Kitobni o'qish: «Точка замерзания»
Глава 1. Столкновение
Лёд не прощает.
Я знала это с шести лет — с тех пор, как впервые вышла на каток в старых, на два размера больше, ботинках матери, набитых газетами. Знала, когда в двенадцать лет впервые выполнила тройной тулуп, а тренер, Валентина Сергеевна, сказала: «Из тебя выйдет толк, Ева. Если не сломаешься». Знала, когда в шестнадцать порвала связки на левой ноге за месяц до юниорского чемпионата Европы — и мир рухнул, а лёд остался. Холодный, гладкий, безразличный.
Сейчас мне девятнадцать. И я снова на льду.
Только это не мой лёд.
Это арена «Северная звезда» — учебно-тренировочная база хоккейного клуба «Медведи», одного из сильнейших в молодёжной лиге. Здесь пахнет не дорогим парфюмом фигурного катания — лавандой, холодной чистотой и амбициями, — а потом, резиной, мужским дезодорантом и чем-то острым, похожим на адреналин, въевшийся в стены. Здесь не играет Шопен. Здесь орёт тренер, визжат коньки, и шайба с глухим стуком врезается в борт.
Я стою у борта, сжимая чашку с остывшим чаем, и смотрю, как они носятся по льду. Восемь парней в красно-чёрной форме. Капитан — седьмой номер — только что отдал передачу через двух защитников так, что я не успела проследить за траекторией. Шайба оказалась на крюке у девятого, и через секунду сетка за спиной вратаря дёрнулась.
— Красиво, — говорит Валентина Сергеевна у меня за спиной. — Правда?
Я оборачиваюсь. Она стоит, скрестив руки на груди, в неизменном чёрном пуховике, с планшетом, на котором расписание тренировок. Моя тренер. Женщина, которая вытащила меня из provincialной секции в Москву, которая вкладывала в меня всё, пока не стало ясно: после травмы возвращение в большой спорт — это не вопрос таланта. Это вопрос денег, связей и свободного льда.
— Они занимают всё время, — говорю я ровно. — Нам остаётся сорок минут в день. В шесть утра.
— Сорок минут — это больше, чем ничего.
— Это не тренировка. Это пародия.
Валентина Сергеевна вздыхает. Мы обе знаем: другого варианта нет. После того как мой прежний каток закрыли на реконструкцию, а спонсор — компания, платившая за моё содержание в спортивном интернате, — разорвала контракт, я оказалась в положении, где выбирать не приходится. «Северная звезда» — единственное место в Москве, где мне разрешили тренироваться бесплатно. В обмен на... что? На то, что я буду «приходящей фигуристкой» на хоккейной арене. На то, что мой лёд — это их лёд. С семи до семи сорока утра, до прихода команды.
Сегодня — исключение. Сегодня у команды дополнительная вечерняя тренировка, а у меня — нет. Сегодня я просто смотрю.
И, честно говоря, не могу оторваться.
Они катаются иначе. Не как фигуристы — не плавно, не выверенно, не по музыкальной фразе. Они катаются как хищники: резко, экономно, на грани падения. Каждый разворот — взрыв. Каждый рывок — вызов. И капитан, седьмой номер, — центр этого хаоса. Он не самый крупный, но самый заметный. Что-то в том, как он держит корпус, как смотрит поверх визора, как отдаёт команды — коротко, зло, без лишних слов. Я не знаю его имени. И не хочу знать.
— Его зовут Максим Ветров, — говорит Валентина Сергеевна, будто читает мои мысли. — Капитан. Двадцать лет. В прошлом сезоне — лучший бомбардир лиги. Говорят, у него контракт с ЦСКА уже на подходе.
— Мне всё равно.
— Конечно.
Она уходит. А я остаюсь — смотреть, как «Медведи» заканчивают тренировку. Свисток. Парни сгребают шайбы в кучу, кто-то стягивает шлем, и по льду разлетаются капли пота. Капитан снимает шлем последним. Тёмные волосы, прилипшие ко лбу, резкая линия челюсти, шрам над правой бровью — тонкий, белый, давний. Он смотрит в мою сторону, и на секунду наши взгляды пересекаются. Я отворачиваюсь первой. Не потому что неловко. Потому что не хочу, чтобы он думал, что я смотрю.
Но он уже идёт ко мне.
— Ты кто? — спрашивает он, останавливаясь у борта. Голос низкий, без приветствия. Коньки скрипят по льду, когда он тормозит.
— Никто, — говорю я. — Фигуристка. Тренируюсь здесь утром.
— Утром? — Он поднимает бровь. Шрам изгибается. — Я думал, утром лёд наш.
— Уже нет. С понедельника. Валентина Сергеевна договорилась.
Он молчит. Смотрит на меня так, будто я — ошибка в расписании, которую нужно исправить. Потом говорит:
— Значит, ты та самая. Которая будет путаться под ногами с семи до семи сорока.
— Я не путаюсь под ногами. Я тренируюсь. И, в отличие от некоторых, не ору матом на весь каток.
Уголок его рта дёргается. Не улыбка. Что-то более опасное.
— Я не ору матом. Я говорю чётко и доходчиво.
— Ага. «Доходчиво» — это когда шайба пролетает в сантиметре от чужой головы?
— Это хоккей, детка. Здесь шайбы летают.
«Детка». Я чувствую, как внутри что-то закипает — медленно, как вода перед закипанием. Я ненавижу это слово. Ненавижу, когда меня называют «деткой», «малышкой», «куколкой». Ненавижу, когда мужчины думают, что могут определить мою ценность одной фразой.
— Меня зовут Ева, — говорю я. — Не «детка». Ева.
— Максим. — Он не протягивает руку. — И, Ева, если ты собираешься тренироваться здесь, тебе придётся привыкнуть. Мы не фигурное катание. Мы не будем уступать лёд, потому что ты хочешь покружиться под музыку.
— Я не кружусь под музыку. Я прыгаю. Тройные. И, если хочешь знать, мои прыжки требуют больше концентрации, чем твои броски.
— Сомневаюсь.
Он разворачивается и уходит — прежде чем я успеваю ответить. Коньки скрипят, шлем покачивается в руке, и я смотрю ему в спину, чувствуя, как горят щёки. Не от смущения. От злости.
Валентина Сергеевна появляется снова, когда я уже собираю сумку.
— Познакомилась с Ветровым?
— Он... — я подбираю слово, — ...неприятный.
— Он талантливый. И жёсткий. Говорят, после травмы отца он тянет всю семью — мать, младшую сестру. Поэтому и злой. Но это не оправдание, — добавляет она, заметив моё лицо. — Просто объяснение. Не позволяй ему тебя выжить. Ты здесь не гостья. Ты такая же спортсменка.
Я киваю. Но внутри что-то не даёт покоя. Что-то в том, как он посмотрел на меня — не с презрением, нет. С вызовом. Будто я — препятствие, которое нужно преодолеть. Или соперник, которого нужно победить.
Я выхожу из арены в промозглый ноябрьский вечер. Москва пахнет мокрым асфальтом и бензином. Моя машина — старая «Лада», купленная на деньги от продажи серег, — стоит на дальнем конце парковки. Я иду к ней, и мысли всё ещё крутятся вокруг льда, вокруг прыжков, вокруг его лица.
И тут я вижу записку.
Она прижата к лобовому стеклу дворником. Белый лист, сложенный пополам. Я вытаскиваю его, разворачиваю.
Печатно. Крупно. Всего три слова:
«Убирайся с нашего льда».
Я стою на парковке, сжимая бумажку в руке, и чувствую, как холод пробирается под куртку. Не от ветра. От чего-то другого. От понимания, что это только начало.
И что кто-то очень не хочет, чтобы я осталась.
Глава 2. Правила льда
Я не спала всю ночь.
Записка лежала на кухонном столе — я не выбросила её, хотя понимала, что нужно. Вместо этого я положила её под лампу и смотрела, как свет выхватывает неровные края букв. Печатные. Без подписи. Без отпечатков, если верить моим скудным познаниям из детективных сериалов. Просто три слова, которые должны были меня испугать.
И они испугали.
Но не так, как рассчитывал автор. Я испугалась не угрозы. Я испугалась того, что кто-то настолько уверен в своём праве выгонять людей. Настолько уверен, что лёд принадлежит ему — и только ему. Эта уверенность была хуже любого мата. Она была тихой, холодной и абсолютной.
К шести утра я уже стояла у борта «Северной звезды», сжимая в руках термос с чаем и пытаясь убедить себя, что всё в порядке. Лёд блестел в свете немногочисленных ламп — гладкий, только что залитый машиной. Идеальный. Мой.
Я вышла на него, и первое касание коньков отозвалось в теле знакомой дрожью. Не страхом. Предвкушением. Я сделала круг, второй, третий — разогревая мышцы, привыкая к холоду, к тому, как лёд принимает меня. После травмы каждый выход на лёд был проверкой. Каждый прыжок — вопросом: «Ты ещё можешь?»
Сегодня я собиралась ответить «да».
Я начала с простого: шаги, перебежки, вращения. Тело помнило. Мышцы работали, связки держали, колено — то самое, с порванными когда-то связками — не подводило. Я ускорилась, готовясь к первому прыжку. Тройной тулуп. Мой коронный. Тот, который я выполняла в двенадцать, который принёс мне первое золото, который...
— Эй!
Крик разорвал тишину. Я резко затормозила, взметнув облако ледяной крошки, и обернулась.
У борта стояли трое. Хоккеисты. В полной форме, но без шлемов. Один — высокий, с коротким ёжиком и лицом, которое я бы назвала «проблемным» даже без контекста. Второй — поменьше, с бегающими глазами и кривой ухмылкой. Третий — тот самый, с девятого номера, что забил вчера. Я запомнила его по манере держать клюшку — расслабленно, будто она продолжение руки.
— Ты что здесь делаешь? — спросил высокий. Голос гулкий, с нотками превосходства.
— Тренируюсь, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С семи до семи сорока. Официально. Есть расписание.
— Расписание, — повторил он, будто это было ругательство. — Слышь, кукла, ты, может, не поняла. Это хоккейная арена. Здесь играют в хоккей. А не... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...прыгают.
— Я вижу, что это хоккейная арена. Я умею читать. И я не «кукла». Меня зовут Ева.
— Мне плевать, как тебя зовут.
— Антон, — вмешался тот, с девятого номера. — Хватит.
— Что «хватит»? — Антон обернулся к нему. — Серьёзно, Лёх? Ты видел, что она вытворяет? Она же лёд портит. После её... прыжков заливка нужна, а не тренировка.
— Я не порчу лёд. Я катаюсь на коньках. По льду. Это, знаешь ли, предназначение льда.
Лёха — девятый — усмехнулся. Но не зло. Скорее... оценивающе. Будто я только что прошла какой-то тест, о котором не знала.
— Слышь, фигуристка, — сказал Антон, подъезжая ближе. Коньки скрипнули по льду, и я почувствовала, как напряжение в воздухе сгущается. — У нас тут, знаешь, негласное правило. Кто на льду — тот и главный. И сейчас на льду мы. Так что... — он сделал паузу, — ...вали отсюда. Пока не проводили.
— Антон, — повторил Лёха, на этот раз жёстче. — Заткнись.
— А ты мне не указывай. Ты не капитан.
— Зато я — тот, кто расскажет капитану, что ты тут устраиваешь. Хочешь с ним объясняться?
Антон замолчал. Что-то промелькнуло на его лице — не страх, но осторожность. Он бросил на меня последний взгляд, полный обещания, и уехал. Второй, с бегающими глазами, последовал за ним.
Лёха остался.
— Извини, — сказал он. — Антон... он не злой. Просто тупой.
— Не заметила разницы.
Он хмыкнул. Подъехал ближе, остановился в паре метров. Теперь я могла разглядеть его лучше: круглое лицо, добродушные глаза, нос картошкой. Он не выглядел опасным. Скорее... уставшим. Как человек, который привык быть миротворцем и уже от этого устал.
— Лёха, — представился он. — Алексей Соколов. Второй состав. Ну, то есть, второй состав — это громко сказано. Играю мало. Но катаюсь много.
— Ева.
— Знаю. Слышал, как Ветров вчера... — он осёкся.
— Как Ветров вчера что?
— Ничего. — Он отвёл взгляд. — Слушай, ты правда будешь здесь тренироваться? Каждое утро?
— Правда.
— Тогда... — он помолчал, будто решая, стоит ли говорить. — Тогда держись подальше от Антона. И от его компании. Они не любят... новеньких. Особенно тех, кто не играет в хоккей.
— Я заметила.
— И ещё. — Он понизил голос. — Если что-то случится... ну, странное. Кто-то начнёт тебя выживать, или... не знаю. Просто скажи мне. Или капитану. Но лучше мне. Ветров... он сложный. Не всегда реагирует правильно.
— А ты реагируешь правильно?
— Я стараюсь.
Он уехал, и я осталась одна на льду. Сердце колотилось, но не от страха. От злости. И от чего-то ещё — от чувства, которое я не могла назвать. Будто я только что увидела изнанку этого места. И изнанка была некрасивой.
Я вернулась к тренировке. Прыжок. Ещё прыжок. Я заставляла себя сосредоточиться на теле, на ощущениях, на том, как лёд принимает меня. Но мысли крутились вокруг Антона, вокруг его угрозы, вокруг записки на стекле.
Кто её оставил? Он? Или кто-то другой?
Я каталась до семи. В семь ноль-ноль у борта появился Ветров.
Он пришёл первым. Без формы, в спортивных штанах и худи, с сумкой через плечо. Остановился у борта, посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я ждала. Секунду. Две. Три.
— Твоё время вышло, — наконец сказал он.
— Знаю.
Я подъехала к борту. Он не отодвинулся. Стоял, смотрел сверху вниз — не с презрением, как вчера, а с чем-то другим. С изучающим интересом. Будто я была головоломкой, которую он не мог решить.
— Слышал, у тебя был разговор с Антоном.
— Быстро у тебя работают информаторы.
— Лёха — не информатор. Он друг. И он рассказал, что Антон вёл себя как мудак.
— Ты всегда так выражаешься?
— Когда есть повод — да. — Он помолчал. — Он тебя не тронет. Я поговорю.
— Я не просила.
— Я знаю. Но я капитан. И я отвечаю за команду. Включая тех, кто ведёт себя как мудак.
Я смотрела на него и не понимала. Вчера он сказал мне убираться. Сегодня — предлагает защиту. Что это? Игра? Проверка?
— Зачем тебе это? — спросила я. — Ты же сам вчера сказал, что я путаюсь под ногами.
— Я сказал, что ты будешь путаться под ногами. Это разные вещи.
— Правда? И в чём разница?
Он молчал. Смотрел на меня, и я видела, как в его глазах что-то меняется. Не оттаивает — нет, он не был льдом. Скорее, как будто он вспоминал что-то. Что-то, что причиняло боль.
— Ты знаешь, что такое — потерять то, что любишь? — спросил он вдруг.
Вопрос застал меня врасплох. Я не ожидала.
— Знаю.
— Тогда ты понимаешь. — Он отвёл взгляд. — Я не хочу, чтобы кто-то ещё через это прошёл. Даже если этот кто-то — фигуристка, которая тренируется в моё время.
— Твоё время заканчивается в семь. Сейчас семь ноль одна.
— Я знаю. — Он усмехнулся. — Просто... хотел убедиться, что ты в порядке. После вчерашнего.
Я вспомнила записку. Вспомнила, как стояла на парковке с бумажкой в руке. Вспомнила холод, который не был холодом ветра.
— Ты знаешь, кто её оставил? — спросила я.
Он не ответил. Но что-то в его лице изменилось. Что-то подсказывало мне, что он знает больше, чем говорит.
— Будь осторожна, — сказал он вместо ответа. — Здесь не все любят фигуристов.
— Я заметила.
— Нет. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты не заметила. Ты думаешь, что Антон — проблема. Антон — это так, разминка. Настоящая проблема — это те, кто не показывают лицо. Те, кто оставляют записки.
Он развернулся и ушёл. А я осталась стоять у борта, сжимая термос, и чувствовать, как что-то холодное и острое прорастает внутри.
Он знал. Он знал о записке. Знал, кто её оставил. И не сказал.
Почему?
Я вышла из арены в семь двадцать. На улице всё ещё было темно — ноябрь в Москве не баловал светом. Я шла к машине, и мысли крутились в голове, как шайба в игре: быстро, хаотично, непредсказуемо.
Ветров знал. Но не сказал. Защищал кого-то? Или боялся?
Я села в машину, завела двигатель. «Лада» чихнула, заурчала, заворчала — и завелась. Я включила печку, но холод уже пробрался под куртку. Не от погоды. От понимания, что я вляпалась во что-то, чего не понимаю.
Дома я достала записку. Развернула. Посмотрела на три слова, которые должны были меня выгнать.
«Убирайся с нашего льда».
Кто-то очень хотел, чтобы я ушла. Кто-то, кто знал, что я буду тренироваться здесь. Кто-то, кто был на арене вчера вечером. Кто-то из команды.
Я взяла телефон. Нашла в контактах номер Валентины Сергеевны. Написала: «Кто такой Максим Ветров?»
Ответ пришёл через минуту: «Капитан. Лучший игрок. Сложная судьба. Почему спрашиваешь?»
Я не ответила. Вместо этого открыла браузер и вбила в поиск: «Максим Ветров хоккей».
Первая ссылка — статья двухлетней давности. «Трагедия в семье юниора: отец Максима Ветрова получил тяжёлую травму на производстве». Вторая — «Ветров-старший: „Сын отказался от контракта в США, чтобы остаться с семьёй"». Третья — «Максим Ветров: „Я играю за отца"».
Я читала, и внутри что-то сжималось. Два года назад. Отец — на стройке, упал с высоты, повредил позвоночник. Мать — медсестра, работает на две ставки. Сестра — младшая, двенадцать лет, учится в музыкальной школе. Максим отказался от предложения клуба НХЛ, чтобы остаться в Москве, играть за «Медведей» и содержать семью.
Ему было восемнадцать.
Я закрыла ноутбук. В груди было тесно. Я не хотела его жалеть. Не хотела понимать. Но понимала.
И это было хуже всего.
На следующее утро я пришла на лёд в шесть тридцать. Раньше, чем обычно. Я хотела успеть — пока никого нет, пока тихо, пока можно сосредоточиться на себе.
Но кто-то уже был там.
Ветров стоял у борта. Один. Без формы, без клюшки. Просто стоял и смотрел на лёд.
— Ты рано, — сказал он, не оборачиваясь.
— Ты тоже.
— Я всегда здесь в это время.
— Зачем?
Он повернулся. В свете ламп его лицо казалось резче, чем обычно. Шрам над бровью выделялся особенно чётко.
— Смотрю, — сказал он.
— На что?
— На лёд. На то, как он выглядит, когда пустой. — Он помолчал. — Иногда мне кажется, что я вижу на нём... следы. Всех, кто здесь катался. Всех, кто ушёл. Всех, кто вернулся.
Я не знала, что сказать. Он говорил не со мной — с собой. С тем, кем он был два года назад. С тем, кем он был вчера. С тем, кем он боялся стать.
— Я читала про твоего отца, — сказала я тихо. — Мне жаль.
Он напрягся. Всё его тело — плечи, спина, руки — стало жёстким, как лёд.
— Не надо.
— Я не жалею тебя. Я просто... — я подыскивала слова, — ...говорю, что понимаю. Ты не хочешь, чтобы кто-то ещё прошёл через то, что прошёл ты. Поэтому ты вчера сказал, что я не должна уходить.
— Я не это говорил.
— Ты сказал: «Будь осторожна». Это не то же самое, что «убирайся».
Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Я чувствовала, как под этим взглядом что-то во мне плавится — не от тепла. От чего-то другого. От того, что бывает, когда два человека вдруг понимают друг друга без слов.
— Кто-то хочет, чтобы ты ушла, — сказал он наконец. — Я не знаю кто. Но я знаю, что это не Антон. Антон — громкий. Он бы сказал в лицо. А тот, кто оставляет записки... — он покачал головой, — ...тот опаснее.
— Ты сказал вчера, что знаешь.
— Я сказал, что знаю о записке. Я не сказал, что знаю, кто её оставил.
— Тогда откуда ты про неё знаешь?
Он помолчал. Потом сказал:
— Потому что я нашёл вторую.
Он достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул. Я увидела те же три слова. Но написанные уже не печатно. От руки. Крупно, с нажимом, так что бумага почти порвалась.
«Убирайся. Или пожалеешь».
— Где ты её нашёл? — спросила я, чувствуя, как холодеет внутри.
— На своей машине, — сказал он. — Сегодня утром.
Мир на секунду остановился. Я смотрела на него — на капитана хоккейной команды, на человека, который вчера сказал мне убираться, — и понимала, что всё изменилось.
Записка была адресована не только мне.
Она была адресована нам обоим.
Глава 3. Трещина
Мы стояли в пустом холле арены, и тишина между нами была плотной, как лёд перед заливкой.
Я смотрела на лист бумаги в его руке — на те же три слова, которые вчера нашла на своей машине. Только теперь они были написаны от руки. Крупно. С нажимом. Так, что бумага почти порвалась в одном месте — там, где ручка задержалась на последней букве.
«Убирайся. Или пожалеешь».
— Когда ты её нашёл? — спросила я. Голос звучал чужим — ровным, холодным. Я сама себя не узнавала.
— Утром. Пришёл к машине — она была под дворником. Как у тебя.
— Ты кому-нибудь сказал?
— Кому? — Он усмехнулся, но без веселья. — Охране? Они скажут, что это подростковые шутки. Тренеру? Он скажет, что я слишком остро реагирую. Матери? — Он покачал головой. — Нет. Ей нельзя.
— Почему?
— Потому что она и так живёт в постоянном страхе. За отца. За сестру. За меня. Если она узнает, что кто-то угрожает... — Он замолчал, сжал челюсти. — Нет.
Я кивнула. Не потому что соглашалась. Потому что понимала.
— Значит, ты никому не сказал.
— Сказал. Тебе.
Это было странно. Мы стояли в двух метрах друг от друга — капитан хоккейной команды и фигуристка, которая тренируется в его время, — и между нами было больше общего, чем с кем-либо ещё в этой арене. Нас обоих хотели выжить. Нас обоих предупреждали.
— Это может быть Антон, — сказала я. — Он вчера угрожал.
— Антон — баран. Он не будет писать записки. Он бы пришёл и сказал в лицо. И потом, зачем ему писать мне? Я его капитан. Он меня слушается. Иногда.
— А кто тогда?
Ветров молчал. Смотрел на записку, и я видела, как в его глазах работает мысль — быстро, чётко, как на льду, когда он просчитывает передачу.
— Кто-то, кто знает, что мы оба здесь. Кто-то, кто был на арене вчера вечером. Кто-то, кто видел, как ты уходила, и видел, как я выходил.
— Кто-то из команды.
— Или кто-то, кто имеет доступ к арене. — Он поднял глаза. — У нас есть персонал. Заливщики, администраторы, охрана. Любой из них мог это сделать.
— Но зачем? Я здесь всего два дня. Я никому не сделала ничего плохого.
— Ты здесь. Этого достаточно.
Он сказал это просто, без эмоций. Но я почувствовала, как что-то внутри сжалось. «Ты здесь. Этого достаточно». Я вспомнила слова Валентины Сергеевны: «Не позволяй ему тебя выжить». И поняла, что дело не в нём. Дело в том, что я — чужак. Фигуристка на хоккейной арене. Девушка в мире мужчин. Угроза.
— Что будем делать? — спросила я.
— Ты — ничего. Я разберусь.
— Нет.
Он поднял бровь. Шрам изогнулся.
— Что значит «нет»?
— Это значит, что я не буду сидеть и ждать, пока ты разберёшься. Это моя жизнь. Моя тренировка. Моё место на льду. Я не уйду.
— Я и не говорю, что ты должна уйти.
— Ты говоришь, что я должна ничего не делать. Это то же самое.
Он смотрел на меня долго. Я видела, как в нём борются два желания — сказать что-то резкое или промолчать. Он выбрал третье.
— Ладно, — сказал он. — Тогда будем разбираться вместе.
— Вместе?
— Ты против?
Я не была против. Но я не хотела, чтобы он знал об этом.
— Я не против, — сказала я ровно. — Но я не буду играть по твоим правилам. Если мы делаем это вместе — мы делаем это на равных.
— На равных, — повторил он. — Ты фигуристка. Я хоккеист. Мы на разных льдах.
— Мы на одном льду. Просто катаемся по-разному.
Он усмехнулся. На этот раз — почти по-настоящему.
— Хорошо. На равных. Но есть одно условие.
— Какое?
— Ты рассказываешь мне всё. Если что-то случится — странный звонок, записка, взгляд, — ты говоришь мне. Сразу. Не пытаешься разобраться сама.
— А ты?
— Что я?
— Ты тоже рассказываешь мне всё? Или это правило только для меня?
Он помолчал. Потом кивнул.
— Тоже.
Мы стояли в холле, и я чувствовала, как что-то меняется. Не между нами — в нас самих. Мы были врагами вчера. Сегодня — союзниками. Ненадёжными, недоверчивыми, но союзниками.
— Мне нужно тренироваться, — сказала я. — Моё время начинается через десять минут.
— Иди. Я пока... — Он посмотрел на записку. — Я пока подумаю.
Я пошла к раздевалке. У двери обернулась.
— Ветров.
— Что?
— Спасибо. За то, что показал.
Он не ответил. Но когда я выходила, я увидела, как он скомкал записку и сунул её в карман. Не выбросил. Сохранил.
Я вышла на лёд и попыталась забыть обо всём. О записках. О Ветрове. О том, что кто-то хочет, чтобы я ушла. Я заставила себя сосредоточиться на теле. На движении. На том, как лёд принимает мои коньки.
Разминка. Шаги. Перебежки. Вращение.
Я готовилась к прыжку. Тройной тулуп. Я разогналась, почувствовала скорость, поймала ритм. Толчок. Вращение. Приземление.
И — падение.
Не потому что я ошиблась. Потому что лёд треснул.
Я услышала звук — резкий, как выстрел. Колено ударилось о поверхность, и боль пронзила ногу. Я лежала на льду, смотрела на трещину, которая разошлась в стороны от моих коньков, и не понимала.
Лёд не трескается просто так. Он залит сегодня утром. Он должен быть идеальным.
— Ты как?
Ветров уже был рядом. Он подъехал так быстро, что я не успела заметить. Присел на корточки, протянул руку.
— Нормально, — сказала я, хотя колено горело. — Что это?
Он посмотрел на трещину. Потом на меня. И я увидела, как его лицо меняется.
— Это не просто трещина, — сказал он тихо. — Это надрез.
— Что?
— Кто-то надрезал лёд. Перед твоей тренировкой. — Он провёл пальцем по краю трещины. — Видишь? Она слишком ровная. Это не от удара. Это сделано намеренно.
Я смотрела на линию, которая шла от моих коньков к борту, и чувствовала, как холод поднимается по позвоночнику. Кто-то был здесь. Между моим приходом и началом тренировки. Кто-то знал, что я буду кататься. Кто-то хотел, чтобы я упала.
— Надо вызвать охрану, — сказала я.
— Надо. — Он поднялся. — Но сначала — ты можешь идти?
Я попробовала встать. Колено отозвалось болью, но выдержало. Я сделала шаг. Потом ещё. Нормально. Не сломано.
— Могу.
— Тогда идём. Я вызову администратора. И охрану. Пусть разбираются.
Мы вышли из арены вместе. Я хромала, он шёл рядом, и я чувствовала, как его плечо почти касается моего. Не поддержка. Просто присутствие. Но от этого было легче.
Администратор — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и вечным недоверием ко всему молодому — выслушала нас, посмотрела на записи камер, покачала головой.
— Камеры в холле есть. На льду — нет. Никто не видел, как кто-то выходил на лёд до вас.
— Но трещина есть, — сказал Ветров. — Я сам её видел.
— Я не говорю, что её нет. Я говорю, что мы не знаем, кто это сделал. Может, это был несчастный случай. Может, лёд был плохо залит.
— Лёд был идеальным, — сказала я. — Я каталась на нём двадцать минут. Он выдержал. А потом треснул. Ровно там, где я приземлилась.
Администратор посмотрела на меня. Потом на Ветрова. Потом снова на меня.
— Я запишу это в журнал. Но без доказательств я ничего не могу сделать.
Мы вышли из административного крыла в коридор. Я чувствовала, как злость поднимается изнутри — горячая, как пар.
— Она нам не верит, — сказала я.
— Она никому не верит. Это её работа.
— И что теперь?
— Теперь мы будем осторожнее. — Он остановился. — Ты сказала, что пришла в шесть тридцать. Я был здесь в шесть. Лёд был нормальным, когда я пришёл.
— То есть надрез сделали между шестью и половиной седьмого.
— Или раньше. Но тогда бы я заметил. Я смотрю на лёд каждое утро. Это привычка.
Я посмотрела на него. На человека, который проверяет лёд каждое утро, потому что боится, что что-то случится. На капитана, который за два года научился замечать всё.
— Ты думаешь, это связано с записками? — спросила я.
— Я думаю, что кто-то хочет, чтобы ты ушла. И этот кто-то не остановится на бумажках.
Он сказал это спокойно. Но в его глазах было что-то, что заставило меня похолодеть. Не страх. Решимость. Он уже сталкивался с этим раньше. С кем-то, кто не остановится.
— Ты знаешь, кто это, — сказала я. Не вопрос.
— Нет.
— Но догадываешься.
Он молчал. Долго. Слишком долго.
— В прошлом году у нас был случай, — сказал он наконец. — Один из игроков... он не хотел, чтобы я был капитаном. Он считал, что я не заслуживаю. Он делал вещи. Мелкие. Подкладывал вещи в мою сумку. Порол форму. Однажды сломал мои коньки.
— И что случилось?
— Я поговорил с ним. Один на один. После этого он ушёл из команды.
— Как ты с ним поговорил?
Он посмотрел на меня. И я увидела в его глазах что-то тёмное. Что-то, что он не хотел показывать.
— Это неважно.
— Важно.
— Ева. — Он впервые назвал меня по имени. Просто, без раздражения. — Я не горжусь тем, что сделал. Но я сделал это. И я сделал бы это снова. Потому что если кто-то угрожает мне или моим близким — я не буду ждать, пока он перейдёт к действиям.
Я смотрела на него и понимала: он говорит правду. Он не был жестоким. Он был защитником. Человеком, который слишком долго был один. Человеком, который привык решать проблемы кулаками, потому что слов не хватало.
— Я не хочу, чтобы ты решал мои проблемы кулаками, — сказала я.
— Я и не буду. Пока не придётся.
— Ветров.
— Максим. — Он посмотрел на меня. — Если мы работаем вместе — называй меня по имени.
Я сглотнула. Это было слишком личное. Слишком близкое. Но я кивнула.
— Максим.
— Ева.
Он сказал это так, будто пробовал на вкус. Будто запоминал.
Мы стояли в коридоре, и я чувствовала, как что-то меняется. Не между нами — в воздухе. В том, как мы смотрели друг на друга. В том, как он назвал меня по имени.
— Мне надо обработать колено, — сказала я, чтобы прервать тишину.
— Иди. Я найду тебя позже. Надо кое-что проверить.
— Что?
— Камеры. Даже если на льду их нет, в холле есть. Я посмотрю записи. Может, кто-то выходил из раздевалки не в то время.
— Я пойду с тобой.
— Ева. — Он вздохнул. — Ты хромаешь.
— Я хромаю, но не умираю.
Он посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся. По-настоящему. Не усмешка, не кривая ухмылка — просто улыбка. И от этой улыбки его лицо стало другим. Моложе. Мягче. Будто на секунду он забыл, что должен быть жёстким.
— Упрямая, — сказал он.
— Я знаю.
— Ладно. Пошли. Но если ты будешь стонать — я тебя понесу.
— Не будешь.
— Буду.
Мы пошли к комнате охраны. Я хромала, но не стонала. Он шёл рядом, и я чувствовала, как его рука иногда касается моего локтя — не поддержка, просто проверка. Здесь ли я. В порядке ли.
Комната охраны была маленькой, душной, с экранами на стене. Охранник — молодой парень с сонными глазами — неохотно включил записи. Мы смотрели, как по коридору ходят люди. Заливщик с шлангом. Администратор с папкой. Уборщица с тележкой. Антон с Лёхой. Кто-то из команды.
— Вот, — сказал Максим. — Смотри.
На экране появился человек. Мужчина. В тёмной куртке, капюшон на голове. Он шёл по коридору быстро, уверенно, будто знал, куда идёт. И — главное — у него был ключ. Он открыл дверь, которая вела на лёд, и исчез за ней.
— Кто это? — спросила я.
— Не знаю. Но у него есть ключ от льда. Это либо персонал, либо кто-то из команды.
— Или кто-то, кто украл ключ.
— Тоже вариант.
Мы смотрели, как человек в капюшоне возвращается через десять минут. Он идёт так же быстро, но теперь в руке у него что-то есть. Маленькое. Острое. Нож.
— Вот, — сказал Максим. — Вот доказательство.
— Но лица не видно.
— Не видно. Но есть время. И есть запись. Мы можем проверить, кто из персонала был на смене в это время. И кто из команды не был на тренировке.
— Ты думаешь, это кто-то из команды?
— Я думаю, что кто-то очень хорошо знает арену. Знает, где камеры. Знает, когда ты приходишь. Знает, где ты будешь прыгать. — Он посмотрел на меня. — Это не случайность. Это спланировано.
Я смотрела на экран, где человек в капюшоне исчезал за поворотом, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Кто-то наблюдал за мной. Изучал меня. Знал мои привычки. И этот кто-то был достаточно близко, чтобы знать, когда я приду и где буду кататься.
— Максим, — сказала я тихо. — А что, если это не просто «кто-то хочет, чтобы я ушла»? Что, если это что-то большее?
Он посмотрел на меня. И я увидела, что он думает о том же.
— Что ты имеешь в виду?
— Что, если это не про меня? Что, если это про тебя?
Он молчал. Долго. Слишком долго. А потом сказал:
— Тогда мы в ещё большей опасности, чем я думал.
Он взял телефон, набрал номер. Я слышала гудки, потом голос на другом конце — женский, усталый, но тёплый.
— Мам, — сказал он. — Всё нормально. Просто... запри дверь сегодня. И никому не открывай. Даже если это кто-то из команды. Особенно если из команды.
Он слушал ответ, и я видела, как его лицо становится жёстче.
— Я знаю. Я объясню. Позже. Просто... сделай это.
Он повесил трубку и посмотрел на меня.
— Ты была права. Это может быть про меня. И если это так... — он сжал телефон так, что костяшки побелели, — ...то моя семья тоже в опасности.
Я шагнула к нему. Не думая. Просто шагнула.
— Мы разберёмся, — сказала я. — Вместе.
Он посмотрел на меня. И в его глазах я увидела что-то, чего не видела раньше. Не страх. Не злость. Благодарность.
— Вместе, — повторил он. — Хорошо.
Мы стояли в комнате охраны, где на экранах крутилась запись человека в капюшоне, и я понимала: это только начало. Кто-то наблюдал за нами. Кто-то планировал. Кто-то хотел, чтобы мы ушли — или пожалели.
И я собиралась выяснить, кто.
Глава 4. Правила игры
Колено болело всю ночь.
Я лежала в своей маленькой съёмной квартире на Пресне, смотрела в потолок и слушала, как за окном шумит ноябрьский ветер. Боль была тупой, ноющей, но не опасной. Я знала это ощущение — связки целы, мышцы в порядке, просто ушиб. К утру должно пройти.
Но дело было не в колене.
Дело было в том, что я не могла перестать думать о записке. О трещине. О человеке в капюшоне, который шёл по коридору с ножом в руке. Кто-то планировал это. Кто-то знал, когда я приду. Кто-то хотел, чтобы я упала.
И, возможно, хотел, чтобы я не встала.
Я встала в пять. Сделала растяжку, проверила колено — работало. Не идеально, но достаточно. Надела спортивный костюм, собрала сумку и вышла в темноту.
К шести я была у арены. В холле горел свет, и я увидела знакомую фигуру у борта. Максим стоял, как вчера, и смотрел на лёд. Только теперь он был не один. Рядом стоял Лёха — Алексей Соколов, второй состав, миротворец с усталыми глазами.
— Привет, — сказала я, подходя.
Максим обернулся. Быстро. Резко. Так, будто ждал удара.
— Ты рано.
— Не спалось.
— Колено?
— Нормально. Работает.
Он посмотрел на мою ногу, потом на меня. Недоверчиво. Будто проверял, не вру ли я. Я выдержала взгляд. Не отвела глаз.
— Лёха, — сказал Максим, не отводя взгляда, — покажи ей.
Лёха достал телефон. Открыл видео. На экране — запись с камеры наблюдения. Тот же коридор. Тот же человек в капюшоне. Но теперь — замедленно. Покадрово.
— Смотри, — сказал Лёха. — Вот он идёт. Вот открывает дверь. Вот возвращается. А вот — момент, когда он поворачивает голову.
Он остановил видео. На экране — размытый профиль. Ничего особенного. Но я увидела.
— Он хромает, — сказала я.
— Что?
— Смотри. — Я взяла телефон. Увеличила. — Вот здесь. Когда он идёт к двери, его левая нога двигается иначе. Он прихрамывает. Не сильно. Но заметно.
Максим подошёл ближе. Посмотрел на экран. Потом на меня.
— Ты уверена?
— Я фигуристка. Я замечаю, как люди двигаются. Это профессиональное.
Он молчал. Смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Хромота, — сказал он медленно. — Это сужает круг.
— Сильно?
— У нас в команде есть один человек с травмой колена. И ещё один — с травмой бедра. И у заливщика — старая травма спины, но он хромает иначе.
— Тот, с коленом, — кто это?
Максим посмотрел на Лёху. Тот пожал плечами.
— Антон, — сказал Лёха. — У него была травма колена в прошлом сезоне. Он до сих пор прихрамывает, когда устаёт.
— Антон, — повторила я. — Тот, который вчера угрожал.
— Да. Но я же говорил — Антон не будет писать записки. Он громкий. Он бы сказал в лицо.
— Может, он изменил тактику, — сказала я. — Может, он понял, что громкость не работает.
Максим покачал головой.
— Не сходится. Антон — не тот, кто планирует. Он действует импульсивно. А этот человек... — он кивнул на экран, — ...он знал, что делает. Он выбрал время. Он знал, где камеры. Он принёс нож. Это не Антон.
— Тогда кто? — спросила я. — Кто ещё хромает?
— Есть ещё один, — сказал Лёха тихо. — Но это... — он замолчал.
— Кто? — повторила я.
— Глеб Воронов, — сказал Максим. — Вратарь. Второй вратарь. Он почти не играет. У него была травма бедра два года назад. Он до сих пор прихрамывает.
— Почему ты сразу о нём не сказал?
— Потому что Глеб... — Максим помолчал. — Он не похож на человека, который делает такие вещи. Он тихий. Он ни с кем не конфликтует. Он просто... есть.
— Тихие люди — самые опасные, — сказала я.
Максим посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.
— Возможно.
— Где он сейчас?
— На тренировке будет. В семь.
— Тогда пойдём и посмотрим на него.
Лёха посмотрел на нас обоих, будто решая, стоит ли вмешиваться. Потом сказал:
— Я пойду с вами. Если что.
— Спасибо, — сказала я.
Максим ничего не сказал. Но когда мы пошли к раздевалке, он оказался рядом. Слева. Будто защищал. Будто закрывал собой.
Я не стала говорить, что мне это не нужно. Потому что, честно говоря, было нужно.
---
Тренировка началась в семь. Я сидела на трибуне — на самом верху, в тени, — и смотрела.
Команда вышла на лёд. Двенадцать парней в красно-чёрной форме. Они разминались, катались по кругу, перебрасывались шайбой. Я искала глазами Глеба Воронова.
Он был на воротах. Высокий, широкоплечий, с непроницаемым лицом. Двигался медленно, но точно. Когда он отражал шайбу, в его движениях не было ни капли лишнего. Только необходимое. Я смотрела, как он хромает — совсем чуть-чуть, когда отъезжает от ворот, — и чувствовала, как внутри что-то сжимается.
Он был один. Всегда один. Другие игроки переговаривались, смеялись, толкались. Глеб стоял в воротах и смотрел перед собой. Будто его здесь не было. Будто он был где-то далеко.
— Он выглядит... — начала я.
— Как призрак, — закончил Максим, садясь рядом. — Я знаю.
— Ты с ним когда-нибудь разговаривал?
— Пару раз. Он отвечает односложно. Не поддерживает разговор. Не смотрит в глаза. Тренер говорит, что у него талант, но он его не использует. Будто боится.
— Боится чего?
— Не знаю. Может, того, что случилось два года назад. Может, чего-то ещё.
Мы смотрели, как Глеб отражает шайбу за шайбой. Он был хорош. Очень хорош. Лучше, чем вратарь первого состава — парень по имени Костя, который стоял в воротах на тренировках и пропускал больше, чем Глеб на своих редких играх.
— Почему он второй вратарь? — спросила я. — Он же лучше.
— Потому что тренер доверяет Костя. Он в команде дольше. Он... стабильнее.
— Или потому что Глеб не хочет быть первым.
Максим посмотрел на меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Он хромает. У него травма. Может, он боится, что если будет играть больше, травма вернётся. Может, он специально остаётся в тени. Чтобы не рисковать.
— И поэтому он режет лёд фигуристке?
— Я не говорю, что это он. Я говорю, что он — вариант. И его надо проверить.
Тренировка закончилась. Игроки ушли в раздевалку. Максим спустился на лёд — он должен был поговорить с тренером. Я осталась на трибуне, наблюдая, как Глеб собирает шайбы. Он делал это медленно, методично. Каждую шайбу брал в руки, осматривал, клал в мешок. Будто ритуал. Будто пытался отсрочить момент, когда придётся уйти.
Я спустилась вниз. Подошла к борту. Он не заметил меня — или сделал вид, что не заметил.
— Глеб?
Он замер. Шайба выпала из руки, стукнула о лёд, откатилась в сторону. Он выпрямился. Медленно. Посмотрел на меня.
Глаза у него были серые. Пустые. Как лёд перед заливкой.
— Да?
— Я Ева. Фигуристка. Тренируюсь здесь утром.
— Знаю. — Он сказал это без эмоций. Просто констатация факта.
— Мне сказали, что ты хорошо играешь. Лучше, чем Костя.
— Костя — первый вратарь. Я — второй. Так решил тренер.
— А ты сам что думаешь?
Он молчал. Смотрел на меня, и я видела, как в его глазах что-то шевелится. Не злость. Не страх. Что-то другое. Что-то, что он прятал очень глубоко.
— Я думаю, что каждый должен быть на своём месте, — сказал он наконец. — Костя — на первом. Я — на втором. Ты — на своём. Я — на своём.
— А если кто-то не на своём месте?
— Тогда всё рушится. — Он сказал это тихо. Но в его голосе была такая уверенность, что мне стало не по себе. — Если фигуристка тренируется на хоккейной арене — это неправильно. Если второй вратарь хочет быть первым — это неправильно. Каждый должен знать своё место.
— И кто определяет эти места?
— Те, кто сверху. — Он поднял глаза к потолку. — Тренер. Капитан. Те, кто решает.
— А если ты не согласен с их решением?
Он посмотрел на меня. Долго. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок.
— Тогда ты делаешь так, чтобы они изменили решение, — сказал он. — Или уходишь.
Он подобрал упавшую шайбу, положил в мешок и ушёл. Я стояла у борта, смотрела ему в спину — широкую, прямую, напряжённую, — и чувствовала, как внутри что-то сжимается.
«Каждый должен знать своё место».
Он сказал это так, будто верил. Будто это было его религией. И если он верил, что я не на своём месте... то он мог быть тем, кто резал лёд.
---
Максим нашёл меня в холле через полчаса. Он был в форме, с мокрыми после душа волосами, с сумкой через плечо.
— Поговорила с Глебом?
— Поговорила.
— И?
— Он странный. — Я рассказала ему про «каждый должен знать своё место». Максим слушал, и его лицо становилось всё мрачнее.
— Он всегда был таким, — сказал он, когда я закончила. — Тихим. Замкнутым. Но это... — он покачал головой, — ...это уже не просто замкнутость. Это что-то другое.
— Ты думаешь, это он?
— Я думаю, что он — лучший кандидат. Хромота. Доступ к арене. Мотив — если считать, что он считает тебя «не на своём месте».
— Но зачем ему писать тебе? Ты же капитан. Ты «сверху». Он должен тебя уважать.
Максим помолчал.
— Может, он не уважает. Может, он считает, что я тоже не на своём месте.
— Ты — капитан. Лучший игрок. Как ты можешь быть не на своём месте?
— Потому что я отказался от НХЛ. Потому что я играю здесь, а не там. Потому что... — он замолчал, сжал челюсти. — Потому что я не тот, кем должен был стать.
Я шагнула к нему. Не думая. Просто шагнула.
— Ты тот, кто нужен своей семье, — сказала я тихо. — Ты тот, кто остался. Это не слабость. Это сила.
Он посмотрел на меня. И в его глазах что-то дрогнуло. Что-то, что он прятал очень глубоко.
— Ты не знаешь меня, — сказал он.
— Я знаю достаточно.
Мы стояли в холле, и я чувствовала, как расстояние между нами сокращается. Не физически — хотя и физически тоже. Что-то другое. Что-то, что было важнее.
— Ева... — начал он.
И тут зазвонил телефон.
Максим достал его, посмотрел на экран. И его лицо изменилось. Побледнело. Стало жёстким.
— Что? — спросила я.
— Это мама. — Он поднёс телефон к уху. — Мам? Что случилось?
Я слышала голос на другом конце — женский, взволнованный, быстрый. Я не разбирала слов. Но я видела, как Максим слушает. Как его рука сжимает телефон. Как костяшки белеют.
— Когда? — спросил он. — Где? ...Хорошо. Я еду. Не выходи из дома. Поняла? Не выходи.
Он повесил трубку. Посмотрел на меня.
— Кто-то был у нашего дома, — сказал он. — Разбил окно. Камень с запиской. Мама не видела лица — было темно. Но записка... — он сглотнул, — ...записка была про меня. И про тебя.
— Что там было написано?
Он достал телефон. Показал фото. На экране — камень с привязанной бумажкой. И на бумажке — печатными буквами:
«Ты следующий. И твоя фигуристка тоже».
Я смотрела на экран, и внутри всё холодело. Не от страха. От злости. От понимания, что кто-то перешёл черту. Кто-то угрожал не мне — моей семье. Моей жизни.
— Мы едем к тебе, — сказала я.
— Ева...
— Не спорь. Мы едем к тебе. Сейчас.
Он посмотрел на меня. И кивнул.
---
Дом Ветровых был в Черёмушках — старый пятиэтажный дом, обшарпанный фасад, окна с деревянными рамами. На третьем этаже было разбито окно — то самое, кухонное. Я увидела осколки на асфальте, когда мы подъехали.
Мать Максима — женщина лет сорока пяти, с усталым лицом и добрыми глазами — открыла дверь сразу. Она бросилась к Максиму, обняла его, и я увидела, как он на секунду стал другим. Мальчиком. Сыном. Тем, кем он был до того, как стал капитаном.
— Я вызвала полицию, — сказала она, отстраняясь. — Они приедут. Но я так испугалась, Максим. Камень был такой большой...
— Я знаю, мам. Я разберусь.
— Кто это? Кто-то из команды? Почему они делают это?
— Я не знаю. Но я выясню.
Я стояла в коридоре, чувствуя себя лишней. Но когда мать Максима посмотрела на меня, в её глазах не было враждебности. Только усталость и что-то похожее на благодарность.
— Ты та девочка, — сказала она. — Фигуристка. Максим говорил о тебе.
Я удивлённо посмотрела на Максима. Он отвёл взгляд.
— Говорил?
— Сказал, что ты упрямая. И что ты не уйдёшь, даже если все будут против. — Она слабо улыбнулась. — Я знаю, каково это. Я тоже была такой. Пока не поняла, что иногда проще уйти.
— Я не могу уйти, — сказала я. — Это моя жизнь. Мой лёд.
— Тогда будь осторожна. — Она взяла меня за руку. — И присмотри за ним. Он слишком много берёт на себя. Всегда брал.
Я кивнула. Не зная, что сказать.
Максим ушёл в комнату сестры — проверить, всё ли в порядке. Я осталась на кухне с его матерью. Она заварила чай, поставила передо мной кружку и села напротив.
— Он не говорит об этом, — сказала она тихо. — Но я знаю. Он винит себя. За отца. За то, что не поехал в Америку. За то, что мы живём здесь, а не в нормальной квартире. Он думает, что если бы он уехал, если бы зарабатывал больше...
— Это не его вина.
— Я знаю. Но он не слушает. Он никогда не слушал. С детства — если что-то случалось, он брал вину на себя. Даже если был ни при чём.
Я смотрела на неё и понимала: Максим вырос в мире, где любовь измерялась жертвой. Где быть хорошим значило отказываться от себя. Где ты не имеешь права на счастье, если кто-то рядом страдает.
— Я присмотрю за ним, — сказала я.
Она улыбнулась. По-настоящему.
— Спасибо.
Вернулся Максим. Сел за стол. Выглядел уставшим — не физически, а как-то глубоко, изнутри.
— Мне надо поговорить с командой, — сказал он. — Завтра. На тренировке. Я не могу больше ждать.
— Что ты им скажешь?
— Правду. Что кто-то угрожает мне и тебе. Что я не знаю, кто это. Но что я выясню. И что тот, кто это делает, пожалеет.
— Ты думаешь, это поможет?
— Не знаю. Но я не могу сидеть и ждать, пока кто-то пострадает. — Он посмотрел на меня. — Особенно ты.
Я почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не от страха. От чего-то другого.
— Максим.
— Что?
— Я не хочу, чтобы ты рисковал собой ради меня.
— Это не твоё решение.
— Это моя жизнь.
— И моя тоже. — Он подался вперёд. — Я не могу... — он замолчал, сжал кулаки. — Я не могу потерять ещё одного человека. Понимаешь? Я уже потерял отца. Не физически — он жив. Но он не тот, кем был. И я не могу...
Он замолчал. Отвёл взгляд.
— Прости, — сказал он. — Я не должен был.
— Должен. — Я взяла его за руку. Не думая. Просто взяла. — Ты должен говорить. Иначе ты взорвёшься.
Он посмотрел на мою руку. На свою. На меня. И в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее злости. Сильнее всего.
— Ева... — начал он.
И тут в дверь позвонили.
Мы замерли. Максим посмотрел на мать — она побледнела. Посмотрел на меня. Потом встал и пошёл к двери.
— Максим, — сказала я. — Не открывай.
— Это полиция.
— Ты не знаешь.
Он посмотрел в глазок. Долго. Потом выдохнул.
— Полиция.
Он открыл дверь. На пороге стояли двое — мужчина в форме и женщина в гражданском. Они представились, прошли на кухню. Я слушала, как они задают вопросы — когда разбили окно, кто мог это сделать, есть ли враги. Максим отвечал. Коротко. Чётко.
А я смотрела на окно. На осколки, которые ещё не убрали. На камень, который лежал на столе — с запиской, привязанной красной ниткой.
И думала о том, что кто-то знал, где живёт Максим. Кто-то знал, что у него есть мать и сестра. Кто-то знал, что он не один.
Кто-то очень хорошо его знал.
---
Полиция уехала через час. Ничего нового они не сказали — «мы разберёмся», «позвоните, если что-то ещё случится». Максим проводил их до двери, вернулся на кухню, сел.
— Я останусь здесь, — сказал он. — Сегодня. Не могу оставить маму одну.
— Конечно.
— А ты... — он помолчал. — Ты можешь остаться. На диване. Я не хочу, чтобы ты ехала домой одна.
Я посмотрела на него. На его усталое лицо. На руки, которые всё ещё сжимали телефон.
— Хорошо.
Он кивнул. Встал. Пошёл в комнату — принести подушку и одеяло. Я осталась на кухне, смотрела на камень с запиской и чувствовала, как внутри что-то меняется.
Я не знала, кто это делает. Не знала, зачем. Но я знала одно: я не уйду. Не потому что упрямая. Не потому что хочу доказать что-то. А потому что если я уйду — этот кто-то победит. И я не могла этого позволить.
Максим вернулся с подушкой и одеялом. Постелил на диване. Посмотрел на меня.
— Ева.
— Что?
— Спасибо. За то, что ты здесь.
Я улыбнулась. Слабо. Но по-настоящему.
— Не благодари. Я ещё не сделала ничего.
— Ты сделала. Ты осталась.
Он ушёл в свою комнату. Я легла на диван, укрылась одеялом, закрыла глаза. Сон не шёл. Мысли крутились в голове, как шайба в игре — быстро, хаотично, непредсказуемо.
Кто-то хотел, чтобы я ушла. Кто-то хотел, чтобы Максим ушёл. Кто-то знал слишком много. Кто-то был слишком близко.
И этот кто-то только что перешёл от записок к камням.
Я лежала в темноте, слушала, как ветер стучит в разбитое окно, и думала о том, что завтра будет ещё один день. Ещё одна тренировка. Ещё одна встреча с командой. Ещё один шаг к разгадке.
Я не знала, что этот шаг приведёт к чему-то, чего я не ожидала.
Я не знала, что завтра я увижу то, что изменит всё.
Глава 5. Красная нить
Я проснулась от того, что кто-то ходил по квартире.
Открыла глаза — темно. Диван подо мной был жёстким, одеяло сползло на пол. Я села, пытаясь сообразить, где нахожусь. Потом вспомнила: кухня Ветровых, разбитое окно, камень с запиской. И Максим, который ходил по коридору — тихо, но я слышала.
Я встала. На цыпочках прошла к двери кухни, выглянула.
Он стоял у входной двери. В куртке, с ключами в руке. Смотрел в глазок.
— Ты куда? — спросила я.
Он обернулся. Быстро. Резко. И я увидела, как его лицо меняется — от напряжения к чему-то другому. Чему-то, что он не хотел показывать.
— Ты не спишь.
— Ты тоже. Куда ты собрался?
— На арену.
— Сейчас? — Я посмотрела на часы на стене. Пять утра. — Тренировка в семь.
— Я знаю. Я хочу прийти раньше. Посмотреть.
— На что?
Он помолчал. Потом сказал:
— На лёд. На то, как его заливают. На то, кто приходит первым.
— Ты думаешь, тот, кто это делает, придёт снова?
— Я думаю, что он не остановится. — Максим сунул ключи в карман. — Записка, трещина, камень. Это не случайность. Это... — он подбирал слово, — ...эскалация. Каждый раз он делает что-то более серьёзное. И каждый раз он проверяет, как далеко может зайти.
— И ты хочешь его встретить.
— Я хочу его увидеть. Есть разница.
Я смотрела на него — уставшего, злого, с тёмными кругами под глазами — и понимала: он не отступит. Не потому что смелый. Потому что не умеет иначе.
— Я иду с тобой.
— Ева...
— Не начинай. — Я уже искала свою куртку. — Мы договорились. Вместе.
Он смотрел на меня секунду. Две. Потом кивнул.
— Ладно. Но если что-то случится — ты делаешь, как я говорю. Поняла?
— Поняла. — Я натянула куртку. — Но то же самое касается тебя.
Он усмехнулся. Устало. Но по-настоящему.
— Договорились.
---
Мы вышли в пять двадцать. На улице было темно и холодно — ноябрь в Москве не баловал. Максим вёл машину молча, и я смотрела в окно на пустые улицы, на редкие огни, на людей, которые шли на работу. Обычные люди. Обычная жизнь. А мы ехали на арену, чтобы поймать того, кто режет лёд и бросает камни в окна.
— Расскажи мне о Глебе, — сказала я.
Максим не отвёл взгляда от дороги.
— Что рассказать?
— Всё. Кто он. Откуда. Почему он такой.
— Он пришёл в команду два года назад. Тогда же, когда я стал капитаном. Он был... другим. Не то чтобы общительным, но... нормальным. Он играл. Хорошо играл. Лучше, чем Костя. Но потом... — Максим помолчал. — Потом была травма. Он повредил бедро на тренировке. Восстанавливался полгода. Когда вернулся — уже не был прежним.
— В смысле?
— В смысле, он перестал бороться. За место в составе. За игры. За что-либо. Он просто... сдался. Тренер поставил Костю первым вратарём, и Глеб не спорил. Не возмущался. Не пытался вернуть позицию. Просто принял.
— Или сделал вид, что принял.
Максим посмотрел на меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что люди, которые «просто принимают», часто копят злость. Они не забывают. Они ждут. И когда наступает момент — они действуют.
Максим молчал. Долго. Потом сказал:
— Ты говоришь как человек, который знает, о чём говорит.
— Я знаю. — Я отвёла взгляд. — После травмы я тоже «приняла». Что не вернусь. Что не буду прыгать. Что моя карьера закончена. Я говорила всем, что смирилась. Но внутри... — я сжала руки в кулаки, — ...внутри я ждала. Ждала момента, когда смогу доказать, что они ошибались.
— И доказала?
— Пока нет. Но я на пути.
Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго для человека, который ведёт машину.
— Ты сильная, — сказал он.
— Я знаю.
Он усмехнулся. И это была первая настоящая улыбка за всё утро.
---
Арена «Северная звезда» встретила нас тишиной и холодом. В холле горел только дежурный свет. Охранник — тот же парень с сонными глазами — сидел за стойкой, уставившись в телефон.
— Ветров? — Он поднял голову. — Ты чего в такую рань?
— Надо. — Максим прошёл мимо. — Открой лёд.
— Не положено. До семи...
— Открой.
Охранник посмотрел на него. Потом на меня. Потом снова на него. Вздохнул. Достал ключ.
— Начальство узнает — мне влетит.
— Не узнает.
Мы прошли в коридор. Я шла за Максимом, чувствуя, как холод арены пробирается под куртку. Не от температуры. От чего-то другого. От ощущения, что мы здесь не одни. Что кто-то смотрит.
Лёд был пустым. Гладким. Идеальным. Я посмотрела на него и почувствовала облегчение. Никаких трещин. Никаких надрезов.
— Чисто, — сказала я.
Максим кивнул. Подошёл к борту. Присел. Провёл рукой по поверхности льда.
— Заливка была в четыре утра, — сказал он. — Я проверил расписание. Заливщик — Игорь Петрович. Он работает здесь двадцать лет. Если бы кто-то был на льду после него, он бы заметил.
— Или не заметил. Если этот кто-то знает, как не попадаться.
Максим поднялся.
— Пойдём. Я хочу посмотреть на камеры. Не только в холле. Везде.
Мы пошли в комнату охраны. Охранник — его звали Дима — неохотно включил нам полную систему. На экране появились все камеры арены: холл, коридоры, раздевалки, склад, кабинет администратора.
— Вот, — сказал Максим, указывая на одну из камер. — Кабинет тренера. Кто-то был здесь вчера вечером.
На записи — человек в тёмной куртке. Без капюшона. Но лица не видно — только затылок. Он открыл дверь кабинета и вошёл.
— Это не Глеб, — сказала я. — Этот человек выше. И двигается иначе.
— Кто это?
— Не знаю. Но он был в кабинете тренера. Ночью. Что он там делал?
Максим перемотал запись. Человек вышел через десять минут. В руке у него был какой-то предмет. Маленький. Блестящий.
— Ключ, — сказал Максим. — Он взял ключ.
— От чего?
— Не знаю. Но если он взял ключ ночью, значит, хотел что-то открыть. Что-то, что не хотел открывать днём.
Я смотрела на экран, и внутри что-то сжималось. Кто-то был здесь. Кто-то ходил по этим коридорам, пока все спали. Кто-то готовил что-то.
— Надо посмотреть кабинет, — сказала я. — Может, он что-то оставил.
Максим кивнул. Мы вышли из комнаты охраны и пошли к кабинету тренера. Дверь была заперта. Максим достал ключи — у него был доступ, как у капитана, — и открыл.
Кабинет был маленьким, тесным. Стол, стул, шкаф с документами, доска с расписанием тренировок. Ничего необычного. Но я чувствовала: что-то не так.
— Смотри, — сказала я, указывая на стол. — Ящик открыт.
Максим подошёл. Выдвинул ящик. Внутри — бумаги, ручки, скрепки. И — в самом углу — красная нить.
Такая же, как на камне.
— Он был здесь, — сказала я тихо. — Тот, кто бросал камень. Он был в этом кабинете.
Максим взял нить. Повертел в руках. Лицо у него было каменным.
— Значит, это кто-то из наших. Кто-то, у кого есть доступ к кабинету. Кто-то, кто знает, где что лежит.
— Или кто-то, кто украл ключ.
— У кого?
— У тренера. У администратора. У любого, кто имеет доступ.
Мы стояли в кабинете, смотрели на красную нить и понимали: мы в шаге от разгадки. Но шаг этот был в темноту.
---
Команда начала собираться в шесть тридцать. Я слышала голоса в раздевалке — смех, шутки, звон клюшек. Обычное утро. Обычная тренировка. Никто не знал, что происходит.
Максим вышел к ним в шесть сорок. Я осталась в коридоре — слушала.
— Мужики, — сказал он. Голос был ровным, но я слышала напряжение. — Есть разговор.
Голоса стихли.
— Кто-то из вас — или кто-то, кого вы знаете, — угрожает мне и фигуристке, которая тренируется здесь утром. Записки. Испорченный лёд. Разбитое окно в моём доме.
Тишина. Потом — голос Антона:
— Ты серьёзно? Ты думаешь, кто-то из нас...
— Я ничего не думаю. Я говорю факты. Кто-то делаешь это. И я хочу знать кто.
— Может, это не из нас, — сказал Лёха. — Может, это кто-то снаружи. Кто-то, кто хочет тебя выжить.
— Может. Но этот кто-то знает арену. Знает, когда я прихожу. Знает, когда приходит фигуристка. Знает, где камеры. Это не случайный человек с улицы.
Снова тишина. Я представила, как они стоят — двенадцать парней в форме, — и смотрят друг на друга. Подозрение. Страх. Злость.
— У кого-то есть что сказать? — спросил Максим. — Кто-то что-то видел? Слышал?
Молчание.
— Хорошо. Тогда я скажу так. Если я узнаю, кто это делает — я не буду разбираться через тренера. Я разберусь сам. Вы меня знаете. Я не шучу.
Я услышала шаги. Дверь раздевалки открылась. Вышел Глеб.
Он прошёл мимо меня, не глядя. Но я успела заметить: на его левой руке была свежая повязка. Белый бинт, аккуратно намотанный вокруг ладони.
— Глеб, — сказала я.
Он остановился. Медленно повернулся.
— Что?
— Что с рукой?
Он посмотрел на повязку. Потом на меня. Глаза — серые, пустые.
— Порезался.
— Где?
— Дома. Ножом. Когда готовил.
— Вчера?
— Сегодня утром.
Я смотрела на него и чувствовала, как что-то не сходится. Слишком спокойный. Слишком ровный. Будто он rehearsed этот ответ.
— Глеб, — сказала я тихо. — Ты знаешь, кто это делает?
Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Потом сказал:
— Я знаю, что каждый должен быть на своём месте. Я уже говорил тебе.
— И ты считаешь, что я не на своём?
— Я считаю, что ты не на своём. И он тоже. — Он кивнул в сторону раздевалки. — Но это не значит, что я делаю что-то плохое. Я просто... наблюдаю.
— Наблюдаешь?
— Смотрю. Запоминаю. Жду.
Он развернулся и ушёл. Я стояла в коридоре, смотрела ему в спину и чувствовала, как холод поднимается по позвоночнику. Он не отрицал. Не защищался. Он просто... сказал.
Из раздевалки вышел Максим. Лицо — напряжённое.
— Что он сказал?
— Что он «наблюдает». И что мы оба не на своих местах.
Максим сжал кулаки. Я видела, как он борется с собой — с желанием пойти за Глебом, схватить его, вытрясти правду.
— Не сейчас, — сказала я. — Не так. Нам нужны доказательства.
— У нас есть нить. Повязка. Его слова.
— Этого мало. Нужно что-то, что свяжет его с записками. С камнем. С трещиной.
Максим выдохнул. Медленно. Считая до десяти.
— Ладно. Что предлагаешь?
— Проверить его вещи. Пока он на льду. В раздевалке.
— Это незаконно.
— А то, что он делает — законно?
Максим посмотрел на меня. Потом кивнул.
— Хорошо. Но я пойду с тобой.
---
Мы вошли в раздевалку, когда команда вышла на лёд. Внутри пахло потом, дезодорантом и резиной. Скамейки, шкафчики, разбросанные вещи. Я искала шкафчик Глеба — номер двенадцать.
— Вот, — сказал Максим, указывая на угловой шкаф.
Я подошла. Открыла. Внутри — форма, коньки, полотенце. И — в самом углу, под формой — тёмная куртка. С капюшоном.
Я вытащила её. Посмотрела на Максима.
— Это она. Та же куртка, что на видео.
Он взял её. Повертел. Проверил карманы. Пусто. Но на рукаве — пятно. Тёмное. Похожее на кровь.
— Он порезался, — сказала я. — Когда резал лёд. Или когда бросал камень.
— Или когда готовил. — Максим положил куртку обратно. — Это не доказательство. Он может сказать, что это его куртка, что он порезался дома, что мы не имеем права рыться в его вещах.
— Но мы знаем.
— Мы знаем. Но знать и доказать — разные вещи.
Я смотрела на куртку и чувствовала, как злость поднимается изнутри. Мы были так близко. Так близко.
И тут я увидела.
На дне шкафчика, под коньками, лежал телефон. Старый, кнопочный. Не тот, которым он пользовался. Другой.
Я взяла его. Открыла. На экране — сообщения. Много. Все — одному абоненту. Без имени. Только номер.
«Она приходит в шесть тридцать. Каждый день.»
«Лёд можно резать. Никто не заметит.»
«Окно разбито. Он знает.»
«Продолжай. Они сломаются.»
Я смотрела на экран, и руки тряслись. Не от страха. От ярости.
— Максим.
Он подошёл. Посмотрел. И его лицо стало таким, каким я его ещё не видела. Не злым. Не жёстким. Пустым. Как лёд перед заливкой.
— Это он, — сказал он тихо. — Глеб.
— Но кому он пишет? — спросила я. — Кто на другом конце?
Максим взял телефон. Посмотрел на номер. Потом достал свой. Набрал.
Гудки. Долгие. Потом — голос. Женский. Усталый. Знакомый.
— Алло?
Максим побледнел.
— Мам?
Я смотрела на него и не понимала. Мать? Он писал его матери?
— Максим? — Голос на другом конце был встревоженным. — Что случилось? Почему ты звонишь с чужого номера?
— Мам... — Максим сглотнул. — Ты знаешь этот номер?
— Какой номер?
— Тот, с которого я звоню. Ты его знаешь?
Пауза. Долгая. Слишком долгая.
— Максим, — сказала она наконец. — Откуда у тебя этот телефон?
— Мам. Ответь.
— Это номер Глеба. Он... он sometimes helps me. С продуктами. С сестрой. Когда тебя нет.
Мир остановился.
Я смотрела на Максима — на его лицо, на его руки, на то, как он сжимает телефон, — и понимала: всё, что мы думали, было неправильно. Или не совсем правильно.
— Мам, — сказал Максим медленно. — Глеб... он был у нас дома?
— Да. Несколько раз. Он помогал. Он... он хороший мальчик, Максим. Тихий. Но добрый.
Я видела, как Максим закрывает глаза. Как его плечи опускаются. Как он пытается уложить это в голове.
— Мам, — сказал он. — Глеб... он может быть опасен. Не впускай его больше. Никогда.
— Что? Почему?
— Просто... не впускай. Я объясню. Позже.
Он повесил трубку. Посмотрел на меня.
— Он был у меня дома. С моей матерью. С моей сестрой. — Голос был ровным, но я слышала, как он дрожит. — Он помогал им. А потом... писал записки. Резал лёд. Бросал камни.
— Зачем?
— Я не знаю. — Он сжал телефон так, что костяшки побелели. — Но я выясню.
Мы стояли в раздевалке, смотрели на куртку Глеба, на телефон с сообщениями, и я чувствовала, как что-то меняется. Это было уже не просто «кто-то хочет, чтобы мы ушли». Это было что-то большее. Что-то личное.
Глеб знал мать Максима. Помогал ей. Был вхож в дом. И всё это время — планировал что-то.
— Максим, — сказала я. — Если он был у тебя дома... если он знает твою мать... он может знать и о тебе больше, чем мы думаем.
— Я знаю.
— Что нам делать?
Он посмотрел на меня. И в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не страх. Не злость. Решимость. Абсолютная. Беспощадная.
— Мы пойдём к нему, — сказал он. — Сейчас. И спросим. Напрямую.
— А если он не ответит?
— Тогда мы найдём способ заставить его ответить.
Он развернулся и вышел из раздевалки. Я пошла за ним. В коридоре было тихо — команда всё ещё была на льду. Мы шли к выходу, и я чувствовала, как адреналин разгоняется в крови.
Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Максим шёл быстро, почти бежал. Я едва успевала за ним.
— Максим, — позвала я. — Подожди.
Он остановился. Обернулся.
— Что?
— Мы не можем просто прийти и начать обвинять. Нам нужен план.
— План? — Он усмехнулся. Горько. — Ева, он был в моём доме. С моей матерью. С моей сестрой. Какой тут может быть план?
— Такой, который не приведёт тебя в полицию за нападение.
Он смотрел на меня. Долго. Потом выдохнул.
— Хорошо. Какой план?
— Мы пойдём к нему. Вместе. Спросим. Покажем телефон. Скажем, что знаем. И посмотрим, как он отреагирует.
— А если он начнёт отрицать?
— Тогда мы скажем, что у нас есть доказательства. Что мы можем пойти в полицию. Что у нас есть запись с камер, отпечатки на телефоне, свидетели.
— У нас нет отпечатков.
— Он не знает.
Максим смотрел на меня. И медленно — очень медленно — улыбнулся. Не зло. С чем-то похожим на уважение.
— Ты опасная, — сказал он.
— Я знаю.
Мы пошли дальше. К машине. К Глебу. К развязке, которую я не могла предсказать.
И тут зазвонил телефон Максима.
Он достал его. Посмотрел на экран. И остановился так резко, что я чуть не врезалась в него.
— Что? — спросила я.
— Это тренер, — сказал он. — Сообщение.
Он показал мне экран. На нём было одно предложение:
«Ветров. Срочно. Кабинет. У нас проблема».
Мы переглянулись.
— Это ловушка? — спросила я.
— Может быть.
— Или настоящая проблема.
Максим помолчал. Потом сказал:
— Мы идём.
— Куда? В кабинет или к Глебу?
— В кабинет. Сначала. Если это ловушка — мы будем готовы. Если нет — узнаем, что случилось.
Мы повернули обратно к арене. Я шла рядом с Максимом, чувствуя, как напряжение сгущается в воздухе. Что-то должно было случиться. Что-то, чего мы не ожидали.
Мы вошли в холл. Охранник Дима стоял у стойки, бледный. Увидев нас, он шагнул навстречу.
— Ветров. Там... — он запнулся. — Там в кабинете... тренер... он...
— Что? — Максим схватил его за плечо. — Что случилось?
— Кто-то разгромил кабинет. Всё перевёрнуто. Бумаги. Компьютер. И... — он сглотнул, — ...на стене написано.
— Что написано?
Дима посмотрел на меня. Потом на Максима.
— «Ты следующий».
Мы бросились в кабинет. Дверь была открыта. Внутри — хаос. Бумаги разбросаны, стул перевёрнут, компьютер разбит. А на стене — красной краской, огромными буквами:
«ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ».
И под этим — маленькая красная нить. Привязанная к гвоздю.
Максим стоял посреди комнаты, смотрел на стену, и я видела, как его руки трясутся. Не от страха. От ярости.
— Он был здесь, — сказал он тихо. — Пока мы были в раздевалке. Пока мы искали его вещи. Он был здесь.
— Максим...
— Это не Глеб. — Он повернулся ко мне. — Глеб был на льду. Я видел его. Всё время.
— Тогда кто?
Он не ответил. Просто смотрел на стену. На красные буквы. На нить.
А я смотрела на него и понимала: мы ошибались. Глеб был частью чего-то большего. Кто-то ещё был здесь. Кто-то, кто знал, что мы найдём телефон. Кто-то, кто хотел, чтобы мы пошли к Глебу. Кто-то, кто использовал его.
И этот кто-то только что сделал свой ход.
Глава 6. Узел
Красная краска на стене ещё не высохла.
Я стояла посреди разгромленного кабинета и смотрела, как капля медленно сползает по букве «Т» в слове «ТЫ». Она дрожала на кончике, набухала, а потом сорвалась и упала на пол — прямо на рассыпанные бумаги. На секунду мне показалось, что это кровь. Потом я поняла: просто краска. Просто красная краска. Просто ещё одна угроза.
Максим стоял рядом, и я слышала, как он дышит — глубоко, ровно, считая про себя. Он делал это, когда пытался не взорваться. Я уже успела выучить его привычки за эти дни. Слишком быстро. Слишком близко.
— Тренер, — сказал он наконец. — Где он?
— Здесь, — раздался голос от двери.
Андрей Николаевич Смирнов — главный тренер «Медведей» — стоял на пороге. Высокий, седой, с лицом человека, который видел слишком много, чтобы удивляться. Но сейчас он был бледен. По-настоящему бледен. Он смотрел на стену, на красные буквы, и я видела, как его челюсти сжимаются.
— Кто это сделал? — спросил он.
— Мы не знаем, — сказал Максим. — Но у нас есть идеи.
— Идеи? — Тренер повернулся к нему. — Ветров, это уже не идеи. Это вандализм. Это угрозы. Это... — он обвёл рукой комнату, — ...это конец. Если об этом узнают, команду снимут с соревнований. Нас закроют.
— Мы знаем.
— Тогда что вы предлагаете? Вызвать полицию? Снова?
— Полиция уже была. У меня дома. Они ничего не нашли.
Тренер выдохнул. Медленно. Он подошёл к столу, попытался собрать бумаги, но руки дрожали. Он бросил это занятие и сел на перевёрнутый стул.
— Расскажите мне всё, — сказал он. — С самого начала. И без вранья.
Максим посмотрел на меня. Я кивнула. Он достал телефон — тот самый, кнопочный, из шкафчика Глеба. Положил на стол.
— Мы нашли это в раздевалке. В шкафчике Глеба Воронова. Там сообщения. Кому-то. Мы позвонили по номеру. Это оказалась моя мать.
Тренер поднял бровь.
— Твоя мать?
— Глеб помогал ей. С продуктами. С сестрой. Он был у нас дома. Несколько раз. — Максим сжал кулаки. — А потом кто-то начал писать записки. Резать лёд. Бросать камни. И мы думали, что это он.
— Но?
— Но он был на льду, когда разгромили кабинет. Мы проверяли. Он не мог этого сделать.
Тренер молчал. Смотрел на телефон. Потом на стену. Потом снова на нас.
— Значит, вы думаете, что это кто-то другой.
— Мы думаем, что Глеб — часть этого. Но не главная. Кто-то использует его. Или заставляет.
— Заставляет? — Тренер подался вперёд. — Кто может заставить Глеба? Он тихий, но не слабый. Он не из тех, кем можно управлять.
— Каждый может быть управляемым, — сказала я. — Если знать, чем угрожать.
Тренер посмотрел на меня. Долго. Изучающе.
— Ты — фигуристка, — сказал он наконец. — Ева, верно?
— Верно.
— Я слышал о тебе. Валентина Сергеевна говорила. Она сказала, что ты талантливая. И упрямая.
— Она права.
Он усмехнулся. Устало. Потом снова стал серьёзным.
— Ладно. Что вам нужно?
— Мы хотим поговорить с Глебом, — сказал Максим. — Наедине. Без команды. Без тренера. Просто мы и он.
— Вы думаете, он заговорит?
— Мы думаем, что он боится. А если он боится — он может рассказать, чего боится. И кто его заставляет.
Тренер помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Я вызову его. Но я буду рядом. За дверью. Если что-то пойдёт не так...
— Мы справимся, — сказал Максим.
— Я знаю, что ты справишься, Ветров. Я беспокоюсь не о тебе. — Он посмотрел на меня. — Я беспокоюсь о ней.
— Я справлюсь, — сказала я.
Тренер снова усмехнулся. На этот раз — почти по-настоящему.
— Упрямая, — сказал он. — Ладно. Ждите здесь.
Он вышел. Мы остались вдвоём посреди разгромленного кабинета. Я посмотрела на стену, на красные буквы, на нить, привязанную к гвоздю.
— Максим, — сказала я тихо. — Посмотри на нить.
Он подошёл. Наклонился. Присмотрелся.
— Что с ней?
— Узел. — Я указала пальцем. — Это не простой узел. Это... — я запнулась, — ...это морской узел. «Восьмёрка». Я знаю его. Меня учил отец.
— И что?
— И то, что не каждый умеет его вязать. Это специфический навык. Его используют яхтсмены. Скалолазы. И... — я помолчала, — ...хоккеисты. Когда завязывают коньки.
Максим посмотрел на меня. Потом снова на нить.
— Ты думаешь, это кто-то из команды.
— Я думаю, что это кто-то, кто умеет вязать узлы. И кто хотел, чтобы мы это заметили.
— Или не хотел.
— Или не подумал, что мы заметим.
Мы стояли в тишине. Я смотрела на нить, на узел, на красный цвет, который теперь казался мне зловещим. Кто-то был здесь. Кто-то знал, что мы найдём телефон. Кто-то хотел, чтобы мы пошли к Глебу. Кто-то играл с нами.
Bepul matn qismi tugad.