальной¹⁶. Многие из тех, кто голосовал за Брекзит и за Трампа, на самом деле хотели только одного – вернуть «свою» национальную экономику.

Тем временем стремительный экономический взлет Китая лишил мировую экономику невинности, но несколько в ином отношении. Теперь появились сомнения в том, что великие боги экономического роста поддерживают Запад. И это, как оказалось, нанесло удар по важной предпосылке, лежавшей в основе Вашингтонского консенсуса, – скоро Америка перестанет быть страной номер один. На самом деле становилось все яснее, что боги (по крайней мере богиня земли Гея) не согласны с полной остановкой экономического роста¹⁷. Проблема изменения климата, которая раньше интересовала только участников движения в защиту окружающей среды, стала символизировать более широкую проблему – появление дисбаланса между природой и человечеством. Со всех сторон начались обсуждения «Зеленого нового курса» и энергетического перехода.

А потом, в январе 2020 г., поступили новости из Пекина. В Китае началась полномасштабная эпидемия, вызванная новым вирусом. К этому моменту ситуация была уже намного хуже, чем при вспышке SARS в 2003 г., когда от страха у нас по спине бегали мурашки. Это было то самое «возмездие» природы, о котором уже давно предупреждали нас активисты зеленого движения. Однако если климатические изменения заставили нас взглянуть на эту проблему в планетарном масштабе и составить расписание мероприятий для ее решения на десятилетия вперед, то вирус имеет микроскопические размеры, для него нет никаких преград и он перемещается в течение дней и недель. Он поражает не ледники и не океанические потоки, а наши тела. Он переносится нашим дыханием. Этот вирус поставил под удар не только отдельные национальные экономики, но и мировую экономику.

Вирус, который к январю 2020 Г. получил название SARS-CoV-2, не был черным лебедем – совершенно неожиданным и невероятным событием. Скорее, он был серым носорогом – он был так хорошо известен, что к нему стали относиться как к чему-то привычному и в результате его риски остались недооцененными¹⁸. По мере того как SARS-CoV-2 выходил из тени, этот серый носорог все больше принимал вид ожидаемой катастрофы. Это была та самая крайне заразная, гриппоподобная инфекция, появление которой давно предсказывали вирусологи.

Вирус пришел к нам оттуда, откуда, как и предполагалось, он должен был появиться, – из Восточной Азии¹⁹. В этом регионе в тесном взаимодействии находятся живая природа, сельское хозяйство и городское население. Вполне предсказуемо, что вирус начал распространяться по каналам мирового транспорта и коммуникаций. Положа руку на сердце, можно утверждать, что его появление было ожидаемым.

Экономисты посвятили много времени обсуждению феномена «китайского шока» – его влиянию на глобальный западный рынок труда и внезапный рост импорта из Китая в начале 2000-х гг.²⁰ SARS-CoV-2 стал «китайским шоком» в полном смысле этого слова. В далекие дни существования Шелкового пути инфекционные заболевания распространялись по Евразии с востока на запад. В более ранние времена их распространение было ограничено в связи с медленной скоростью перемещений. В эпоху парусов тот, кто заболевал, как правило, умирал в пути. В 2020 г. коронавирус распространялся со скоростью реактивного самолета и высокоскоростного поезда. В 2020 г. Ухань был богатым мегаполисом, население которого составляли недавние мигранты. Половина жителей обычно уезжает из города на празднование китайского Нового года. SARS-CoV-2 потребовалось всего несколько недель, чтобы распространиться из Уханя по всему Китаю и большой части остального мира.

РИСУНОК: Прогнозы глобальной катастрофы, июнь 2020 г.

Доля экономик с годовым сокращением ВВП на душу населения.

Серым цветом обозначены периоды глобальных рецессий.

Для 2020–2021 гг. – прогнозируемые данные.

A. Kose and N. Sugarawa, “Understanding the Depth of the 2020 Global Recession in 5 Charts,” World Bank Blogs, June 15, 2020.

Год спустя мир стало лихорадить. В истории современного капитализма еще не было зафиксировано такого факта, чтобы почти у 95 % мировых экономик одновременно снизился ВВП на душу населения. Это случилось в первой половине 2020 г.

Более 3 млрд взрослых жителей планеты были вынуждены уйти в отпуск без сохранения содержания или начать работать из дома²¹. Почти у 1,6 млрд молодых людей прервалось обучение²². По подсчетам Всемирного банка, помимо беспрецедентных изменений, произошедших в связи с этим в семейной жизни, потеря общих доходов на протяжении жизни по причине неиспользования человеческого капитала может достигнуть 10 млрд долл.²³ Временная приостановка работы была общим пожеланием всего мира, и это делает сложившуюся в экономике ситуацию в корне отличной от любой случавшейся ранее рецессии. Выяснение того, кто принимал это решение, где именно и при каких обстоятельствах, является важнейшей задачей данной книги.

Мы все испытали на собственном опыте, что приостановка работы приняла такие масштабы, которые трудно выразить в цифрах валового внутреннего продукта (ВВП), статистики торговли и безработицы. У большинства людей в их повседневной жизни никогда не случалось таких серьезных изменений. А это привело к стрессам, депрессиям и психическим расстройствам. К концу 2020 г. бóльшая часть научных исследований, связанных с COVID-19, была посвящена изучению психического здоровья населения²⁴.

Люди ощущали кризис по-разному. Это зависело от того, в какой части мира и в какой стране они жили. В 2020 г. Великобритания и США испытали не только форс-мажорную ситуацию в системе общественного здравоохранения или значительный спад производства – этот год стал кульминацией периодов углубления национальных кризисов, которые можно описать словами «Трамп» и «Брекзит». Как получилось, что страны, ранее претендовавшие на мировую гегемонию и являвшиеся признанными лидерами в вопросах общественного здравоохранения, потерпели столь печальное фиаско в попытках совладать с вирусом? Должно быть, в этом проявилась более серьезная болезнь²⁵. Может быть, в этом обнаружилась их общая увлеченность идеями неолиберализма? Или завершение процесса упадка, который растянулся на многие десятилетия? Или обособленность их политических культур?²⁶

«Поликризис» – термин, который начал использоваться в Евросоюзе лишь в последнее десятилетие. Глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер заимствовал эту идею в трудах Эдгара Морена, французского философа, создателя теории сложности²⁷, и ввел термин «поликризис» в оборот для обозначения событий, которые произошли приблизительно в одно и то же время, в период с 2010 по 2016 г.: кризис еврозоны, конфликт на Украине, миграционный кризис, Брекзит, а также общеевропейский подъем национального популизма²⁸.

Хотя термин «поликризис» передает идею о том, что различные кризисы совпадают по времени, он не описывает их взаимодействия²⁹. В январе 2019 г. председатель Китайской Народной Республики Си Цзиньпин выступил с речью, которая вызвала широкое обсуждение во всем мире. В ней он упомянул о том, что кадры Коммунистической партии Китая должны быть в состоянии предвидеть риски, связанные как с черными лебедями, так и с серыми носорогами³⁰. Летом того же года в Study Times и Qiushi – двух журналах, через которые Коммунистическая партия Китая транслирует своим наиболее образованным кадрам главные постулаты своего учения, – опубликовали статью Чэнь Исиня, в которой тот более подробно интерпретировал афористические высказывания Си Цзиньпина³¹. Чэнь Исинь – протеже Си Цзиньпина – некоторое время спустя, во время пандемии коронавируса, был назначен руководителем операции по партийной чистке в провинции Хубэй³². В своей статье 2019 г. Чэнь ставит следующие вопросы: «Как сочетаются риски?», «Как экономические и финансовые риски превращаются в политические и социальные?», «Каким образом „рискам киберпространства“ удалось стать „реальными социальными рисками“?», «Как внутренние риски становятся международными?».

Чтобы понять, как развиваются поликризисы, Чэнь предложил китайским чиновникам, отвечающим за безопасность, сосредоточиться на шести основных факторах:

• по мере того как Китай начинает занимать центральное положение на мировой арене, государственные чиновники должны обеспечивать защиту от эффекта «обратного ответа», который может быть получен в результате взаимодействия с внешним миром;

• в то же время они должны постоянно быть начеку и не допускать, чтобы происходил «эффект конвергенции» между тем, что сегодня может показаться маловероятной угрозой, и новой реальной угрозой. Нельзя забывать о том, насколько легко размывается граница между внутренним и внешним, между новым и старым;

• помимо возможной конвергенции необходимо также не допускать «эффекта наслаивания», в результате которого «требования групп интересов из различных сообществ могут пересекаться и создавать „многослоевые“ социальные проблемы, то есть наслаивание одних проблем на другие: текущих на исторические, материальных на идеологические, политических на неполитические. При этом все эти проблемы пересекаются и перемешиваются друг с другом»;

• по мере того как облегчается коммуникация между разными странами, может возникнуть «эффект взаимосвязи». Разные сообщества теперь «могут вступать друг с другом в контакт на расстоянии и поддерживать друг друга…»;

• интернет не только сделал возможной «обратную связь» и взаимосвязь – благодаря ему внезапно произошло быстрое распространение новостей. КПК, предостерегал Чэнь, должна учитывать «эффект усиления», при котором «любая мелочь может превратиться… в водоворот; пара слухов… легко могут создать „бурю в стакане воды“ и внезапно вызвать реальное „торнадо“ в обществе»;

• и наконец, Чэнь назвал еще один фактор – «эффект индукции», в результате которого проблемы, которые испытывает один регион, косвенным образом вызывают сочувствие другого региона. Это может приводить к копированию и создавать еще не существующие и не решенные проблемы³³.

Хотя все это описано несколько витиеватым стилем, характерным для Коммунистической партии Китая, факторы, описанные Чэнем, каким-то сверхъестественным образом подходят для описания опыта 2020 г. Вирус – это пример «обратной связи» вселенского масштаба, от китайской глубинки до города Ухань, от Уханя до всего остального мира. Западные политики, так же как и политики в Китае, боролись с конвергенцией, наслаиванием и взаимосвязями. Протестное движение Black Lives Matter явило собой пример гигантского усиления и индукции, создав резонанс по всему миру³⁴.

На самом деле, если не обращать внимания на исходный контекст, то контрольный перечень факторов, предназначенный для китайских партийных кадров, вполне может стать путеводителем для нашей частной жизни, самоучителем выживания в условиях кризиса, вызванного коронавирусной инфекцией. Сколько семей, сколько супружеских пар, сколько нас всех, изолированных из-за карантина и находящихся взаперти в четырех стенах, были защищены от эффектов усиления и индукции? Порой возникает ощущение, что невидимый враг в виде вируса готов поразить самые слабые стороны нашей личности и наших самых близких людей.

Бывали и более смертоносные пандемии. Пандемия 2020 г. коренным образом отличалась от других пандемий масштабом ответа. И здесь напрашивается вопрос, который главный политический обозреватель газеты Financial Times Мартин Вульф сформулировал следующим образом:

Почему… экономический ущерб от такой относительно мягкой пандемии оказался столь огромным? Ответ: потому, что это было возможно. Обеспеченные люди с легкостью могут отказаться от большей части своих привычных ежедневных расходов, а их правительства могут оказать широкомасштабную поддержку пострадавшим людям и бизнесу… Сегодня в ответе на пандемию отражаются экономические возможности и социальные ценности. По крайней мере, так происходит в богатых странах³⁵.

На самом деле, поразительной чертой пандемии 2020 г. было то, что за ее преодоление огромную цену были готовы заплатить и бедные страны, и страны со средним достатком. К началу апреля бóльшая часть стран (кроме Китая, где распространение вируса уже удалось сдержать) прилагали беспрецедентные усилия, чтобы остановить пандемию. Как сказал выбивавшийся из сил Ленин Морено, президент Эквадора – страны, наиболее сильно пострадавшей от пандемии, «это была реально первая война, охватившая весь мир… Другие войны происходили на каких-то одних континентах и не затрагивали других… в этот раз под удар попали все. Эта война не ограничена географическим пространством. От нее никуда не убежать»³⁶.

Если это и была война, от которой невозможно спрятаться, то все равно в этой войне нужно было сражаться. Именно этот факт служит объяснением того, что события, происходившие в 2020 г., мы называем кризисом. В своем первоначальном значении слово «кризис» (от греческого krisis) означает перелом в ходе болезни. Этот термин также имеет отношение к слову krinein, которое означает «разделять, решать и высказывать суждение». От этого глагола происходят существительные «критик» и «критерий» (то есть оценка степени верности суждения)³⁷. Таким образом, термин «кризис» в обоих своих значениях прекрасно подходит для описания воздействия вируса, который заставил людей, организации, правительства разных стран всего мира принять целый ряд исключительно сложных и судьбоносных решений.

Термин «локдаун» вошел в привычное употребление для описания нашей коллективной реакции. Само это слово неоднозначно. «Локдаун» предполагает принуждение. До 2020 г. этот термин использовался для обозначения коллективного наказания в тюрьмах, когда заключенные заперты в своих камерах. В современной ситуации этот термин хорошо подходит для описания мер, направленных на борьбу с COVID-19, которые были приняты рядом стран. В Дели, Дурбане, Париже вооруженные полицейские, патрулируя улицы, фиксировали имена и адреса нарушителей комендантского часа, для которых затем устанавливалось наказание³⁸. В Доминиканской Республике за нарушение локдауна было арестовано на удивление много людей – 85 тыс. человек, или почти 1 % населения³⁹.

Даже если не учитывать нарушения комендантского часа, указ правительств о закрытии всех предприятий общественного питания и баров может ощущаться владельцами и клиентами как репрессивная мера. Однако если мы зададимся целью рассмотреть эти события в более широком контексте, в частности сфокусироваться на том, как на пандемию реагировала экономика (а именно это и будет сделано в данной работе), то окажется, что локдаун был лишь одной из мер борьбы с коронавирусной инфекцией. Мобильность населения стремительно уменьшалась еще до того, как были изданы правительственные распоряжения об ограничении передвижения. Попытки обезопасить финансовые рынки начались еще в конце февраля. При этом не было никакого тюремного надзирателя, который хлопал бы дверью и поворачивал ключ в замке. Инвесторы искали защиты. Потребители сидели по домам. Бизнес закрывался или переходил на дистанционную работу. Бангладешских работников фабрик по пошиву одежды и так запирали на рабочих местах еще до того, как им было приказано оставаться дома. В некоторых случаях правительства приступали к действиям после принятия решений частными лицами. В других случаях они их опережали. К середине марта все страны жили под прессингом пристального внимания друг к другу и копирования действий. Карантин стал нормой. Те, кто оказался за пределами своих стран, стали изгнанниками. Так, например, сотни тысяч моряков оказались заточенными на кораблях.

В этой книге я ввожу термин «карантин» для того, чтобы поставить следующие вопросы: кто и что решил? Где? Как? Кто кого заставил что-то делать? Что именно заставили делать? Если я порой избегаю термина «локдаун», то это вовсе не означает, что сам процесс был добровольным и что люди сами могли принимать решения. Конечно же, нет. Цель этой книги и состоит в том, чтобы проследить, как в сфере экономики взаимодействовали решения, вынужденно принятые во всем мире в условиях полной неопределенности. Эта неопределенность проявлялась на различных уровнях: на центральных улицах и в центральных банках, в семьях и на промышленных предприятиях, у жителей трущоб и у трейдеров, которые фанатично работают в импровизированных офисах, размещенных в подвальных помещениях загородных домов. Решения принимались под воздействием страха или на основе научных прогнозов. Они определялись правительственными указами или социальными традициями. Кроме того, мотивацией для принятия решений могло быть и перемещение сотен миллиардов долларов, спровоцированное мелкими, почти незаметными изменениями в процентных ставках.

Широкое распространение термина «локдаун» свидетельствует о том, насколько неоднозначной была противовирусная политика. В различных странах, социальных группах и семьях шли горячие споры об использовании масок, о социальной дистанции и карантине. Нередко казалось (а иногда это вполне соответствовало действительности), что на кону стоял вопрос о жизни и смерти. Порой отличить видимость от действительности было нелегко. Нам пришлось столкнуться с тем, что немецкий социолог Ульрих Бек в 1980-е гг. обозначил термином «общество риска», только в гораздо большем масштабе⁴⁰. В результате развития современного общества оказалось, что нам всем угрожает невидимая опасность, известная только науке. Это был риск, который оставался абстрактным и нематериальным, пока человек не заболевал. Самые невезучие медленно умирали из-за того, что в легких у них накапливалась жидкость.

В ответ на ситуацию, в которой вам угрожает такая опасность, можно просто ее отрицать. Такой подход может сработать. Было бы наивным ожидать иной реакции. Многие распространенные заболевания и социальные недуги, включая и те, которые приводят к крупным людским потерям, мы подчас просто игнорируем и считаем их чем-то естественным – просто «фактами жизни». Что же касается наиболее серьезных природных рисков, в частности климатических изменений, то вполне можно утверждать, что обычной моделью поведения является широкомасштабное отрицание и сознательное неприятие фактов⁴¹. Даже такие чрезвычайные медицинские ситуации, как пандемии, при которых речь идет о жизни и смерти людей, могут по-разному интерпретироваться политиками и властями. Столкнувшись с коронавирусом, некоторые из них наверняка предпочли бы выбрать стратегию отрицания. В этой стратегии есть элемент азартной игры, и она несет риск внезапной скандальной политизации. При сложившихся обстоятельствах вновь и вновь оценивались все за и против. Те, кто выступал с лозунгом «Ничего страшного, мы справимся», позиционировали себя защитниками здравого смысла и реализма, однако в итоге им пришлось убедиться, что их хладнокровие было гораздо более убедительным в теории, чем на практике.

Мужественно встретить пандемию – именно к этому стремилась бóльшая часть населения земного шара. Однако, как писал Бек, проблема состоит в том, что вступить в противоборство с современными макрорисками легче на словах, чем на деле⁴². Мы должны прийти к общему пониманию того, чтó это за риски. Это неизбежно вовлекает в наше обсуждение ученых, а у тех, кто не связан с наукой, порождает ощущение неопределенности научных выводов⁴³. Кроме того, для этого требуется полученное путем саморефлексии критическое осознание нашего поведения и общественного устройства, в рамках которого мы находимся. Поэтому мы должны быть готовы отстоять выбор тех или иных политических решений – решений, связанных с распределением ресурсов и расстановкой приоритетов на всех уровнях. Однако это противоречит тому, что мы так настойчиво старались не делать в течение последних 40 лет, противоречит нашему стремлению к деполитизации и желанию так использовать рынки или законодательную систему, чтобы не принимать подобных решений⁴⁴. Это главный импульс, который лежит в основе явления, получившего название «неолиберализм», или «рыночная революция». И этот импульс состоит в том, чтобы деполитизировать вопросы, связанные с распределением. При этом надо учитывать и неравноценные последствия общественных рисков, независимо от того, чем они обусловлены: структурными изменениями в мировом разделении труда, нанесением вреда окружающей среде или заболеванием⁴⁵.

Коронавирус со всей очевидностью выявил нашу институциональную неготовность – то, что Бек называл нашей «организованной безответственностью». Новое заболевание обнаружило слабость базовых аппаратов государственного администрирования, таких как современные реестры граждан и правительственные базы данных. Чтобы дать достойный отпор кризису, нам было нужно общество, которое гораздо более приоритетное место отводило бы вопросам здоровья населения⁴⁶. Из самых неожиданных источников звучали призывы к «новому общественному договору», согласно которому вклад базовых работников будет по достоинству оценен. Предполагалось также, что в таком контракте будут учтены риски, возникающие вследствие глобализации образа жизни, плодами которой смогла воспользоваться лишь наиболее состоятельная часть населения⁴⁷. Подобно таким программам, как «Зеленый новый курс», которые неоднократно появлялись с начала нового тысячелетия, этот грандиозный проект должен был бы воодушевить граждан⁴⁸. Его задача состояла в том, чтобы мобилизовать население. Однако для его реализации требовалось решить вопрос о власти. Если это был новый общественный договор, то кто и с кем должен был его заключать?

Странное послевкусие осталось от многочисленных призывов к проведению крупных социальных реформ, прозвучавших в 2020 г. По мере того как коронавирус продолжал свое наступление, левое крыло по обеим сторонам Атлантики, по крайней мере та его часть, которую воодушевляли идеи Джереми Корбина и Берни Сандерса, начинало терпеть поражение. В разгар пандемии обещание о появлении радикализированного и получившего приток новой энергии левого крыла, объединенного вокруг программы «Зеленый новый курс», рассеялось как дым. Отпор кризису пришлось давать в основном центристским и правым правительствам. Они представляли собой странную компанию. Президент Бразилии Жаир Болсонару и президент США Дональд Трамп решили поэкспериментировать со стратегией отрицания. Что скепсис по поводу климата, что скепсис по поводу вируса – никакой разницы для них не было. В Мексике правительство левого толка, возглавляемое Андресом Мануэлем Лопесом Обрадором, также пошло по своему собственному пути и отказалось предпринимать решительные меры. Такие сильные национальные лидеры, как Родриго Дутерте на Филиппинах, Нарендра Моди в Индии, Владимир Путин в России и Реджеп Тайип Эрдоган в Турции, не отрицали существование вируса, но сделали ставку на патриотические призывы и выбрали тактику запугивания населения. Наибольшее давление испытывали государственные деятели центристского толка, такие как Нэнси Пелоси и Чак Шумер в США, Себастьян Пиньера в Чили, Сирил Рамафоса в Южной Африке, в Европе – Эмманюэль Макрон, Ангела Меркель, Урсула фон дер Ляйен и другие. Они решили пойти по пути, предложенному учеными. Отрицать опасность вируса они не собирались. Они отчаянно старались доказать, что они лучше «популистов». Пытаясь противостоять кризису, наиболее умеренные политики стали использовать откровенно радикальные меры, большинство из которых были импровизацией и компромиссом. Правда, им удалось облечь свои инициативы в форму программ. Будь то программа «ЕС нового поколения» или программа Байдена «Восстановим лучше, чем было» – многие идеи были почерпнуты из репертуаров движений за зеленую модернизацию, за устойчивое развитие или из концепции «Зеленого нового курса».

Результатом была горькая историческая ирония. Даже хотя приверженцы «Зеленого нового курса» потерпели политическое поражение, 2020 г. ярко продемонстрировал реалистичность их диагноза. Ведь именно сторонники «Зеленого нового курса» убедительно показали необходимость срочного решения серьезнейших проблем, связанных с окружающей средой, а также увязали их с фактом вопиющего социального неравенства. Не кто иной, как пропагандисты «Зеленого нового курса» продемонстрировали, что при решении этих проблем на демократические общества не должны негативно влиять консервативные фискальные и монетарные теории, которые были унаследованы из давно завершившихся политических баталий 1970-х гг. и которые были полностью дискредитированы в ходе финансового кризиса 2008 г. «Зеленый новый курс» смог собрать вокруг себя энергичных, заинтересованных, перспективных молодых людей, от которых, безусловно, зависела демократия, – если демократия состояла в том, чтобы иметь надежное будущее. Неудивительно, что одно из требований «Зеленого нового курса» состояло в том, чтобы радикально реформировать систему, создающую и воссоздающую неравенство, нестабильность и кризисы, вместо того чтобы постоянно пытаться ее залатать. Для центристов это была чрезвычайно сложная задача. Но если в кризисе и были положительные моменты, то одним из них была возможность отложить на время вопрос о долгосрочном будущем. В 2020 г. нужно было решать главную проблему – как выжить.

Непосредственная реакция экономической политики на шок коронавируса была обусловлена уроками, извлеченными во время кризиса 2008 г. Фискальная политика была более активной и энергичной. Интервенции центрального банка оказались еще более масштабными. Если умозрительно объединить эти два фактора, то есть к фискальной политике добавить монетарную политику, то тогда подтвердятся главные предположения экономических теорий, некогда поддерживаемых радикальными кейнсианцами и вновь вошедшими в моду благодаря таким доктринам, как современная монетарная теория (Modern Monetary Teory, MMT)⁴⁹. Государственные финансы ничем не ограничены в отличие, например, от финансов домохозяйств. Если правительство страны, обладающей монетарным суверенитетом, рассматривает вопрос об организации финансирования, причем не только с технической стороны, то оно уже делает политический выбор. В разгар Второй мировой войны Джон Мейнард Кейнс напоминал своим читателям: «Мы можем позволить себе только то, что в состоянии сделать»⁵⁰. Реальный вызов, то есть настоящий политический вопрос, состоял в том, чтобы решить, чего на самом деле мы хотим, а потом спланировать, как это можно сделать.

В 2020 г. эксперименты с экономической политикой проводили не только богатые страны. Правительства многих развивающихся стран в ответ на кризис также проявляли высокую активность, получив поддержку благодаря большому количеству долларов, напечатанных Федеральной резервной системой. При этом они учитывали опыт последних десятилетий, в течение которых движение мирового капитала сопровождалось флуктуациями. Страны с развивающимися рынками использовали весь арсенал средств, который позволял им хеджировать риски, связанные с глобальной финансовой интеграцией⁵¹. Как это ни парадоксально, но в отличие от 2008 г., на фоне более успешных мероприятий по сдерживанию эпидемии, экономическая политика Китая выглядела относительно консервативной. У таких стран, как Мексика и Индия, все хуже получалось идти в ногу со временем: пандемия там распространялась с огромной скоростью, а правительства оказались неспособными в ответ на это использовать широкомасштабные экономические меры. В 2020 г. можно было наблюдать умопомрачительное зрелище, когда МВФ в пух и прах разносил формально левое правительство Мексики за то, что ему не удалось принять бюджет с достаточно крупным дефицитом⁵².

Было трудно избавиться от ощущения, что поворотная точка уже пройдена. Что это было: окончательная смерть ортодоксальных взглядов, преобладавших в экономической политике с периода 1980-х гг.? Или погребальный звон по неолиберализму?⁵³ Если рассматривать неолиберализм как стройную государственную идеологическую систему, то вполне возможно. Идея о том, что естественной оболочкой экономической активности можно пренебречь или надеяться, что ее будут регулировать рынки, со всей очевидностью утратила связь с реальностью. Столь же нежизнеспособным оказалось представление о том, что рынки якобы могут осуществлять саморегулирование в ответ на все возможные социальные и экономические шоки. Для того чтобы выжить, было нужно государственное вмешательство, причем эта необходимость ощущалась гораздо острее, чем в 2008 г. Потребовались интервенции небывалого масштаба – сравнить их можно было только с государственным вмешательством периода Второй мировой войны.

У экономистов-доктринеров от всего этого перехватило дыхание, что само по себе неудивительно. Ортодоксальное понимание экономической политики всегда отличалось отсутствием реалистичности. Неолиберализм в качестве стратегии власть имущих неизменно был предельно прагматичным. В реальной истории неолиберализма зафиксирован ряд эпизодов, когда с целью накопления капитала государство вмешивалось в дела экономики, не брезгуя использованием силовых методов для подавления оппозиции⁵⁴. Какими бы ни были теоретические тонкости, можно утверждать, что неизменными сохранились социальные реальности, которые начиная с 1970-х гг. стали неотъемлемыми характеристиками рыночной революции, – сильное влияние капитала на политику, судебную систему и средства массовой информации, а также отсутствие у рабочих возможности оказывать какое-либо влияние. Что же это была за историческая сила, которая разрушила устои неолиберального порядка? История, которую я хочу рассказать в этой книге, – это не история об оживлении классовой борьбы или о возрождении радикальных популистских схваток. Реальный вред экономике был нанесен катастрофой, которая разразилась вследствие безудержного мирового роста и огромного маховика накопления финансов⁵⁵.

В 2008 г. кризис был спровоцирован непомерным ростом банковской системы и избыточной секьюритизацией ипотеки. Удар, который коронавирус нанес финансовой системе в 2020 г., поступил извне, а ее хрупкость, обнаружившаяся в результате кризиса, была ее внутренним свойством. В этот раз слабым звеном оказались не банки, а сами рынки активов. Кризис поразил самое сердце системы – рынок американских казначейских облигаций. Считалось, что эти облигации были самым надежным активом, лежащим в основании всей пирамиды кредитов. Если бы это основание рассыпалось, то вслед за ним рухнули бы финансовые системы всего мира. К третьей неделе марта 2020 г. кризис также охватил Лондонский Сити и Европу. В очередной раз Федеральная резервная система, Казначейство США и конгресс на скорую руку организовали ряд интервенций, которые оказали эффективную поддержку большей части негосударственной кредитной системы. Позитивное влияние, оказанное этими мероприятиями, распространилось и на другие страны мира благодаря тому, что в основе их финансовых систем лежит доллар. На кону стояло выживание мировой сети рыночной финансовой системы, которую Даниэла Габор удачно назвала «консенсусом Уолл-стрит»⁵⁶.

Масштаб стабилизирующих интервенций, осуществленных в 2020 г., был поистине впечатляющим. Это подтвердило правильность тезиса «Зеленого нового курса» о том, что при желании демократические государства могли бы установить контроль над экономикой, поскольку имеют для этого все необходимые инструменты. Однако такой контроль мог бы стать палкой о двух концах, так как, хотя эти интервенции были проявлением суверенной власти, они были реакцией на кризис⁵⁷. Как и в 2008 г., они служили интересам тех, кому было что терять. В этот раз было объявлено, что не только отдельные банки, но и все рынки в целом имеют слишком большие размеры, чтобы потерпеть крах⁵⁸. Для того чтобы разорвать этот порочный круг, в котором кризисы сменяются периодами стабильности, и чтобы превратить экономическую политику в инструмент истинной демократической суверенности, необходимо было осуществить коренную реформу. А для этого, в свою очередь, потребовалось бы произвести реальные сдвиги во властных структурах. Однако шансов на это практически не было.

Безусловно, рыночная революция 1970-х гг. была революцией экономических идей, хотя и не ограничивалась только этим. Война с инфляцией, которую вели Тэтчер и Рейган, была масштабной кампанией против общественных беспорядков. Представлялось, что угроза таких беспорядков шла как извне, так и изнутри. Эта кампания проводилась достаточно жесткими средствами, потому что в 1970-х и в начале 1980-х гг. классовые конфликты, возникавшие в Европе, Азии и США, продолжали нести на себе отпечатки мировой борьбы за освобождение колоний, а также холодной войны⁵⁹. Такая консервативная кампания была необходима еще и потому, что распад Бреттон-Вудской системы в период между 1971 и 1973 гг. означал отказ от «золотого стандарта» и открывал двери для экспансионистской экономической политики. Теперь угроза исходила не от благопристойного кейнсианства послевоенного периода, а от чего-то гораздо более радикального. Для того чтобы ее сдержать, было необходимо заново прочертить государственные и общественные границы. В этой схватке наиболее важным институциональным ходом было отделение контроля над деньгами от демократической политики и передача этого контроля в руки независимых центральных банков. Как сказал в 2000 г. Рудигер Дорнбуш, профессор Массачусетского технологического института, один из наиболее влиятельных экономистов своего поколения, «прошедшие 20 лет и сам факт укрепления влияния независимых центральных банков – это попытка расставить правильные приоритеты, избавиться от демократических денег, которые всегда были недальновидными, плохими деньгами»⁶⁰.

Все это имеет горькие последствия. Если начиная с 2008 г. центральные банки и пошли на масштабное расширение эмиссии ценных бумаг, то это было сделано по необходимости – для того, чтобы сохранить стабильность финансовой системы. Но, хотя и делалось без звона фанфар, политически это стало возможным благодаря тому, что в 1970–1980-е гг. все баталии завершились победами. Больше не существовало угрозы, нависавшей над поколением Дорнбуша. Демократия не представляла опасности, как это было когда-то, в неолиберальный период борьбы. В области экономической политики все это проявилось в поразительном открытии – оказывается, риска инфляции больше нет. Несмотря на кликушество центристов по поводу «популизма», классовый антагонизм ослаб, давление заработных плат стало минимальным, а забастовки прекратились.

Так же, как и в 2008 г., в 2020-м массированные экономико-политические интервенции были подобны двуликому Янусу. С одной стороны, их размах вырвался за границы неолиберальных ограничений, а их экономическая логика подтвердила базовые параметры макроэкономической политики интервенций, описанные еще Кейнсом. Интервенции центральных банков не могли восприниматься иначе, как предвестники появления еще одного режима помимо неолиберального. С другой стороны, они проводились сверху. Они стали осуществимыми с политической точки зрения только благодаря тому, что, во-первых, левые силы этому никак не препятствовали, а, во-вторых, их насущность определялась необходимостью стабилизировать финансовую систему. И они были осуществлены. За период 2020 г. чистая стоимость домохозяйств в США увеличилась более чем на 15 трлн долл. В результате бенефициаром оказался, главным образом, 1 % самой богатой части населения, владеющий почти 40 % всех капиталов⁶¹. При этом 84 % находится в руках 10 % из их числа.

В действительности это был «новый социальный контракт», причем он был заключен в интересах только одной стороны, что не могло не вызвать беспокойства. Тем не менее было бы неправильным видеть в мерах, предпринятых в ответ на кризис 2020 г., только усиление ограбления населения. Центристы, которые боролись за свое политическое выживание, не могли просто не замечать огромной мощи социального и экономического кризисов. Появилась серьезная угроза со стороны правого националистического крыла. Сильный резонанс вызывали призывы к большей социальной солидарности в деле восстановления национальной экономики. «Зеленые», хотя они и были в меньшинстве, набирали силу, и с этим политическим движением теперь приходилось считаться⁶². Хотя представители правого крыла пытались играть на сильных чувствах, текущему моменту больше соответствовал стратегический анализ, который предлагали сторонники «Зеленого нового курса». Дальновидные центристы хорошо это понимали. Может быть, руководству Евросоюза или Демократической партии США и не хватало мужества, чтобы решиться на проведение структурной реформы, но им удалось осознать взаимосвязь между эпохой модерна, проблемами окружающей среды, несбалансированным и нестабильным экономическим ростом и неравенством.

В конечном счете факты говорили сами за себя, и для того, чтобы их проигнорировать, нужно было проявить силу воли. Именно по этим причинам 2020-й был подходящим годом не только для наживы, но и для экспериментирования с реформами. В ответ на угрозу социального кризиса в Европе, в США и во многих развивающихся странах были опробованы новые способы поддержания благосостояния населения. И в поисках позитивной повестки центристы как никогда активно использовали политику, связанную с проблемами окружающей среды и климатических изменений. Движение «Зеленый новый курс», в отличие от других, не боялось, что COVID-19 отвлечет от иных приоритетных задач, поэтому его политико-экономическая программа оставалась в мейнстриме. Участники зеленого движения имели разные лозунги – «Зеленый рост», «Строй лучше, чем было», «Зеленое дело», но их деятельность так или иначе касалась зеленой модернизации, которая была общим ответом центристов на кризис⁶³.

2020-й отчетливо продемонстрировал, насколько сильно экономическая деятельность зависит от стабильности природной среды. Самые ничтожные мутации вируса в микробе могут нести в себе угрозу для всей мировой экономики. Этот год также показал, каким образом в экстремальных ситуациях всю монетарную и финансовую систему можно направить на поддержку рынков и жизнедеятельности людей. При этом встал острый вопрос, кому и как оказывать поддержку. Осознание этих двух фактов размыли разграничения, которые были основополагающими для политической экономии в течение последних 50 лет: границы между экономикой и природой, между экономикой и социальной политикой, а также политикой как таковой. Кроме этого, имелся еще и третий фактор, который в 2020 г. полностью разрушил краеугольные положения эпохи неолиберализма, – подъем Китая.

Согласно лучшим из имеющихся у нас сегодня научных источников, не должен вызывать удивления тот факт, что вирус пришел из Китая. Быстрые природно-очаговые мутации были вполне предсказуемым результатом биологических, социальных и экономических условий в регионе Хубэй. Было принято считать, что этот процесс носит природный характер, и такое понимание не позволило оценить, в какой степени он был обусловлен экономическими и социальными факторами. Однако находились люди, которые считали, что не все так просто. Одна из наиболее правдоподобных альтернативных теорий утверждала, что вирус распространился вследствие утечки из китайского научно-исследовательского института⁶⁴. Если верить этому, то это происшествие следует воспринимать как новый Чернобыль, происходящий в глобальном масштабе, но лучше завуалированный, как своего рода пример общества риска. Но скорее это была неудачная попытка получить господство над природой, а вовсе не халатность, в результате которой появились опасные побочные эффекты. Более алармистской была точка зрения, согласно которой вирус был разработан в рамках программы создания биологического оружия. Сторонники этой концепции полагали, что Пекин сознательно допустил распространение этого вируса с целью дестабилизации западных государств⁶⁵. Пекин добавил масла в огонь, отказываясь разрешить проведение независимого международного расследования. Китай распространял конспирологические нарративы противоположного содержания, отрицающие все обвинения в свой адрес⁶⁶. В любом случае, какую бы интерпретацию ни содержали эти теории, они исследовали не только вирус и его происхождение. В них давалась интерпретация процесса глобализации и подъема Китая. Такое сочетание этих двух тревожных факторов было чем-то новым.

Когда в 2005 г. Тони Блэр иронизировал над критиками глобализации, главной мишенью его насмешек были их страхи. Их местечковой озабоченности он противопоставлял энергию азиатских стран, твердо вставших на путь модернизации. Для этих стран глобализация открывала широкие горизонты. Блэр признавал, что угрозы глобальной безопасности исходят от исламского терроризма, а также от оружия массового уничтожения, производство которого начал Саддам Хусейн⁶⁷. Это были серьезные угрозы. Если бы они на самом деле реализовались, то это привело бы к гибели огромного количества людей. Это были симптомы того, что глобализация идет не тем путем. Но, несмотря на агрессивность этих угроз, в действительности у них не было ни малейшего шанса изменить статус-кво. В них, по сути, была заложена самоубийственная потусторонняя иррациональность. Если что-то и было утрачено за 10 лет после 2008 г., так это уверенность в устойчивости статус-кво.

Возродившаяся Россия, пополнившая свои закрома с помощью экспорта нефти и газа, первой продемонстрировала незрелость концепции геополитической глобализации. Претензии России были умеренными, чего нельзя было сказать о Китае. В 2011 г. администрация Обамы сделала «ставку на Азию»⁶⁸. В декабре 2017 г. США обнародовали свою Новую стратегию безопасности (National Security Strategy). В ней Индо-Тихоокеанский регион впервые был назван главной ареной, на которой будет происходить соперничество ведущих держав⁶⁹. В марте 2019 г. Евросоюз выпустил аналогичный документ⁷⁰. Этому же примеру последовали министерства иностранных дел Франции и Германии⁷¹. Тем временем Великобритания совершила крутой политический по ворот – от празднования в 2015 г. новой «золотой эры» в отношениях между Китаем и Великобританией к посылке авианосца в Южно-Китайское море⁷².

Военная логика была широко известна. Все ведущие державы являются соперниками, или, по крайней мере, это следует из логики «реалистов». В случае с Китаем существовал дополнительный фактор в виде идеологии. В 2021 г. Коммунистическая партия Китая отметила свою столетнюю годовщину – событие, которое так и не довелось отпраздновать Коммунистической партии СССР. Пекин не скрывал своей приверженности к идеологическому наследию, которое создавалось сначала Марксом и Энгельсом, затем развивалось Лениным, а после него – Мао Цзедуном. Вряд ли можно было с бóльшим чувством, чем это сделал Си Цзиньпин, сказать о том, насколько важно сохранять верность этой традиции, и с бóльшей откровенностью осудить Михаила Горбачева за то, что тот выпустил из рук идеологический компас Советского Союза⁷³. Таким образом, новая холодная война была в действительности оживлением старой холодной войны – холодной войны в Азии. Войны, в которой Запад никогда не был победителем.

Однако между старой и новой холодными войнами существовали два существенных различия. Первое – экономическое. Угроза, которую представлял Китай, возникла в результате самого мощного экономического бума, когда-либо происходившего в мировой истории. Этот бум нанес удар по ряду категорий рабочих в западном полушарии, однако бизнесмены и потребители Западной Европы (и не только они) получили огромную выгоду от развития Китая. Будущее дало бы им еще бóльшую прибыль. Такая ситуация была весьма двусмысленной. Возобновленная холодная война сулила выгоду во всем, кроме экономики. (Вспомним: «это же экономика, тупица».)

Вторым фундаментальным отличием была глобальная проблема ухудшения экологии и роль экономического роста в этом процессе. Когда в 1990-х гг. глобальная климатическая политика появилась в своем современном формате, она проводилась под знаком однополярности. В то время США наносили наибольший вред окружающей среде и всегда отказывались от выполнения международных экологических требований. Китай был бедной страной, и объем производимых им выбросов вредных веществ вряд ли сильно ощущался в мировом масштабе. К 2020 г. выбросы Китаем углекислого газа были больше, чем выбросы США и Европы, вместе взятых. Согласно прогнозам, в ближайшее десятилетие этот разрыв увеличится еще больше. Решение вопроса о климате невозможно представить без участия Китая. Точно так же невозможно вообразить, что без Китая будет дан достойный отпор угрозе возникновения инфекционных заболеваний. Китай обладает самым мощным потенциалом для решения обеих проблем.

Сторонники зеленой модернизации из Евросоюза разрешили эту дилемму в своих стратегических документах, обозначив Китай стратегическим соперником, стратегическим конкурентом и, одновременно, партнером в работе над вопросом климатических изменений. Администрация Трампа решила облегчить себе жизнь, объявив, что такой проблемы не существует. Но Вашингтон тоже метался, решая экономическую задачу и не зная, что выбрать: осудить идеологию Китая, следовать стратегическим расчетам, осуществить долгосрочное корпоративное инвестирование или исполнить желания президента и поскорее заключить сделку. Такая ситуация была нестабильной, и в 2020 г. чаша весов дрогнула. Несмотря на то что президент уже приготовился в начале года отпраздновать завершение первой фазы в торговой сделке с Китаем, летом того же года стратегическая конкуренция и идеологическая борьба перевесили экономические интересы. Теперь Китай был объявлен стратегической и экономической угрозой для США. Китай отнял работу у многих американцев и нелегально присвоил себе американскую интеллектуальную собственность, которая была использована на благо враждебному режиму⁷⁴. В ответ на это правительственные структуры США, занимающиеся разведывательной деятельностью, безопасностью и юридическими вопросами, объявили экономическую войну Китаю. Они умышленно пытались затормозить развитие в Китае высоких технологий – основы современной экономики.

То, что эта эскалация напряженности произошла не раньше и не позже, было в некотором смысле случайностью. Подъем Китая являлся долговременным мировым историческим трендом, событием, на которое каждая мировая держава в конечном счете должна была прореагировать. Но успехи Пекина в борьбе с коронавирусом и проявленная им настойчивость стали для администрации Трампа красной тряпкой. Более того, накалившаяся атмосфера во время выборов в США создала эффекты усиления и индукции, если воспользоваться несколько эвфемистической терминологией Чэня. Команда Трампа не только обвинила Китай в появлении вируса, но перенесла начатую в Америке культурную войну на американских коллаборационистов, сотрудничающих с Китаем. Помимо этого, к лету 2020 г. становилось все более очевидным, что в Америке что-то происходит. Что-то было не в порядке.

Такая нездоровая обстановка в современной Америке складывалась не в первый раз. Президенту Картеру скандальную известность принесло его обращение к американской нации, посвященное этой же проблеме. С обращением он выступил летом 1979 г., в то время когда США ощутили на себе последствия иранской революции и второго энергетического кризиса⁷⁵. В числе прочего рыночная революция 1980-х гг. обещала, что благодаря «американскому утру», прорекламированному Рональдом Рейганом, страна оправится от кризиса. То же самое обещала Тэтчер для Великобритании. Дональд Трамп, тусовщик с Манхэттена 1980-х гг., был живым воплощением новой эры показного богатства. Однако Трамп также олицетворял собой горькую правду того периода – рыночная революция отбросила назад большую часть американского общества. Глобальная мощь Америки в финансовой сфере, в области технологий и в военной промышленности неуклонно росла, но экономика страны, составлявшая основу этого роста, напоминала колосса на глиняных ногах. Пандемия COVID-19 обнаружила печальную картину: система здравоохранения США находилась в плачевном состоянии, а система социальной защиты поставила десятки миллионов граждан США на грань нищеты. Если предложенная Си Цзиньпинем программа «Китайская мечта» и оставалась жизнеспособной в течение 2020 г., то о программах социального развития США этого сказать нельзя.

Таким образом, общий кризис неолиберализма в 2020 г. оказал специфическое и травматичное влияние на Америку в целом и особенно на определенную часть американского политического спектра. Система взглядов правительства США, сформированная сменявшими друг другу администрациями демократов, начиная с Вудро Вильсона и Франклина Делано Рузвельта, дали в руки либералам механизмы, с помощью которых можно было ответить на вызовы, связанные с коронавирусом. Даже новое поколение американских радикалов, возглавляемое Александрией Окасио-Кортес, смогли найти что-то привлекательное для себя в «Новом курсе»⁷⁶. Республиканская же партия и ее националистические и консервативные избиратели, наоборот, в 2020 г. пережили что-то вроде экзистенционального кризиса, который имел крайне негативные последствия для американского правительства, для американской конституции и для отношений Америки с другими мировыми державами. Этот кризис привел к предельной напряженности в период с 3 ноября 2020 г. по 6 января 2021 г. Тогда Трамп отказался признать свое поражение, большая часть республиканцев активно поддержали его попытку опротестовать результаты выборов, а для преодоления социального кризиса и пандемии не предпринималось никаких мер. Наконец, 6 января президент и другие видные представители его партии спровоцировали вторжение толпы демонстрантов в Капитолий.

Разумеется, эти события не могли не вызвать глубокой обеспокоенности за судьбу американской демократии. Кроме того, в американском крайнем правом политическом крыле имеются политики, которых без преувеличения можно назвать фашиствующими⁷⁷. Однако для того, чтобы говорить о них как о настоящих фашистах, Америке 2020 г. не хватало двух элементов. Первый из них – это наличие тотальной войны. Американцы не забывают о Гражданской войне и могут представить себе грядущие гражданские войны. Совсем недавно они принимали участие в экспедиционных войнах, и это вернуло в американское общество милитаристскую политику и военные фантазии⁷⁸. Однако при тотальных войнах общество трансформируется совершенно иначе. В нем формируется единый сплоченный организм, а не отдельные коммандос, как это было в 2020-м.

Второй недостающий элемент в классическом фашистском уравнении, который является более важным для этой книги, – это социальный антагонизм, воображаемая или реальная угроза для общественного и экономического статус-кво. По мере того как в 2020 г. над США сгущались конституционные грозовые тучи, американский бизнес решительно сплотил свои ряды и выступил против Трампа. Кроме того, крупнейшие компании США не побоялись открыто заявить о том, какие бизнес-проблемы их на это сподвигли, включая стоимость акционерного капитала, проблемы, возникающие при управлении компаниями с работниками, разделяющими различные политические взгляды, экономическая важность верховенства закона, а также, что удивительно, ожидаемый спад продаж в случае гражданской войны. Такое единство капитала и демократии в США в 2020 г. должно было бы выглядеть до некоторой степени весьма обнадеживающим. Но только представьте себе на секунду альтернативный сценарий. Что, если бы вирус появился в США на несколько недель раньше, распространяющаяся эпидемия спровоцировала бы массовую поддержку Берни Сандерса и его призывов к универсальной системе здравоохранения, а на проводимых демократами праймериз был бы выдвинут какой-нибудь известный социалист, а не Джо Байден?⁷⁹ Не так сложно представить себе сценарий, при котором все влияние американского бизнеса было бы по тем же причинам использовано в противоположном направлении: поддержка оказывалась бы Трампу, чтобы не дать возможность Сандерсу победить⁸⁰. А что, если бы у Сандерса оказалось большинство голосов? Это стало бы проверкой на прочность американской Конституции и преданности ей наиболее влиятельной социальной группы.

Если мы будем считать 2020-й годом всестороннего кризиса неолиберальной эпохи – кризиса, который затронул окружающую экосистему, внутренние социальные, экономические и политические основы, а также международный порядок, то это поможет нам найти исторические ориентиры. Если рассматривать кризис, вызванный коронавирусом, в таком контексте, то мы должны признать, что он знаменует собой конец периода, начало которого нужно искать в 1970-х гг. Этот кризис также следует считать первым всесторонним кризисом грядущей эпохи антропоцена – эпохи, главной чертой которой являются негативные последствия наших несбалансированных отношений с природой⁸¹.

Однако вместо того, чтобы пытаться поспешно обрисовать непрерывный ход событий этой полувековой истории или стараться мысленно устремиться в будущее, в этой книге я пытался, насколько это возможно, оставаться только в настоящем. Когда в повествовании возникнет такая необходимость, мы будем путешествовать в прошлое и в будущее, но наше основное внимание будет сфокусировано исключительно на событиях, которые произошли между началом пандемии в январе 2020 г. и инаугурацией Джо Байдена.

Такие жесткие хронологические рамки – мой сознательный выбор. С помощью этого подхода можно будет проследить конфликт между прошлым и настоящим, а именно в этом и состоит смысл исторического исследования. Такой подход также представляет собой персональную стратегию, которая помогает справиться с интеллектуальными и психологическими стрессами. В сложившейся ситуации без этого было бы весьма сложно существовать.

Коронавирус заставил миллиарды людей изменить свои планы. То же самое случилось и со мной. В начале этого года я работал над книгой, посвященной проблемам энергетической политики. В ней я хотел проследить политическую экономику углеводородов, начиная с эпохи нефтяных кризисов, а также осветить предысторию «Зеленого нового курса». Подобно многим другим, меня очень интересовал вопрос об эпохе антропоцена – о трансформациях этого периода, вызванных ростом капиталистической экономики; трансформациях, которые ставят под сомнение правомочность разделения истории на историю природы и историю человечества⁸².

В феврале, по мере того как вирус незаметно распространялся по всему миру, я путешествовал по Восточной Африке и впервые глубоко погрузился в историю этого континента. Время от времени я замечал непривычный медицинский контроль в аэропортах, но, как и большинство людей, я еще не понимал, какие драматические события начинают разворачиваться у меня перед глазами. И только 6 марта, в пятницу, когда по пути домой я очутился в похожем на пещеру новом аэропорте Стамбула, я начал осознавать, в какой степени паника охватила людей. Путешественники из разных уголков земного шара щеголяли в защитных масках самых разных видов и форм. Эти маски были чем-то новым, совершенно неподходящим и невозможным во время долгого перелета.

Тот уикенд в Нью-Йорке, когда после прилета из-за разницы во времени моя голова еще была как в тумане, показался мне адом кромешным. Вирус постепенно привел к тому, что началось невероятное снижение экономической активности. Мне внезапно пришлось экспромтом отвечать на шквал вопросов – журналисты буквально атаковали меня, пытаясь выяснить, что могло бы стать продолжением моей книги «Крах», посвященной финансовому кризису 2008 г.

Сама книга «Крах» стала историей, опередившей события. Я планировал приурочить ее к десятилетней годовщине финансового кризиса 2008 г. и завершил работу вскоре после Брекзита и победы Трампа, в самый разгар кризиса, который, казалось, никогда не закончится. Один из моих прозорливых друзей пошутил, что теперь мне придется начать новую книгу – книгу, у которой не будет конца. В марте 2020 г. я был полон сил и готовности засесть за работу. Нарратив «Краха» все больше заставлял думать о нем по мере того, как стремительно падали цены на акции, проседал рынок облигаций, на первые страницы газет попадали новости о сбоях на рынках операций репо, а на повестке дня вновь появился вопрос об установлении центральными банками своповых линий.

К апрелю я убедился, что для меня слишком большая нагрузка – жить в режиме «здесь и сейчас» и одновременно размышлять о политике Джимми Картера в области энергетики. Я сдался перед сложившимися обстоятельствами.

Год 2020 оказался Историческим (с заглавной буквы «И»). Он кардинальным образом отличался от всего, что было раньше. Поэтому эта книга еще более своевременна, чем «Крах». Может показаться парадоксальным, но в связи с этим появляется риск, что окажется «пропущенным» какой-нибудь еще более драматический момент. Если мы попытаемся описать беспокойное время, в котором сейчас живем, то любой нарратив неизбежно окажется субъективным и впоследствии будет пересмотрен. Но если мы хотим осознать события, которые сегодня происходят вокруг нас, мы должны пойти на такой риск. Единственным утешением является то, что такие попытки предпринимают многие. Ведь 2020-й с полным правом можно назвать годом длинных разговоров и рассказов, годом споров и анализа.

Не исключено, что время для такого нарратива еще не пришло, однако, когда мы обдумываем какие-то интерпретации, держим интеллектуальное пари (при этом неважно, проспорим мы его или нет), мы приобретаем что-то весьма ценное – более глубокое понимание того, что в действительности означает высказывание «любая правдивая история – это современная история»⁸³. Действительно, в свете года 2020 эта мысль Бендетто Кроче приобретает новый смысл. Книга, посвященная проблеме климатического кризиса, то есть исторической трансформации природы и последствий этого процесса для нашей истории, написанная в тиши и спокойствии квартиры на Аппер Вест-Сайд, могла бы показаться в чем-то весьма далекой от реальности. Эпоха антропоцена осталась абстрактной интеллектуальной идеей. Кризис, спровоцированный коронавирусом, лишил иллюзии безопасности даже самых защищенных из нас.

Часть I. Заболевание X

Глава 1. Организованная безответственность

СКЕПТИКИ – а скептики были с самого начала – любят подчеркивать самую поразительную, на их взгляд, черту кризиса COVID-19: нечто самое обыденное нам удалось превратить в глобальный кризис. Неважно, какие меры будут приняты, но люди умирают. От COVID-19 умирают такие же люди, которые умирают и от естественных причин, – пожилые люди с букетом сопутствующих заболеваний. В обычной ситуации они умирают от гриппа и пневмонии. Миллионы людей, которые не входят в привилегированное меньшинство богатого мира, умирают от инфекционных заболеваний, таких как малярия, туберкулез и ВИЧ. Но, несмотря на это, «жизнь продолжается». Новый коронавирус SARS-CoV-2, вызывающий тяжелый острый респираторный синдром, по всем стандартам когда-либо зафиксированных инфекционных заболеваний не должен был бы вызывать большое количество летальных исходов. Однако в связи с его появлением были приняты беспрецедентные меры. Во всем мире замерла общественная жизнь, прервалась большая часть торговых операций и приостановился бизнес. Во всем мире это крупномасштабное прерывание нормальной жизни вызвало в той или иной степени недоумение, возмущение, сопротивление, нежелание подчиняться и протест. Совершенно не обязательно принимать точку зрения ковид-диссидентов, чтобы понять историческую подоплеку их позиции. Кризис в области здравоохранения привел к гораздо более широкому кризису. Это было чем-то новым и совершенно неожиданным. Если не искать причину этого феномена в слабой и чересчур протекционистской политической культуре или в сознательной репрессивной политике, а объяснить, что он мог произойти в результате структурного напряжения, возникшего в обществах в начале XXI в., то это помогло бы подготовить почву для понимания причин кризиса 2020 г.

Да, пожилые люди действительно умирают, но при этом важно понимать, в каком количестве, какими темпами и от каких причин. Для любого момента времени показатель смертности можно описать в виде набора вероятностей, которые различаются для разных временных периодов и зависят от возможностей медицины, экономики, системы здравоохранения, а также от достоинств и недостатков системы социального обеспечения населения.

Если говорить в целом, то в последние десятилетия произошел серьезный прорыв в сокращении смертности от болезней, связанных с нищетой населения, – инфекционных болезней, болезней матерей и младенцев, болезней, спровоцированных недостаточным питанием. Тем не менее малообеспеченные люди и жители стран с низкими доходами продолжают умирать в более раннем возрасте и по причинам, которые можно было бы предотвратить. В странах с низким уровнем доходов, например в Нигерии, где ожидаемая продолжительность жизни при рождении составляет 55 лет, 68 % смертей происходят из-за болезней, связанных с нищетой. В Германии, где продолжительность жизни составляет 81 год, доля таких смертей – 3,5 %, в Великобритании – 6,8 %. США по этому показателю находятся где-то между Германией и Великобританией. В 2017 г. затраты на здравоохранение из расчета на душу населения в странах с высоким уровнем дохода были в 49 раз выше (по паритету покупательной способности), чем в странах с низким уровнем дохода⁸⁴.

В богатых странах существуют ужасающие различия в уровне младенческой смертности и смертности при родах, а также ожидаемой продолжительности жизни между представителями разных расовых групп и социальных слоев. Остаются нерешенными такие проблемы, как эпидемия наркомании среди малоимущих и маргинализированных групп населения, астма и отравление свинцом. В Германии 27 % мужского населения с самым низким уровнем дохода умирают, не дожив до 65 лет, в то время как в группе с самым высоким уровнем дохода этот показатель составляет 14 %. Для женского населения эти различия лишь несколько менее драматичны⁸⁵. В Германии, где система медицинского страхования предполагает наличие двух видов страховок, ожидаемая продолжительность жизни 11 % граждан, застрахованных частными компаниями, на 4 года больше, чем у граждан, имеющих государственную страховку⁸⁶. Согласно исследованию 2009 г., в США – стране, которую часто называют самой богатой в мире, – 45 000 человек умирают по причине отсутствия медицинской страховки⁸⁷. В США граждане, которые, согласно данным переписи населения, относятся к группам с низким уровнем доходов, госпитализируются с гриппом и умирают от этого заболевания в два раза чаще, чем граждане, имеющие высокие доходы⁸⁸. Это различие проявляется еще сильнее для возрастной группы 65+.

ТАБЛИЦА I. Причины смерти*

* В некоторых случаях сумма процентов отличается от 100 %, очевидно, это вызвано округлениями.

Источник: https://ourworldindata.org/causes-of-death.

Было бы преувеличением сказать, что данные об этих вероятностях признаются всеми. На первый взгляд они выглядят шокирующими. Они опровергают декларации о том, что нашей главной коллективной задачей является сохранение жизни людей. Но какими бы значительными ни были эти различия, их соотношение, по крайней мере, не вызывает особого удивления. Эти вероятности меняются, правда, постепенно и, как правило, в лучшую сторону. Если говорить о ситуации с коронавирусом, то необходимо отметить чрезвычайно важный факт: в начале 2020 г. единственными инфекционными заболеваниями, которые поражали среднестатистического гражданина в странах с уровнем доходов выше среднего, были инфекции нижних дыхательных путей и грипп, причем в целом они представляли опасность только для лиц преклонного возраста. В США в обычные годы количество смертей от гриппа и пневмонии составляло только 2,5 % от всех смертей. Если добавить к этому смерти от инфекций нижних дыхательных путей, то это составит 10 % от всех смертных случаев⁸⁹. Смерти от гриппа, пневмонии и инфекций нижних дыхательных путей, вместе взятых, составляют 80 % смертей от инфекционных заболеваний. ВИЧ/СПИД, а также заболевания, вызванные желудочно-кишечными инфекциями, в частности бактерией C. difcile, составляют оставшиеся 20 %. Инфекция SARS-CoV-2 пошатнула уверенность в этих вероятностях.

Победа над главными инфекционными заболеваниями была одним из триумфальных событий, произошедших после 1945 г. Это было одно из исторических достижений, сопоставимых с такими, как устранение угрозы голода, обеспечение всеобщей грамотности, создание систем водоснабжения или введение мер контроля над рождаемостью. Повысившаяся продолжительность жизни была тем «секретным соусом», который обеспечивал экономический рост⁹⁰. Замечательно, когда мы потребляем как можно больше. Еще лучше – если мы проживем как можно дольше, чтобы иметь возможность радоваться процессу потребления. Согласно одному из исследований, если в расчетах правильным образом учесть бóльшую продолжительность жизни, которая была достигнута в XX в., то это удвоит оценку роста американского уровня жизни⁹¹. К 1970-м гг., когда стала реальной окончательная победа над оспой и полиомиелитом, этот триумфальный успех породил идею эпидемиологического перехода⁹². Инфекционные заболевания были обречены на то, чтобы остаться в прошлом.

Самых больших успехов в этом направлении удалось добиться западным странам. Однако осуществление эпидемиологического перехода было общим стремлением всех стран в эпоху модернизации. Такие же чаяния, как и у западных стран, были у СССР и у коммунистического Китая⁹³. И это неудивительно – ведь в качестве коллективистского проекта, во главе которого стояли государственные структуры, такая программа в большей степени соответствовала политической идеологии СССР и Китая, чем западных стран. Крайнее проявление такой политики демонстрировала переживавшая тяжелые времена Куба, которая создала крепкую систему здравоохранения и разработала масштабную программу глобальной медицинской помощи. Коммунистические режимы не видели никакого противоречия между принесением в жертву десятков миллионов жизней во имя построения социализма, принудительными кампаниями по контролю над рождаемостью (подобно китайской политике «одна семья – один ребенок») и масштабными коллективными усилиями по спасению жизней и по борьбе с инфекционными заболеваниями.

Каким бы чрезвычайно важным ни был этот процесс, в самый момент триумфа 1970-х гг. борьба с инфекционными заболеваниями начала подвергаться сомнениям. Грипп так и остался непобежденным. Это заболевание, с одной стороны, является широко распространенным, а с другой стороны, часто недооценивается как возможная причина смерти. Вследствие этой болезни наблюдается увеличение количества умерших от любых заболеваний – такие смерти ежегодно фиксируются на регулярной основе⁹⁴. Это выглядит как нормальная ситуация, поскольку большое количество этих смертей объясняется иными, более конкретными причинами, такими как пневмония или инфаркт. Грипп – очень заразное заболевание. Попадание вируса в организм и инфицирование происходят практически одновременно. А это, в свою очередь, означает, что тестирование и введение карантина в этом случае бесполезны. Поскольку вирус гриппа мутирует очень быстро, вакцинация эффективна в лучшем случае лишь частично. Спасает лишь то, что летальность от гриппа невысокая.

Иначе обстоят дела с новыми инфекционными заболеваниями, с которыми специалисты начали сталкиваться еще в 1970-е гг. Вызывающий ужас вирус Эбола был выявлен в 1976 г., СПИ Д – в 1981 г. На Западе ВИЧ/СПИД продолжает распространяться в основном среди стигматизированных меньшинств. В Африке к югу от Сахары это заболевание стало кризисом поколения молодых гетеросексуальных людей и в первую очередь женщин⁹⁵. К 2020 г. ВИЧ/СПИД уже унес 33 млн жизней. В 2020 г. от этой болезни умрет приблизительно 690 000 человек⁹⁶. Итак, если говорить об инфекционных заболеваниях, то, как оказалось, история борьбы с ними еще далека от завершения.

Действительно, по мере того как ученые продолжали исследовать мутации заболеваний и их циркуляцию, обнаруживалась ситуация весьма хрупкого равновесия. Современная наука, новые технологии, медицина, экономическое развитие – все это могло бы обеспечить нас более надежными средствами борьбы с заболеваниями. Однако эти же самые факторы способствовали появлению угроз, связанных с новыми инфекциями⁹⁷. Парадигмы возникновения инфекционных заболеваний, предлагаемые учеными начиная с 1970-х гг., так же как модели климатических изменений и экологических систем, которые создавались в это же время, содержали серьезную критику нашего современного образа жизни, нашей экономики и выстроенной на ее основе общественной системы⁹⁸. Использование всех мировых земельных ресурсов, постоянное вторжение в те места, где еще сохранилась дикая природа, разведение в промышленных масштабах свиней и кур, гигантские города с пригородами, глобальная мобильность в наш век высоких скоростей, стимулируемое торговыми структурами бездумное использование антибиотиков, безответственное распространение фейковых новостей о вакцинах – все эти факторы сошлись воедино и создали для новой болезни такую окружающую среду, которая, вместо того чтобы сокращать риски, создавала все более опасную обстановку. Разумеется, все эти факторы в той или иной степени существовали в течение как минимум двух последних тысячелетий. Передовые для своего времени городские поселения Римской империи когда-то пали жертвой пандемий, охвативших всю Евразию. Однако в конце XX в., несмотря на успехи медицины и вновь обретенный достаток, началась стремительная эскалация другой потенциальной угрозы. Осознавали мы это или нет, но все мы так или иначе оказались втянутыми в новую «гонку вооружений» между человеком и природой.

Это была серьезная диагностика угроз, порождаемых современным образом жизни. Сегодня существуют группы, возглавляемые антипрививочниками, которые пытаются оспорить эту логику. Но эти люди – своего рода маргиналы. Противоречивыми оказались не сами предостережения о появлении инфекционного заболевания, а то, насколько мы готовы взять их на вооружение. Если специалисты предупреждают нас о том, что наша современная социально-экономическая система постоянно создает риски появления инфекционных заболеваний, как мы на это реагируем?

Если мы хотим радикально решить эту проблему, мы должны приложить разносторонние усилия для того, чтобы выявить потенциальные вирусные угрозы. Эти действия должны сопровождаться регулярным контролем за использованием земли и внесением принципиальных изменений в систему промышленного фермерства⁹⁹. Такие трансформации неизбежно приведут к столкновению различных интересов, включая гигантские мировые агропромышленные компании, азиатских птицеводческих магнатов, коррумпированных городских чиновников в Южном Китае и нелегким трудом добывающих свой хлеб фермеров из самых бедных регионов мира¹⁰⁰. Необходимо будет изменить гастрономические привычки граждан с более высокими доходами, которые включают в рацион все больше мяса и молочных продуктов. Неудивительно, что реальные политические изменения пока являются явно недостаточными. Чиновники, курирующие вопросы здравоохранения, предпринимают попытки внедрить контроль над соблюдением санитарных норм на промышленных фермах и навести порядок на рынках, торгующих мясом диких животных. Время от времени издаются местные запреты на отлов диких животных. Однако борьба с более важными источниками распространения инфекционных заболеваний так и не ведется.

На мировом уровне существует Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ). В этой организации тысячи высокопрофессиональных, мотивированных представителей со всего мира, имеющих самые хорошие намерения, ведут упорную борьбу за здоровье людей. Однако в качестве всемирного агентства здравоохранения для быстро развивающегося мира, населенного 7,8 млрд людей, ВОЗ представляет собой что-то вроде потемкинских деревень. ВОЗ приняла программу бюджета на два года (2018–2019), в которой было заложено не более 4,4 млрд долл., то есть меньше, чем бюджет одной больницы какого-нибудь крупного города¹⁰¹. Финансирование ВОЗ поступает из самых разных источников, включая национальные правительства, частные благотворительные фонды, Всемирный банк, а также крупные фармацевтические компании. В 2019 г. взнос одного из ее крупнейших доноров – фонда Билла и Мелинды Гейтс (Gates Foundation) – был сопоставим со взносами национальных правительств США и Великобритании и превысил взнос Германии. Влиятельная международная ассоциация Rotary International внесла такую же, если не бóльшую, сумму, что и правительства Китая или Франции. В общей сложности ВОЗ может позволить себе тратить не более 30 центов в год на одного жителя Земли.

Деятельность ВОЗ обусловлена ее зависимостью от доноров. Кампании по ликвидации опасных заболеваний, таких как полиомиелит, являются ее приоритетными задачами. ВОЗ играет ключевую роль в мониторинге появления и исчезновения заболеваний по миру. Это техническая сторона ее деятельности. Кроме того, эта организация осуществляет и чисто политическую миссию. Начиная с первой половины XIX в. международное регулирование в области здравоохранения сталкивалось с двумя главными проблемами. Во-первых, это были опасения западных стран, связанные с угрозой распространения заболеваний с востока на запад, а во-вторых, интересы приверженцев свободной торговли, которые стремились ограничить использование таких обременительных мер контроля над общественным здоровьем, как, например, длительные карантины¹⁰². За этим стояло их стремление не допустить, чтобы эпидемия стала поводом для прерывания торговли.

Эти два фактора продолжают быть головной болью ВОЗ. Стремясь скоординировать борьбу за здоровье общества в глобальном масштабе, ВОЗ оказывается в плену самых противоречивых чувств. С одной стороны, в этих факторах она видит корень зла в распространении инфекций, с другой стороны, в ее профессиональные обязанности входит своевременное принятие решительных мер. Кроме того, ВОЗ опасается, что она может столкнуться с негативными последствиями, если в результате ее решений будут приняты ненужные и дорогостоящие ограничения на перемещения граждан и на торговлю. После глобальной паники, возникшей в связи с обнаружением чумы в индийском городе Сурат в 1994 г., и после полного запрета на путешествия во время кризиса, вызванного распространением SARS в 2003 г., в адрес ВОЗ поступили требования выработать более сдержанный подход к ограничениям на путешествия¹⁰³. Точно так же после окончания эпидемии свиного гриппа в 2009 г. против ВОЗ была начата шумная кампания. Некоторых из ее чиновников обвиняли в искусственном увеличении объема рынка дорогостоящих вакцин¹⁰⁴. Принятие крайне непростого решения в пользу той или иной стратегии в условиях нестабильного и ограниченного бюджета грозило катастрофой¹⁰⁵.

Финансирование ВОЗ (объемы донорских вкладов на 30 июня 2020 г., в %)

Источник: WHO, via A. Gross and J. Pickard, “Johnson to Boost W HO Backing with £571m Vaccine Pledge,” Financial Times, September 25, 2020.

Британский экономист лорд Николас Стерн однажды заметил, что изменения климата являются результатом самого серьезного из когда-либо зафиксированных провалов рынка – его неспособности установить цену для издержек, вызванных эмиссией CO_2¹⁰⁶. Если это так, то, как обнаружил коронавирусный кризис 2020 г., неспособность рынка создать адекватную защиту от глобальной пандемии может занять второе место в этом списке провалов. Никаких гарантий не может дать даже глобальная инфраструктура здравоохранения, имеющая лучшее финансирование, а в начале 2020 г. инвестиции в мировую систему здравоохранения были смехотворно малы для того, чтобы справиться с рисками, возникшими в связи с пандемией.

Если мы будем рассуждать о пандемии только с точки зрения «провалов рынка», мы преуменьшим серьезность существующей проблемы. Наши действия в ответ на вызовы пандемии затрагивают не только экономические ценности. На кону стоят базовые проблемы сохранения общественного порядка и политической легитимности.

Если бы правительства могли просто не обращать внимание на эпидемические угрозы, для предотвращения которых их действия были явно недостаточными, или если бы обычная жизнь могла и дальше продолжаться, невзирая на резкий всплеск смертности среди населения, тогда неадекватное инвестирование в здравоохранение имело бы свое циничное оправдание. Но на самом деле одной из основ, на которой строится современное общество, является обещание государства беречь жизни своих граждан. Неслучайно на фронтисписе к «Левиафану» Томаса Гоббса размещен рисунок, на котором изображены чумные доктора¹⁰⁷. При таком понимании проблемы, для того чтобы современное государство могло позволить опасной пандемии беспрепятственно бушевать в стране, потребовалась бы решительная деполитизация или, как минимум, постепенный процесс «ожесточения» общества. В 2020 г. внедрять в умы граждан идею о том, что COVID-19 – «это просто грипп», оказалось гораздо сложнее, чем могли представить себе защитники этой концепции.

Правительства разных стран и не собирались игнорировать угрозу пандемии. За последние десятилетия по всему миру были созданы специализированные структуры, задача которых состоит в том, чтобы осуществлять подготовку к потенциальным биомедицинским катастрофам¹⁰⁸. У сотрудников этих структур военное мышление. Они изначально предполагают, что угрозу на самом деле преодолеть нельзя, а вера в то, что инфекционное заболевание можно взять под контроль, – это сказки, которые нам рассказывают оптимистичные чиновники из сферы общественного здравоохранения. Работа специалистов по пандемиям состоит в том, чтобы подготовиться к угрозе, которая никогда полностью не будет устранена. Кроме того, эта угроза постепенно становится более серьезной. Показательно, что начиная с 1990-х гг. «подготовка» стала основной миссией все большего количества таких структур в различных странах мира.

Это крайне серьезное, но при этом весьма неблагодарное занятие. Оно связано с огромными рисками. Все мы легко можем себе представить, что мир охватила вспышка заболевания типа лихорадки Эбола или высококонтагиозного гриппа, сравнимого по уровню летальности с испанкой. Однако в то же время у нас нет никакой готовности произвести коренные структурные изменения в продовольственной цепочке или в транспортной системе, что позволило бы снизить риски или даже инвестировать в создание адекватной системы общественного здравоохранения. Поэтому неудивительно, что в 2019 г. практически все правительства мира обнаружили явно недостаточную степень подготовленности к пандемии¹⁰⁹. Это классический случай ситуации, которую Ульрих Бек назвал «организованной безответственностью»¹¹⁰. А в этом заложен потенциал не только социально-экономического срыва, но также и политического кризиса.

Перед лицом неожиданно возникшей угрозы для жизни публичные органы власти не могут оставаться безучастными. Они всячески пытаются так или иначе отреагировать на появление нового заболевания. И при этом их реакция может оказаться какой угодно. В самый разгар эпидемии губернатор штата Нью-Йорк Эндрю Куомо сделал смелое заявление: «Сколько стоит человеческая жизнь? Если вы спросите меня, какова цена человеческой жизни, то я скажу, что человеческая жизнь бесценна»¹¹¹. Несмотря на очевидную нереалистичность этих слов, никто не захотел с ним спорить.

В публичном дискурсе – в отличие от реальной практики повседневной жизни, где реально существуют шансы на жизнь и шансы на смерть, – жизнь и смерть не соизмеряются с другими приоритетами. Если бы нам нужно было ранжировать жизнь и смерть, то они попали бы в разные категории. Перспектива смерти любого человека, не говоря уже о массовых смертях, неизбежно прерывает общественные или политические дебаты. Такой шок, как пандемия, подталкивает нас к действиям. Однако даже нормальная, еще доэпидемическая матрица жизни и смерти политически нестабильна. Поскольку эта матрица отражает существующее в обществе скандальное неравенство, обычная смерть воспринимается как нечто привычное – до тех пор, пока она не требует оправдания. Таким образом, то, что пандемия совпала с широкомасштабными политическими волнениями, связанными с движением Black Lives Matter, которые продолжались все лето 2020 г., было совершенно логичным. Как ярко продемонстрировали эти события, даже одна-единственная жизнь, отнятая незаконным способом, может спровоцировать мощное политическое движение. Если смерть становится актом мученичества, она приобретает огромную силу.

Движение Black Lives Matter подпитывалось существованием глубокой исторической несправедливости. Оно увязало настоящее с прошлым и продемонстрировало связь убийства, произошедшего 25 мая 2020 г., с предшествующими веками несправедливости. Это движение оказалось таким сильным еще и потому, что в контексте вышедшей из-под контроля пандемии гнев и возмущение по поводу прошлого были перемешаны со страхом будущего¹¹². Несправедливость, проявленная в 2020 г., заставила нас задуматься о том, сколько еще чернокожих американцев окажутся жертвами насилия, дискриминации и нищеты.

Степень политической ответственности измеряется на основе прогнозов на будущее и предостережений по поводу того, что может произойти в будущем¹¹³. Чем сильнее угроза, которая нас ждет в будущем, тем больше ответственность. Неспроста государствами часто принимались законы против гадалок и пророков, предсказывающих конец света¹¹⁴. И дело вовсе не в том, что их методы вызывают подозрение. Просто их предсказания – хорошие или плохие – имеют свойство нарушать общественное спокойствие. И все же в XXI в. не существует законов, которые были бы направлены против ученых-социологов и эпидемиологов, предрекающих наступление катастрофы. А те, в чьих руках находится власть и деньги, цепляются за любой прогноз, который им могут предложить эти ученые.

В начале 2020 г. мы еще не знали, какое количество людей по всему миру станут жертвами COVID-19. В то время нам доподлинно было известно только о пугающих уровнях смертности от SARS в 2003 г. и MERS в 2012 г. Специалисты, в частности эпидемиологи из лондонского Imperial College, которые ввели в свои модели самые первые данные, поступившие из Китая и Италии, прогнозировали, что COVID-19 унесет жизни многих миллионов людей¹¹⁵. Даже правительства тех стран, которые, как считалось, занимали жесткую позицию по отношению к введению антиковидных мер, не могли просто проигнорировать эти цифры.

В стрессовых ситуациях, когда мы рисуем в своем воображении, каких масштабов может достичь катастрофа, размеры современного общества повергают нас в ужас. Если вирус привел бы к смерти 1 % американцев, то общее число умерших составило бы 3,3 млн человек, то есть вдвое больше, чем было убито во всех войнах, в которых участвовали США с момента их основания. Смерть 1 % населения Европы составила бы 5–6 млн человек, что соизмеримо с числом жертв Холокоста. Один процент мирового населения – это приблизительно 78 млн человек, что больше, чем все потери в Первой и Второй мировых войнах, вместе взятые. Если бы количество умерших от COVID-19 составляло бы такой же процент от современного мирового населения, что и количество умерших от гриппа испанки в 1918–1919 гг., то общее количество жертв было бы больше 200 млн человек. Мир XXI в. огромен. Сама мысль о том, насколько он велик, в 2020 г. приводила в отчаяние чиновников здравоохранения.

Убежденные скептики будут гнуть свою линию. Вы говорите, что любая жизнь важна. Это, говорите вы, оправдывает карантины, и неважно, какой ценой за них придется платить. И все-таки насколько важна жизнь?

Безусловно, это не тот случай, когда можно сказать, что жизнь священна и этот вопрос не подлежит обсуждению. Не только социальная статистика свидетельствует о том, что миллионы людей по всему свету, включая богатые страны, умирают вследствие отсутствия должного лечения – многие современные бюрократии при распределении ресурсов как нечто само собой разумеющееся кладут на одну чашу весов вероятности жизни и смерти, а на другую – их стоимости. Ежедневно рабочие по всему миру подвергают свои жизни смертельной опасности для того, чтобы их работодатели могли сэкономить на издержках. Когда мы подсчитываем, во что нам обойдется разработка новых лекарств или использование мер безопасности на рабочих местах, выделение больничных коек для госпиталей или уменьшение загрязнения окружающей среды, мы начинаем измерять ценность человеческой жизни в цифрах.

С одной стороны, включение смертей в экономические расчеты неизбежно, а с другой стороны, так же, как и их рассмотрение в качестве политического феномена, нестабильно и спорно. По этому поводу два выдающихся экономиста сделали осторожное замечание: «Хотя стоимость человеческой жизни оценить невозможно, экономисты разработали технику оценки „статистических жизней“, то есть измерения того, в какую сумму люди оценивают сокращение риска смертности и заболеваемости»¹¹⁶. Согласно регулярно проводимым опросам, в США рабочие согласны, чтобы им платили приблизительно на 1000 долл. меньше, если это уменьшит риск смерти на рабочем месте на 1/10 000. Тогда, следуя экономической логике, можно сделать следующий вывод: в большой компании со штатом 10 000 человек ее сотрудники, чтобы спасти одну жизнь, будут готовы расстаться с 10 млн долл. Именно таким образом выводится оценка так называемой «стоимости статистической жизни», или ССЖ. Цифра в 10 млн долл. признается Министерством здравоохранения и социального обеспечения США, Управлением по защите окружающей среды США, а также Министерством транспорта США. При анализе издержек и прибыли Всемирный банк исходит из стоимости статистической жизни в размере 3,8 млн долл. Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), в состав которой входят богатые страны, применительно к европейцам использует этот показатель в размере 3,6 млн долл.¹¹⁷

Эта методика имеет серьезные недостатки. ССЖ – это не та сумма, которую человек, имеющий неограниченный бюджет, готов заплатить за то, чтобы сохранить свою жизнь. И это не те деньги, которые мы бы заплатили, имея ограниченные средства. Это совокупная величина, полученная на основе низкозатратных инкрементальных решений. Показатель «стоимость статистической жизни» продолжает использоваться за неимением более подходящего. Его достоинствами являются простота и эгалитарность. Более того, этот показатель не выглядит чем-то странным и, находясь в диапазоне от 3 млн до 10 млн долл., представляет солидную сумму, достаточную для того, чтобы утверждать, что любая жизнь действительно важна. Если ввести эти величины в хорошую прогностическую модель, можно легко получить весьма впечатляющие результаты. Предположим, например, что с помощью превентивных мер удалось спасти жизни 1 млн человек, что составляет не более одной трети от 1 % населения США. При этом экономическая выгода составила бы порядка 10 трлн долл., то есть половина совокупного ВВП США в докризисный период. Даже если не брать в расчет социальные последствия миллиона смертей, 10 трлн долл. – вполне оправданная мотивация для того, чтобы начать действовать.

Однако показатель ССЖ является в некотором роде фальсификацией. В нем не делается различия между здоровым молодым человеком и восьмидесятилетним стариком с многочисленными хроническими заболеваниями. Даже если допустить, что все жизни имеют одинаковую стоимость, в этом показателе не учитывается главная проблема, возникшая в пандемию. Коронавирусная инфекция унесла жизни многих пожилых людей, и, по словам одного из ведущих экспертов, «адекватный» показатель ССЖ для категории 65+ является «очень неопределенным»¹¹⁸. Эта проблема становится еще более запутанной, если мы учтем такие факторы, как богатство и доход. Зажиточные пожилые люди высоко ценят возможность продлить жизнь. Они рассчитывают на то, что в богатых обществах на здравоохранение будут выделяться огромные суммы денег. А что, если те средства, которые они готовы пожертвовать для продления собственной жизни, будут использованы в целях такой экономической политики, которая нанесет непропорциональный ущерб молодым людям, имеющим гораздо более низкие доходы? Каким же образом тогда мы должны делать выбор в пользу той или иной опции?

При принятии решений по поводу распределения скудных ресурсов, выделяемых на медицину, в системах здравоохранения некоторых стран используется более широкий список параметров для измерения качества жизни. Так, например, Национальный институт здоровья и качества медицинской помощи Великобритании использует индекс QALYS – показатель, отражающий количество лет, скорректированных на качество жизни. На основе этого показателя определяется объем выделяемых лекарств и медицинских услуг в системе здравоохранения. Однако масштаб этих решений о жизни и смерти имеет весьма ограниченный характер. Выбор производится между специфическими альтернативами, за закрытыми дверьми и не в момент общего кризиса, когда к системе здравоохранения приковано пристальное внимание всех средств массовой информации¹¹⁹. На секунду представим себе, что будет, если мы распространим такой механизм принятия решений на процесс выработки коллективного ответа на коронавирусную инфекцию. Тогда нам придется ответить на следующий вопрос: каким будет наш выбор, если на одну чашу весов поставлены жизни пациентов, главным образом пожилых, которых можно было бы спасти путем введения решительного и повсеместного карантина, а также уменьшение страданий тех, кто долго и мучительно борется с COVID-19, а на другую – судьбы 1,6 млрд молодых людей, чей образовательный процесс был прерван, или сотен миллионов потерявших работу, или десятков миллионов голодающих в результате мирового экономического карантина?

Это спорный, очень нелегкий и даже грубый вопрос. Если отвечать на него со всей серьезностью, то нам придется учесть такой фактор, как системные последствия неконтролируемой пандемии: коллективная психологическая травма, институциональный ущерб, вероятность появления долговременных проблем со здоровьем, риск мутации вируса. И это только некоторые аспекты этой проблемы. В любом случае такого рода подсчеты и составляют базу, на которой основывается «экономическая» критика мер, принимаемых против COVID-19. Те, кто выступает с такой критикой, утверждают, что, как бы неприятно это ни было, следует посмотреть правде в глаза и прийти к компромиссному решению. Ведь в конечном счете существует понятный язык, на котором может быть сформулирован такой компромисс.

В конце марта 2020 г. вице-губернатор Техаса Дэн Патрик на недолгий период стал знаменитостью после того, как в интервью Fox News сказал, что он, будучи пожилым человеком, готов пожертвовать своей жизнью на благо экономики. Затем он добавил, что, по его мнению, «в нашей стране огромное количество бабушек и дедушек, которые думают точно так же… Пока никто не обратился ко мне с вопросом: „Готовы ли вы, как пожилой человек, пожертвовать жизнью ради того, чтобы Америка оставалась для ваших детей и внуков той Америкой, которую любят все американцы?“ Если такова цена вопроса, я готов на это пойти»¹²⁰. В таком же духе на китайском телевидении выступали пожилые пациенты с коронавирусом, произнося пламенные патриотические речи, лежа на больничных койках. Они соглашались на изоляцию и в перспективе – на возможную смерть в одиночестве, и это был их вклад в общее дело.

Появляется сильный соблазн не обращать внимания на программу китайского телевидения, посчитав ее пропагандой, и на Патрика, назвав его безответственным защитником интересов техасского бизнеса, отстаивающим стратегию личной самоизоляции из своего богатого загородного дома. Однако прежде, чем мы забудем о Патрике и о китайском телевидении, стоит задуматься о важных эмоциональных и социальных темах, затронутых в их призывах. Идея «умереть за экономику» выглядит откровенным гротеском, однако призыв пожертвовать жизнью ради нации или ради семьи является краеугольным камнем традиционной концепции государства и общества. Логика войны состоит в том, что меньшинство, как правило мужчины призывного возраста, подвергается риску во имя общественного блага. В ситуации тотальной войны эти риски распространяются на все население. Экономика – это не второстепенный, а самый главный фактор в такой борьбе. Компромиссы имеют смысл, только когда речь идет об идентификации себя со страной и об экзистенциальной коллективной угрозе. Людские потери – будь то потери на поле боя, при снабжении фронта или в глубоком тылу – должны переноситься со стоицизмом. Мы в долгу перед нашими героями – их жизни принесены в жертву не напрасно, и мы всегда будем о них помнить.

В 2020 г. вся эта риторика, связанная с рисками, жертвованием и доблестью, использовалась достаточно широко, но избирательно. На протяжении всего кризиса работники здравоохранения находились под серьезной угрозой. Высокие риски распространялись также и на категорию, получившую название «работники служб жизнеобеспечения». Эта категория включала в себя складских работников, курьеров по доставке продуктов и водителей автобусов. Аптечных работников называли героями – ведь, по общему признанию, они находились «на передовой» борьбы с пандемией. Представителей этих профессий, по крайней мере работников системы здравоохранения, чествовали. Во многих городах сложился вечерний ритуал – жители приветствовали врачей аплодисментами и скандировали слова благодарности.

Однако в 2020 г. обнаружилась еще одна интересная деталь: в большинстве мест, где проводились открытые общественные дебаты, оказалось, что риторика стоицизма, героизма и жертвенности была не беспредельной. Молодые матери, которые работали в больницах медсестрами, не имели необходимых средств индивидуальной защиты, но, рискуя собой, делали интубацию восьмилетним пациентам, сражаясь за их жизни. Их по праву называли героями. Но, как оказалось, распространить на всех эту логику героизма было нелегко. Должны ли были школы, которым те же медсестры доверяли своих детей, продолжать обычную работу, даже если это означало бóльший риск для учителей и сотрудников школ? Стоило ли упаковщикам мяса рисковать жизнью ради того, чтобы гамбургеры продолжали бесперебойно поступать на рынок? На какие самоограничения должны были пойти молодые люди, чтобы защитить своих бабушек и дедушек? Неизведанная и покрытая тайной новая угроза отчетливо продемонстрировала, что мы в действительности не знаем, кто кому и чем обязан. Мы боролись за то, чтобы решить, как мы должны принимать решения¹²¹.

Было бы исторически наивным полагать, что на такие вопросы когда-нибудь находились легкие ответы. Многие ретроспективные рассказы о коллективной солидарности, проявленной во время Второй мировой войны, сильно приукрашены¹²². Первая тотальная война XX в. – Первая мировая война – спровоцировала революционные волнения во всем мире. Коронавирус не вызвал таких драматических событий. Однако вполне реальным кажется, что могут наступить общественный раскол и разобщенность. Трудности, возникшие при поиске общего языка, на котором можно было бы обсудить все сложные общественные компромиссы и упорядочить их разумным и приемлемым образом, привели к противоборству, непониманию, бесчеловечной риторике, обвинениям и институциональному хаосу.

В любом случае, когда в начале 2020 г. внезапно появился вирус, времени на раздумья практически не было. Все стратегические компромиссы и расчеты выгодности затрат померкли перед потенциальной угрозой – неизвестное заболевание могло привести к массовым смертям и институциональному краху. Эти страхи ощущались в репортажах из больниц Уханя, из итальянского Бергамо, из района Куинз в Нью-Йорке, с улиц Гуаякиля в Эквадоре. Переполненные отделения интенсивной терапии, охваченные паникой пациенты, ужас в связи с необходимостью установления очередности при оказании медицинской помощи, нехватка холодильного оборудования в моргах, мертвые тела, лежащие в наскоро сколоченных гробах прямо на улицах, – все это было как какой-то кошмарный коллаж.

Борьба шла не за более широкие коллективные компромиссы, а за нормальное функционирование тех институтов, которые, как хотелось верить, могли установить хоть какой-то контроль над критическими ситуациями, – ситуациями, когда вопрос идет о жизни и смерти. Первые попытки сдержать распространение вируса не дали желаемого эффекта, и главной целью политики борьбы с пандемией стала защита системы здравоохранения. Именно в этом и заключалось «выравнивание кривой»¹²³. Если мы не могли остановить распространение заболевания, если в конечном счете независимо от того, какие меры принимались, заболеть было суждено такому же количеству людей, очень важно было добиться того, чтобы это не произошло одновременно и чтобы медицинская система могла продолжать функционировать и спасать человеческие жизни. В конце концов главная задача состояла в том, чтобы минимизировать количество смертных случаев. А для этого было необходимо не допустить переполнения реанимационных отделений.

Понятно, что больницы являются тем центром, в котором располагается медицинское оборудование, где проводится лечение, где решаются вопросы жизни и смерти¹²⁴. Больничная система также является одной из структур, определяющих степень модернизации общества. Известный французский философ Мишель Фуко поставил больницы в один ряд с богадельнями, тюрьмами, казармами, фабриками и школами. Все эти заведения являются институтами, которые к началу XIX в. сформировали матрицу либеральных представлений как об индивидуальных свободах, так и об общественном порядке¹²⁵. Говоря о сегодняшнем мире, к этому списку можно также добавить гигантские вместилища современной жизни, такие как офисы, торговые центры, гостиницы, казино, парки развлечений и спортивные арены. Помимо статичных инфраструктур мы здесь должны также упомянуть о строго организованных современных транспортных средствах – о метро, железных дорогах и самолетах, то есть обо всех тех местах, где мы стоим в очередях, где нас просвечивают и досматривают, где мы передвигаемся в толпе.

В связи с риском инфицирования все эти основные «контейнеры» современной жизни оказались под воздействием массового коллективного давления. Мысль о том, чтобы вновь открыть школы, рестораны, торговые центры и арены, вызывала страх – не приведет ли это к коллапсу системы здравоохранения? С другой стороны, остановка функционирования этих институтов грозила катастрофой. Действительно, прекращение регулярной работы этих предприятий и стало катастрофой. Когда мы закрываем двери крупных институциональных комплексов, жизнь, как известно, останавливается. Тогда мы вынуждены рассчитывать только на маленькие семейные предприятия, что для нас совершенно непривычно. Жизнь продолжалась на открытых пространствах, таких как городские парки, которые не подвергались столь строгому регулированию. Жизнь активно продолжалась и в виртуальном пространстве, в онлайне. Вовсе не карантин был угрозой того, что современные организующие структуры превратятся в центры массового распространения инфекции, то есть, образно говоря, тюремные паноптикумы будут использоваться как чашки Петри. Опасность таилась в том, что такие центры сосредоточения общественной жизни могли сгенерировать взрывной рост инфекции. Это, в свою очередь, делало идею о компромиссе между контролем над заболеванием и «экономикой» не только интеллектуально нагруженной и спорной с политической и моральной точки зрения, но и безнадежно нереалистичной.

Экономика – это абстракция. Возможно, вполне реальная, но все-таки абстракция. Это набор идей, концепций и статистических данных, объединяющий реальных людей и реально существующие объекты, реальные цепочки производства и воспроизводства¹²⁶. В нормальной ситуации такие показатели, как ВВП, адекватно охватывают всю эту совокупность, но в то же время создают обманчивое чувство разделения, вследствие чего может показаться, что определенный смысл имеет «компромиссный выбор» в пользу ВВП в ущерб другим общественным императивам. Появление вируса создало иллюзию, что существует экономика, которая отделена от общества. А вирус с огромной скоростью размножался и передавался через организмы работников и через воздух, циркулирующий на рабочих местах. Я не хочу сказать, что все в этом мире одинаково взаимосвязано. Как нам суждено было обнаружить, существует более или менее изолированный кругооборот товаров и денег, который может продолжать функционировать и в условиях пандемии. Однако этот кругооборот осуществляется в таких масштабах, что выявляет ограничения самой идеи народного хозяйства. Глобальная капиталистическая деятельность и мировой бизнес только частично пересекаются с народным хозяйством той или иной страны. Не исключено, что вам удастся сохранить малый бизнес или даже крупный, если вы отправите на карантин своих сотрудников. Но нет никакого смысла рассуждать о поддержании в рабочем состоянии «американской экономики» или «немецкой экономики», если в то же время происходит борьба с крайне заразным заболеванием в школах, в публичных местах, в автобусах и метро, в домах граждан.

Если, как это удалось сделать азиатским странам, распространение заболевания было полностью остановлено по всей социо-экономической системе, то эффект от этого был незамедлительным и сильным – были сохранены нормальные взаимосвязи между экономикой, обществом и политикой. Как и в победоносной войне, выздоровление можно было праздновать как коллективный триумф. Какими бы ни были жертвы, можно было считать, что они принесены во имя победы, завоеванной разумной ценой. Если же, как это случилось в Европе и на Американском континенте, эпидемия вышла из-под контроля, то появилась необходимость более жесткого выбора. Потеря этого контроля и введение чрезвычайных коллективных мер по его восстановлению и явились причиной появления антагонистичной и спорной риторики компромиссов. Нельзя сказать, что ситуация была совсем безвыходной. Не исключено, что, как это было сделано во многих странах Европы и Американского континента, действительно стоило так или иначе вернуться к нормальной жизни и принимать необходимые меры, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Однако те страны, которые смогли достичь такого баланса, сделали это не путем поиска компромисса между экономикой, с одной стороны, и общественными и медицинскими потребностями – с другой. Они нашли разнообразные точки соприкосновения между этими областями и взяли их под общий контроль. Это могло выглядеть иллюзией социальной сплоченности или кошмаром контроля. Это вызывало много споров. Ситуация оказалась крайне невыгодной для тех, у кого было недостаточно ресурсов для обеспечения предписанных антиковидных мер. Однако, как было продемонстрировано администрацией Трампа летом 2020 г., еще более драматичными оказались последствия прекращения этой борьбы. Затем, в течение короткого безумного периода длиной в несколько месяцев, можно было наблюдать, как в США разрывались связи между политикой, обществом и экономикой.

В конце концов все это сказалось на системе здравоохранения. Ее мощность и устойчивость теперь определяла заболеваемость новым вирусом – находится ли она под контролем или уже достигла ужасающе высокого уровня. Самые большие опасения вызывала потенциальная возможность того, что все больницы окажутся переполненными. Больничные системы, имеющие бóльшие резервные мощности, подняли порог выживаемости и увеличили темпы лечения, благодаря чему экономическая и общественная жизнь смогла вернуться к норме. Больницы, однако, не существуют отдельно от экономики и общества. К 2020 г. больницы перестали быть теми гигантскими организационными монолитами, которыми они были в середине XX в.¹²⁷. С 1980-х гг. больницы были инкорпорированы не только в экономику – они всегда являлись ее частью, – но в рыночную систему. Уже тогда они были площадкой для проведения экспериментов по современному менеджменту¹²⁸. Больницы стали (или претендовали на это) упрощенными структурами, оказывающими своевременную медицинскую помощь. Управление больницами теперь осуществлялось так же, как любым другим «нормальным» бизнесом, в соответствии с критериями эффективности. В США многие больницы стали коммерческими предприятиями, которые получали финансирование благодаря выпуску «мусорных» облигаций. Они максимизировали поток пациентов и минимизировали избыточное количество койко-мест. Они сократили оснащенность необходимым оборудованием до минимального уровня. В результате оказалось, что для того, чтобы поставить в США такие предметы первой необходимости, как одноразовые маски и перчатки, нужно было пересечь половину земного шара.

Согласно существующей теории менеджмента, поддержание избыточных мощностей рассматривалось не как ответственно принимаемая мера предосторожности, но как досадное снижение эффективности. Такое понимание имело бы смысл только в том случае, если бы количество пациентов, поступающих в больницы, было стабильным и предсказуемым. Как и общественная жизнь в целом, медицинская система была настроена на определенный паттерн заболеваемости. Разумеется, существовали планы на случай экстремальных ситуаций и рассматривались наихудшие сценарии. Было очевидно, что катастрофа может разразиться в любой момент, однако нигде в мире не было такой системы здравоохранения, которая могла бы выдержать натиск стремительно развивающейся пандемии. Бал теперь правила организованная безответственность.

Хотя масштаб кризиса 2020-го, вызванного коронавирусной инфекцией, привел всех в замешательство, его наступление вполне можно было предугадать. Дело не только в том, что наш современный образ жизни приводит к сверхбыстрым мутациям потенциально опасных вирусов, – мы, кроме того, сами разносим эти вирусы по всему миру со скоростью реактивного самолета. Эксперты и раньше понимали связанные с этим риски и строили гипотетические планы относительно того, как мы сможем на них ответить. Все мы (если говорить о популяции в целом) имеем большие надежды на контроль и предсказуемость. Жизнь каждого из нас сосредоточена вокруг систем, которые чрезвычайно подвержены массовому заражению. Тем не менее даже те, кто имел финансовую возможность должным образом подготовиться к подобной ситуации, не обнаружили ни малейшего желания это сделать. Были, конечно, группы специалистов, которые разрабатывали планы на случай возникновения экстремальной ситуации, но никто из них не хотел жить в постоянном страхе, опасаясь, что их гипотетические построения могут на самом деле стать реальностью. Кому хотелось, чтобы его жизнь превратилась в тренировки в стиле «пригнись и накройся», характерные для периода холодной войны? Вместе с тем демократическая политика, с одной стороны, смягчилась, а с другой – поляризировалась. Теперь трудно было себе представить, что в вопросе о мерах, принимаемых в ответ на кризис, может быть достигнуто политическое согласие. При таком положении сгенерировать какое-либо решение было трудно, зато сгенерировать кризис – легко. Оглядываясь назад, можно сказать, что история последнего столетия – это нарратив о спрогнозированной катастрофе.

В 2020 г. каждому приходила на ум аналогия с пандемией гриппа 1918–1919 гг.¹²⁹ Во время той пандемии заболели сотни миллионов людей по всему миру, десятки миллионов умерли. Это была на порядок более масштабная катастрофа, чем та, которую мы переживаем сейчас. Она оставила глубокие шрамы на целом поколении. В ряде городов не на дни, а на месяцы замерла привычная общественная жизнь, что привело к закрытию бизнеса и к необходимости социального дистанцирования. Однако с позиций современности кажется удивительным, насколько быстро эта ужасающая катастрофа вошла в жизнь людей и насколько незначительное влияние она оказала на политическую историю того времени. Независимо от эпидемии продолжались переговоры по заключению Версальского мира. Люди того времени были охвачены ужасом и убиты горем, но ведь они жили еще до того исторического момента, когда произошел «эпидемиологический переход». Для них было вполне естественным, что человек в любом возрасте мог умереть от инфекционного заболевания. Туберкулез, холера и чума – это были главные убийцы во всех странах. На фоне потерь, понесенных во время масштабной войны, жертвы пандемии никого не могли удивить.

Однако ретроспективно можно утверждать, что испанский грипп стал поворотной точкой в развитии системы здравоохранения – в середине XX в. был создан режим эпидемического отслеживания и вакцинации от гриппа. Этот режим существует и сегодня. В 1950-х гг., основываясь на инициативах 1920-х и 1930-х гг., была создана действующая на постоянной основе система идентификации и мониторинга гриппа по всему миру. Разработанные механизмы мониторинга позволили в реальном времени отследить развитие пандемии азиатского гриппа в 1957–1958 гг. и гонконгского гриппа в 1968–1969 гг.¹³⁰ Однако эти вирусы гриппа были менее смертоносными, чем COVID-19, не говоря уже об испанском гриппе, и во время этих пандемий общий карантин не вводился.

Следующее серьезное испытание выпало на 1976 г., когда новый штамм свиного гриппа заставил администрацию Форда предпринять беспрецедентные усилия по вакцинации – на фоне эпидемии – большой части населения США. Успех этой кампании вызвал смешанные чувства. Вирус оказался гораздо менее опасным, чем предполагалось, а вакцина имела серьезные побочные эффекты. Это неприятное обстоятельство до сих пор определяет отношение жителей США к вакцинации. Фиаско прививочной кампании 1976 г. на многие годы вперед пошатнуло веру граждан США в систему здравоохранения и лишило уверенности в себе государственные медицинские организации¹³¹.

В 1990-х гг. система здравоохранения, вооружившись знаменем борьбы против новых инфекционных заболеваний, вступила в новую эпоху глобализации. В Гонконге появлялись вызывающие беспокойство новые штаммы птичьего гриппа. Зариновая атака, произошедшая в 1995 г. в токийском метро, способствовала осознанию того факта, что появились новые и весьма экзотические виды терроризма. Неудивительно, что США, являясь гегемоном однополярного мира, возглавили создание новой программы «безопасности мировой системы здравоохранения»¹³². Теракт 9/11 повысил уровень готовности. Каждая из администраций президентов, принадлежавших к разным партиям, – Клинтона, Джорджа У. Буша и Обамы – вкладывала большие средства в исследование рисков пандемии.

В начале нового тысячелетия одно за другим произошли события, создававшие как оправданную, так и неоправданную панику. SARS в 2003 г., паника, вызванная птичьим гриппом в 2005 г., эпизод со свиным гриппом в 2008–2009 гг. – все они представляли потенциальную угрозу. Вирусологи начинали склоняться к единому мнению, что природа уже запустила процесс создания зоонозных мутаций и что теперь они будут происходить все чаще. Однако, как всегда, нелегко было понять, когда нужно приступать к решительным шагам. Меры, предпринятые ВОЗ в ответ на эпидемию свиного гриппа 2009 г., многие посчитали преждевременными и чрезмерными. В связи с этим, когда в 2014 г. была зафиксирована вспышка лихорадки Эбола, ВОЗ решила действовать осторожнее и своей медлительностью вызвала резкую критику¹³³. Хотя распространение лихорадки Эбола было ограничено только некоторыми беднейшими районами территории Африки южнее Сахары, страшный характер этого заболевания активизировал глобальные усилия по разработке вакцины.

Если эпидемии, возникающие в странах Африки, можно было увязать с проблемами нищеты и недостаточного экономического развития, то Китай относился к совершенно иной категории стран, являясь важным участником процесса глобализации и находясь на переднем фронте борьбы с новыми инфекционными заболеваниями. Гонконг неоднократно попадал в зону распространения эпидемических заболеваний. Для того чтобы сократить риски, связанные с птичьим гриппом, было уничтожено огромное количество домашней птицы. Во время эпидемии SARS 2003 г., которая началась в провинции Гуандун, в Южном Китае, во всем мире было инфицировано 8098 человек, а умерло 774. Это был момент истины для современного поколения руководства Коммунистической партии Китая¹³⁴. Позаимствовав опыт у Центров по контролю и профилактике заболеваний США (CDC), Китай создал систему медицинской отчетности, которая, как надеялись, не будет зависеть от политического давления и обеспечит надежное отслеживание региональных эпидемических вспышек¹³⁵. Учитывая огромные размеры Китая, это так и осталось лишь благим намерением. Но Китай не прячется за Великой интернет-стеной. Рассматривая это как обмен опытом, китайское руководство предоставило американским Центрам по контролю и профилактике заболеваний эксклюзивное право на включение своих наблюдателей в правительственные структуры, отвечающих за здравоохранение.

Тем временем у соседей Китая имелись свои проблемы в борьбе с эпидемиологическими катастрофами. В 2015 г. правительство Южной Кореи обнаружило тревожную тенденцию, когда оказалось неспособным сдержать быстрое распространение инфекции MERS¹³⁶. Эта неудача способствовала тому, что после выборов к власти пришло либеральное правительство, стремившееся к модернизации системы управления и развитию корейского биотехнологического сектора¹³⁷. Предполагалось, что биотехнологии придут на смену тяжелой промышленности, обеспечившей Южной Корее поразительный экономический рост¹³⁸.

Однако, несмотря на громкие сигналы тревоги и опыт, который был получен в результате вспышек заболеваний, вызванных вирусами Эбола и Зика, глобальный интерес к проблеме пандемии заметно уменьшился. В 2017 г. появление нового опасного штамма H7N9 птичьего гриппа на значительных территориях китайских провинций стало лишь темой сообщений в новостных лентах¹³⁹. Для тех, чье внимание было посвящено вопросам эпохи антропоцена, «краеугольной» проблемой являлся климат. Кроме того, была еще одна проблема – фактор Трампа.

Ретроспективно трудно избавиться от мысли, что в период до 2000 г. были совершены непозволительные ошибки. Анализируя причины, можно утверждать, что главную ответственность за то, какая ситуация сложилась в США, несет администрация Дональда Трампа. В начале 2020 г. составлялся бюджет, в котором было резко сокращено финансирование глобального контроля над заболеваниями. Фактически стало ненужным подразделение, созданное при президенте Обаме, которое входило в состав аппарата национальной безопасности США и осуществляло взаимодействие между контролем над заболеваемостью и национальной политикой безопасности. Резко ухудшались торговые отношения между США и Китаем, и в этой напряженной обстановке США в одностороннем порядке отозвали своих наблюдателей из Китайского центра по контролю и профилактике заболеваний. Америка не хотела замечать надвигающейся катастрофы. Это резко контрастировало с политикой предыдущих демократических и республиканских администраций, которые уделяли вопросам мировой системы здравоохранения гораздо большее внимание, зато вполне соответствовало идеям популизма и национализма, исповедуемых администрацией Трампа, а также ее позиции «ничего не знаю». В этом отразился тот факт, что Америка предпочитала строить отношения с Китаем на антагонистических началах. Однако во многом это была бравада – политика в большей степени символическая, чем реалистичная. Одно дело было урезать финансирование глобальной системы здраво охранения. Совсем другое – заставить конгресс с этим согласиться. Не так-то легко в чем-то убедить такой консервативный государственный аппарат, как департамент общественного здравоохранения США. Отказавшись от предлагаемых сокращений, в 2019 г. конгресс восстановил оплату членских взносов в ВОЗ¹⁴⁰. Команда профессионалов из американского государственного аппарата продолжила работу над планированием мер борьбы с пандемией. Несмотря на нападки Трампа, ситуация постепенно нормализовалась. Однако это было слабым утешением.

Организованная безответственность ведет свое начало не с 2017 г. В течение ряда десятилетий мы устремлялись в будущее, в котором нас ожидали все более серьезные риски. Мы создавали угрозы и усиливали биологическое напряжение, но при этом не осуществляли адекватного финансирования мировых структур здравоохранения, что позволило бы достойно встретить вполне предсказуемые катастрофы. Характерная для администрации Трампа дисфункция не была исключением. Это была ее норма¹⁴¹. Все мы были поглощены подготовкой. Но вряд ли кто-нибудь из нас сумел подготовиться.

Глава 2. Это Ухань, а не Чернобыль

ВИРУС, получивший название S A R S-CoV-2, появился в конце ноября 2019 г. в 11-миллионном городе Ухань в провинции Хубэй. В такой ситуации сразу же должна была быть запущена китайская система эпидемического контроля. Однако вирус появился в самый неподходящий момент. Руководство Коммунистической партии Китая провинции Хубэй не хотело прерывать проведение важных политических мероприятий и мешать празднованию Нового года. Их внимание было сосредоточено на организации «двух сессий» – Народного политического консультативного совета КНР и Всекитайского собрания народных представителей, которые должны были состояться в здании Всекитайского собрания в Пекине в марте (а именно этот месяц является главным в официальном календаре китайской политики). Появление вируса стало весьма нежелательным событием, которое отвлекало от напряженной повестки заседаний и политических мероприятий. Город Ухань расположен на расстоянии более 1000 км (621 миля) от Пекина. Провинция Хубэй занимает территорию, сопоставимую по размерам с большой европейской страной. Не было никакой необходимости привлекать центр к решению этой проблемы. Чиновники Уханя и Хубэя сделали все возможное, чтобы неприятная информация о новом вирусе не вышла за пределы провинции.

К началу января ученые из различных лабораторий по всему Китаю уже узнали о появлении нового вируса. По-видимому, Си Цзиньпину сообщили об этом 6 января¹⁴². Хотя не мог не вызывать опасений тот факт, что передача вируса от человека к человеку происходила с огромной скоростью, в Пекине далеко не сразу осознали степень риска. Руководство Китая было занято проведением своих январских мероприятий. В тот момент приоритетными задачами для Си Цзиньпина были, во-первых, кампания, с помощью которой он надеялся привить коммунистические ценности китайским управленцам, а во-вторых, торговые переговоры с Америкой. К 8 января глава китайского Центра по контролю и профилактике заболеваний в разговоре со своими американскими коллегами признал, что, хотя новое заболевание было крайне заразным, местное руководство в Ухане не стало поднимать тревогу¹⁴³.

После того как был обнаружен первый случай заболевания за пределами Китая, Национальная комиссия по здравоохранению организовала общекитайскую телеконференцию с целью информирования о возникшей угрозе и передаче руководству провинции «инструкций» из Пекина. В чем конкретно состояли эти инструкции, так и осталось неясным. Хотя к этому времени китайский Центр по контролю и профилактике заболеваний находился в повышенной боевой готовности, население не было предупреждено. Еще не был официально подтвержден тот факт, что инфекция может передаваться от человека к человеку¹⁴⁴. Чтобы решить эту проблему, 18 января Национальная комиссия по здравоохранению Китая уговорила доктора Чжуна Наньшаня, чтобы он, доверенное лицо Компартии и герой борьбы с инфекцией SARS, лично посетил Ухань. То, что он там увидел – стремительная передача инфекции от человека к человеку, переполненные больницы, – заставило его звонить во все колокола. На следующий день в Чжуннаньхае, в пекинской штаб-квартире КПК, в огражденном стеной комплексе, Чжун Наньшань встретился с премьер-министром Ли Кэцяном и доложил ему о ситуации. Си Цзиньпин находился в поездке по Юго-Западному Китаю, но 20 января он оттуда выступил по телевидению в передаче, организованной Государственным советом КНР, призвав отнестись к вирусу «серьезно». Несколькими часами позже доктор Чжун Наньшань публично заявил, что вирус передается от человека к человеку. Однако к этому моменту вирус уже распространился по территории Китая и проник в другие страны мира.

Фиаско в сдерживании распространения вируса зимой 2019–2020 гг. совпало с усилением напряжения между Китаем и Западом. Начиная с 2017 г. американо-китайские отношения были то на грани торговой войны, то приближались к заключению торгового перемирия. Все бóльшую обеспокоенность вызывали, с одной стороны, степень влияния Пекина на другие страны, а с другой стороны, репрессии в Китае. Вспышки общественных протестов в Гонконге заставляли Пекин размышлять о том, как долго он готов мириться с предоставленной этому городу автономией в рамках политики «Одна страна, две системы». На фоне всего этого те, кто на Западе критиковал Китай, с удовольствием воспользовались ситуацией с эпидемией коронавируса. Они уже давно предрекали, что в Китае рано или поздно произойдет какая-нибудь неприятность такого рода, которая сильно подорвет авторитет коммунистического китайского режима.

На ум сразу же приходила аналогия с аварией на атомной станции в Чернобыле, произошедшей в 1986 г., которая серьезно дискредитировала советский режим¹⁴⁵. Как нарочно, в мае 2019 г. американская компания Home Box Ofce (HBO) выпустила впечатляющий сериал об аварии в Чернобыле, основанный на документальных событиях. Когда в конце января коронавирусный кризис начинал набирать обороты, китайцы, проводящие много времени в интернете, на сайтах для рецензирования фильмов делились своими впечатлениями по поводу очевидной аналогии¹⁴⁶. Китайский ученый либеральных взглядов Сюй Чжанжун, который выступил с публичной критикой персоналистского авторитаризма Си Цзиньпина и был за это наказан, опубликовал статью, осуждающую политическую систему Коммунистической партии Китая и утверждающую, что КПК разваливается под весом собственной «тирании». По его мнению, правительство бюрократов «зашло в тупик». Возврат Си Цзиньпина к авторитаризму поворачивал колесо истории вспять. «Проблемы в Хубэе – это только вершина айсберга, то же самое происходит во всех провинциях», – писал в своей статье Сюй Чжанжун¹⁴⁷. Коммунистический режим ждет неминуемое возмездие – это только вопрос времени.

Сюй Чжанжуну пришлось заплатить за свою смелость. Он был уволен с работы и помещен под домашний арест. Но гораздо хуже было другое – его пророчества о всеобщем провале правящего режима так и не были услышаны. Что касается Запада, то там, если бы кто-то уподобил ситуацию в Ухане чернобыльской, такая ошибка стоила бы очень дорого. Ухань – не глухомань, находящаяся где-то далеко за железным занавесом. Это глобализированный мегаполис, и именно поэтому вспышка эпидемии там была крайне опасной. Когда начались праздники, приблизительно половина населения Уханя уехала из города, чтобы навестить родственников и друзей. Это значит, что 5 млн человек могли разносить инфекцию на машинах, скоростных поездах и самолетах, причем не только по территории Китая, но по всему миру¹⁴⁸. В январе из уханьского международного аэропорта только в Японию вылетели 15 000 китайских туристов¹⁴⁹.Через несколько недель появились сообщения о случаях заболевания новой вирусной инфекцией в 25 странах, первой из которых был Таиланд.

Учитывая высокую степень контагиозности S A R S-CoV-2, это была чрезвычайно опасная угроза, и она требовала принятия безотлагательных мер. В Пекине это прекрасно осознавали, а на Западе – нет. Если бы китайская система здравоохранения была столь же неэффективной, как в Италии, Великобритании или США, то погибли бы миллионы людей. Если бы политические меры, принимаемые в кризисной ситуации китайским руководством, были бы столь же неадекватными, как в Вашингтоне или в Лондоне, то это могло бы ослабить железную хватку Си Цзиньпина и расшатать его власть. Однако ситуация развивалась совершенно иначе. В Китае не только не произошло политического коллапса, как это было в СССР, – Китай поменялся ролями со своими западными критиками. В Китае – первой стране, которая столкнулась с новым заболеванием, – угрозу удалось сдержать. Это придало режиму Си Цзиньпина новые силы, а также обеспечило свободу для дальнейших действий. Не в Китае, а в Европе, США и Латинской Америке вирус вышел из-под контроля. Это главное различие и определило сценарий, по которому происходили события в 2020 г. и позднее.

Несвоевременное информирование центра о новом заболевании, появившемся в Ухане в январе 2020 г., разозлило Пекин. Риск-менеджмент всегда был ключевым элементом в разработанной Си Цзиньпином концепции власти¹⁵⁰. Система авторитарного правления Си Цзиньпина основывалась на идее о том, что Китай вступал в беспрецедентно сложный период, самый сложный «за последние сто лет», и сталкивался с серьезными вызовами, на которые можно было ответить, только имея твердое руководство «в самом сердце» КПК¹⁵¹. Для того чтобы противостоять этим угрозам, необходимо было использовать широкомасштабные контрмеры, начиная с подавления политической оппозиции и заканчивая установлением контроля над бумом на рынке недвижимости. В памяти все еще были свежи воспоминания о чуть было не погубившем экономику финансовом кризисе 2015 г., когда страна потеряла резервы в размере 1 трлн долл. Правящий режим также не забыл и об эпидемии вируса SARS, вспышка которого потрясла Пекин. Несколько человек из окружения Си Цзиньпина пришли к власти благодаря кампании по чистке партийной верхушки, организованной в связи с этими событиями¹⁵². Когда китайское партийное руководство наконец осознало масштабы катастрофы в Ухане, действия соратников Си Цзиньпина были жесткими и быстрыми.

На Западе принято считать, что драконовские меры, используемые в Китае, являются традиционным элементом из репертуара Коммунистической партии Китая. Однако такая картина дает неверное представление о китайских реалиях, а также недооценивает решительность Пекина. Локдаун, введенный в Ухане, является беспрецедентной мерой в современной истории Китая. В 2003 г. в изоляции находились 4000 жителей Пекина, контактировавших с больными SARS, и 300 студентов колледжей в течение двух недель удерживались в военных лагерях¹⁵³. В тот раз и речи не шло о том, чтобы закрыть на карантин 11-миллионный город, не говоря уже о провинции или о целой стране¹⁵⁴.

Предложенная Пекином идея карантина не получила никакой поддержки от местных органов власти Уханя или руководства провинции Хубэй. Зенг Гуан, главный эпидемиолог китайского Центра по контролю и профилактике заболеваний, заявил газете Global Times, выражающей мнение правительства: «[Местные органы власти] исходят из политических соображений и принимают в расчет такие вопросы, как социальная стабильность, экономика и возможность для людей весело отпраздновать лунный Новый год»¹⁵⁵. Западные эксперты тоже сомневались, что на карантин можно закрыть целый город, и относились к этой идее с большим скепсисом. По их мнению, это было бы слишком затратно и явилось бы нарушением прав человека¹⁵⁶. Порывшись в исторических архивах, они сделали неуместное сравнение: в 1918–1919 гг. введение карантинов в масштабе целого города не срабатывало. Они также отметили, что в Либерии организация санитарных кордонов для сдерживания распространения вируса Эбола закончилась восстаниями.

Независимо от того, были ли эти примеры релевантными для Китая 2020 г., идея полного локдауна не была номером один в списке политических опций, которые Зенг Гуан и его команда предложили китайскому руководству. По всей вероятности, это была рекомендация, над которой работал премьер Ли Кэцян и Государственный совет, прежде чем представить ее Си Цзиньпину¹⁵⁷. Принятое радикальное решение не только отражает традиционный стиль авторитарного режима, но также связано с появлением все более убедительных доказательств того, что эпидемия выходила из-под контроля. В этом решении проявился тот факт, что с самого начала Пекин рассматривал коронавирусную инфекцию сквозь линзу более ранних вспышек вирусов SARS и MERS. В отличие от Запада, в Китае никогда не ставили в один ряд SARS-CoV-2 и грипп. Позволить заболеванию беспрепятственно распространяться среди населения с целью создания «коллективного иммунитета» – такая опция Китаем даже не рассматривалась. Для Пекина, больше всего заинтересованного в том, чтобы достигнутые результаты были «легитимными», казалось «немыслимым» «пустить все на самотек»¹⁵⁸. Европейским же и американским политикам, хоть и в ущерб себе, было труднее отойти от трезво просчитанной ими парадигмы гриппа.

22 января руководство Китая приняло решение о введении общекитайского карантина, а 25 января транслировалось совещание высшего руководства страны, которое привело в движение всю гигантскую государственно-партийную машину. По окончании празднования китайского Нового года каникулы продлевались до следующего воскресенья, до 2 февраля. Крупнейшие экономические центры, такие, например, как финансовый центр в Шанхае, объявили, что весь бизнес будет остановлен до 9 февраля. Занятия в школах прекращались до 17 февраля. К началу февраля были закрыты на карантин 14 провинций и городов, в которых проживает почти 70 % населения Китая. Китайская экономика – вторая по величине в мире, главный мотор мирового экономического роста – была на время остановлена.

Некоторые из мер, ограничивающих мобильность населения, были высокотехнологичными. В Шанхае, прежде чем покинуть здание вокзала или аэропорта, каждый путешественник должен был установить на своем телефоне приложение по отслеживанию контактов¹⁵⁹. Если кто-то не мог вспомнить все свои передвижения, то можно было быстро связаться с провайдером сотовой связи и получить полную информацию. В провинции Юньнань во всех общественных местах на входах были установлены сканнеры, с помощью которых можно было проверить QR-коды посетителей¹⁶⁰. На большей территории Китая контроль на практике осуществлялся комитетами соседей по кварталу с помощью «сетевого управления» – системы местных партийных организаций. С помощью этой системы КПК пыталась укрепить свое влияние в новых мегаполисах, которых становилось все больше и больше¹⁶¹. В 2020 г. такое инвестирование в «общественно-административные инновации» дало свои результаты.

Чжэцзян – провинция на юго-восточном побережье Китая, из которой выдвинулся Си Цзиньпин, бывший тогда провинциальным чиновником. Население Чжэцзяна составляет почти 60 млн человек. В этой провинции зарегистрировано 330 000 «работников, обслуживающих сеть». В провинции Хубэй таких работников насчитывается 170 000, в провинции Гуандун – 177 000, в провинции Сычуань к этой работе было привлечено 308 000 человек, а в мегаполисе Чунцин в каждом городском квартале мониторинг осуществляют 118 000 работников сети. По количеству работников на единицу площади это эквивалентно числу полицейских на единицу площади большого города в США¹⁶². При взаимодействии с компаниями по управлению недвижимостью, которые в Китае обслуживают многоквартирные дома, и при участии миллионов добровольных помощников из партийных рядов, эти работники сети смогли превратить каждый жилой квартал в закрытую зону¹⁶³.

Главная задача состояла в том, чтобы обнаружить инфицированных людей и поместить их в карантин. В качестве вспомогательной, но полезной меры власти Ханчжоу запретили аптекам продавать болеутоляющие средства. Это помешало гражданам заниматься самолечением и заставило их обращаться за помощью в больницы. В прибрежном городе Вэньчжоу, расположенном в 900 км (559 милях) от Уханя, семьям было разрешено выходить в магазины один раз в два дня, причем покупки мог совершать только один член семьи. Автострады были закрыты. В округе Поянг, в провинции Цзянси, местные власти использовали оригинальный прием: на всех светофорах постоянно горел только красный свет¹⁶⁴.

По словам одного из европейских обозревателей, «все [китайские] города превратились в маленькие Аламо»¹⁶⁵¹⁶⁶. За неделю, начиная с 3 февраля, пассажирский поток на китайских железных дорогах сократился приблизительно на 75 %¹⁶⁷. Опустели торговые центры и улицы с модными магазинами. Была закрыта добрая половина кофеен «Старбакс». По всей стране закрылись магазины «ИКЕА». Для общественного питания, туризма и киноиндустрии Китая все это означало, что дни, когда совершается самое большое количество покупок, прошли впустую. По некоторым оценкам, в связи с запретом на проведение новогодних банкетов китайский ресторанный бизнес за одну неделю потерял 144 млрд долл.¹⁶⁸

Были также закрыты промышленные предприятия, включая заводы, производящие престижные изделия под западными брендами. В Сучжоу – городе, где сосредоточены производства подрядчиков таких компаний, как Foxconn, Johnson & Johnson, а также Samsung Electro nics, – рабочих-мигрантов попросили не выходить на работу. По просьбе местных властей в Шанхае свернули свою деятельность Tesla, а также GM, Toyota и Volkswagen¹⁶⁹. Компания Nissan и французские автопроизводители PSA и Renault объявили об эвакуации своих иностранных сотрудников¹⁷⁰.

Однако локдаун коснулся не только больших городов или престижных международных компаний. Исследовательская группа из Стэнфорда провела телефонный опрос, результаты которого показали, что в Китае все сельские поселения закрылись на карантин. «Чувствуешь себя как в средневековой Европе, – сказал Йорг Вуттке, президент торговой палаты ЕС в Китае. – В каждом городе проводятся проверки и двойные проверки»¹⁷¹. В сельской местности властям было достаточно перегородить въезды и выезды грузовиками или канистрами для бензина. Это останавливало путешественников, которые пытались попасть в тот или иной населенный пункт. Если человек говорил на знакомом диалекте, то его пропускали. Остальным приходилось ждать.

В самом Ухане первая неделя карантина оказалась самым тяжелым периодом. Это был полный хаос. Бригады рабочих – в общей сложности 40 000 человек – работали день и ночь, завершая строительство двух новых больниц для оказания неотложной помощи заразившимся COVID-19. Одна из них, Хошэньшань (что в переводе с китайского означает «гора бога огня»), начала работать 4 февраля. Нагрузка на больницу была огромной, а система приема пациентов – плохо организованной. В результате какое-то количество больных, находившихся в крайне тяжелом состоянии, умерли дома. Лишь в воскресенье, 2 февраля, была разработана система разделения и изоляции пациентов по 4 категориям. Это был крайне важный организационный момент, поскольку появилась возможность быстро изолировать больных с подтвержденным или предполагаемым диагнозом COVID-19 от их семей, что, в свою очередь, сокращало цепочку заболеваемости. Китай нашел свой способ борьбы с кризисом, но пока еще этого никто не осознавал.

3 февраля, вместо того чтобы обратиться к китайцам с сообщением о возобновлении работы, Си Цзиньпин выступил перед Политбюро с подробным докладом, посвященным, как он выразился, «народной войне» против вируса¹⁷². Возможно, это был энергичный боевой призыв, вызывающий в памяти воспоминания об эпохе Мао, но для Шанхайского фондового рынка нужны были какие-то убедительные аргументы. Когда в первый день торгов после празднования китайского Нового года трейдеры подключили свои терминалы, все думали, что «национальная команда» – ряд ведущих банков, страховые компании и управляющие фондами – совершит покупки и это поддержит рынок¹⁷³. Однако, несмотря на то что Народный банк Китая предоставил трейдерам в кредит огромную сумму – 171 млрд долл., на рынках происходили массированные продажи. За один день фондовый индекс Шанхайской фондовой биржи потерял 7,9 %¹⁷⁴. Для торгов это был самый плохой день после кризиса, произошедшего в августе 2015 г.¹⁷⁵

В Ухане и Хубэе ситуация была ужасной. Китайские средства массовой информации этого не скрывали. Больничные изоляторы производили жуткое впечатление и больше напоминали складские помещения, чем медицинские заведения. Доктора тщетно пытались остановить шквал смертей¹⁷⁶. Среди жертв новой инфекции оказывались и сами доктора. Доктор Ли Вэньлян был одним из первых, кто сообщил о вспышке заболевания, за что местные власти угрожали ему дисциплинарным взысканием. К началу февраля Ли заболел коронавирусом в тяжелой форме. Он разместил свои фотографии на Weibo – на этих фото он лежит на больничной койке в кислородной маске. Он умер 6 февраля, и его смерть всколыхнула средства массовой информации. Прежде чем хештег «Уханьские власти должны извиниться перед Ли Вэньляном» был заблокирован, он собрал в интернете 180 млн просмотров¹⁷⁷.

Ужас, который возникал от неспособности режима взять под контроль пандемию, быстро сменился более общими политическими требованиями. В пятницу, 7 февраля, было опубликовано открытое письмо, подписанное профессорами одного из известных уханьских университетов, в котором содержался призыв к властям Уханя уважать свободу слова, гарантированную Конституцией Китая. Еще одно письмо в адрес Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП), подписанное известными представителями интеллигенции, начиналось со следующего заявления: «Мы требуем, чтобы начиная с сегодняшнего дня ни один гражданин Китая не чувствовал угрозы со стороны государственного аппарата или какой-либо политической группы в связи с его или ее выступлениями… Государство должно немедленно отменить цензуру общественных средств массовой информации и перестать закрывать или блокировать аккаунты»¹⁷⁸. Еще за несколько недель до этого авторитет Си Цзиньпина казался непререкаемым. Теперь же цензура боролась за то, чтобы помешать пользователям интернета постить строки из мюзикла «Отверженные» (Les Miserables): «Слышишь в песне зов людей?» – слова, которые незадолго до этого были выбраны в качестве гимна неповиновения протестующими в Гонконге.

7 февраля руководство Коммунистической партии Китая столкнулось с самыми серьезными вызовами. Однако этот момент стал также и поворотной точкой в действиях правительства. Волна протеста была жестко подавлена. Цензура совсем разбушевалась. Посты в средствах массовой информации мгновенно уничтожались. Куда-то исчезли местные уханьские журналисты, которые осмеливались размещать в интернете видео с критическим контентом. Сюй Чжанжунь был помещен под домашний арест и полностью отрезан от внешнего мира¹⁷⁹.

Органы безопасности Коммунистической партии Китая сами по себе уже вызывают страх. Однако репрессии оказались эффективными еще и потому, что они сочетались с успешными мероприятиями по контролю над эпидемией. К середине февраля, насколько можно судить по имеющимся данным, количество госпитализированных в китайские больницы с диагнозом COVID-19 начало быстро уменьшаться. Это означало, что в борьбе с главной эпидемиологической вспышкой лишь в одной провинции – Хубэе – Пекин использовал ресурсы народа численностью 1,4 млрд человек. Благодаря помощи военных правительству удалось собрать свыше 40 000 медицинских работников в первую очередь в горячей точке – Ухане, а затем перебросить их на остальную часть провинции¹⁸⁰.

Было чрезвычайно важно сдержать распространение эпидемии и тем самым приобрести стратегическую гибкость. В этом сражении ключевой точкой был Пекин. В 2003 г., во время эпидемии SARS, действия муниципальных властей в столице оказались крайне неэффективными. Теперь, в 2020-м, к 10 февраля в Пекине было зарегистрировано 337 больных с подтвержденным диагнозом COVID-19, гораздо большее количество находилось под подозрением. Власти опасались, что если после праздников в стране возобновится привычная жизнь и 600 000 жителей Пекина вернутся домой на поездах, а еще 140 000 – на самолетах, то новый всплеск заболеваемости неизбежен¹⁸¹. Чтобы не допустить катастрофы, муниципальные власти Пекина приступили к повсеместной дезинфекции и объявили о политике «никаких посторонних». Для успокоения населения в понедельник, 10 февраля, Си Цзиньпин лично совершил поездку по Пекину. Его главный посыл был совершенно ясен: за исключением провинции Хубэй, Китай возвращается к нормальной жизни.

К середине февраля, по крайней мере с точки зрения Пекина, кризис из одной крайности переместился в другую. Проблема состояла вовсе не в том, что в других провинциях, в отличие от провинции Хубэй, не удавалось взять под контроль заболевание. Просто местные власти, опасаясь, что их ожидает очередной провал, действовали излишне энергично. Карантин к этому времени уже приобрел собственную динамику, что угрожало срывом движущей силы китайской экономики. Замерла жизнь в таких крупных экономических центрах, как Шанхай, Чжэцзян, Цзянсу и Гуандун. Были продлены вынужденные каникулы в школах, введены ограничения на передвижение рабочих-мигрантов. Менее крупные города требовали двухнедельного карантина для дальнобойщиков, которые перевозили грузы из городов, затронутых эпидемией, или просто проезжали через эти города. Тем временем известные мировые корпорации, такие как Foxconn или VW, пытались оценить риски слишком раннего возобновления производства¹⁸². Никому не хотелось очутиться на скамье подсудимых и быть обвиненным в причинении вреда национальной системе здравоохранения. В Шанхае, одном из крупнейших центров мировой экономики, городские власти рапортовали, что к 10 февраля только 70 % шанхайских промышленных предприятий заявили о желании возобновить производство, не говоря уже о том, что разрешение получили далеко не все. Как отметил президент Американской торговой палаты в Китае, работодатели «хотят сохранить штат, но никто не хочет попасться на нарушениях, когда речь идет о трудовом законодательстве или о ежедневных распоряжениях правительства»¹⁸³.

Центр теперь волновали не столько обнаружившиеся в провинции Хубэй нерасторопность и нарушения законодательства, сколько набирающие силу тенденции, связанные с действиями сверхусердных местных властей. Показательно, что Канцелярия Государственного совета КНР посчитала уместным обнародовать уведомление, строго запрещающее «необоснованное закрытие автомагистралей, загораживание главных дорог в провинциях, принудительное введение карантина в деревнях, рытье рвов на деревенских дорогах, создание препятствий для аварийно-спасательных транспортных средств»¹⁸⁴. Однако если Пекин и хотел, чтобы все вернулось на круги своя, убедить в этом местные партийные комитеты было нелегко. Разумеется, важно было восстановить потоки товаров и перемещение людей, но никому не хотелось нести ответственность за появление еще одного Уханя. В ответ на требования Пекина строго придерживаться установленных правил местные партийные комитеты избрали собственную линию поведения, согласно которой «контроль над заболеванием должен быть свободен от абстрактных, порой педантичных дебатов о верховенстве закона». Чинушам из Пекина легко было критиковать местные власти за неповоротливость. Ведь если бы эпидемия вышла из-под контроля, козлами отпущения стали бы не они. Да, конечно, некоторые карантинные меры были излишне жесткими, но все ошибки и недочеты можно будет исправить позднее. Необходимо было действовать незамедлительно и решительно. Если Пекину кажется, что это создает какие-то помехи и препятствия, пусть подбросит «идею получше»¹⁸⁵.

Легче всего было оправдать введение строгих правил, ведь они создавали неудобства прежде всего мигрантам. Огромная китайская армия рабочих-мигрантов, насчитывающая 291 млн человек, составляет треть от совокупной рабочей силы численностью 775 млн. Когда эти мигранты попытались вернуться на работу, им пришлось преодолевать три препятствия: «местные выездные ворота», «транспортные ворота» и, наконец, «карантинные ворота» в пункте назначения¹⁸⁶. Для тех, кто имел какое-то отношение к Хубэю, было нереальным преодолеть все эти «ворота». В Пекине семьи из Хубэя начали выселять из съемных квартир. Местные жители стали помечать квартиры, в которых, по их информации, проживали люди, имеющие какие-то контакты с провинцией, где произошла вспышка эпидемии. Местные активисты предлагали награду в 500 юаней (71 долл.) за информацию о тех, кто был родом из Хубэя или имел какие-то связи с этой провинцией. К несчастью для этих людей, хубэйский акцент безошибочно выдавал их происхождение. Кроме того, провинция, откуда человек родом, указана в каждом удостоверении личности¹⁸⁷. Из центра поступали указания о недопустимости такой дискриминации, однако местные власти не обращали на них особого внимания.

К середине февраля, согласно официальным подсчетам, из 290–300 млн рабочих-мигрантов, которые в нормальной ситуации должны были бы вернуться после новогодних праздников, на свои рабочие места прибыли лишь 80 млн человек. Ожидалось, что еще 120 млн появятся к концу месяца. Это означало, что треть мигрантов к работе не приступит¹⁸⁸. Трудно было отрицать, что это окажет влияние на экономическую жизнь¹⁸⁹. В середине февраля пассажиропоток был на 85 % ниже, чем годом ранее. Потребление угля на шести крупнейших предприятиях по производству энергии упало на 43 %. Небо над крупнейшими городами расчистилось, и выбросы CO₂ в Китае резко сократились¹⁹⁰.

Так обстояли дела, когда во время своей инспекционной поездки по Пекину 10 февраля Си Цзиньпин говорил, что приоритетными задачами являются недопущение «крупных сокращений» и соблюдение законов властями на местах¹⁹¹. Правительственные средства массовой информации начали цитировать высказывания Си Цзиньпина по поводу необходимости «корректировки слишком жестких мер [в ответ на эпидемию] и недопущения чрезмерно упрощенных подходов, таких как полное закрытие предприятий или приостановка бизнеса»¹⁹². Однако даже министерство государственного планирования признало, что в данном случае необходима гибкость, и оставило решение вопроса о возобновлении работы за самими провинциями – «по их усмотрению, в зависимости от распространения вируса»¹⁹³. 17 февраля правительственное информационное агентство Синьхуа объявило о начале дискуссии по поводу перенесения «двух сессий» на более поздний срок¹⁹⁴. Треть национальных законодателей составляли правительственные чиновники из провинций, а у них было полно других забот.

Одним из наиболее ярких примеров того, какие дилеммы возникали при организации локдаунов, может служить ситуация на предприятии Foxconn, тайваньской корпорации, осуществляющей сборку 40 % произведенных во всем мире айфонов Apple. Когда гигантский завод этой корпорации в Чжэнчжоу, в провинции Хэнань, работал на полную мощность, там трудилось 200 000 человек. Рабочие, которые покидали город, должны были находиться на карантине, но корпорация не могла обеспечить достаточное количество спальных мест для того, чтобы всех их разместить¹⁹⁵. Введение карантина на главной производственной линии Apple было проблемой, которая вызывала озабоченность не только в Китае. 21 февраля даже президент Си Цзиньпин отметил, что в связи с этим для Китая, как для мирового производителя, увеличиваются репутационные риски. Если Китай надеется сохранить свое положение крупнейшего производителя электроники, то он должен показать, что может восстановить производство скорейшими темпами¹⁹⁶.

В целях управления рисками Foxconn начал внедрять режим, который скоро распространился по всему миру. Рабочие, прибывшие из провинций высокого уровня риска, должны были оставаться на самоизоляции в течение двух недель. Если рабочий возвращался из провинции с умеренным уровнем риска, то, прежде чем приступить к работе, он должен был предъявить справку, подтверждающую отсутствие у него коронавируса. Теперь Foxconn принимал на работу только жителей провинции Хэнань, где было незначительное число случаев заражения новой инфекцией¹⁹⁷. Предпринимались попытки восстановить движение грузового транспорта, в связи с чем сборы за проезд по автомагистралям на всей территории Китая были отменены¹⁹⁸. Однако 90 % водителей-дальнобойщиков в таких портовых городах, как Шанхай и Нинбо, так на работу и не вернулись¹⁹⁹. Некоторые производственные центры, например прибрежная провинция Чжэцзян, пребывали в таком отчаянии, что последней надеждой у них оставался специально организованный транспорт. Телевидение показывало репортажи, в которых толпы улыбающихся рабочих с флажками в руках стояли вокруг скоростных поездов, осуществлявших чартерные перевозки.

Через месяц после того, как начались призывы к полному локдауну, в воскресенье, 23 февраля, президент Си Цзиньпин выступил с обращением к высшему руководству страны²⁰⁰. Из всех телевизионных и зум-конференций, проведенных в разных странах мира в 2020 г., эта конференция была, несомненно, самой впечатляющей. В ней участвовало не менее 170 000 человек – представителей органов власти из каждого округа и каждого военного подразделения страны. Все имеющиеся данные указывали на то, что нагрузка на медицинские учреждения быстро снижалась. Было необходимо ускориться. По сообщениям газеты South China Morning Post, Си Цзиньпин «бил тревогу по поводу экономического роста Китая». Социально-экономическая система страны «не может быть надолго остановлена». Теперь, когда эпидемия коронавируса подавлена, главный акцент должен быть сделан на восстановлении производства. Теперь чиновники с гораздо бóльшим удовольствием рапортовали о возобновлении работ на предприятиях, чем о новых случаях инфицирования. Впереди всех была провинция Чжэцзян – около 90 % сосредоточенных там крупных промышленных предприятий вернулись к работе, правда, пока не на полную мощность²⁰¹.

Си Цзиньпин заявил, что кризис, как и следовало ожидать, нанес «сильный удар по экономическому и социальному развитию Китая. Однако в такие времена еще более важно рассматривать развитие Китая во всеобъемлющей, диалектической и долгосрочной перспективе, а также укреплять и поддерживать нашу веру в успех». Теперь во главу угла ставились селективность и дисциплина. Случаев заболевания коронавирусной инфекцией не было зафиксировано примерно в половине китайских провинций. Именно там следовало сделать акцент «на предупреждении завозных случаев инфекции и восстановлении привычного порядка на производстве и в жизни». Для регионов с умеренной степенью риска приоритетом должен стать процесс «постепенного возврата к работе и возобновления производства в зависимости от местной эпидемической ситуации». Регионам с высокой степенью риска необходимо продолжить локдаун²⁰². Несмотря на шаблонные формулировки, смысл был предельно понятным. Центральное руководство Китая собиралось восстанавливать контроль.

В понедельник, 24 февраля, как будто по сигналу, ВОЗ сообщила о попытках Китая взять вирус под контроль и объявила, что момент максимальной опасности уже позади²⁰³. В ответ на призыв Си Цзиньпина крупный индустриальный центр в Гуаньдуне снизил индекс чрезвычайной ситуации в области здравоохранения. Его примеру последовали провинции Шаньси, Ганьсу, Ляонин, Гуйчжоу и Юньнань²⁰⁴. Власти провинций обязали органы местного управления «оказывать помощь по возобновлению функционирования заводу в Чжэнчжоу, принадлежащему Foxconn Technology Group». К работе были срочно привлечены рабочие, проживающие в провинциях со спокойной эпидемиологической ситуацией. Прежде чем работник признавался годным, он должен был заполнить анкету о состоянии здоровья и пройти термометрию. Как минимум в одном случае колонна автобусов подъехала прямо к воротам завода в сопровождении полицейского эскорта. В это же время Pegatron, конкурент компании Foxconn, объявил о вознаграждении в 10 000 китайских юаней тем рабочим, которые вернутся на производство компании Pegatron в Шанхае.

Не каждый мог позволить себе такое. Несмотря на призывы Си Цзиньпина вернуться на работу, к концу февраля даже в наиболее активных провинциях деятельность восстановило только около 30 % предприятий мелкого и среднего бизнеса, по сравнению с 60 % крупных промышленных корпораций, которые возобновили работу²⁰⁵. Огромная доля внимания уделялась таким компаниям, как Foxconn, и гигантским государственным предприятиям, однако 99,8 % от всех зарегистрированных компаний в Китае представляет малый и средний бизнес, практически целиком находящийся в частной собственности. В этом секторе занято почти 80 % рабочей силы. В совокупности эта огромная масса компаний малого и среднего размера производит более 60 % ВВП и выплачивает более половины налогов²⁰⁶. Локдаун ударил по ним очень сильно. Если производство промышленной продукции восстановилось довольно быстро, то массовое потребление в городах в течение года не могло набрать прежних объемов. Банковская система старалась создать максимально привлекательные условия для выдачи кредитов. К сожалению, по признанию премьера Ли Кэцяна, огромное количество небольших компаний пока еще не были полностью включены в финансовую систему. Только одна пятая часть гигантского китайского контингента, занятого в малом бизнесе, когда-либо обращалась в банки за получением кредита и получала банковский кредит²⁰⁷. На этих людей не распространялось стимулирование центрального правительства. Их выживание зависело от общего экономического оздоровления и восстановления нормальной жизни, а это пока еще находилось в подвешенном состоянии.

Лучшим общим показателем здоровья экономики являются уровни занятости и безработицы. Во время кризиса официальная статистика безработицы в Китае обнаружила незначительный рост – с 5,3 до 6 %. Однако система страхования на случай безработицы охватывает только половину городской рабочей силы и одну пятую часть рабочих-мигрантов. Несмотря на целенаправленные усилия по возобновлению производственного процесса, в марте 2020 г. из армии мигрантов, насчитывающей в обычной ситуации 174 млн человек, к работе приступили только 129 млн.²⁰⁸ Это означало потерю как минимум 45 млн рабочих мест. А если к этому добавить рабочих-мигрантов, не учитываемых в официальной статистике, то число потерянных рабочих мест в марте приближалось к 80 млн. Даже Национальное статистическое бюро было готово признать, что в самый сложный момент кризиса число людей, оставшихся без работы в китайских городах, составляло около 18,3 %. Внимательно изучив данные, аналитики из банка BNP-Paribas пришли к выводу, что около 132 млн рабочих, то есть около 30 % городской рабочей силы Китая, оказались либо временно безработными, либо были переведены на другие должности, либо были отправлены в отпуск без сохранения содержания²⁰⁹. Эти цифры являются лишь приблизительными оценками, и Пекин сделал все возможное, чтобы не допустить серьезного обсуждения проблемы социального кризиса. Понятно только одно: воздействие кризиса на трудовой рынок оказалось гигантским, на порядок более сильным, чем влияние рецессии 2008 г. или эпидемии SARS 2003 г.²¹⁰. Это был самый мощный удар, который до этого момента переживала какая-либо мировая экономика.

25 февраля, два дня спустя после обращения Си Цзиньпина к 170 000 своих верных соратников, ведущая пекинская бизнес-школа представила расчет индекса предпринимательской уверенности. По шкале этого индекса, который наиболее внимательно отслеживается в деловых кругах, показатель 50 свидетельствует о том, что экономика находится в нейтральном состоянии. В январе индекс уверенности держался на умеренном уровне – 56,2. В конце февраля он резко снизился до показателя 37,3, что свидетельствовало о серьезной утрате уверенности. Статистики, собиравшие эти данные, пришли в ужас. Как отметил профессор Ли Вэй, «мы были психологически готовы к плохим результатам… однако в действительности цифры оказались хуже, чем мы могли себе представить»²¹¹.

Ситуация, в которой оказался Китай, не была отголоском холодной войны. Это был не «чернобыльский эпизод», а совершенно новый и беспрецедентный социальный и экономический кризис. Для того чтобы подавить распространение вируса, власти Китая и китайский народ использовали неотложные и самые эффективные меры. Однако за успех пришлось заплатить дорогой ценой. В первой половине 2020 г. Китай столкнулся с первым серьезным замедлением темпов экономического роста с начала новой эры экономических преобразований. Ни у кого не возникало сомнений по поводу того, кто виноват в сложившейся обстановке. Столь стремительное распространение вируса стало возможным в первую очередь в связи с ужасающе близорукой политикой партийного руководства провинции Хубэй. Если в 2003 г. борьба с SARS дискредитировала действия Коммунистической партии Китая, то теперь дела обстояли гораздо хуже. Несмотря на удачно проведенную февральскую кампанию по сдерживанию распространения вируса, главную ответственность за кризис, спровоцированный коронавирусной инфекцией, легко можно было возложить на режим Си Цзиньпина. Однако вместо этого сложившаяся ситуация получила удачное определение – «патриотизм в условиях катастрофы», то есть возможность продемонстрировать коллективную стойкость под руководством партии²¹².

Чувство единения может проявляться как внутри страны, так и по отношению к другим странам. В мире, где происходит процесс глобализации, оценка действий Китая во время пандемии зависела, главным образом, от того, как со вспышкой коронавируса справлялись другие страны. Если бы оказалось, что меры по контролю над заболеванием, предпринимаемые в Европе и США, обнаружили бóльшую эффективность и только Китаю пришлось пройти через все тяготы, вызванные карантином, то это могло бы сильно пошатнуть авторитет Си Цзиньпина. Однако этого не произошло. Фиаско потерпели все остальные страны, и когда западные обозреватели пытались обвинить во всем Китай, это только способствовало укреплению боевого духа и чувства коллективизма, воспитанного у населения Коммунистической партией Китая. В действительности Китаю пришлось заплатить дорогой ценой, но успешное подавление инфекции вполне оправдало эти издержки и позволило режиму быстро восстановить контроль над обстановкой в стране. Этот эпизод борьбы с вирусом в целом может быть описан как ситуация, в которой руководство страны принимало самые решительные меры в области общественного здравоохранения и экономики в первую очередь в интересах людей. Когда 21–22 мая 2020 г. в Пекине наконец состоялись «две сессии», режим смог рапортовать о героическом национальном выздоровлении²¹³. Неспособность Запада ответить на вызовы пандемии позволила Коммунистической партии Китая добиться исторического триумфа.