Kitobni o'qish: «Петр Чайковский»

Name: Петр Чайковский
Author: Ада Айнбиндер
ISBN: 978-5-235-04750-1

Shrift:

Светлой памяти моей мамы Полины Ефимовны Вайдман

…и я в чем уверен, так это в том, что в своих писаниях я являюсь таким, каким меня создал Бог и каким меня сделали воспитание, обстоятельства, свойства того века и той страны, в коей я живу и действую. Я не изменил себе ни разу. А каков я, хорош или дурен, – пусть судят другие.
Петр Чайковский
14 января 1891 года

Предисловие

Петр Ильич Чайковский… обычно далее следует тире и определение типа «великий русский композитор», «гений русской музыки», «самый исполняемый русский композитор в мире». Пожалуй, у каждого при упоминании его имени возникает своя ассоциация – рождественские и новогодние праздники под музыку балета «Щелкунчик», или опера «Евгений Онегин» или пьесы «Детского альбома», через которые проходит каждый ученик музыкальной школы, или Танец маленьких лебедей из «Лебединого озера», или Первый фортепианный концерт, или ария Германа из оперы «Пиковая дама», которая звучит на заставке телеигры «Что? Где? Когда?», продолжать можно бесконечно…. Кем был этот человек, живший полтора века назад, чья музыка вызывает отклик у людей разных поколений, культур и традиций. Жизнь, подробности биографии Чайковского по-прежнему будоражат сознание людей, его образ продолжает обрастать мифами и легендами.

В чем же секрет невероятной популярности музыки Чайковского? Чайковский, по сути, не был революционером-новатором, подобно, например, Рихарду Вагнеру. Он не изобрел своей особенной гармонии, сам восхищался оркестровому «пиршеству» сочинений своего коллеги, друга и главного антипода Николая Андреевича Римского-Корсакова, и так далее. Но музыка Чайковского настолько узнаваема! Возможно, дело в особой универсальности его музыкального языка. Чайковский всегда и везде был «своим», не только русским европейцем, не только человеком, но и композитором мира. Ведь Чайковский стал почти национальным композитором в странах совсем иной культуры – в Японии, Китае…

Наверное, все же главный секрет его творчества в исповедальности, которая не может не трогать, не может оставить равнодушным, ведь музыка – это, пожалуй, единственное, в чем Чайковский абсолютно искренен, каждая нота о нем и на самом деле о каждом. Для Чайковского было очень важно быть понятым, чтоб его откровения были услышаны: «Я сочиняю, т. е. посредством музыкального языка изливаю свои настроения и чувства, и, разумеется, мне, как и всякому говорящему и имеющему или претендующему иметь что сказать, нужно, чтобы меня слушали. И чем больше меня слушают, тем мне приятнее. В этом смысле я, конечно, люблю славу и стремлюсь к ней всей душой»¹ ². Следовательно, конечная цель для композитора – диалог его музыки со слушателем, отсюда и желание, чтобы его лирические исповеди были поняты другими людьми. В его сочинениях – бесконечный фатум, с которым невозможно бороться и который нельзя преодолеть, и самая светлая любовь, которая почти всегда приводит к трагедии героев.

Трагичность музыки Чайковского – это вовсе не сентиментальная меланхолия, это буря страстей. Часто эти факторы лежат на поверхности, порой скрыты и о них только остается догадываться. Часто даже то, что кажется победным и радостным, – весьма сомнительно: какие именно силы торжествуют в мажорном финале Пятой симфонии, отчего Первый фортепианный концерт, написанный в самой трагической тональности си-бемоль минор³, как правило, исполняют весело и задорно, иногда даже по-пионерски, совсем не задумываясь не то чтобы об авторской версии сочинения – ну не писал Чайковский этих бравурных аккордов в начале концерта, – но даже не подумав, зачем же автору нужна была именно эта тональность. Чайковский определенно мастер подобных ребусов. Переполненная трагизма музыка балета «Щелкунчик», который Чайковский писал по плану Мариуса Петипа, вступает в диссонанс с его ослепительным, конфетным, сладким Конфитюренбургом. Даже «Иоланта» и ее счастливый финал, который неизвестно чем обернется для героини, какой мир откроется ее глазам, может быть, и прозревать не стоило?

За более чем 100 лет, прошедших после смерти композитора, его образ оброс мифами – в каждое время своими. Многие мемуаристы описывали те или иные события с чужих слов, добавляя красивые детали, были и те, кто присваивал себе «историческую роль» в жизни гения. Позже, подобно Толстому, Чайковский стал «зеркалом русской революции» и из человека превратился в сознании людей в бронзовый монумент, который, как полагалось, «любил народные песни, помогал бедным». Наступило новое время, исчезли табу и цензура, стало можно все, или почти все, – мифологизация Чайковского продолжилась, но уже в новом ключе.

Понять музыку Чайковского можно, лишь попробовав узнать его как человека очень разного, совершавшего поступки всякого рода, невероятно яркого и противоречивого, резкого в своих реакциях и суждениях, одновременно сентиментального. За относительно недолгую творческую жизнь композитор оставил огромное наследие: 440 музыкальных, свыше 160 литературных сочинений, свыше пяти тысяч писем. Петр Ильич был абсолютно открыт миру, он интересовался буквально всем от литературы, истории, философии до ботаники, зоологии и астрономии. Он изучал карты звездного неба, книги по естественным наукам, в том числе зачитанные до дыр «Муравьи, пчелы и осы. Наблюдения над нравами общежительных перепончатокрылых» британского ученого Джона Лёббока и «Млекопитающие» немецкого зоолога Карла Фогта, композитора увлекали достижения технического прогресса и уникальные природные явления. Чайковский часто плакал, причиной могли стать и произведение искусства, и событие в жизни, он был верным другом, душой компании с удивительным чувством юмора и одновременно оставался бесконечно одиноким страдающим человеком.

Книга основана на подлинных материалах и документах, хранящихся в Государственном мемориальном музыкальном музее-заповеднике П. И. Чайковского в Клину и других хранилищах, а также является продолжением многолетних исследований жизни и творческого наследия композитора, которые начались сразу после его смерти и осуществлялись несколькими поколениями ученых.

Особую благодарность выражаю моим родным и друзьям, без поддержки которых этой книги не было бы, моим коллегам-ученым и сотрудникам Государственного мемориального музыкального музея-заповедника П. И. Чайковского за понимание и всестороннюю помощь. Отдельно хочется поблагодарить обозревателя «Радио России» Ольгу Русанову за идею написания книги, а также за ее проект «Страна Чайковского» («Радио России», 2015), вдохновивший на многие размышления.

Глава первая
Счастье

В метрической книге Благовещенского собора Воткинского завода за 1840 год под номером «187» была сделана запись: «Камско-Воткинского завода у горного начальника, подполковника и кавалера Ильи Петровича Чайковского и законной его жены Александры Андреевны сын Петр родился двадцать пятого апреля, а крещен мая пятого числа тысяча восемьсот сорокового года»⁴. Так на Урале в поселении при Воткинском заводе появился на свет будущий композитор – Петр Ильич Чайковский. Ему суждено было родиться в семье с интересной историей.

Чайковские

Дед композитора по отцу Петр Федорович (1745–1818) родился в семье украинского казака Федора Афанасьевича Чайки. Хотя по происхождению Петр Федорович не был дворянином, он сумел поступить в Киево-Могилянскую академию, затем обучался лекарскому делу. Во время учебы его фамилия стала писаться как «Чайковский». Петр Федорович был направлен в действующую армию, служил полковым лекарем, участвовал в событиях Русско-турецкой войны 1768–1774 годов. В 1877 году Петр Федорович оставил военную службу. Именно за добросовестную службу и заслуги на военном поприще он получил дворянство. Петр Федорович пользовался большим авторитетом, в результате стал городничим городов Слободского и Глазова Вятской губернии.

В 1776 году Петр Федорович женился на Анастасии Степановне, в девичестве Посоховой – дочери погибшего начальника Кунгурского гарнизона. Отец Анастасии подпоручик Степан Посохов в 1774 году погиб под Кунгуром, городом-крепостью в Пермской губернии, в бою с Батыркаем – сподвижником Емельяна Пугачева. Эти события и имя подпоручика Посохова упоминаются у Пушкина, в его «Истории Пугачева», а также в книге Николая Федоровича Дубровина «Пугачев и его сообщники», которая сохранилась в личной библиотеке Петра Ильича Чайковского.

В семье Петра Федоровича и Анастасии Степановны Чайковских родились 11 детей – десятым из них стал сын Илья.

Илья Петрович Чайковский появился на свет 20 июля⁵ / 1 августа 1795 года в городе Слободской Вятской губернии. В своих воспоминаниях он писал: «…из сыновей я был последний. Все старшие братья мои пристроены были в военную службу… а меня, бедного мальчишку, по окончании курса в Вятском народном училище, в 1808 году матушка отвезла в Ижевский завод»⁶.

На Ижевском оружейном заводе Илья постигал азы заводского дела, жил в семье сестры Екатерины. Позже с ними переехал в Воткинский завод, где продолжил службу. С 1811 года Илья Петрович учился в Горном кадетском корпусе в Петербурге, куда был «назначен к обучению из учеников горных школ хребта Уральского»⁷. С первых дней учебы он зарекомендовал себя прилежным и дисциплинированным воспитанником. Осваивая профессию, посещал музей горного дела, промышленные предприятия Петербурга, знакомился с технологией производства и оборудованием. В Горном корпусе, как и другие воспитанники, обучался множеству общеобразовательных предметов, музыке, танцам, фехтованию. Также Илья Петрович учился игре на флейте. Согласно уставу Горного корпуса «музыка особенно полезна в том отношении, что по выпуске воспитанников из корпуса может приятным образом занимать их в свободное от должности время, особенно в отдаленных местах Сибири, куда они службою предназначаются, и, может быть, отвлечет их от вредных занятий, кои в праздности для молодых людей последствиями своими бывают гибельны»⁸. Выпускные экзамены и акты были публичными. На них собирались многие известные деятели. Посещали корпус и члены императорской фамилии.

После окончания Горного корпуса Илья Петрович служил в должности главного маркшейдера⁹ в Пермском горном правлении, одновременно выполняя множество других поручений. В январе 1820 года он был произведен в офицеры и назначен на службу в Департамент горных и соляных дел.

Илья Чайковский внес значительный вклад в отечественную геологическую науку в современном ее понимании и значении, состоял членом Ученого комитета по горной и соляной части, преподавал в высших классах Горного корпуса горную статистику и горное законоведение.

В 1827 году Илья Петрович женился на Марии Карловне Кейзер. Через два года у них родилась дочь Зинаида. В начале 1830-х годов Мария Карловна умерла, оставив супруга вдовцом с маленькой дочкой. В январе 1831 года Илья Петрович был назначен управляющим Онежским соляным правлением в Леденгске Вологодской губернии, куда он и отправился с семьей. Находясь на этом посту, он был инициатором реконструкции некоторых заводов, а также занимался организацией школ по обучению грамоте детей мастеровых, строительством нового больничного здания и т. д.

Асье

Не менее интересна история семьи со стороны матери композитора. Мишель Виктор Асье – прадед Чайковского родился в 1736 году в Версале в семье мелких французских буржуа. Он окончил Королевскую академию живописи и скульптуры в Париже, где одним из его учителей, скорее всего, был скульптор Этьен Марис Фальконе – будущий автор знаменитого памятника Петру I в Санкт-Петербурге – «Медного всадника». В 1764 году Асье заключил пятнадцатилетний контракт с саксонской Королевской фарфоровой мануфактурой и переехал в Дрезден, а затем в Майсен. Здесь он стал главным моделистом. Довольно много Мишель Виктор работал для заказов из России: в том числе над сервизом Григория Орлова, над композицией, изображающей триумф Петра Румянцева-Задунайского, а также над «Большим русским заказом» Екатерины II из сорока групп и фигур для отделки одного из павильонов Ораниенбаумского дворца. Под руководством Асье в 1776 году была сделана и статуэтка Лизетты – любимой собачки Екатерины.

В 1765 году Мишель Виктор Асье женился на Марии Кристине Элеоноре Виттиг. Ее отец Георг Виттиг прибыл в Дрезден в составе армии Австрийской империи, которая оккупировала город в 1760 году.

Одним из их шестерых детей стал Михаэль Генрих Максимилиан Асье – дед Петра Ильича Чайковского. В возрасте семнадцати лет он переехал в Санкт-Петербург, где ему покровительствовал генерал Петр Иванович Мелиссино (1726–1797), директор Артиллерийского и Инженерного шляхетного кадетского корпуса. Он же и обеспечил работой в корпусе. После испытательного срока Генрих Максимилиан был зачислен учителем чистописания на русском, немецком и французском языках у будущих военных инженеров и артиллеристов с годовым окладом 500 рублей.

В 1800 году Михаэль Генрих Максимилиан Асье обвенчался в петербургском Князь-Владимирском соборе с Екатериной Михайловной Поповой, дочерью умершего дьякона храма во имя преподобного Сергия Радонежского. Для заключения этого брака потребовалось специальное разрешение Духовной консистории, поскольку жених был католиком, а невеста – православной. Консистория, помимо подробных сведений о родственниках жениха и невесты, истребовала письменное их обязательство о воспитании будущих детей только в православной вере, а также поставила ряд других условий.

На следующий день после венчания Михаэль Генрих Максимилиан принял российское подданство, стал Андреем Михайловичем, а его фамилия стала часто писаться «Ассиер». Под этим именем он получил потомственное дворянство.

Недолгое время Андрей Михайлович преподавал в разных учебных заведениях: Горном, Морском, а также в Пажеском корпусе. После перешел на службу переводчиком Санкт-Петербургской портовой таможни. С этого момента началась блестящая чиновничья карьера Андрея Михайловича, которая длилась около тридцати лет. В 1830 году он был уволен со службы в связи с сокращением числа чиновников для особых поручений. Конечно, его состояние было весьма приличным – три дома в Петербурге общей стоимостью около 70 тысяч рублей, семь человек прислуги, а также серьезный капитал. По идее, Андрей Михайлович мог позволить себе спокойно доживать до старости. Но судьба сложилась иначе: в последний раз он числится в списке петербургских домовладельцев в 1836 году. Может быть, причиной всему была склонность к нервным припадкам («близким к эпилепсии»), а возможно, Андрей Михайлович так и не смог привыкнуть к новому ритму жизни – за всю многолетнюю службу ни разу не был в отпуске!), он просто не смог адаптироваться к новым условиям жизни.

В первом браке у Андрей Михайловича было пятеро детей. Младшей из них была дочь Александра – в будущем мать Петра Ильича Чайковского. Александра Андреевна родилась в Санкт-Петербурге 30 июля (11 августа) 1812 года. После смерти первой супруги в 1816 году, Андрей Михайлович женился вторично на Амалии Григорьевне Гогель. Она была немкой по происхождению и протестанткой по вероисповеданию.

Рано потеряв мать, Александра Андреевна воспитывалась в Училище для сирот детей офицеров, погибших в Отечественной войне 1812–1814 годов, которое в 1827-м было преобразовано в петербургский Женский патриотический институт. Среди преподавателей Александры Андреевны был Петр Александрович Плетнев. Он был близким другом Александра Сергеевича Пушкина, который посвятил ему роман в стихах «Евгений Онегин». Записи лекций по «Пиитике» содержат упоминания о «Евгении Онегине», еще не опубликованном.

«Милые и прекрасные родители!»

Илья Петрович Чайковский впервые встретился с Александрой Андреевной Ассиер¹⁰ в доме ее мачехи Амалии Григорьевны (урожденной Гогель). Разница в возрасте составляла 17 лет – Илье было 38, а Александре – 21. Их союз сложился по большой любви.

После помолвки в апреле – мае 1833 года Илья Петрович писал своей невесте:

«Что значат эти слезы? – скажите, прошу Вас, скажите откровенно. Я не думал их видеть, но если увидел, то могу ли не полагать, что я тому причиной. Милая, обожаемая! Я давно ищу случая объясниться с Вами, но люди мешают, и, правду сказать, трудно говорить о таком важном деле, от которого зависит судьба моя. С той минуты, когда Вы произнесли роковое слово “да”, когда огонь пробежал по моим жилам, когда я считал себя наверху счастия небесного, когда все потемнело в глазах моих, и я видел только Вас – я более и более терзаюсь мыслию: не раскаиваетесь ли Вы поспешностию этого счастливого для меня слова. Трудно читать в глазах ваших, но Ваши слезы… Ах! Зачем не скрыли Вы от меня, лучше быть обманутым на время, чем навсегда. Три ночи я не смыкал глаз, Ваши слезы осудили меня не спать четвертую – не подумайте, что я сетую, нет, все это время я мысленно с Вами – мне весело, радостно, только до той минуты, когда первобытная мысль овладеет мною. Я знал – этого нельзя не приметить, страсть, или проще сказать, любовь к Вам одного молодого человека. Вы меня тогда не знали – скажите, чувствовали ли Вы к нему взаимность? – Если чувствовали, тогда из страстной любви моей позвольте основать нелицемерную дружбу и тоном дружбы сей сказать, что Вы действительно поспешили осчастливить меня, не испытав прежде своего сердца. Знайте, милая Владетельница сердец, что любовь моя к Вам не есть новость. Верите ли Вы предопределению и симпатии? Если верите, то с тем вместе, конечно, не отвергаете и предчувствие; но об этом поговорим после. Теперь Вы, одним словом, дали мне право любить Вас. Я воспылал, я Вас люблю больше своей жизни, и чем бы я не пожертвовал для Вас, не знаю. Но я в таких летах, где при этой благородной страсти рассудок не перестает действовать – рана моя еще не так глубока, может быть, я залечу ее, я в силах оторвать несчастное мое сердце от Вашего, если Вы скажете откровенно и признаетесь в поспешности. Не мучьте меня, Вы рождены с добрым сердцем, подумайте, как трудно мне будет вытерпеть это признание через четыре месяца. Тогда я не ручаюсь за себя, но теперь еще есть время, я забуду – я уговорю себя, что это был один только приятный сон, мечта; уеду, и Вы меня больше не увидите, займусь воспитанием моей сиротки и через 15 лет приеду взглянуть на Ваше счастие.

Милая, обожаемая! умоляю у ног Ваших, решите меня чем скорее, тем лучше»¹¹.

Чувства Ильи Петровича были взаимны, хотя у молодой девушки Александры Ассиер были и другие поклонники. Об этом ее жениху было известно:

«Глупо бы с моей стороны было, если бы я осудил Вас, а тем более презирал бы моего соперника, напротив, я уважаю и люблю этого молодого человека именно за то, что наши вкусы согласны. Он берет преимущество против меня во всем, и нисколько для меня не будет удивительно, что он взял верх… Что же касается до моей страсти, то я повторю то же, что есть еще время – пользуйтесь им и знайте, что мне нужно или все, или ничего»¹².

Илья Петрович, будучи уже человеком взрослым, с серьезным жизненным опытом, маленькой дочерью на руках, даже просил свою избранницу, пока не поздно, еще раз хорошо подумать и все взвесить:

«Шаг женитьбы есть самое важное дело в жизни. Мужчина и девица должны долго испытывать себя. Вас, может быть, уверили, что я добр – не верьте, я с капризами и горяч, как огонь, Вам сказали, что я богат, Вас чисто обманули, я ничего не имею, да и не хочу жениться на богатстве. В этом случае философия моя никак не согласна с мнением света: я хочу быть счастливым без богатства и счастливым так, как я был – именно: в семействе, хочу не богатством осчастливленным быть, но осчастливить по мере сил и способов ту, с которой судьба соединить меня определила; сам же я счастлив, когда любят чисто, прямо, непритворно – одним словом: все или ничего – до мнений и пересудов людей мне дела нет, я ни во что ставлю их мнения, Вы, может быть, их уважаете, и я не стану спорить, судить, и поступаете по-своему. В заключение я должен Вам сказать, что Вы, жертвуя собой для совершенного моего счастия, рискуете потерять светские удовольствия, ибо судьба обрекла меня жить в отдалении от света, и, признаюсь, я не люблю суету – я привык жить в небольшом кругу добрых людей и совершенно следую правилу Цезаря: лучше в деревне быть первым, чем в Риме последним.

Кажется, давно пора кончить. Уже светло. Ты спишь, ангел души – ах, не возмущайся, не бери пример с меня.

Да осенит тебя Небесный Царь своим кровом. Моя ли ты, я не знаю, но кто запретит мне любить тебя? – да я и не люблю… точно, не люблю, а обожаю – ты достойна этого. Боже! дай мне силы перенести, чего ожидаю и ожидать должен.

Не медлите ответом. Если не можете сказать, напишите, а потом истребите сии строки»¹³.

Александра Андреевна осталась верна своему решению. Бракосочетание состоялось 1/13 октября 1833 года в Петербурге. В церковной книге Корпуса горных инженеров значится: «…обергиттенфервальтер 8 класса Илья Петрович Чайковский вдовый бракосочетался с девицей Александрой Андреевной, дочерью статского советника Андрея Михайловича Ассиер. Венчал священник Андрей Аброцкий. Поручители: от жениха чиновники департамента А. А. Севастьянов и Н. И. Краснов, от невесты поручик А. И. Гогель и поручик Г. Ф. Гогель»¹⁴.

После устройства всех дел в Петербурге, супруги Чайковские выехали в село Леденгское Вологодской губернии, где в то время Илья Петрович служил на соляных промыслах. Семейные отношения сложились быстро и самым благоприятным образом. В письмах они называют друг друга самыми нежными словами. Илья Петрович обращался к ней: «Ангел мой, бесподобная женочка!»; «Прекрасная, превосходная в мире женщина, жена моя Сашенька!», а Александра Андреевна к мужу: «Милый, несравненный, божественный друг мой Иличька!»

Через три года после свадьбы, в 1836 году, в семье родился первенец – дочь Екатерина, которая умерла в младенчестве.

В январе 1837 года Илью Петровича произвели в подполковники Корпуса горных инженеров и назначили начальником Камско-Воткинского горного округа. Сперва он отправился на Воткинский завод один, чтобы обустроиться на новом месте. Позже к нему выехала Александра Андреевна. По пути на Урал она писала мужу:

«Расставшись с тобой, я не могла тотчас представить себе, что еще долго тебя не увижу, но теперь, чем дальше, тем больше скучаю без тебя и сильнее замечаю, что нет со мною моего Ангела, бесподобного муженька моего! Я уже несколько раз бранила себя, что не умела упросить тебя взять меня с собой, – дорога, говорят, еще прекрасная, особенно до Казани. Я уже несколько раз сбиралась уложить все и ехать вслед за тобой, – но не смогла сделать против твоего желания; в разлуке с тобой я еще сильнее чувствую, что не могу без тебя существовать. Привычка каждый день поцеловать тебя или твою ручку так у меня велика, что я утром, проснувшись, тотчас же представляю себе тебя или твою ангельскую ручку, и первое, что мне попадется, шапка моя ночная или что-нибудь другое, целую от всей души»¹⁵.

Воткинск

Завод был построен в 1757 году графом Петром Ивановичем Шуваловым (1710–1762) в период царствования императрицы Елизаветы Петровны. На реке Вотке возвели плотину, самую большую в те годы на Урале, она образовала живописный пруд. Воткинский завод располагался по берегам огромной котловины, центр которой занимал пруд, селение по обеим сторонам пруда и реки разделялось собственно на завод с собором, присутственными местами и слободку, населенную мастеровыми.

В 1763 году по указу Екатерины II завод за долги был передан в государственную казну. В 1774-м через Воткинский завод прошли войска Емельяна Пугачева, разрушив промышленные сооружения, дом управителя и церковь. В 1779-м по указу императрицы в Воткинске стали производить не только железо, но и якоря для кораблей военно-морского флота. В первой четверти XIX века началась перестройка заводского поселка. В те годы на предприятии работали 14 профессиональных архитекторов и художников.

В 1828 году Воткинский завод стал центром самостоятельного горного округа, значительно обеспечивал потребности государства в металле. Когда начальником стал Илья Петрович Чайковский, доля предприятия в общем производстве железа всеми уральскими заводами составляла 35,7 процента, а к 1851 году возросла до 41 процента.

Помимо основных производств был развит экипажный промысел, многие из мастеров имели собственные кузницы. Работал мыловаренный завод, два завода для литья сальных свечей, действовала ткацкая мастерская. Почва в окрестностях была очень плодородна. В 1830—1840-е годы население поселка при Воткинском заводе составляло около десяти тысяч человек.

В конце марта 1837 года новый начальник прибыл на завод, принял все дела, начал ремонт казенной квартиры. Уже в мае произошло большое событие – визит наследника престола цесаревича Александра Николаевича (будущего императора Александра II) в рамках его поездки по Уралу. В свите был воспитатель наследника, поэт Василий Андреевич Жуковский, который вел дневник путешествия и сделал несколько зарисовок видов Воткинска.

По прибытии в Воткинск цесаревич остановился в доме горного начальника, выслушал доклад Чайковского о состоянии завода, затем лично осмотрел все заводские фабрики. После осмотра Троицкой якорной фабрики наследник лично принял участия в ковке 176-пудового якоря для Черноморского флота. Спустя три года, в 1840 году, этот якорь установили на территории завода как памятник пребывания наследника.

За время службы Илье Петровичу Чайковскому удалось многое сделать и усовершенствовать на производстве. Он первым на Урале внедрил новый способ получения железа – метод пудлингования, для этого применялись новые металлообрабатывающие машины, заменяющие ручной труд работников. На заводе зародилось машиностроение, помимо железа и якорей стали производить пароходы. Нововведения, осуществленные Чайковским, стали возможны благодаря помощи специалистов. Его сослуживцами были многие выпускники Горного корпуса в Петербурге, а также англичане, приглашенные для передачи опыта в освоении нового производства. С коллегами Илья Петрович общался не только на работе, но и в домашней обстановке, дом Чайковских был главным местом собраний воткинского общества.

Семья

В Воткинске у Александры Андреевны и Ильи Петровича один за другим родились четверо детей: в 1838-м Николай, в 1840-м Петр, в 1842-м Александра и в 1843-м Ипполит. С ними жили также племянницы Ильи Петровича – Лидия Чайковская и Анастасия Попова; тетушка Надежда Тимофеевна Вальцева; приезжала в Воткинск на каникулы из Петербурга дочь Ильи Петровича от первого брака Зинаида.

Жизнь в Воткинске протекала насыщенно, она была наполнена музыкой и общением с природой: ездили в лес на пикники с самоваром, катались на лодках. По вечерам в доме Чайковских собиралось до шестидесяти гостей. Много музицировали, Илья Петрович играл на флейте, его сослуживец, управляющий Романов, на гитаре-лире, гвардеец Вакар на виолончели, протоиерей Василий Блинов на скрипке, за рояль садилась сама Александра Андреевна. Она аккомпанировала детям, которые часто представляли живые картины¹⁶. Также Александра Андреевна прекрасно пела, в ее репертуар входил, например, романс Александра Алябьева «Соловей». Иногда в дом приглашали хор певчих из Благовещенского собора, а также можно было услышать небольшой заводской оркестр из восьми музыкантов. Одним из развлечений были танцы под звуки механического музыкального инструмента – оркестрины, которую Илья Петрович привез из Петербурга. Оркестрина исполняла не только танцевальные номера, но и отрывки из произведений Вольфганга Амадея Моцарта, а также итальянских композиторов: Винченцо Беллини, Джоаккино Россини, Гаэтано Доницетти. Это были первые музыкальные впечатления маленького Петра.

Быт семьи, отношения родителей были на редкость гармоничными. Александра Андреевна отличалась практичностью, экономно вела хозяйство, большое внимание уделяла детям. Ее внешность описал в своей книге младший сын Модест: «По свидетельству лиц, ее знавших, это была женщина высокая, статная, не особенно красивая, но подобно героиням романов тургеневского периода с чарующим выражением глаз и наружностью, невольно останавливающею внимание. Решительно все, кто видел ее, единогласно утверждают, что во внешности ее было что-то исключительно притягательное. <…> В памяти Петра Ильича облик матери сохранился в виде высокой, довольно полной женщины с чудным взглядом и необыкновенно красивыми, хотя не маленькими руками. “Таких рук нет больше и никогда не будет! – часто говаривал он, – их целовать хотелось без конца!”»¹⁷. Одной из главных черт характера матери композитора была строгая доброта, «более выказывавшаяся в поступках, чем в словах».

Илья Петрович был необыкновенно заботливым и внимательным мужем и отцом. Он невероятно трепетно относился к любым мелочам жизни и быта. В августе 1844 года Александра Андреевна отправилась по делам в Санкт-Петербург. Илья Петрович с маленьким Петей провожали ее из Воткинска, проехав с Александрой Андреевной часть пути. По возвращении Илья Петрович написал ей письмо, в котором изложил все, что было после их расставания:

«Ангел мой!

Прощаясь с тобой вчера, я не заплакал явно только потому, чтобы не показать себя малодушным в глазах окружающих, но, несмотря на то, что крепился, слезы невольно потекли из глаз, и я закрыл их, лаская Петю, неутешно плачущего о том, что мама не взяла его в Петербург. Проводив тебя и весь следовавший за тобой поезд, я сильно почувствовал цену разлуки и едва в состоянии был укротить себя. Я был странен, рассеян и непонятлив до крайности. Лошади уже были готовы, Петя стал успокаиваться, его посадили в коляску… Шестерка лошадей и форейтор его занимали, однако ж, всхлипывая, настоятельно требовал тебя догнать и посадить с тобой. Ту же минуту мы поскакали. Петя заснул. <…> У нас станции летели, как верстовые столбы. На третьей, пока переменяли лошадей, я выпил стакан портеру и, взяв с собой Петю, пошел вперед. Мы прошли пешком… 2 версты. Здесь догнали нас экипажи, и поскакали снова»¹⁸.

Все время пока Александра Андреевна отсутствовала, Илья Петрович практически ежедневно в мельчайших подробностях сообщал в письмах обо всех детях:

«Дети спят, благодаря Бога, спокойно, и я при этом сплю хорошо. Поля пред утром сходил три раза, но здоров и весел, слава Богу; однако ж, все-таки дали ему белок и вымазали животик. Саша здорова и весела, как Ангел. Петя, после вчерашнего наказания, стал умен и послушен. Все в доме благополучно»¹⁹;

«…исполни все необходимые надобности, хорошенько повеселись, да и отправляйся с Богом домой, ко мне, к детям. Ах, как сладко прижму я тебя к груди своей! Поленька беспрестанно у меня на руках, оттого я пишу к тебе прерывисто. Сейчас играл (у меня) на столе песочком, но это наскучило. Петя и Саша играют на дворе. Сашечка, благодаря Бога, очень поправилась, стала полненькая и резвушка. Петя мил по обыкновению. Плачет редко»²⁰.

Скучая по матери, четырехлетний Петя впервые обращается к композиторскому творчеству. В соавторстве с младшей сестрой Александрой они создают песенку «Наша мама в Петербурге». Об этом и других подробностях воткинской жизни Илья Петрович сообщал своей супруге:

«Дети здоровы. У Поленьки чесанье все еще продолжается, оттого он по ночам бывает беспокоен. Доктор его лечит, и мы строго за ним наблюдаем. К овсяному супу привык и охотно кушает. Петя и Саша всегда играют вместе и беспрестанно ссорятся, разумеется, что Саша первенствует и обижает брата. Я всегда их мирю поцелуями. Оба ссорящихся очень милы. Сегодня приехал в Завод какой-то ст[атский] со[ветник]… фамилию не помню, и просил экипажи, чтобы быть у меня в Заводе. Он главный начальник всех межевщиков по Перми и Вятской губ[ернии]. Поутру я его принял, но обедать не пригласил. Саша с Петей сочинили песню “Наша мама в Петербурге”²¹, и первая сейчас прибежала с просьбой дать ей написать к тебе письмо»²².

Когда Пете было пять лет, состоялось его первое небольшое путешествие – вместе с Александрой Андреевной и кузиной Анастасией Поповой они побывали в Самарской губернии на Сергиевских водах – курорте, знаменитом своими серными источниками. Сама поездка, пребывание на водах запомнились мальчику, ведь здесь он «ни с кем не делил ласк и внимания боготворимой матери, новизна мест, знакомств – всё вместе оставило самое светлое и отрадное воспоминание детства»²³.

С самого раннего возраста Илья Петрович и Александра Андреевна заботились и о воспитании, и об образовании своих детей. За младшими детьми в семье ухаживала бонна²⁴ Каролина. Важным и близким человеком семьи Чайковских был протоиерей Василий Блинов – он стал крестным отцом всех детей Чайковских, родившихся в Воткинске: Николая, Петра, Александры, Ипполита. Он же был и одним из первых их учителей – обучал Закону Божьему и, вероятно, давал уроки русского языка.

Фанничка

Для старших детей в дом Чайковских была приглашена гувернантка Фанни Дюрбах. Она приехала в Россию из Франции в 1844 году в возрасте двадцати двух лет для работы гувернанткой. У нее были хорошие рекомендации и педагогический опыт. Фанни была родом из Монбельяра. Историческое прошлое этого небольшого городка связано с постоянными переходами между германскими и французскими правящими династиями. В эпоху Реформации город стал полностью протестантским. Появление в семье Чайковских Фанни Дюрбах не было случайным – ее крестной матерью была дочь пастора Гогеля, родственника Амалии Гогель, мачехи Александры Андреевны. Возможно, что именно по ее рекомендации Дюрбах и была приглашена в семью Чайковских. Пребывавшая в 1844 году в Петербурге Александра Андреевна вернулась в Воткинск уже вместе с Фанни.

Дюрбах одинаково свободно владела французским и немецким языками, а по нравственным правилам была строгая протестантка. Для обучения детей Дюрбах использовала методики и учебники, в которых сочетались самые передовые знания в разных областях и достижения эпохи Просвещения. Среди них, например, была работа по естественной истории знаменитого в то время натуралиста, биолога, математика и естествоиспытателя графа Жоржа Луи де Бюффона. Известно, что дети в семье Чайковских изучали такие книги, например, как «Материнское воспитание» известной писательницы и поэтессы, автора трудов по воспитанию и начального курса по истории Франции Амабль Тастю; «Семейное воспитание» английской писательницы мисс Эдгеворт; Сказки мадам Гизо²⁵ и каноника Н. Шмита, а также «Знаменитые дети, или История детей всех веков и всех стран, которые обессмертили себя» Мишеля Массона – эта книга была особенно любима маленьким Петром.

Все это заложило не только основы образования маленького Пети, но и пробудило его интерес к самым разным отраслям знаний: от литературы, искусства, истории до ботаники, зоологии и астрономии.

Именно Дюрбах привнесла в жизнь Чайковского историю Жанны д’Арк, которая впоследствии реализуется в одной из его опер. В детских тетрадях Чайковского есть выписанное стихотворение «Героиня Франции», а также конспект главы «История Иоанны д’Арк» из той самой книги о знаменитых детях. «Не только патриотизм подвига девственницы поражал воображение мальчика. Из содержания произведений, посвященных ей, несомненно, видно, что культ этот основан был также на смутном стремлении к славе, уже в эти годы пленявшей воображение сочинителя. Ему, очевидно, нравилось, что Иоанна спасла отечество, но он пленялся и тем, что это сделала простая пастушка. Его восхищала возможность достижения славы таким слабым существом и приближала к нему самому доступность ее… <…> его умиляло, что перед ничтожной девушкой-мужичкой с благоговением преклоняются столько веков все народы. Ореол мученичества тоже прибавлял еще больше обаяния этому образу»²⁶.

Вообще Фанни Дюрбах должна была обучать только старших детей: Лидию и Николая. Уже после смерти композитора Фанни в письме Николаю Ильичу Чайковскому делилась своими давними впечатлениями:

«Вспомните Вашу счастливую жизнь в Воткинске. Вспомните, что, когда мы приехали из Петербурга (это было 29-го октября 1844 г.), мне исполнилось в этот день 22 года, и я только что покинула 9 сирот после трехлетнего пребывания с ними. Они все еще живы и сейчас. Пьеру было 4 года 7-го мая, и мне кажется, что в тот самый день, когда у нас начались занятия, Ваша мать, хотя и была против обучения детей в очень раннем возрасте, не могла противостоять его слезам и мольбам, и привела его на занятия, так как он хотел “брать уроки, как Николя и Лидия”. С этого дня он брал те же уроки, что и Вы, и исполнял те же задания, и не было возможности освободить его от какого-либо из них. При его развитии и уме, у него была еще прекрасная память, и в скором времени он догнал Вас и сравнялся с Вами. В шестилетнем возрасте он уже прекрасно читал по-французски, по-немецки и по-русски, и учение не составляло для него труда»²⁷.

В своем младшем воспитаннике – Пьере уже тогда она заметила особые способности и называла его «Le petit Pouchkine» – «Маленький Пушкин». Скорее всего, Фанни знала, кто такой Пушкин, и, возможно, была знакома с его сочинениями²⁸. Она одной из первых заметила, как ее маленького воспитанника постоянно тянет к фортепиано, но старалась даже этому препятствовать. По ее словам, музыка очень сильно воздействовала на ребенка, часто он становился нервным и расстроенным. Одну из похожих историй со слов Дюрбах описал его младший брат – Модест Ильич: «Однажды у Чайковских были гости, и весь вечер прошел в музыкальных развлечениях. Вследствие праздника дети были со взрослыми. Петя сначала был очень оживлен и весел, но к концу вечера так утомился, что ушел наверх раньше обыкновенного. Когда Фанни через несколько времени пришла в детскую, он еще не спал и с блестящими глазами, возбужденный плакал. На вопрос, что с ним, он отвечал: “О, эта музыка, музыка”! Но музыки не было в эту минуту слышно. “Избавьте меня от нее! Она у меня здесь, здесь, – рыдая и указывая на голову, говорил мальчик, – она не дает мне покоя!”»²⁹.

Спустя 50 лет Петру Ильичу, уже всемирно известному композитору, Фанни писала:

«Никто более меня не убежден в Вашем таланте, так как я его видела все возрастающим, как дарование поэта (я бы его предпочла для Вас), но все же я благословляю Бога за Ваши успехи и считаю это ниспосланным Вам возмещением»³⁰.

Именно в памяти Дюрбах запечатлелся еще один случай из детства Петра Ильича – в 1845 году пятилетний Петя сочинил торжественную речь по случаю приезда герцога Лейхтенбергского – мужа великой княгини Марии Николаевны, на тот момент президента Академии художеств и руководителя Горного института: «Пьер сочинил по случаю его приезда приветственную речь; я не помню, умел ли он уже писать, но он ее нам произносил, что очень забавляло Вашу мать»³¹.

Фанни покинула семью Чайковских, как только они уехали из Воткинска. Все ее воспитанники продолжали с ней переписываться, обращаясь к ней «Фанничка». С собой Фанничка увезла и десятилетия хранила детские тетради Петра Ильича, с его стихотворениями, переводами, выписками и конспектами.

Уроки музыки

Музыкальные способности маленького Пети – слух, музыкальная память – были подмечены его родителями, и первые уроки будущий композитор получил именно от мамы – Александры Андреевны. Когда Петру было пять лет, в их воткинском доме появилась учительница музыки – Мария Марковна Пальчикова. Она обучала не только будущего композитора, но и его братьев и сестер. В обязанности Пальчиковой входили не только уроки с детьми, но и участие в домашних концертах.

Спустя много лет Чайковский вспоминал: «Мои склонности к музыке проявились в 4 года. Мать, заметив, что я испытываю самую большую радость, слушая музыку, пригласила учительницу музыки Марию Марковну, которая преподала мне музыкальные основы»³². В автобиографии, написанной для немецкой газеты, Чайковский рассказал о занятиях с Пальчиковой более подробно: «Как и все музыканты, я с самого нежного детства проявил ярко выраженную склонность и способность к музыке. Мне было пять лет, когда я был посвящен учительницей музыки, которая теперь уже год как скончалась, в начальные основы моего искусства. Вскоре я достаточно хорошо играл на фортепиано, так что мог освоить всевозможные модные вещицы, как, например, “Безумец” (Le Fou) Калькбреннера, в каковом я усматривал самый ослепительный из всех шедевров. Мое быстрое продвижение, которое выражалось также в музыкальных импровизациях, не могло не вызвать удивления в тесном семейном кругу в заштатном, провинциальном местечке Вятской губернии на Урале, где прошли годы моего детства. Так продолжалось – причем мои природные способности к музыке не привлекали особенного внимания моих родителей, предназначавших меня к карьере государственного чиновника, – пока я не достиг возраста десяти лет»³³.

Из дальнейшей биографии Пальчиковой известно, что она сочиняла музыку – возможно, свои первые уроки по композиции Чайковский получил именно от нее³⁴.

Алапаевск

В 1848 году Илья Петрович Чайковский вышел в отставку, и семья покинула Воткинский завод. Сначала они приехали Москву, а затем в Петербург. Здесь старших сыновей – Николая и Петра отдали в пансион Шмеллинга. Для Пети это стало настоящим испытанием, он оказался в совершенно новой для себя среде, не в любящей семье, а среди целого класса мальчишек, которые не так просто принимали новичков. Пришлось и нагонять учебную программу, что требовало серьезных усилий, заниматься дома приходилось восьмилетнему мальчику до полуночи. В это время Петя занимался музыкой с учителем Филипповым. Как писал Модест Ильич: «Судя по результатам, достигнутым в очень короткое авремя, можно сказать, что учитель этот был из хороших и что он заставлял много трудиться своего талантливого ученика»³⁵.

Сильное переутомление привело к тому, что Петя стал капризен и раздражителен. Затем он тяжело переболел корью, и «эта болезнь довершила его нервное расстройство»³⁶. Все занятия пришлось отложить на неопределенное время.

Жизнь в столице, требовавшая больших расходов, заставила Илью Петровича Чайковского вновь поступить на службу. Илья принял предложение занять пост управляющего Алапаевским горным округом. В апреле 1849 года семья Чайковских вновь отправляется на Урал.

На посту управляющего Алапаевскими заводами Илья Петрович быстро зарекомендовал себя талантливым инженером. Под его руководством был разработан проект устройства пудлингового производства. Позже он принял на себя дополнительные обязанности инспектора Невьянских заводов, расположенных на некотором расстоянии от Алапаевска. Но его бескомпромиссность в отношении злоупотреблений приказчиками и управляющими заводами, выявившимися при первой же ревизии, вызывала недовольство со стороны заводовладельцев.

В Алапаевске семья Чайковских стала еще более многочисленной – в 1850 году родились близнецы: Анатолий и Модест. С ними проживали племянница Ильи Петровича Анастасия Попова, приехавшая вместе со всеми из Воткинска, сестра Александры Андреевны – Елизавета Андреевна Шоберт, потерявшая мужа, и ее дети – Амалия, Вильгельмина и Екатерина, няни детей, Глафира – кормилица Модеста и Анатолия, гувернантка Анастасия Петрова, Мария Фосс – бонна детей Шоберт (Машурочка) и горничные.

Чайковские часто ездили в гости, на пикники, танцевальные вечера, самым любимым развлечением были домашние праздники: Рождество Христово, Пасху, именины домочадцев. Продолжали ставить своими силами «живые картины». Сюжеты (о турках, итальянцах, цыганах) воспроизводились со всеми подробностями костюмов и обстановки.

Чайковские неоднократно вместе с детьми ездили на знаменитую Ирбитскую ярмарку. Она находилась на пути между Европейской и Азиатской Россией, вдали от водных путей, поэтому на ярмарку, когда устанавливался санный путь, европейские товары на пути на Восток встречались с азиатскими товарами, идущими на Запад. Во время ярмарки Ирбит становился и местом развлечений, устраивались выставки, действовал театр.

Петр неоднократно вспоминал свои поездки на ярмарку: «Вы были в Ирбите, как пишете? Ах, я очень помню, как в прошлый раз я был в Ирбите с Папашей и очень веселился! Мы были в кабинете восковых фигур и в выставке стеклянных вещей. Я все очень хорошо это помню»³⁷.

Уже в Алапаевске домашнее музицирование большей частью обеспечивал Петя – он часто играл во время детских развлечений. «Иногда мы между собой танцуем или поем под музыку Пети. Он очень мило играет, можно подумать, что взрослый человек. Нельзя сравнить его теперешнюю игру с игрой на Воткинском заводе», – писала его кузина Лидия Фанни Дюрбах³⁸.

В июле 1850 года десятилетний Петр вместе с матерью Александрой Андреевной покинул Алапаевск, как оказалось, навсегда. Десять лет детства, проведенного на Урале, стали дня него единственным абсолютно счастливым отрезком жизни, в окружении семьи, в атмосфере любви и гармонии.

Глава вторая
Взросление

В начале августа 1850 года Александра Андреевна отправилась из Алапаевска в Санкт-Петербург. С ней была ее падчерица Зинаида, дочь Александра и сын Петр. Главной целью поездки было определение его в учебное заведение. Дорога в кибитке, практически через всю Россию, заняла более трех недель. Первое, что сделала Александра Андреевна по приезде в столицу – повела детей в Большой (Каменный) театр на парадный спектакль, посвященный 25-летию коронации императора Николая I. Исполнялась опера Михаила Ивановича Глинки «Жизнь за царя» – первое живое знакомство будущего композитора с оперным театром.

Изначально родители намеревались определить Петра вслед за старшим братом Николаем в Горный корпус, по стопам отца. Но, оказавшись в столице, Александра Андреевна поменяла решение. Выбор пал на Императорское Училище правоведения. Свою роль здесь сыграло пристальное внимание родителей к интересам и способностям сына. Воспитание мыслилось для Петра всестороннее. Александра Андреевна писала мужу в Алапаевск, что «… не забыла, конечно, подумать и о музыке, грешно бросить начатое доброе дело»³⁹.

Определившись с учебным заведением, Александра Андреевна подала в совет Императорского Училища правоведения прошение:

«Желая поместить сына моего Петра в Приготовительный класс Императорского Училища правоведения для определения его в оное по достижении узаконенных лет на собственное содержание и представляя при сем следующие документы:

1) о рождении и крещении его;

2) о дворянском происхождении;

3) о привитии ему оспы и состоянии здоровья, —

покорнейше прошу принять его в означенный класс.

Жена отставного инженер-генерал-майора

Александра Чайковская

11 сентября 1850 г.»⁴⁰.

В сентябре 1850 года Петр был принят в приготовительный класс Училища правоведения. Все праздничные и выходные дни он проводил с матерью, которая оставалась в Петербурге до последних чисел сентября. День ее отъезда в Алапаевск оставил на всю жизнь неизгладимый след в душе мальчика. «С приезда к месту разлуки он потерял всякое самообладание. Припав к матери, он не мог оторваться от нее. Ни ласки, ни утешения, ни обещания скорого возвращения не могли действовать. Он ничего не слышал и не видел и как бы слился с обожаемым существом. Пришлось прибегнуть к насилию и бедного ребенка должны были отрывать от Александры Андреевны. Он цеплялся за что мог, не желая отпускать ее от себя. Наконец это удалось. Она с дочерьми села в экипаж. Лошади тронули, и тогда, собрав последние силы, мальчик вырвался из рук… и бросился с криком безумного отчаяния бежать за тарантасом, старался схватиться за подножку, за крылья, за что попало, в тщетной надежде остановить его…»⁴¹

Разлука с матерью стала первым серьезным потрясением для десятилетнего Петра, событием, переполненным чувством обиды и непреодолимого отчаяния. Впервые Петя остался один, впервые он ощутил собственное одиночество.

Начало новой жизни

Петру на момент приезда в Петербург исполнилось десять лет, поэтому первые два года он провел в приготовительных классах училища. Мальчик всегда знал, что рано или поздно ему придется уехать из семьи ради учебы, его к этому готовили. Но смена обстановки, новый уклад и самостоятельность давались Пете очень тяжело и болезненно. Единственным способом общения с родными были письма. Мальчик писал родителям и обязательно хотя бы по строчки всем домочадцам. Петр часто вспоминал счастливое время, проведенное вместе, представлял дом, семью, занятия и праздники, которые уже проходили без него. В одном из первых писем домой он просил:

«Помните ли, милая Мамаша, как я в тот день, как уезжал посадил плющ? Посмотрите, пожалуйста, как он растет»⁴².

В апреле 1851 года Петя впервые отметил День рождения без близких. Через несколько дней он написал письмо родителям:

«Милые мои Папаша и Мамаша!

Скоро у нас будет роспуск на каникулы, и я ожидаю вас с нетерпением, у нас также скоро экзамен, от которого зависит мой переход в 1-ое Отделение. Говорят, что я непременно перейду, но есть препятствие; говорят, что я слишком молод.

В среду 25 Апреля я праздновал мое рожденье и очень плакал, вспоминая счастливое время, которое я проводил прошлый год в Алапаихе, но у меня были 2 друга Белявский, и Дохтуров, которые меня утешали. Мамашичка, Вы видели, когда я поступил в приг[отовительный] кл[асс] Белявского, я Вам говорил, что он мой друг.

Благодарю, милые мои сестры, за то, что вы потрудились так хорошо вышить маленькие вещицы, а вас, милые Папаша и Мамаша, благодарю за деньги, которые вы нам послали. Поцелуйте за меня Сашу, Полю, Толю, Модю, Малю, Мину и Катю. Целую ручки… тете Лизе, сестрице и Настасье Петровне. Прощайте, милые Папаша и Мамаша.

Прошу вашего Благословения. Ваш сын,

П. Чайковский»⁴³.

Особенно сильны его переживания, связанные с воспоминаниями о совместном музицировании с матерью:

«Недавно я играл в Училище на рояле. Я начал играть “Соловья” и вдруг вспомнил, как играл эту пьесу раньше. Ужасная грусть овладела мною, то я вспоминал, как играл ее в Алапаеве вечером и вы слушали, то, как играл ее 4 года тому назад в С.-Петербурге с моим учителем г. Филипповым, то вспомнил, как вы пели эту вещь со мной вместе, одним словом, вспомнил, что это всегда была ваша любимая вещь. Но вскоре появилась новая надежда в моей душе: я верю, в такой-то день или в такую-то ночь вы снова приедете, и я снова буду в родном доме»⁴⁴.

На выходные и праздники Петю вместе со старшим братом Николаем забирал в свою семью Модест Алексеевич Вакар – друг Ильи Петровича и «обязанности попечителя… исполнял в высшей степени добросовестно и охотно»⁴⁵.

Вакар не просто заботился о мальчиках, благодаря ему Чайковский регулярно посещал театры. Был знаком не только с оперой, но и с балетом. Так, 15/27 октября 1850 года Петя в петербургском Большом театре смотрел балет «Жизель». В тот вечер главную партию танцевала первая исполнительница этой роли в премьерном спектакле в Париже (1841), прославленная итальянская балерина Карлотта Гризи.

Но нежданно в дом Вакаров пришла беда, невольным виновником которой стал Петр Чайковский. В октябре 1850 года Петр из-за карантина в училище провел пять недель у Вакаров:

«Я до сих пор еще у Модеста Алексеевича, сегодня ровно неделя, оттого что в классе скарлатина. <…> Я очень скучаю, милая Мамашенька и Папаша, но Модест Алексеевич такой добрый и Надежда Платоновна также, что я утешаю себя этим. В прошлое воскресенье я был с ними в балете»⁴⁶.

Сын Вакара Коля был любимцем семьи. О нем Чайковский упоминал в письмах родителям:

«Коля Вакар просто Ангельчик, я его очень люблю; он недавно молился Богу, вспомнил об Коле [Николае Чайковском. – А. А.] и хотел молиться за него Богу, потому что он был болен»⁴⁷.

Так случилось, что Петр принес из Училища правоведения в дом Вакаров скарлатину, которую подхватил пятилетний Коля Вакар. Поначалу Петя не отнесся серьезно к болезни мальчика – в это время болели его друзья по училищу и старший брат Николай. Смерть Коли Вакара стала для Петра серьезным потрясением, хотя от него скрывали истинную причину трагедии – скарлатину, косвенным виновником которой он стал.

Петя не смог найти в себе сил пойти на похороны. Очевидно, большого труда ему стоило сообщить трагическое известие своим родителям:

«Мне надо вам сказать, милая Мамаша, что Коля Вакар после непродолжительной нервической горячки умер. Вчера за мной Модест Алексеевич посылал, но я не мог идти, ибо многие из моих товарищей, пока я был у него, перегнали меня в науках, потому что прежде явились; а так как у нас будущую неделю будет экзамен, то я воспользовался этим Воскресением, чтобы хотя немного, но лучше приготовиться»⁴⁸.

В канун Рождества Петр с большой горечью пишет родным в Алапаевск:

«Вы проведете рождественские праздники очень весело, тогда как я проведу их очень печально, потому что в доме доброго г-на Вакара горе после смерти маленького Ангела Коли еще не прошло»⁴⁹.

Но несмотря на то, что от Петра скрывали истинную причину смерти Коли Вакара, все же он о ней узнал. И этот трагический случай не только стал первой потерей в жизни мальчика, но и оказался первым столкновением будущего композитора с «фатумом», «судьбой», которая не щадит никого, и самые искренние, чистые чувства оборачивает катастрофой.

«Нужно знать, как Петр Ильич относился к смерти не только близких и знакомых, но и совершенно чужих людей, в особенности если они были молодые, чтобы представить себе как страшно, как тяжко отразилось на нем тогда это событие. Для понимания его ужасного положения надо принять во внимание и то обстоятельство, что, хотя его и успокаивали неверными названиями болезни умершего, но, по его словам, он знал, что это была скарлатина и что эту болезнь принес в дом никто другой, как он, и что окружающие, вопреки разуму и усилиям над собой, не могут все-таки в глубине души не винить его, – его, который по природной любвеобильности только и думал всю жизнь, с тех пор как себя помнил, о том, чтобы всюду вносить с собой утешение, радость и счастье!» – писал много лет спустя о событиях того времени Модест Чайковский⁵⁰.

После смерти сына семья Вакар продолжала заботиться о братьях Чайковских, забирать их домой на выходные, а по окончании траура вывозить в театр. Спустя несколько месяцев, весной 1851 года, Модест Вакар с женой уехали из Петербурга, оставив заботу о Петре и Николае Чайковских своему брату Платону. «И он, и супруга его, Марья Петровна, рожденная Маркова, навсегда оставили в воспоминании их временного приемыша самое отрадное впечатление»⁵¹.

Императорское Училище правоведения

Императорское Училище правоведения входило в разряд самых престижных закрытых учебных заведений дореволюционной России для юношей из потомственных дворян. В отношении прав и привилегий выпускники училища приравнивались к воспитанникам Царскосельского лицея. Чайковский, спустя много лет после выпуска, отмечал: «Это наделенное особыми привилегиями государственное учебное заведение давало научное образование молодым дворянам. Оно славилось тем, что обеспечивало своим выпускникам блестящую карьеру»⁵².

Учебное заведение было создано в 1835 году по ходатайству и на средства принца Петра Георгиевича Ольденбургского – племянника Николая I. В училище готовили прежде всего кадры для российской судебной системы: судей, адвокатов, юристов. По уставу, утвержденному высочайшим указом Сената, Училище правоведения сразу стало именоваться Императорским. Принцу Ольденбургскому было поручено сделать все необходимое для подготовки помещения и устройства его к занятиям. В результате он приобрел старинный дом Неплюева на Фонтанке, напротив Летнего сада по адресу – набережная реки Фонтанки, 6. Архитектор – Василий Стасов, в реконструкции здания участвовал Авраам Мельников. Интерьеры украшали работы известных русских художников.

Ко дню открытия при училище был сооружен храм во имя Святой великомученицы Екатерины, в память августейшей матери принца Ольденбургского – великой княгини Екатерины Павловны, дочери императора Павла I. Для алтаря были приобретены работы знаменитых художников-иконописцев того времени Василия Шебуева, Ивана Яковлева и других. В храм поместили хоругви трех батальонов ополчения, которое в 1812 году великая княгиня Елена Павловна собрала из крестьян своего имения.

При Училище правоведения была также создана библиотека, содержавшая юридическую и художественную литературу как на русском, так и на иностранных языках. Согласно уставу, поступить в училище могли мальчики не моложе двенадцати и не старше семнадцати лет. Они делились на тех, кто учился на казенный счет, и тех, чье обучение оплачивала семья. Вне зависимости от достатка и положения, все ученики должны были жить в здании училища и носить соответствующую форму: темно-зеленый мундир и треугольную шляпу, в старших классах прибавлялась шпага. Девизом правоведов стало «Respice finem» – «Подумай, чем это может кончиться».

По уставу 1838 года полный курс наук составлял семь лет и разделялся на младший курс, состоявший из четырех классов, и старший (юридический), состоявший из трех последних классов. Непосредственным наблюдением за учащимися занимался классный воспитатель, которому вверялись воспитанники с момента поступления до выпуска из училища.

Кроме общеобразовательных предметов, изучались правоведение, практическое судопроизводство. Преподаватели приглашались из числа лучших. Правоведы обучались музыке, имелся оркестр из числа воспитанников, а также хор, принимавший участие в богослужениях храма при училище.

Учебное заведение находилось в ведомстве Министерства юстиции. Программы предусматривали подготовку воспитанников с гимназического возраста до уровня университетского образования с практическим уклоном для государственной службы. Воспитанники, окончившие младший курс наук в объеме курсов гимназии, принимались в Санкт-Петербургский университет без экзаменов. Выпускники, окончившие училище с отличием, награждались чинами девятого и десятого классов и направлялись, по распоряжению Министерства юстиции и Правительствующего сената, в судебные места по губерниям, в соответствии с успехами каждого.

За все время своего существования училище подготовило более двух тысяч правоведов, среди них была целая плеяда выдающихся государственных деятелей и юристов России. Разностороннее образование, которое получали воспитанники, позволяло развиваться их природным дарованиям.

Учеба

В мае 1852 года после специальных испытаний Петр Чайковский был зачислен в седьмой класс – именно в седьмой, в училище отсчет классов был обратный, от седьмого к первому выпускному. Как было положено, Илья Петрович Чайковский подписал обязательство об оплате обучения сына:

«Я, нижеподписавшийся отставной Корпуса горных инженеров генерал-майор Илья Петров[ич] Чайковский, имеющий постоянное жительство в С. Петербурге, Лит[ейной] части 4 кварт[ал] в Сергиевской улице, в доме генерал-майора Николаева, дал сие обязательство в том, что должен ежегодно и не позже 1 августа уплачивать за содержание поступившего в Императорское Училище правоведения на своекоштное содержание сына моего Петра за все пребывание его в сем заведении по 450 рублей серебром; а в случае увольнения его из того заведения обязываюсь принять его к себе.

24 августа 1852 года»⁵³.

В это время пост директора училища занимал бывший рижский полицеймейстер генерал-майор Александр Петрович Языков. С его появлением в училище была введена строгая дисциплина и даже телесные наказания для учащихся младшего курса. «С юриспруденцией он (Языков. – А. А.) ничего общего не имел и призван был для дисциплинирования заведения, зараженного духом свободы, промчавшимся над всей Европой в конце сороковых годов. Задачу свою он исполнил в своем роде “блистательно” введением строгостей солдатской выправки и другого значения в воспитании будущих судей и прокуроров не имел. Террор первых лет его деятельности, к счастью, миновал, когда Петр Ильич стал правоведом, и последнему пришлось только однажды быть свидетелем публичной казни одного из товарищей. До этого же они производились по несколько раз в год. Воспитанников выстраивали “покоем”, в середине ставилась скамейка, и по команде директора служители начинали экзекуцию»⁵⁴.

Среди воспитателей также были военные офицеры. Так, например, инспектором воспитанников был полковник артиллерии Александр Рутенберг. В глазах учеников он был «Малютой Скуратовым» – главным помощником «грозного директора». Но при всей свирепости облика и даже абсолютной невозмутимости, с которой Рутенберг наблюдал публичные наказания учеников, все же отличался добротой и всегда относился к Чайковскому с необычайной симпатией.

Пете очень повезло с воспитателями класса. Первые годы его наставником был Иван Самойлович Алопеус – капитан артиллерии, которого любили и уважали все ученики. Он был требователен, но при этом добр. Спустя много лет Петр Ильич вспоминал: «И. С. Алопеус был моим воспитателем. Это очень ограниченный, но очень хороший, – т. е. добрый человек»⁵⁵. Многих воспитанников, в том числе и Чайковского, называл уменьшительными именами, относился к ним по-отечески. Также классным воспитателем у Петра и его класса был барон Эдуард Гальяр де Баккара – преподаватель французского языка, страстный поклонник творчества Жана Батиста Расина и Жана Батиста Мольера, превосходный чтец и писатель.

Вообще, Петя Чайковский пользовался расположением среди воспитателей и преподавателей. Так, один из воспитателей, Евгений Герцог, хотя и отличался большими странностями, перепадами настроения, выделял Петра среди других, называл «Чайинька».

Особое уважение Чайковский испытывал к протоиерею Михаилу Богословскому, который «был самый выдающийся и по учености, и по талантливости, и по цельности, и по стойкости убеждений. Доктор богословия, составитель высокоценимой “Священной истории Ветхого и Нового Завета”, он бы законоучителем в младших классах и профессором церковного права, логики и психологии – в старших»⁵⁶.

Петр был учеником достаточно любознательным, старательным. Вообще разносторонний круг интересов он сохранил на всю жизнь. При этом у него не было очевидных предпочтений, любимых предметов, ради которых он жертвовал бы остальными. Он учился достаточно ровно, без выдающихся успехов, но ему отлично удавалось избегать наказаний, переэкзаменовок и низких баллов. Единственным предметом, который создавал мальчику настоящие трудности, была математика. Но, как писал Модест Чайковский: «Здесь надо обратить внимание и на то, что, ничего не понимая, кроме четырех правил арифметики, оставаясь в алгебраических знаках и геометрических фигурах, как в лесу, Петр Ильич ухитрялся получать на экзаменах математики переводные баллы, т. е., во всяком случае, не ниже 6, соответствующих определению “удовлетворительно”. Это показывает чисто формальное отношение учащих к учащимся, а также последних – к познаваемым наукам»⁵⁷.

Закрытость и строгие правила учебного заведения изначально должны были способствовать большему контролю над воспитанием юношей, в том числе нравственному, укреплению в них тех принципов справедливости, права, всего того, что должно быть основополагающим для их будущей службы. При этом дети оставались детьми, и никакие суровые наказания не могли их остановить и оградить от проказ. Петр был таким же ребенком, как его сверстники – шутки над преподавателями, передразнивания, разного рода шалости были ему совсем ни чужды.

Федор Маслов, один из однокашников и друзей Чайковского по училищу, вспоминал: «Петр Ильич всегда был без учебников и выпрашивал их у товарищей, но и его пульт был тоже как бы общественным достоянием, в нем рылся, кто хотел. В старшем курсе как-то во время экзаменов Петр Ильич готовился вместе со мной. Местом занятий мы избрали Летний сад, и чтобы не таскать с собой записок и учебников, прятали их в дупло одной из старых лип, прикрытое сверху досками. По окончании экзаменов я вынимал оттуда свои бумаги. Петр Ильич же постоянно забывал это делать, и его учебные пособия, может быть, и поныне гниют в одном из саженцев Петра Великого»⁵⁸. Также Маслов отмечал, что в целом Петр «отличался своей беспорядочностью и неряшливостью. Он перетаскал товарищам чуть не всю библиотеку отца, но зато и сам, пользуясь чужими книгами, не заботился об их возвращении»⁵⁹.

Вообще, училищный быт, и образ жизни часто сводились к исполнению каких-то внешних правил, а по факту воспитанники большей частью были предоставлены самим себе. Среди учеников практиковались дедовщина, курение и даже пьянство. Это также не могло пройти мимо Петра Ильича – с училищной скамьи он стал заядлым курильщиком.

Разлом

В 1852 году после нескольких острых конфликтов Илья Петрович Чайковский оставил службу в Алапаевске и со всеми домочадцами покинул Урал навсегда. Узнав новость о переезде семьи в Петербург, Петя стал мечтать о том, что вновь все близкие окажутся рядом и вернутся в его жизнь то счастье и гармония, в которых он провел свои детские годы на Урале. Не скрывая счастья, мальчик писал родителям:

«Но вот скоро, скоро я не буду писать вам письма, а буду говорить с моими Ангелами лично. Ах, как приятно будет первый раз в жизни приехать домой из Училища, посмотреть на вас, расцеловать вас, мне кажется, что это будет для меня самое большое из счастий, которые со мной случались.

Вы, Зина, Саша, Поля, Толя, Модя, Лида, Настасья Васильевна, моя добрая и чудесная сестрица, тетя Настя, все эти новые лица, перемены будут мне казаться сном, я не буду верить самому себе. <…>

Вчера я был очень рад что нашел между газетами такую, которая сентября месяца, а именно 14-аго, и что же: Санкт-Петербургские городские известия в “Северной пчеле”.

“Приехали в С[анкт]-Петербурге

Чайковский”

Я хотел сберечь газету или вырезать то место, где ваше имя, да нечаянно потерял»⁶⁰.

С переездом семьи в Петербург Петя наконец получил возможность быть рядом с родителями, братьями и сестрами. Но семейное счастье длилось недолго. 13/25 июня 1854 года Александра Андреевна Чайковская умерла от холеры. События тех дней он описал своей любимой воспитательнице Фанни Дюрбах:

«Наконец, я должен рассказать Вам об ужасном несчастье, которое нас постигло 2 с половиной года тому назад. Через 4 месяца после отъезда Зины Мама внезапно заболела холерой и, хотя она была в опасности, благодаря удвоенным усилиям врачей, она начала поправляться, но это было ненадолго; после трех-четырех дней улучшения она умерла, не успев попрощаться с теми, кто ее окружал. Хотя она была не в силах внятно говорить, понятно было, что она непременно желает причаститься, и священник со Св. Дарами пришел как раз вовремя, так как, причастившись, она отдала Богу душу»⁶¹.

Также свои детские воспоминания об этом страшном дне сохранил Ипполит, младший брат Петра: «Когда Мамаша впала в тяжкое состояние болезни, всех детей без исключения перевели в дом тети Лизы (Е. А. Шоберт. – А. А.) на Васильевский Остров 2-й линии… Когда почувствовалось приближение смерти Мамаши, не помню кто, но кто-то приехавший из Соляного переулка, кажется тетя Лиза, обсуждали, кого повезти из детей под благословение матери. Помню, что взяли Сашу и Петю… Я как был… бросился бежать с Васильевского Острова в Соляной переулок… Подбежал я к воротам нашего дома как раз тогда, когда выходили из ворот Петя и чуть ли не Маня с Сашею, объявившие мне, что “все кончено”»⁶².

В этот страшный день детство окончательно закончилось. Петр резко повзрослел, невероятно серьезно и глубоко осознал собственную ответственность перед семьей. Он, будучи еще подростком, взял на себя заботу о своих младших братьях-близнецах Анатолии и Модесте, которым только исполнилось четыре года: «Я по возможности стараюсь для них заменить своей любовью ласки и заботы матери, к[ото]рых они, к счастью, не могут знать и помнить, и, кажется, мне это удается»⁶³. Это не было минутным порывом или игрой – Петр принял абсолютно продуманное решение: «Когда умерла мать, им было 4 года. Сестра была в институте. Старший брат, человек хороший, но не из особенно нежных, не мог им заменить ласковой и любящей матери. Конечно, и я не был для них матерью. Но я с самой первой минуты их сиротства хотел быть для них тем, что бывает для детей мать, потому что по опыту знал, какой неизгладимый след оставляет в душе ребенка материнская нежность и материнские ласки»⁶⁴.

После смерти Александры Андреевны семью ждало еще одно потрясение – холерой заболел отец семейства Илья Петрович. Болезнь протекала тяжело, но все же он сумел справиться. Петр Ильич описал эти события: «В день Маминых похорон Папа в свою очередь заболел холерой, так что его смерти ожидали с минуты на минуту, но, слава Богу, через неделю он поправился»⁶⁵.

Кончина матери стала, безусловно, страшной трагедией, для четырнадцатилетнего Петра – сильнейшим потрясением. Он не только потерял самого родного и близкого человека, но впервые увидел смерть. Острое чувство боли и ужаса потери, необратимости произошедшего, перенесенные в подростковом возрасте, преследовали Петра всю жизнь. Спустя много лет Чайковский писал:

«Мать моя скончалась в 1854 от холеры. Она была превосходная, умная и страстно любившая своих детей женщина. <…> Отрицая вечную жизнь, я вместе с тем с негодованием отвергаю чудовищную мысль, что никогда, никогда не увижу нескольких дорогих покойников. Я, несмотря на победоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать, которую я так любил и которая была таким прекрасным человеком, – исчезла навсегда и что уж никогда мне не придется сказать ей, что после 23-х лет разлуки я все так же люблю ее…»⁶⁶

Уже будучи абсолютно взрослым человеком, автором многих сочинений, Петр Ильич признавался: «Это было первое сильное горе, испытанное мною. Смерть эта имела громадное влияние на весь оборот судьбы моей и всего моего семейства. Она умерла в полном расцвете лет, совершенно неожиданно, от холеры, усложнившейся другой болезнью. Каждая минута этого ужасного дня памятна мне, как будто это было вчера»⁶⁷.

Музыка

Вспоминая годы учебы, Чайковский писал: «Мои занятия музыкой в течение девяти лет, которые я провел в этом училище, были весьма незначительны. В нем имелись музыкальная библиотека, музыкальная комната и даже учитель фортепиано. Этот последний, однако, прошел мимо ученика, который нуждался только в толчке, чтобы двинуться вперед; так что ни о каком прогрессе не могло быть и речи. И когда я возвращался во время каникул в родительский дом, там также совершенно отсутствовала музыкальная атмосфера, благоприятная для моего музыкального развития: ни в школе, ни в семье никому не приходило в голову представить меня в будущем кем-либо кроме государственного служащего!»⁶⁸ И все же Петр Ильич несколько недооценивал тот этап своего развития как музыканта, который он прошел в этот период.

Музыка со времени основания училища занимала большое место в жизни воспитанников. Основатель учебного заведения – принц Ольденбургский – был страстным любителем музыки, к тому же автором ряда музыкальных сочинений, которые исполнялись публично. Принц был горячим поклонником творчества Роберта Шумана. Когда немецкий композитор приезжал в 1844 году в Россию, для него и его супруги, известной пианистки Клары Шуман, был устроен концерт в Училище правоведения. В своих записках Клара отмечала: «Вечером пошли… на концерт Училища правоведения, куда нас пригласил принц Ольденбургский (шеф этого учебного заведения). Все исполнители этого концерта были учащиеся-правоведы, для которых принц ввел обучение музыке, чтобы они в свободное время были заняты полезным делом»⁶⁹.

В годы обучения Чайковского сначала его учителем музыки был Яков Карелль. Князь Владимир Мещерский, однокашник Петра, вспоминал: «Наш учитель, белый как лунь старик-немец Карелль, просиживал уже часы со своим любимым учеником Петром Чайковским, любуясь зачатками его таланта и его страстным прилежанием в фортепианной игре»⁷⁰. В 1853 году Карелля сменил Франц Беккер, происходивший из семьи фортепианных мастеров – основателей знаменитой фортепианной фабрики.

Чайковский участвовал в училищном хоре. Для воспитанников, имевших певческий голос, это являлось обязательным. Хором руководил известный хоровой дирижер и композитор Гавриил Якимович Ломакин. Правда, занятия нельзя было назвать систематичными, скорее «спевками». Тем не менее, учитель «следил за развитием общего исполнения и довел его в Училище до возможного, при условии постоянной перемены состава, совершенства»⁷¹. Что же касается Чайковского, то «сначала прекрасное сопрано мальчика, а потом необыкновенная музыкальность его все-таки были замечены Ломакиным, но ровно настолько, чтобы дорожить его присутствием в хоре, поэтому даже во время юношеского перехода голоса Петр Ильич не переставал быть певчим»⁷². Одним из самых светлых воспоминаний Чайковского об училище было пение в трио «Ис полла эти, деспота»⁷³ в День памяти святой великомученицы Екатерины. Это было одно из самых светлых воспоминаний Петра Ильича. Много лет спустя он писал: «Но как мне памятен этот день по училищному празднику! Не знаю, как теперь, а в мое время в Екатеринин день у нас служил литургию ежегодно митрополит. С самого начала учебного курса мы готовились к торжественному дню. Певчие в мое время были очень хорошие. Когда я был мальчиком, у меня был великолепный голос – сопрано, и я несколько лет сряду пел первый голос в трио, которое на архиерейской службе поется тремя мальчиками в алтаре при начале и конце службы. Литургия, особенно при архиерейском служении, производила на меня тогда (а отчасти и теперь еще) глубочайшее поэтическое впечатление. И в самом деле, если внимательно следить за служением, то нельзя не быть тронутым и потрясенным этим великолепным священнодействием. Как я гордился тогда, что пением своим принимал участие в службе! Как я бывал счастлив, когда митрополит благодарил и благословлял нас за это пение! Потом нас обыкновенно сажали за один стол с митрополитом и принцем Ольденбургским. Затем отпускали домой, и что за наслаждение было прийти домой и гордиться перед домашними своими певческими подвигами и благосклонным вниманием митрополита! Потом целый год вспоминался чудный день и желалось скорейшее повторение его»⁷⁴.

В училище существовала практика назначать кого-то из учеников выпускного класса регентом хора, «…на нем лежала не только обязанность чисто музыкальная. Приходилось собирать товарищей на спевки, для чего… требовался авторитет старшего по годам и положению в Училище»⁷⁵. Два месяца осенью 1858 года обязанности регента исполнял Чайковский. Однако вскоре его сменил другой воспитанник, так как он «не проявил ни умения, ни охоты командовать»⁷⁶.

Все же незаурядные музыкальные способности Петра были очевидны всем, кто его окружал. Его друг адвокат Владимир Николаевич Герард вспоминал: «Я отлично помню, как после спевок в Белом зале, по уходе Ломакина, Петр Ильич садился за фисгармонию и фантазировал на заданные темы. Можно было указать ему какую-нибудь мелодию, и он без конца варьировал ее. Главным образом темами для этих импровизаций были недавно слышанные новые оперы»⁷⁷.

Другой юрист-однокашник, Федор Иванович Маслов, также вспоминал о музыкальных опытах Чайковского того времени: «В музыкальном отношении среди товарищей Петр Ильич, конечно, занимал первое место, но серьезного участия к своему призванию в них не находил. Нас забавляли только музыкальные фокусы, которые он показывал, угадывая тональности и играя на фортепиано с закрытой полотенцем клавиатурой. Со дня поступления он был певчим и первые три года состоял во вторых дискантах, для которых был запевалой. Это было необходимо, потому что туда ставили дискантов, плохих по голосу и слуху. Соседство фальшививших товарищей причиняло ему страдание»⁷⁸.

Одновременно Чайковский, как и многие другие соученики, также имел домашнего учителя музыки. В 1855–1858 годах Петр занимался у известного немецкого пианиста и педагога Рудольфа Кюндингера. Это были уроки игры на фортепиано, также и по теоретическим предметам.

Уже будучи всемирно известным композитором Чайковский с большим уважением и благодарностью вспоминал занятия у Кюндингера: «В возрасте 10 лет меня отвезли в С. Петербург и поместили в Императорское Училище правоведения, где я пробыл 9 лет, не занимаясь серьезно музыкой, хотя в конце этого периода мой отец устроил мне уроки с одним превосходным пианистом, жившим в Петербурге, г-ном Рудольфом Кюндингером. Этому выдающемуся артисту я обязан тем, что понял, что мое подлинное призвание – музыка; это он сблизил меня с классиками и открыл мне новые горизонты моего искусства»⁷⁹. Кюндингер заботился и об общем развитии своего ученика, тем самым сыграл важнейшую роль в его становлении как музыканта и будущего композитора. Чайковский вспоминал: «Он был первым, кто стал брать меня с собой на концерты… Мое предубеждение против классической музыки постепенно начало исчезать. Наконец, в один прекрасный день мне довелось, вопреки собственным намерениям, услышать “Дон Жуана” Моцарта. Для меня это явилось настоящим откровением. Невозможно описать то воодушевление, тот восторг, то состояние опьянения, которые охватили меня. Многие недели напролет я не мог делать ничего другого, кроме как вновь и вновь разыгрывать партитуру этой оперы; даже во сне я не мог оторваться от этой божественной музыки, которая преследовала меня вплоть до счастливых снов. Как я уже сказал, моя любовь к итальянской музыке сохраняется даже сегодня, хоть и в весьма ослабленной мере. Я мог бы сравнить эту любовь с дорогим воспоминанием юности. С Моцартом дело, конечно, обстоит совершенно иначе. Среди великих мастеров он тот, к кому я испытываю наибольшее притяжение; таким он остался для меня с тех пор и таким он останется навсегда»⁸⁰.

Сам Кюндингер никогда не отрицал, что в своем безусловно способном ученике не видел ничего особенного, фактически через 40 лет он вспоминал: «И. П. Чайковский пригласил меня давать урок его сыну Петру, воспитаннику Училища правоведения. С 1855 года по 1858 год наши занятия прерывались только в летние месяцы, причем ученик делал успехи, но не такие, чтобы пробудить во мне на его счет какие-нибудь особенные надежды. На вопрос Ильи Петровича, стоит ли его сыну посвятить себя окончательно музыкальной карьере, я отвечал отрицательно, во-первых потому, что не видел в Петре Ильиче гениальности, которая обнаружилась впоследствии, а во-вторых, потому, что испытал на себе, как было тяжело в то время положение “музыканта” в России. <…> Если бы я мог предвидеть, кто выйдет из тогдашнего правоведа, то вел бы дневник наших уроков с ним, но, к сожалению, должен сказать, что мне и в голову не приходило, с каким музыкантом я имею дело, и поэтому в памяти моей очень неясно сохранились подробности хода музыкального развития моего ученика. Несомненно, способности его были выдающиеся: поразительная тонкость слуха, память, отличная рука, но все это не давало повода предвидеть в нем не только композитора, но даже блестящего исполнителя. Удивительного в этом ничего не было: молодых людей с такими данными и до Чайковского, и после мне случалось встречать нередко. Единственное, что до некоторой степени останавливало мое внимание, – это его импровизации, в них действительно смутно чувствовалось что-то не совсем обыкновенное. Кроме того, гармоническое чутье его иногда поражало меня. С теорией музыки он тогда едва ли был еще знаком, но когда мне случалось показывать ему мои сочинения, он несколько раз давал мне советы по части гармонии, которые большей частью были дельны»⁸¹.

Кюндингер занимался с Чайковским один раз в неделю. Он отмечал, что в части виртуозной игры на инструменте Петр так и не смог достичь значительных успехов, так как ученик не имел возможности регулярно самостоятельно упражняться. После трех лет занятия Кюндингера прекратились⁸²:

«В 1858 году, вследствие изменившихся обстоятельств, отец Чайковского не в состоянии был платить мне за уроки, и я совсем потерял из виду моего ученика, о котором всегда хранил самое светлое и хорошее воспоминание как об очаровательнейшем человеке, в котором никак не предвидел будущего знаменитого композитора.

Встретились мы снова только тогда, когда он был уже известным композитором»⁸³.

Еще одним важным человеком, повлиявшим и отчасти определившим музыкальное формирование Чайковского, стал итальянец Луиджи Пиччиоли. Чайковский познакомился с ним в июле 1856 года благодаря своей тетушке – Елизавете Андреевне Шоберт. Ее подруга была женой итальянца. Пиччиоли не только давал Петру уроки музыки и итальянского языка, между ними завязалась настоящая дружба.

Модест Ильич вспоминал: «В то время лет ему было под пятьдесят, Петру же Ильичу едва перевалило за шестнадцать. Впрочем, насчет возраста Пиччиоли никто ничего не мог знать, потому что он никогда никому не сознавался в своих годах. Несомненно было одно, что он был с крашеными волосами и набеленный. Злые языки говорили, что ему чуть ли не семьдесят лет и что, кроме косметиков, он носил сзади головы машинку, стягивавшую морщины с лица. <…> Как бы то ни было, по годам он годился в деды своему новому приятелю, и тем не менее между обоими завязалась дружба на совершенно равной ноге, потому что под обликом, хотя и подкрашенного, но все же старца, Пиччиоли имел пылкость и увлекательность юноши»⁸⁴. Так, с легкой подачи Пиччиоли чуть ли не главным музыкальным удовольствием для Чайковского стала итальянская оперная труппа. «Здесь он слышал и превосходный оркестр, и хоры, и первоклассных артистов. <…> Они не только давали ему возможность еще сильнее укрепиться в старинном культе “Дон-Жуана” и “Фрейшютца”, но показали ему Мейербера, Россини, Доницетти, Беллини и Верди, которыми он увлекался всецело»⁸⁵.

Первые опусы

Именно во время обучения в Училище правоведения Чайковский сочиняет свои первые произведения. Самое раннее из них – «Анастасия-вальс». Петр его написал в августе 1854 года в Ораниенбауме, где вся семья проводила лето после смерти Александры Андреевны Чайковской. Вальс для фортепиано Петя посвятил и подарил Анастасии Петровой – гувернантке, которая еще в Алапаевске готовила его к поступлению в учебное заведение, а после переезда семьи в Петербург занималась c Анатолием и Модестом. На титульном листе своего сочинения четырнадцатилетний композитор написал: «Anastasie-valse composе´e et dе´diе´e à mademoiselle Anastasie Petroff par Pierre Tschaikowsky Elève de l’école Imperiale des Droits. Le 15 Août, le jour de son depart d’Oranienbaum pour S. Pétersburg» [Анастасия-вальс, сочинен и посвящен мадемуазель Анастасии Петровой Петром Чайковским, учеником Императорского Училища правоведения 15 августа, в день его отъезда из Ораниенбаума в С.-Петербург]⁸⁶.

Там же, в Ораниенбауме, у Чайковского впервые возникает желание сочинить оперу. Произведение должно было получить название «Гипербола». Либреттистом стал Виктор Иванович Ольховский. поэт, сотрудник журналов «Сын Отечества», «Искра» и некоторых других. Его семья была связана с семьей Чайковских родственными узами – Николай и Евгений Ольховские, братья Виктора, были женаты на сестрах Петра: сестрой по отцу Зинаиде и двоюродной Лидии.

Осенью 1854 года Чайковский написал своему либреттисту:

«Милостивый государь Виктор Иванович!

Сегодня я имел удовольствие прочитать написанную Вами оперу “Гипербола”, она вполне соответствует моему желанию: только одно, слишком много арий и речитативов, а дуэтов, трио и т. д. очень мало, – однако ж, несмотря на это, мне остается только от души Вас поблагодарить»⁸⁷.

На обороте письма Петр сделал следующую надпись:

«Молодой звезде, появившейся на небосклоне русской литературы Виктору Ивановичу Ольховскому от маэстро П. Чайковского»⁸⁸.

Согласно сохранившемуся либретто, «Гипербола» планировалась как лирическая опера в одном акте. Действие оперы должно происходить в Допотопии со следующими действующими лицами: Эрулий – вассал Допотопии; Гипербола – его дочь; Гостил – принц, сын властителя Воловии, жених Гиперболы; Сапфир – молодой бедняк; Теорема – подруга Гиперболы; Казулий – наперсник Гостила⁸⁹.

Друзья

Петр был достаточно общительным подростком, «…любимцем не только товарищей, но и начальства. Более широко распространенной симпатией никто не пользовался. Начиная с внешности, в нем все было привлекательно и ставило его в совершенно исключительное положение»⁹⁰. Представления об облике Чайковского-правоведа можно составить из немногочисленных фотографий, а также по детским воспоминаниям младшего брата Модеста – ему исполнилось девять лет, когда Петр окончил училище: «Он куда менее красив, чем брат Коля. У этого руки красивые, чистые, у того не особенно, и ногти искусанные; этот всегда элегантен, гладко причесан, тот с волосами в беспорядке, все на нем небрежно»⁹¹.

Среди воспитанников у Пети было много друзей. Конечно, было разное, хорошее и плохое, случались и ссоры, и разрывы. Однокашник Федор Маслов вспоминал их дружбу, начиная с младших классов: «Второе полугодие седьмого и первое полугодие шестого мы были почти неразлучны. С переходом в последний к нам присоединился Апухтин – мой земляк. Так дело продолжалось до конца 1853 года, когда произошел разрыв. Я заболел и некоторое время пробыл в лазарете. Выйдя оттуда, был очень удивлен, увидев своим соседом по пульту не Чайковского. Он сидел со своим новым другом Апухтиным. Воспоследовала ссора. Прежние друзья перестали разговаривать между собой. В пятом классе мы помирились и до окончания курса, а затем на всю жизнь были в совершенно дружеских отношениях, но первоначальная интимность уже более не возобновлялась. С Апухтиным же я никогда уже более не сошелся»⁹².

Особенно близок Петр был с Алексеем Апухтиным, Владимиром Герардом, Владимиром Адамовым. Их объединяли и учеба, и общие интересы. Одним из них было увлечение театром. Как вспоминал Владимир Герард, «помимо безотчетной взаимной симпатии нас связывала любовь к театру. Петр Ильич повел меня как-то с собой на представление “Вильгельма Телля” в итальянской опере. Пели Тамберлик, Дебессини и Бернарди. Впечатление было так сильно, что с этого дня я стал страстным любителем оперы и часто посещал ее вместе со своим другом. Кроме того, мы любили французский театр, который вообще был в моде среди правоведов»⁹³.

В училище Чайковский увлекался литературой. Петр активно участвовал в журнале «Училищный вестник», одним из редакторов которого был Леля Апухтин. Известно, что для этого журнала Чайковский писал стихи, а также остроумную статью «История литературы нашего класса».

Апухтин еще в училище обратил внимание окружающих на свой поэтический дар, ему пророчили славу Пушкина. Отношения с друзьями Чайковский поддерживал в разной степени и после окончания училища – все трое некоторое время вместе работали в Министерстве юстиции. И если Адамов, за свою недолгую жизнь (он умер в 1877 году), дослужившийся до директора Департамента Министерства юстиции, и Герард, ставший выдающимся адвокатом, Апухтин же хоть и не оставлял чиновничью службу, главным делом своей жизни все же сделал поэзию. Но та слава, которую ему пророчили в юности, к стихам Апухтина так и не пришла. Чайковский в будущем использовал его тексты для романсов. Алексей же в разные годы посвятил композитору два своих стихотворения. В одном из них Апухтин спустя почти 18 лет вспоминал их юность и мечты:

Ты помнишь, как, забившись в «музыкальной»,
Забыв училище и мир,
Мечтали мы о славе идеальной…
Искусство было наш кумир,
И жизнь была для нас обвеяна мечтами.
Увы! Прошли года, и с ужасом в груди
Мы сознаем, что все уже за нами,
Что холод смерти впереди.
Мечты твои сбылись. Презрев тропой избитой,
Ты новый путь себе настойчиво пробил,
Ты с бою славу взял и жадно пил
Из этой чаши ядовитой.
О знаю, знаю я, как жестко и давно
Тебе за это мстил какой-то рок суровый,
И сколько в твой венец лавровый
Колючих терний вплетено!
Но туча разошлась. Душе твоей послушны
Воскресли звуки дней былых,
И злобы лепет малодушный
Пред ними замер и затих.
А я, кончая путь «непризнанным поэтом»,
Горжусь, что угадал я искру божества,
В тебе тогда мерцавшую едва,
Горящую теперь таким могучим светом!

В последних классах училища Петр вел дневник под названием «Всё», которому доверял свои душевные тайны и переживания. Однако о дневнике знали все друзья, так как Петр наивно хранил его не в каком-то особенном месте под замком, а в пульте, где были свалены и его собственные, и чужие книги с тетрадями.

Подростковый возраст связан и с первыми любовными переживаниями. Именно в Училище правоведения Петр обнаружил в себе гомосексуальные наклонности. Вообще подобный тип отношений был достаточно распространен в закрытом учебном заведении для юношей. Главным серьезным увлечением этого времени стал Сережа Киреев.

Он был на четыре года младше Чайковского, в Училище правоведения поступил в 1855 году. Их знакомство, скорее всего, состоялось годом-двумя позднее. Об отношениях Петра с Киреевым, продолжавшихся несколько лет и после училища, знала вся семья: отец, братья, сестра, тетушки. Модест со временем был посвящен в детали этого романа. Так, уже в 1870 году Петр, поздравляя младшего брата с окончанием Училища правоведения, писал: «Живо вспоминаю то, что 11 лет тому назад сам испытывал, и желаю, чтобы в твою радость не была замешана та горечь, которую я тогда испытывал по случаю любви к Кирееву»⁹⁴.

Аттестат об окончании Чайковским Императорского Училища правоведения. 29 мая 1859 г.

Скорее всего, именно Киреев стал адресатом посвящения романса «Мой гений, мой ангел, мой друг» на стихи Афанасия Фета. Это первый из известных романсов Чайковского. В рукописи посвящение зашифровано в точках – их количество совпадает с числом букв в имени и фамилии возлюбленного Чайковского – «Сергей Киреев»⁹⁵.

Спустя годы после смерти брата, Модест Ильич охарактеризовал эти отношения следующим образом: «И тому, кто усомнится в красоте и высокой поэзии этого культа, я укажу на лучшие любовные страницы музыкальных творений Чайковского, на среднюю часть “Ромео и Джульетты”, “Бури”, “Франчески”, на письмо Татьяны, которых “выдумать”, не испытав, нельзя. А более сильной, долгой и мучительной любви в его жизни не было. Тех же, кто осмелится назвать такую любовь “грязной”, я спрошу: многих ли они найдут между своими, кто, не смея надеяться на поцелуй, наперечет удостаиваясь прикосновения руки боготворимого существа, в течение более десяти лет хранили такое чувство»⁹⁶.

Воспоминания о первой сильной юношеской любви оставались в сердце Петра Ильича всю жизнь. Не случайно в обстановке его последнего жилища – в простенке между окнами кабинет-гостиной – висят две фотографии Киреева-правоведа: на младшем и на старшем курсах.

Выпуск

Петр Ильич Чайковский окончил Императорское Училище правоведения в составе двадцатого выпуска с присвоением чина девятого класса, что по Табели о рангах Российской империи соответствовало званию титулярного советника. Чайковскому был вручен аттестат:

«Императорского

Училища правоведения

СОВЕТ

сим свидетельствует, что воспитанник сего Училища

Петр Чайковский,

окончив курс наук при благонравном поведении, оказал познания в Законе Божием очень хорошие, в Церковном Праве отличные, в Государственном Праве очень хорошие, в Гражданском Праве отличные, в Уголовном Праве отличные, в Гражданском Судопроизводстве отличные, в Уголовном Судопроизводстве отличные, в Межевых Законах и Межевом Судопроизводстве очень хорошие, в Местных Законах отличные, в Римском Праве отличные, в Энциклопедии Законоведения отличные, в Истории Русского Права отличные, в Финансовом Праве отличные, в Судебной Медицине отличные, в Логике очень хорошие, в Психологии очень хорошие, в Словесности Русской отличные, в Латинской очень хорошие, в Немецкой очень хорошие, во Французской отличные, во Всеобщей и Отечественной Истории очень хорошие, во Всеобщей и Отечественной Географии очень хорошие, во Всеобщей и Отечественной Статистике очень хорошие, в Математике хорошие и в Естественной Истории и Физике хорошие.

По сему основанию Высочайше утвержденного Устава сего Училища удостоен чина девятого класса.

В удостоверение чего дан ему сей аттестат за надлежащим подписанием и приложением большой печати Училища. Санкт-Петербург.

Мая 29 дня 1859 года. № 593»⁹⁷.

Так пронеслись девять лет учебы, в которые Чайковский учился не только профессии юриста, он учился жить, справляться с превратностями судьбы, переживать горе и трагедии, радоваться жизни, дружить и любить. Все больше и больше места в его душе захватывала музыка. Впереди ждала серьезная взрослая жизнь.

Глава третья
Поворот судьбы

В июне 1859 года, после окончания Училища правоведения, девятнадцатилетний Чайковский поступает на службу в Первое отделение Департамента Министерства юстиции в чине титулярного советника⁹⁸. Через полгода Петра назначили младшим помощником столоначальника, еще через два месяца – старшим. На время отпуска столоначальника Чайковский исполнял его обязанности. Через три года определением Сената «произведен за выслугу лет в коллежские асессоры, со старшинством с 1862 г. Мая 13»⁹⁹. В декабре 1862 года был отмечен наградой в 150 рублей серебром. В аттестате о прохождении службы также отмечено: «В походах, в отставке, в штрафах под судом и следствием не был, и случаям, лишающим его права на получение отличия беспорочной службы, не подвергался»¹⁰⁰.

Министерство юстиции в то время располагалось во дворце Шувалова – на углу Малой Садовой и Итальянской улицы. Работа Чайковского на государственной службе пришлась на судьбоносный для России момент. В 1855 году на престол вступил Александр II – в день коронации был объявлен манифест, в котором, в частности, смягчались наказания многих государственных преступников, в числе которых были и декабристы. Страну ждала эпоха великих реформ. 19 февраля/3 марта 1861 года императорским манифестом было отменено крепостное право, во многом определявшее не только внутреннюю политику России, но и жизнь страны более 350 лет. Это событие всколыхнуло всю страну, все слои общества, и, конечно, Чайковский, двадцатилетний чиновник Министерства юстиции, не смог остаться равнодушным. Его отклик сохранился в письме сестре Александре:

«В воскресенье объявлена свобода. Я нарочно ходил в приходскую церковь, чтобы видеть впечатление, к[ото]рое манифест произведет на мужичков. В этот день в опере оркестр 3 раза играл “Боже царя храни” при громких и восторженных криках всего собрания»¹⁰¹.

Сам Петр об этом времени вспоминал: «Итак, я покинул Училище правоведения и в течение трех лет служил в должности младшего секретаря Министерства юстиции. Я много выезжал в свет, танцевал, участвовал в любительских спектаклях – короче, совсем не заботился о том, чтобы мои музыкальные занятия выходили за рамки очередного исполнения любимого “Дон Жуана” или разучивания небольшой салонной пьесы»¹⁰².

Действительно, покинув Училище правоведения и начав карьеру чиновника, Чайковский не только не оставил занятий музыкой – она стала его настоящей страстью, которой молодой человек отдавал все больше времени и сил.

Большое путешествие

В 1861 году в жизни самого Чайковского произошло важное и очень яркое событие – первая поездка за рубеж, настоящее большое путешествие. В качестве спутника-переводчика Петр должен был сопровождать инженера-технолога Василия Васильевича Писарева, хорошего знакомого семьи Чайковских. 21-летний Петр прежде никогда не выезжал за пределы России, не погружался в иноязычную среду. Его ожидал огромный мир, о котором он знал лишь из рассказов близких и со страниц книг. Предвкушая новые впечатления, Петр писал сестре Александре:

«Как тебе небезызвестно, я еду за границу; ты можешь себе представить мой восторг, а особенно когда примешь в соображение, что, как оказывается, путешествие мне почти ничего не будет стоить: я буду что-то вроде секретаря, переводчика или драгомана Писарева… Конечно, оно бы лучше и без исполнения этих обязанностей, но что же делать?..»¹⁰³

Члены семьи Чайковских характеризовали Василия Васильевича как «очень приятного и остроумного балагура». Летом 1861 года ему «понадобилось сделать заграничное путешествие для каких-то специальных целей. Беда была в том, что он не знал никаких иностранных языков и нуждался в переводчике. Петр Ильич, плененный добродушием В. В., на сделанное предложение занять это место отвечал восторженным согласием. Илья Петрович, всегда радовавшийся радостям детей своих, не только одобрил этот план, но и из своих небольших средств дал некоторую сумму сыну, чтобы его положение во время путешествия не было слишком зависимо от спутника. Ликованию Петра Ильича не было пределов»¹⁰⁴.

Путешествие началось в начале июля. Писарев вместе со своим спутником Петром Чайковским по Петербурго-Варшавской железной дороге добрались до Динабурга¹⁰⁵, оттуда до прусской границы доехали на дилижансе: «До самого Берлина путь наш мы совершили благополучно, – не особенно весело и не особенно скучно. В Динабурге нас посадили в очень удобный дилижанс, и через сутки уже мы были в Ковно¹⁰⁶… От Ковно до границы три часа езды. Переезд через границу – минута поэтическая и торжественная, – все перекрестились, и последний русский часовой громко воскликнул нам: “с Богом!”, махнув знаменательно рукой»¹⁰⁷, – сообщал Чайковский отцу.

Маршрут пролегал через следующие города: Берлин, Гамбург, Антверпен, Брюссель, Остенде, Лондон, Париж. Как считал Модест Ильич, его брат «ехал единственно веселиться, и вот – всякий город хорош или нехорош согласно с тем, были ли в нем приятные увеселения или не были»¹⁰⁸. Тем не менее впечатления Петра от европейских городов, людей, их уклада были очень яркими. Первой большой остановкой стал Берлин. Молодой человек писал отцу:

«Одевшись и умывшись, мы отправились шляться по городу и наблюдали немецкие нравы. Город похож на Петербург, но в изгаженном виде. Воздух еще тяжелее и вонючее, а воды мы и не видали. Шпре – какая-то пародия на реку, – да и всё у немцев пародия на других людей; ниже я сообщу Вам мои общие впечатления, а теперь расскажу по порядку, что мы делали. В первый день мы прошлялись до самого обеда по городу, а обедали в нашем отеле. <…> Немецкая кухня, как она ни смешна, а пришлась мне довольно по вкусу; кушаний много и они сытны. Вечером отправились в Кролю (нечто вроде Излера); там множество народу, пьющего пиво и бессмысленно шляющегося по саду, освещенному газом и вообще устроенному довольно недурно; там встретились мы с двумя русскими, которые и ехали вместе с нами, и целым обществом отправились на шпицбал, где бывают все берлинские камелии. Если Вы хотите иметь понятие о берлинских женщинах, то представьте себе, положим, нашу прачку Катю, одетую только вдвое хуже, чем она обыкновенно одевается, отнимите от нее грацию, врожденную русским женщинам, руки ее положите в микроскоп, вместо ноги приставьте старый и огромный утюг, заставьте ее пробежаться, чтобы воняло по`том, и Вы будете иметь фотографию здешних дам. Танцы у них до того смешны, что мы с Василием Васильевичем приходили в ужас; наших танцев у них и в помине нет»¹⁰⁹.

В Берлине Петр посетил театр – смотрел оперетту Жака Оффенбаха «Орфей в Аду»: «Театр какой-то летний, вроде большого балагана; декорации и вся обстановка – нищенские; актрисы, актеры, певицы, танцовщицы – все это ниже всякой критики»¹¹⁰.

Следующей остановкой на длинном пути стал Гамбург, в котором Писарев и Чайковский задержались еще на неделю. В своих письмах отцу Петр отмечал:

«Гамбург несравненно лучше Берлина. Квартиру мы занимали в лучшей части города, и с нашего балкона вид был превосходный. Вообще там неделя прошла незаметно, – увеселений множество. Каждый вечер мы проводили очень приятно: то какое-нибудь гулянье, то бал с женщинами двусмысленного поведения, которыми этот город изобилует, то посещение мест, где веселится низшая часть населения. Это чрезвычайно весело и разнообразно. Например, балаган какой-нибудь – вы входите, и вам предлагают прокатиться на лошади верхом. Вы садитесь на деревянную лошадь, какой-то немец трубит в трубу, и вас вертят до одурения, или большой балаган, где за десять копеек вам и пляшут, и поют, и гимнастические штуки делают, и играют на фортепиано – и все это к величайшему восторгу зрителей»¹¹¹.

Далее путешественники отправились в бельгийские города Антверпен и Брюссель, а также в расположенный на берегу Северного моря Остенде. В начале XIX века Остенде обрел славу популярного европейского курорта, прекрасного уголка для отдыха и морских купаний. Чайковский в полной мере ощутил всю прелесть этого места, о чем писал отцу:

«После Брюсселя, в котором время я провел не слишком весело, мы три дни прожили с Писаревым в Остенде. Здесь было очень хорошо. Я ужасно люблю море, особенно когда оно шумит, а в эти дни оно как нарочно сумасшествовало! Купался очень усердно. Дамы и мужчины купаются в открытом море вместе; не думаю, чтоб три купанья могли принесть пользу, а все-таки мне там как-то необыкновенно хорошо чувствовалось»¹¹².

Петр также сообщает о новых знакомствах: «Там мы очень сошлись с одной московской дамою, путешествующею с доктором. Она владетельница Шайтанского завода, урожденная Ярцова, а замужем была за генералом Кузьминым. Мы с ней вместе совершили путешествие в Лондон»¹¹³.

В Лондоне Чайковский и Писарев пробыли всего несколько дней. О своих впечатлениях Петр также написал отцу: «Сей последний “дистанция-с огромного размера!” Мы поселились в довольно скромной гостинице и целые дни проводили в осматривании города. Только что сейчас ходил в Вестминстерское аббатство и в Парламент. Вчера и третьего дни мы были в Хрустальном дворце; здание действительно великолепное, но внутри как-то слишком пестро. Были также в Темзенском туннеле, где от духоты со мной чуть дурно не сделалось. Вообще я бы время проводил очень приятно, если б меня не томила неизвестность об Вас. Письма ждут меня в Париже, и сердце мое рвется туда, а Василий Васильевич все откладывает. Лондон очень интересен, но на душу делает какое-то мрачное впечатление. Солнца в нем никогда не видно, дождь на каждом шагу. Мне чрезвычайно по вкусу здесь еда. Кушанья просты, даже грубы, но сытны и вкусны. Третьего дня были в увеселительном саду Креморн’e – подобного этому я ничего не видел. Когда входишь, так кажется что-то волшебное»¹¹⁴.

В британской столице Чайковский впервые услышал великую оперную примадонну – Аделину Патти. Это было самое начало ее многолетней карьеры – дебют Патти состоялся всего двумя годами ранее, но певица уже покорила своим колоратурным сопрано бόльшую часть Европы. В будущем Чайковский не раз будет восхищаться ее талантом, но об этом выступлении он написал: «Были в концерте певицы Патти, которая в Лондоне производит страшный фурор, но на меня особенного впечатления не сделала»¹¹⁵.

Последним и самым ярким пунктом путешествия по Европе стал Париж. В это время во Франции продолжался период Второй империи во главе которой стоял племянник Наполеона – Луи Наполеон Бонапарт, принявший имя императора Наполеона III. Чайковский как раз застал в Париже празднования в честь именин императора. Петр писал отцу:

«Весь этот день мы прошатались по празднику. Иллюминации и фейерверк были баснословно хороши, и энтузиазм всеобщий. И это те самые французы, которые 10 лет тому назад бесновались о республике?»¹¹⁶

Париж, его атмосфера, безусловно, воодушевили молодого человека, это была любовь с первого взгляда и на всю жизнь. В очередном письме отцу Петр отметил:

«Вообще жизнь в Париже чрезвычайно приятна. В нем можно делать все, что угодно, но только скучать нет никакой возможности. Стоит выйти на бульвары, и уж весело»¹¹⁷.

В Париже Чайковский встретил Владимира Юферова – своего товарища по Училищу правоведения и сослуживца по Министерству юстиции. Он был хорошо знаком с семьей Чайковских, одно время ухаживал за младшей сестрой Петра – Александрой. В Париже Юферов вместе с Чайковским и Писаревым совместно сняли жилье, платили 150 франков на троих, а за 15 франков арендовали фортепиано, на котором Чайковский вместе со старым приятелем много музицировали. Также, отдавая должное юридической специальности, в Париже они посещали суды. Описывая французские впечатления, Петр отмечал: «В театрах бываем почти каждый день и в опере были два раза (“Трубадур” и “Гугеноты”). И исполнение и самые театры, конечно, гораздо ниже, чем в Петербурге, но постановка замечательно хороша и много ensembl’у. Что касается до Bal mabill’а¹¹⁸ и т. п., то не могу сказать, чтоб это было особенно хорошо. Театры доставляют большое удовольствие»¹¹⁹.

Большое путешествие Чайковского по Европе заняло около трех месяцев. Петр, несмотря на столь насыщенное событиями путешествие и яркие впечатления, соскучился по родным, близким и привычному укладу, «с жадностью выслушивал» рассказы Юферова о Петербурге, о своих родных и близких. От Писарева, благодаря которому эта поездка состоялась, Чайковский к концу также чувствовал некоторую усталость и даже раздражение. В полной мере свои мысли и чувства молодой человек выплеснул в письме сестре Александре: «Что сказать тебе о моем заграничном путешествии? Лучше и не говорить о нем. Если я в жизни сделал какую-нибудь колоссальную глупость, то это именно моя поездка. Ты помнишь Писарева? Представь себе, что под личиной той bonhomie, под впечатлением которой я считал его за неотесанного, но доброго господина, скрываются самые мерзкие качества души; я до сих пор и не подозревал, что бывают на свете такие баснословно подлые личности; – теперь тебе не трудно понять, каково мне было провести три месяца неразлучно с таким приятным сотоварищем. Прибавь к этому, что я издержал денег больше, чем следовало, что ничего полезного я из этого путешествия не вынес, – и ты согласишься, что я дурак. Впрочем, не брани меня; я поступил, как ребенок, и только. Ты знаешь, что лучшею мечтою моей жизни было путешествие за границу, случай представился, la tentation était trop grande, я закрыл глаза и решился. Не заключи из того, что за границей гадко или что путешествие вещь скучная. Напротив, но для этого необходима полная свобода в действиях, достаточное количество денег и какая-нибудь разумная причина ехать»¹²⁰. Сложно сказать, что стало причиной столь резкой перемены как к своему спутнику, так и к путешествию в целом, но подобные перепады настроения, резкие высказывания в моменты усталости или плохого самочувствия – характерная черта Чайковского на протяжении всей жизни.

Перемены

В семье Чайковского с конца 1850-х годов также произошли серьезные изменения. Глава семейства, 63-летний Илья Петрович Чайковский осенью 1858 года занял место директора Технологического института в Петербурге. Будучи хорошо знакомым с самыми передовыми тенденциями технического образования в Европе, в курсе развития промышленных технологий, Илья Петрович на новой должности первым делом занялся пересмотром положения и планов преподавания в институте, привлечением к работе ведущих специалистов, ученых, профессоров. Новый директор практически сразу приступил к строительству новых помещений института. Тем не менее Илье Петровичу было непросто. Он так и не смог до конца вписаться и приспособиться к реалиям, которые принесли реформы Александра II: новые настроения в стране, демократические веяния в студенческой среде. В марте 1863 года в возрасте шестидесяти восьми лет Илья Петрович Чайковский в чине генерал-майора окончательно вышел в отставку.

Дети к этому времени выросли. В 1860 году дочь Александра вышла замуж за гвардейского подпоручика Льва Давыдова – сына декабриста Василия Львовича Давыдова. Вскоре после свадьбы супруги уехали на Украину, где Лев Давыдов, выйдя в отставку, стал управляющим большим наследственным имением Каменка. Александра очень тяжело переживала переезд из столицы в глушь. Ей нужно было привыкать к деревенской жизни и становиться полноправной хозяйкой дома. В это нелегкое время настоящей отдушиной для Александры Ильиничны становится переписка с братом Петром. Модест Ильич вспоминал: «По выходе замуж в ноябре 1860 г. Александры Ильиничны, Петру Ильичу и в голову не приходило переписываться с нею. Его братская любовь выражалась в пассивном желании сестре всяких благ и покоилась не тронутая. Но в начале марта 1861 года он узнал, что Александра Ильинична тоскует по родным, и в нем проснулось впервые по отношению к ней желание проявить свою нежность, по возможности утешить и рассеять»¹²¹.

Петр действительно всячески поддерживал сестру, которая оказалась так далеко от родных еще и в ожидании рождения первенца. Он писал ей:

«Сейчас, Саша, прочитал твои письма к Папаше и к Мале. Сквозь них видны такая грусть, такое тихое, но мрачное безнадежие, – что мне стало и жалко и досадно. Как тебе не стыдно быть в таком расположении духа? Забудь прошлое, гони от себя милые воспоминания; смотри смело вперед; ты увидишь, сколько тебе предстоит тихих радостей, сколько счастия. К августу уж ты мать! – тут кстати являются к тебе тетя Лиза и Маля; в возне с ребенком год пройдет незаметно; там поездка хоть ненадолго в Петербург; свидание с друзьями, родными, – да, право, я бы хотел быть на твоем месте. А муж, к[ото]рого ты любишь? Нет, ободрись, старайся только быть здоровою и, главное, не заглядывай в прошедшее, приучи себя к этому, и ты увидишь, что перестанешь грустить»¹²².

После ухода с поста директора Технологического института, потеряв состояние, Илья Петрович принял решение жить у своих дочерей. Лето 1864 года он провел у Александры Ильиничны в Каменке, затем уехал к старшей дочери, Зинаиде Ольховской, в Оренбург. Так он надеялся сэкономить средства и расплатиться с долгами. В 1865 году Илья Петрович женился в третий раз. Его супругой стала Елизавета Липпорт, которая ранее вела его домашнее хозяйство.

Смена курса

Самые большие перемены в жизни ждали самого Петра Ильича. Его работа в Министерстве юстиции обещала стабильность и гарантированный заработок, тем более семья Чайковских не обладала материальным состоянием, а Илья Петрович был в долгах – Петру было необходимо обеспечивать себя самому. При этом влечение молодого человека к музыке, к искусству только усиливалось. Более того, он отчетливо стал осознавать свою тягу к сочинению, для которого ему не хватало знаний и умений. Чайковский вспоминал: «Однако при этом время от времени я заставлял себя разучивать симфонию Бетховена. Странно! Эта музыка настраивала меня на грустный лад и на неделю превращала в несчастного человека. С той поры меня заполнило неистовое желание самому написать симфонию, каковое при каждом соприкосновении с музыкой Бетховена прорывалось снова, но я слишком сильно чувствовал тогда мое невежество, мое полное бессилие во владении композиторской техникой, и это чувство доводило меня до отчаяния. Я все более и более впадал в уныние, испытывал глубокую неудовлетворенность своей судьбой, моя должность наскучила мне, я был разочарован и глубоко несчастен»¹²³.

Так у молодого человека начинала зарождаться мысль о смене профессии. Но такая идея казалась абсолютно невозможной. Ведь Петру было уже более двадцати лет, что по всем меркам для начала музыкальной карьеры ужасно поздно. Моцарт к двадцати годам был автором значительной части своих произведений, в том числе опер и симфоний. Вообще, композиторы, известные на тот момент Чайковскому, так или иначе вошедшие в историю, в этом возрасте уже совершенствовали мастерство и имели серьезный багаж, а не определялись с будущей профессией. Петр это прекрасно понимал. В одном из писем сестре Александре он не без горечи писал:

«За ужином говорили про мой музыкальный талант. Папаша уверяет, что мне еще не поздно сделаться артистом. Хорошо бы, если так; но дело в том, что если во мне есть талант, то уж наверно его развивать теперь невозможно. Из меня сделали чиновника, – и то плохого; я стараюсь по возможности исправиться, заняться службою посерьезнее, – и вдруг в то же время изучать генерал-бас?»¹²⁴

Сделаться артистом было не так-то просто. До 1860-х годов профессиональное музыкальное образование в России отсутствовало. Важнейшим событием стало создание в 1859 году Русского музыкального общества (РМО) по инициативе одного из авторитетнейших музыкантов своего времени, прославленного пианиста и композитора Антона Григорьевича Рубинштейна. Покровительницей общества стала великая княгиня Елена Павловна. Согласно высочайше утвержденному уставу, главной целью РМО было «развитие музыкального образования и вкуса к музыке в России и поощрение отечественных талантов»¹²⁵. Рубинштейн, который изнутри был знаком с системой европейского музыкального образования, понимая острую нехватку профессиональных музыкантов в России, всеми возможными способами выступал за создание учебных заведений. Об этом он красноречиво заявлял в прессе: «“Кто никогда не смачивал слезами своего хлеба, кто не проплакивал целыми ночами у изголовья своей постели, тот [вас] не знает, о силы небесные”. Эти слова Гёте, запечатленные столь глубокою истиною для всех занимающихся искусствами, а следовательно, и музыкою, не имеют такого значения в России, потому что здесь музыкою занимаются только любители, то есть те, которые по своему происхождению или общественному положению не делают из нее своего насущного хлеба, а занимаются только для собственного удовольствия. Из этого последнего обстоятельства можно бы, пожалуй, заключить, что музыкальное искусство в России находится в блестящем положении; можно бы подумать, что оно развивается свободно и спокойно, не проклинаемое теми, которые с помощью его старались бы удовлетворить своим жизненным потребностям. А между тем такое заключение было бы совершенно несправедливо: музыкальное искусство покамест слишком плохо привилось в России и держится на слишком нетвердой и невозделанной почве. Отчего же это? Именно оттого, что приведенные нами слова великого поэта никак не могут быть применены к России»¹²⁶.

Также Антон Григорьевич настойчиво обращался и к тем, от кого зависело решение об открытии консерватории. В докладной записке к министру народного просвещения Рубинштейн писал:

«Русское музыкальное общество, главная цель которого – облегчить массе возможность получить музыкальное образование, доставляя ей ученье у лучших профессоров по всем отраслям этого искусства за самую умеренную плату или даже бесплатно в случае надобности, не имеет возможности добросовестно выполнить эту задачу в связи с большим числом лиц, желающих учиться. Ввиду того прискорбного факта, что правительство до сих пор не позаботилось о даровании каких-либо гражданских прав тем, кто хотел бы посвятить себя исключительно музыке, и ввиду ограниченности денежных средств, которыми Общество располагает; будучи между тем убежденным и убеждающимся с каждым днем более и более в необходимости подобного учреждения для нашего обширного отечества, народ которого исключительно одарен способностями к музыке, этому благородному и цивилизующему искусству, – имея все это в виду, Общество считает своим долгом предложить правительству проект, избавляющий его от всех забот и затруднений, неминуемо связанных с созданием всякого учреждения, которое было бы устроено правительством»¹²⁷.

Первым шагом на пути создания системы музыкального образования в России стало открытие при РМО музыкальных классов, для которых великая княгиня Елена Павловна предоставила помещения Михайловского дворца. Здесь желающим преподавали сольное и хоровое пение, фортепиано, скрипку, виолончель, теорию музыки, композицию.

В итоге все старания Антона Рубинштейна и его соратников увенчались успехом – первое в России высшее музыкальное учебное заведение европейского типа открылось в Санкт-Петербурге. Изначально консерватория именовалась училищем, располагалась во флигеле дома Демидовых на углу Мойки и Демидова переулка. Торжественное открытие состоялось 8/20 сентября 1862 года.

Чайковский был одним из первых, кто начал посещать музыкальные классы РМО. С осени 1861 года он обучался у Николая Ивановича Зарембы, который вел занятия по музыкальной композиции. Петр Ильич спустя много лет вспоминал: «В 1861 году я познакомился с молодым лейтенантом гусарского гвардейского полка, большим почитателем истинной музыки, какое-то время даже посещавшим музыкально-теоретический курс, который [Николай] Заремба тогда преподавал для дилетантов. Этот офицер, с которым меня вскоре связала сердечная дружба, немало удивился, когда однажды я начал импровизировать на фортепиано на предложенную им тему. Чем ближе он меня узнавал, тем более его изначальное удивление перерастало во внутреннее убеждение, что я музыкант с головы до ног и должен избрать музыку предметом серьезных и регулярных занятий. Он привел меня к Зарембе, который взял меня учеником и, не жалея слов для многократного ободрения, посоветовал мне оставить службу и посвятить себя целиком и исключительно занятиям музыкой. Это было в 1861 году. В следующем году Антон Рубинштейн основал консерваторию. Заремба получил там работу в качестве преподавателя теории и посоветовал мне поступить в консерваторию студентом, что я и сделал»¹²⁸.

Действительно, когда стало известно об открытии первого в России музыкального учебного заведения, Чайковский обратился в дирекцию РМО с прошением о зачислении:

«Желая обучаться музыке и преимущественно теории музыки во вновь учрежденном Музыкальным обществом Училище¹²⁹, имею честь покорнейше просить Дирекцию означенного Общества о допущении меня в число учеников этого заведения и при сем представляю выданный мне из Императорского Училища правоведения Мая 29 дня 1859 года аттестат и 50 р[ублей] серебром.

Дворянин П. И. Чайковский»¹³⁰.

Слова Чайковского, что он желает обучаться «преимущественно теории музыки», означали, что он хотел учиться именно композиции, так как в системе музыкального образования того времени и в Европе, и в России не существовало специальных классов по сочинению. Так молодой чиновник Министерства юстиции стал учеником первой русской консерватории. Буквально с первых дней Чайковский думал и понимал, что рано или поздно его ждет, пожалуй, главный выбор в жизни. Об этом он откровенно делился с сестрой Александрой:

«Я поступил в вновь открывшуюся Консерваторию, и курс в ней начинается на днях. В прошлом году, как тебе известно, я очень много занимался теориею музыки и теперь решительно убедился, что рано или поздно, но я променяю службу на музыку. Не подумай, что я воображаю сделаться великим артистом, – я просто хочу только делать то, [к] чему меня влечет призвание; буду ли я знаменитый композитор или бедный учитель, – но совесть моя будет спокойна, и я не буду иметь тяжкого права роптать на судьбу и на людей. Службу, конечно, я окончательно не брошу до тех пор, пока не буду окончательно уверен в том, что я артист, а не чиновник»¹³¹.

Спустя несколько месяцев Чайковский принял окончательное решение и «согласно желанию от должности старшего помощника столоначальника уволен и причислен к Департаменту Министерства юстиции¹³² 1863 г. Мая 1»¹³³.

Конечно, вся семья была обеспокоена. Родные обсуждали между собой такое одновременно уверенное и опрометчивое решение Петра отказаться от престижной профессии юриста и хорошего места в министерстве в сторону абсолютной неизвестности, возможной нужды и безденежья. Есть свидетельства, что Петр Петрович Чайковский – родной дядя Петра был настолько возмущен таким переменам в жизни племянника, что даже кричал: «Какой срам! Юриспруденцию на гудок променял!»¹³⁴

Видимо, чтоб окончательно поставить точку, прекратить все пересуды, Петр написал подробное письмо сестре Александре, в котором четко излагает видение своего будущего, дает понять, что полностью ответствен и тверд в своем решении:

«Милый друг Саша!

Из полученного от тебя сегодня письма к Папаше я вижу, что ты принимаешь живое участие в моем положении и с недоверием смотришь на решительный шаг, сделанный мною на пути жизни. Поэтому-то я и хочу подробно объяснить тебе, что я намерен делать и на что я надеюсь. Ты, вероятно, не будешь отрицать во мне способностей к музыке, а также и того, что это единственное, к чему я способен; если так, то понятно, что я должен пожертвовать всем для того, чтобы развить и образовать то, что мне дано Богом в зародыше. С этою целью я начал серьезно заниматься теориею музыки; пока это мне не мешало кое-как заниматься и службою, я оставался в Министерстве, но так как занятия мои делаются все серьезнее и труднее, то я, конечно, должен выбрать что-нибудь одно. Добросовестно служить при моих занятиях музыкою невозможно; получать даром жалованье целую жизнь нельзя, да и не позволят, – следовательно, остается одно: оставить службу (тем более, что я к ней всегда могу возвратиться). Одним словом, после долгих размышлений я решился причислиться к М[инистерст]ву, оставив штатное место и лишившись жалованья. Не заключи из этого, что я намерен делать долги или вместо жалованья выпрашивать деньги у Папаши, к[ото]рого положение теперь далеко не блистательно. Конечно, я немного выиграл в материальном положении, но, во-1), я надеюсь в будущем сезоне получить место в Консерватории (помощника профессора); во-2), я уже достал себе на будущий же год несколько уроков; в-3), – и это самое главное, – так как я совершенно отказался от светских удовольствий, от изящного туалета и т. п., расходы мои сократились до весьма малых размеров. После всего этого ты, вероятно, спросишь: что из меня выйдет окончательно, когда я кончу учиться? В одном только я уверен, – что из меня выйдет хороший музыкант и что я всегда буду иметь насущный хлеб. Все профессора Консерватории мною довольны и говорят, что при усердии из меня может выйти многое. Все вышесказанное я пишу не из хвастовства (кажется, не в моем характере), а говорю с тобой откровенно и без всякой ложной скромности. Когда кончу курс Консерватории, мечтаю на целый год приехать к тебе, чтоб среди тишины и покоя написать что-нибудь большое, – и потом пойду мытарствовать по свету»¹³⁵.

Как самому Петру в 23 года далось решение кардинально изменить свою жизнь, пойти по зову сердца, а не рассудка и в принципе здравого смысла, практически разрушив мосты, – неизвестно. Но с уверенностью можно констатировать, что Чайковский настолько был уверен в себе и своем таланте, который всерьез, пожалуй, никто из близких до конца не воспринимал, и настолько четко понимал, и видел, что, как бы ни было страшно или трудно в будущем, – другого пути для него нет. Модест Ильич, который подростком застал эти события в жизни старшего брата, писал: «Вся патетическая сторона этих двух лет жизни Петра Ильича, история его внутренней борьбы, смена сомнений восторженной верой в свои силы, периоды отчаяния и бодрости духа навсегда останутся для нас скрыты не потому, что письменный материал этого времени весьма скуден, а потому, что сам Петр Ильич, ревниво оберегая свою самостоятельность в этом деле, никому не поверяя ничего, не нуждался ни в чьей поддержке, ни в чьем совете, все переживал один в себе и выступал перед окружающими простой и ясный, как прежде, с решением тем более непоколебимым, чем труднее оно ему досталось»¹³⁶.

Семья не только приняла решение Петра, но и всячески его поддержала. Спустя много лет Чайковский вспоминал: «Я еще продолжал мою службу в Министерстве, посещая, кроме того, Консерваторию. Однако скоро сочетание двух столь несовместимых видов деятельности оказалось для меня невозможным, так что я был поставлен перед выбором. Благодаря ангельской доброте моего отца, который уже пошел на столь многие жертвы, чтобы сделать из меня добротного чиновника, я обрел возможность посвятить себя окончательно и исключительно музыке»¹³⁷.

Обучение музыкальному ремеслу

В консерваторские годы музыкальный круг друзей и знакомых Чайковского расширился. Важнейшим человеком в его окружении стал Герман Августович Ларош – соученик Петра по консерватории, в будущем известный музыкальный критик. Ларош был на пять лет младше композитора, происходил из семьи обрусевших немцев. Они с Чайковским много музицировали – играли в четыре руки, посещали концерты и оперу. Ларош был вхож в семью Чайковского, оставался другом композитора всю его жизнь. Ларош признавался, что именно Петр Ильич подтолкнул его к выбору поприща музыкальной критики. Сам же Чайковский о своем товарище писал: «Он обладает громадным музыкальным дарованьем, и большим литературным талантом, и совершенно непостижимою эрудициею… всеми своими громадными познаниями обязан исключительно развитой памяти и вообще сильным природным способностям»¹³⁸.

В консерватории Чайковский изучал комплекс дисциплин, необходимых для овладения профессией музыканта. Прежде всего, он продолжил занятия у Николая Зарембы. В его классе Чайковский изучал теорию композиции, предмет, включающий в себя такие дисциплины, как гармония, контрапункт, музыкальная форма и фуга. «Николай Иванович обладал многими из качеств, составляющих идеального профессора, – вспоминал Герман Ларош. – Он был чрезвычайно красноречив. Иногда, быть может, он впадал в некоторые излишества, но красноречие в нем не было пустою звонкою фразой: оно было отражением пламенной любви к искусству и к своему поприщу преподавания. <…> Обладая головою чрезвычайно логическою и, быть может, пользуясь плодами своего богословского образования, которое у него, как мне тогда казалось, было для дилетанта недурное, Заремба имел склонность и дар приводить всякое учение во внешний систематический порядок, сообщавший ему убедительность и красивость. Эта сторона его лекций мне нравилась чрезвычайно, и я не без удивления замечал, что на многих из моих товарищей она не производила никакого подкупающего действия. Молодые люди, готовившиеся в композиторы, капельмейстеры или преподаватели теории музыки (особенно если они, в отличие от Чайковского, обладали скудным общим образованием), прежде всего ждали от профессора не общей системы, не философских взглядов, а дельных практических указаний, как справиться с той или другой из бесчисленных трудностей, встречающихся при сочинении»¹³⁹.

В классе Зарембы Чайковский занимался с усердием, его трудолюбием и энергией восхищались друзья и однокашники. Сам же Петр рассказывал, что «первое время на курсах Михайловского дворца он занимался “кое-как, знаете, как настоящий любитель” и что однажды Заремба после класса отозвал его в сторону и стал увещать его относиться к делу серьезнее, между прочим говоря, что у него несомненный талант, и вообще выказывая неожиданно теплое к нему отношение. Тронутый до глубины души, Петр Ильич решил с этой минуты бросить свою лень и начал работать со рвением, которое так и не покидало его в течение всего консерваторского поприща»¹⁴⁰.

Не менее важным человеком для Чайковского в консерватории был, разумеется, ее основатель – Антон Григорьевич Рубинштейн. Он преподавал инструментовку. Будучи уже прославленным музыкантом во всех своих ипостасях: концертирующего пианиста, дирижера и композитора, – он обладал сильнейшей харизмой и оказывал серьезное воздействие на своих учеников. Спустя годы Чайковский вспоминал: «В отношении инструментовки и свободной композиции мне отчасти давал наставления Антон Рубинштейн, и я могу только восхищаться его сугубо практическим способом преподавания этих предметов. Я испытывал к нему глубокое поклонение; и действительно, было весьма трудно избежать магического притяжения, которое этот гениальный художник и благородный, великодушный человек вызывал у всех, кто имел счастье приблизиться к нему. Со всей своей энергией он поощрял меня к моему призванию, что ему, однако, не мешало часто отчитывать меня за мои склонности к новому направлению и за мои попытки следовать по стопам Берлиоза и Вагнера»¹⁴¹.

Скорее, именно в классе Рубинштейна Чайковским были написаны дошедшие до нас его ученические работы. Это 14 сочинений для разных составов инструментов, а также ряд оркестровок первой части Сонаты № 9 Людвига ван Бетховена («Крейцеровой», соч. 47), фрагмента Второй фортепианной сонаты Карла Марии фон Вебера, двух заключительных частей Симфонических этюдов Роберта Шумана (соч. 13). Ларош вспоминал: «Задачи Антон Григорьевич задавал громадные, и… товарищи Чайковского по классу и не пытались выполнить их во всем объеме; только один он… “принимал их всерьез” и действительно, с понедельника на четверг или с четверга на понедельник оркестровал, например, целую вокальную сцену из речитатива и арии, или целый большой хор»¹⁴².

Другой соученик Чайковского по консерватории, Александр Иванович Рубец, вспоминал, что задание на сочинение могло быть дано Рубинштейном, в частности, следующим образом: «Он читал стихотворение, а учащиеся должны были набрасывать тут же музыку для одного или нескольких голосов, кто как чувствовал и понимал. Сочинять надобно было в эскизах, а на следующий день работы должны были приноситься уже законченными и переписанными»¹⁴³.

В консерватории все ученики, чьей специальностью была теория музыки, должны были наряду с пианистами учиться игре на фортепиано. Чайковский не был исключением. Его многолетние увлечения музыкой и, конечно, занятия с Кюндигером способствовали тому, что к поступлению в консерваторию Чайковский «находился на высшей точке своего фортепианного искусства»¹⁴⁴. Как вспоминал Ларош: «Репертуар его был не обширен и не особенно серьезен, но он играл пьесы первоклассной трудности (между прочим, я от него слышал парафразу Листа на секстет из “Лючии”) – чисто, отчетливо и уверенно, хотя несколько грубовато и холодно. Во всяком случае, фортепианное умение его стояло гораздо выше того уровня, который требуется от оканчивающего курс “теоретика”»¹⁴⁵.

Уровень владения инструментом у Петра был таков, что при переходе из музыкальных классов РМО в консерваторию ему должны были зачесть фортепиано, освободив от дальнейших обязательных занятий. Но этого не случилось, и Чайковский должен был два раза в неделю в восемь утра по понедельникам и четвергам посещать класс фортепиано «вместе с тремя другими учениками, из которых двое играли гораздо хуже его, третий же, помнится, был почти начинающий»¹⁴⁶. Его педагогом стал Антон Августович Герке – замечательный пианист, который обучался сам у таких мастеров, как Джон Филд, Фридрих Калькбреннер, Игнац Мошелес. Чайковский прозанимался в классе Герке всего четыре месяца – с сентября 1862-го до начала 1863 года.

Судя по воспоминаниям Лароша, сам Герке и его уроки запомнились и Петру, и его однокашникам: «Антон [Августович] Герке носил рыжий парик и на нас, мальчишек, производил впечатление старика, но бодрость, деятельность и энергия его были чрезвычайны. <…> Направление его было слегка сентиментальное: сообщая нам разные оттенки и тонкости фразировки, до которых он был большой охотник, он не прочь был поучить нас кстати и некстати играть tempo rubato (буквально – похищенное время (итал.), обозначает право более свободного в отношении темпа исполнения), что очень не нравилось Петру Ильичу. Около этого времени мы, в одном из концертов Музыкального общества, познакомились с хоровою фантазией Константина Лядова на тему “Возле речки, возле моста”. Петр Ильич под впечатлением ее написал и посвятил мне шуточную фортепианную пьеску на ту же тему, размером в одну страничку. В виде демонстрации над пьеской вместо обозначения tempo было написано: “Maestoso, misterioso е senza gherkando” (Торжественно, таинственно и без “геркандо” – итал.). Не существующее на итальянском языке слово gherkando должно было обозначать слащавую манеру Герке делать не вовремя ritardando и accelerando (задержания (замедления) и ускорения – итал.). Не симпатичный нам по направлению, Герке, тем не менее, импонировал нам своим обширным знакомством с фортепианным репертуаром, а главное – исполинским трудолюбием и железной энергией»¹⁴⁷.

В дальнейшем ошибка дирекции консерватории была исправлена, и с января 1863 года Чайковский был освобожден от обязательных занятий фортепиано.

Фортепиано было не единственным инструментом, которым овладел Чайковский. К главным обязательным предметам относилась игра на органе, которую он постигал в классе профессора Генриха Штиля – немецкого музыканта-виртуоза. Штиль 13 лет прожил в Петербурге, где был органистом Петропавловской лютеранской церкви, с открытием консерватории стал первым профессором игры на органе в ее истории.

Еще одной большой мечтой Антона Рубинштейна было создание в консерватории собственного оркестра. Но в первые годы существования учебного заведения попросту не хватало музыкантов, владеющих всеми необходимыми симфоническому оркестру инструментами. Как вспоминал Ларош: «Рубинштейн, в то время получавший очень скудный доход, пожертвовал 1500 рублей в год на бесплатное обучение на недостававших для полного оркестрового комплекта инструментах. Ученики привалили; одним из первых оказался Петр Ильич, выразивший желание учиться на флейте»¹⁴⁸.

Учителем Чайковского стал Цезарь Иосифович Чиарди¹⁴⁹ – известный в Европе музыкант, флейтист-виртуоз, композитор. Большая часть жизни уроженца Милана Чиарди была связана с Петербургом, он играл в оркестре итальянской оперы, удостоился титула солиста его императорского величества.

«С профессором своим, знаменитым Чезаре Чиарди, он был хорошо знаком до консерватории и неоднократно аккомпанировал ему на разных музыкальных вечерах. Учение у Чиарди продолжалось года два. В исполнении симфоний Гайдна и других пьес обычного ученического репертуара Чайковский принимал участие вполне удовлетворительным образом»¹⁵⁰. В оркестре Петр исполнял партию второй флейты. По воспоминаниям Лароша, в 1864 году Чайковский выступил в составе флейтового квартета, который исполнил сочинение Фридриха Кулау в присутствии Клары Шуман.

Чайковский, будучи учеником консерватории, был привлечен к разным видам серьезной профессиональной работы. Уже с сентября 1863 года Петр официально начал свою педагогическую деятельность в качестве помощника профессора в классе Зарембы. Также Чайковский по поручению Антона Рубинштейна сделал перевод «Руководства по инструментовке» бельгийского музыковеда Франсуа Огюста Геварта, поскольку все, что существовало на русском языке, никак не подходило для учебной практики. Чайковский занимался переводом трактата летом 1865 года, находясь в гостях у сестры в Каменке, о результате своих трудов он с гордостью писал: «Рубинштейн очень доволен, что я успел окончить работу; просит только, чтобы я насчет терминов посоветовался с каким-нибудь филологом»¹⁵¹.

Начинающий композитор

Во время учебы в консерватории Чайковский начал сочинять серьезные произведения в разных жанрах. Так, на лето 1864 года Чайковский получил задание от Антона Рубинштейна сочинить оркестровую пьесу в форме оперной увертюры. В качестве сюжета Чайковский выбрал пьесу Александра Островского «Гроза». Сочинение проходило в имении Тростинец Харьковской губернии, где Чайковский гостил у своего товарища по Училищу правоведения князя Алексея Голицына. Как писал о нем Модест Чайковский: «В числе светских друзей Петра Ильича, сохранявших с ним прежние отношения, несмотря на перемену, в нем происшедшую, был некто князь Алексей Васильевич Голицын. Он не только не отвернулся от бедного учителя музыки и консерваториста, но, напротив, отнесся к нему с бо`льшим сочувствием, чем прежде, помогал найти уроки, часто звал к себе на роскошные обеды и ужины и, наконец, уговорил провести вместе с ним лето в его великолепном поместье, Тростинце, Харьковской губ. Петр Ильич не имел средств, чтобы согласно своему желанию отправиться к сестре, в Каменку: железной дороги тогда не было, а путешествие в дилижансе до Киева очень дорого стоило, и поэтому, когда князь Голицын предложил ему занять пустое место в его дормезе от Москвы до Харькова, то выбора не оставалось, и все лето 1864 г. он провел в Тростинце»¹⁵².

Здесь Чайковский работал и много гулял, гармонично сочетая общение и уединение. «Пребывание это оставило в Петре Ильиче воспоминание чего-то сказочного. Никогда до этого он не был окружен такой роскошью и великолепием. Свобода ему была предоставлена полная; местоположение оказалось чудное, прогулки разнообразные, одна другой лучше. По утрам и днем он проводил время за работой и в одиноких экскурсиях и только в часы обеда и по вечерам сидел в обществе князя и его гостей»¹⁵³.

В честь дня именин своего гостя князь Голицын организовал настоящий праздник: «Чтобы дать понятие о том, с каким вниманием относился к своему гостю хозяин, достаточно упомянуть о том празднестве, которое он устроил 29 июня в честь Петра Ильича. Днем, после обедни, был торжественный завтрак, а вечером имениннику перед ужином, когда уже стемнело, было предложено сделать прогулку в экипаже. Обыкновенно этого не делалось, потому что все знали, что он предпочитает ходить один пешком. Но на этот раз приглашения были так настойчивы, что пришлось согласиться. Коляска направилась в лес, где вся дорога была обставлена пылавшими смоляными бочками, а в павильоне среди чащи был устроен праздник для народа и роскошный ужин в честь виновника торжества»¹⁵⁴.

Среди живописной природы, заботы и внимания друзей Чайковский создал и инструментовал увертюру «Гроза» – свое первое оркестровое сочинение. В нем 24-летний автор впервые «озвучивает» главные темы своего творчества – трагической судьбы, неумолимого рока.

Готовую партитуру увертюры «Гроза» необходимо было представить на суд Антону Рубинштейну. Так как Чайковский был нездоров, сочинение представил Ларош, который вспоминал: «Как и всегда, он (Чайковский. – А. А.) кончил свою работу к сроку, даже несколько раньше. Не помню, почему он вместо того, чтобы представить ее лично, отправил партитуру ко мне по почте с поручением отнести ее к Антону Григорьевичу. Рубинштейн велел мне прийти к нему через несколько дней для выслушивания отзыва. Никогда в жизни не получал я такой головомойки за собственные проступки, какую здесь (помнится, в прекрасное воскресное утро) мне довелось выслушать за чужой. С бессознательным юмором Рубинштейн поставил вопрос так: “Если бы вы осмелились мне принести такую вещь своей работы…” и затем пошел пробирать меня, что называется, на все корки. Совершенно истощив запас своего гнева, запальчивый директор консерватории не приберег ничего про настоящего виновника, так что, когда через несколько дней прибыл Петр Ильич и отправился, в свою очередь, слушать приговор, он был встречен чрезвычайно ласково и на его долю досталось лишь несколько коротких сетований. С первых же шагов его на самостоятельном композиторском поприще обнаружилось, впрочем, что ласка так же мало, как и строгость, могла уклонить его от избранного пути»¹⁵⁵. При жизни автора «Гроза» ни разу не была исполнена и издана.

Первым сочинением Чайковского, которое было публично исполнено, стали «Характерные танцы». Произведение было написано в Петербурге до весны 1865 года. Летние месяцы Петр провел у сестры в Каменке, а когда вернулся, обнаружил следующее: «…по странному стечению обстоятельств, на другой день моего приезда в первый раз играли в Павловске “Танцы”, но афиши я увидел только вечером, когда ехать уже было поздно. Ларош был и остался ими очень доволен»¹⁵⁶.

«Характерные танцы» были исполнены 30 августа 1865 года в Павловском вокзале в концерте «В Высокоторжественный день тезоименитства Его Императорского Величества Государя Императора и Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича». Программа в трех отделениях состояла из произведений Михаила Глинки, Александра Даргомыжского, Антона Рубинштейна и других русских композиторов. Дирижировал Иоганн Штраус.

Павловский вокзал располагался на конечной станции первой железной дороги Российской империи – Царскосельской. Она была построена в 1837 году, соединяла Санкт-Петербург, Царское Село и Павловск. Для привлечения людей посещать по железной дороге Павловск и его парк возникла идея устраивать в здании вокзала разного рода увеселения. Это были и выступления цыган, и балы, и симфонические концерты. С 1856 года в течение десяти сезонов в Павловском вокзале выступал Иоганн Штраус.

Как произведение совсем неизвестного на тот момент молодого композитора Петра Чайковского было включено в программу такого популярного светского события – неизвестно. Этим вопросом задавался и Модест Чайковский: «Каким образом устроилось это исполнение, я не мог выяснить. По мнению Лароша, вероятнее всего, Петр Ильич, уезжая весной в Каменку, просил похлопотать об этом одного из своих приятелей музыкантов. Как наиболее способного исполнить такую просьбу Ларош назвал Прокоповича-Антонского, служившего в консерватории и очень преданного поклонника таланта Чайковского. Во всяком случае, сам Петр Ильич не мог принять в этом деле сильного участия, потому что все лето отсутствовал в Петербурге и, как видно из письма, встретил это важное событие в своей музыкальной деятельности как приятный, неожиданный сюрприз»¹⁵⁷. По иронии текст «Характерных танцев» был утерян и относится к несохранившимся сочинениям композитора, но первое публичное исполнение, тем более в таком достаточно престижном антураже, не могло не придать Чайковскому уверенности и в своих силах и верности выбранного им пути. Как писал Модест Чайковский: «Конечно, в сравнении с теми, которые ему предназначено было узнать в грядущем, успехи эти были мизерны, но в этот период деятельности одобрительный отзыв профессора, восторги товарищей и публичное исполнение, хотя бы при скромной обстановке, наполняют душу молодого художника такой радостью и уверенностью в светлом будущем, каких не в состоянии дать потом ни бури аплодисментов, ни восторженные отзывы десятка присяжных критиков. Самым выдающимся из этих, ободривших падающий дух молодого консерваториста, успехов, было исполнение в конце августа, в Павловске, под управлением знаменитого “короля вальсов” Иоганна Штрауса “Характерных танцев”»¹⁵⁸.

Вслед последовали новые сочинения в самых разных жанрах. Среди них был квартет си-бемоль мажор, премьера которого состоялась 30 октября 1865 года на консерваторском вечере, проходившем в резиденции августейшей покровительницы консерватории и РМО великой княгини Елены Павловны в театре Михайловского дворца, при большом стечении публики. Произведение ученика консерватории в программе концерта оказалось в одном ряду с сочинениями Баха, Глюка, Бетховена, Шуберта и других европейских классиков. Спустя месяц, 27 ноября, Чайковский дебютировал как дирижер, впервые представил публике еще одно свое новое сочинение – Увертюру фа мажор.

«К радости»

Обучение Чайковского подходило к концу. На заседании совета профессоров Санкт-Петербургской консерватории было принято решение «поручить ученикам старшего теоретического класса Чайковскому и Рыбасову написать для представления на публичный экзамен на диплом сего 1865 г. кантату, с сопровождением оркестра, на оду Шиллера “К радости” (An die Freude) в русском переводе»¹⁵⁹. Задание было достаточно сложное – ведь основой служил тот же самый текст, на который написан знаменитый финал Девятой симфонии Бетховена – сочинения, которое во времена Чайковского было популярно, неоднократно звучало в концертах. Петр был хорошо знаком с этим произведением, часто играл его в четыре руки с Ларошем, и, конечно, невольное соперничество с Бетховеном добавляло молодому композитору ответственности. Даже когда Чайковский стал уже всемирно известным композитором, на предложение издать его кантату он ответил: «…ведь она на текст “К радости” Шиллера. Соперничать с Бетховеном неловко»¹⁶⁰.

Задание Чайковский выполнил, и его музыка к гимну «К радости» Фридриха Шиллера – так свое сочинение обозначил автор – была исполнена 29 декабря 1865 года в Театральном зале Михайловского дворца на публичном выпускном экзамене в торжественной обстановке, в присутствии депутатов от правительства и многочисленных гостей, под управлением директора консерватории Антона Рубинштейна. Отзывы были разные. Цезарь Кюи в своей рецензии в газете «Санкт-Петербургские ведомости» писал: «Консерваторский композитор Чайковский – совсем слаб. Правда, что его сочинение (кантата) написана в самых неблагоприятных обстоятельствах: по заказу, к данному сроку, на данную тему (ода Шиллера “К радости”, на которую написан финал Девятой симфонии), и при соблюдении известных форм. Но все-таки если б у него было дарование, то оно хоть где-нибудь прорвало бы консерваторские оковы»¹⁶¹.

Ларош через несколько дней после экзамена написал Чайковскому письмо:

«Эта кантата – самое большое музыкальное событие в России после “Юдифи”¹⁶² … Вы самый большой музыкальный талант современной России. Более мощный и оригинальный, чем Балакирев; более возвышенный, более творческий, чем Серов; неизмеримо более образованный, чем Римский-Корсаков; я вижу в Вас самую большую или, лучше сказать – единственную надежду нашего музыкального будущего… Я люблю Вас так сильно не за то, что написано Вами, но за то, что Вы можете написать, иначе говоря – за мощь и живость Вашего гения»¹⁶³.

Совет профессоров консерватории, рассмотрев результаты годичных экзаменов, постановил признать Чайковского и других выпускников «…окончившими полный курс по программе, утвержденной согласно § 18 Высочайше утвержденного Устава Консерватории, и достойными получить звание свободного художника»¹⁶⁴.

В дипломе об окончании консерватории сказано:

«Совет Консерватории сим свидетельствует, что сын инженер-генерал-майора надворный советник Петр Ильич Чайковский, православного вероисповедания, 29-ти лет окончил в Консерватории в декабре месяце 1865 года полный курс музыкального образования и на испытаниях показал следующие успехи: в главных предметах: теории композиции (по классу профессора Зарембы) и инструментовке (по классу профессора А. Рубинштейна) – отличные, игра на органе (по классу профессора Штиля) – хорошие; во второстепенных (обязательных) предметах: игре на фортепиано – весьма хорошие и дирижированию – удовлетворительные.

Вследствие того и на основании § 19 Высочайше утвержденного Устава Консерватории Петр Чайковский Советом Консерватории удостоен звания свободного художника и утвержден в оном Президентом Русского музыкального общества 31 декабря 1865 г. со всеми присвоенными сему званию правами и преимуществами; во внимание же к отличным способностям Петр Чайковский награжден серебряной медалью. В удостоверение чего и выдан ему, Чайковскому, сей диплом, с приложением печати Консерватории марта 30 дня 1870 года № 28»¹⁶⁵.

Так Чайковский стал первым профессиональным русским композитором, окончившим первую русскую консерваторию.

Глава четвертая
Взлет и падение

Переезд в Москву

В последние дни 1865 года Петр официально завершил свое обучение в консерватории. Семья по-прежнему была очень обеспокоена будущим начинающего музыканта. Буквально на следующий день после выпускного экзамена Илья Петрович попытался, наверное, в последний раз воздействовать на сына:

«Милый мой Петя!

Благодарю за приятное письмо, а у меня, голубчик ты мой, все-таки правду скажу, болит за тебя сердце. Ну, вот слава Богу, кончил ты по желанию свое музыкальное образование – и что же даст оно тебе: предлагают, говоришь ты, быть учителем, пожалуй, назовут и профессором теории музыки с ничтожным жалованьем! Этого ли ты достоин? Этого ли ты добивался? Светлая твоя головка, изящное образование, превосходный характер того ли заслуживают! Я как отец могу быть пристрастным, но ты спроси всех и каждого порознь из твоих товарищей и коротких знакомых: действительно ли светлая у тебя голова, т. е. умен ли ты, действительно ли ты прекрасно образован и какой у тебя характер, я уверен, что все единогласно подтвердят мои слова. Ты не честолюбив, это прекрасно, да не о честолюбии тут речь-то идет, о достоинствах и о труде, а главнейше о вознаграждении труда. Похвальна твоя страсть к музыке, но друг мой, это скользкий путь, вознаграждение за гениальный труд бывает долго-долго спустя. <…> Глинка умер бедняком, да и прочие наши таланты недорого оценены. Кто знает твою игру и прочие музыкальные способности, тот и без Рубинштейна тебя оценит, плюнь ты на них – и снова займись службой. Не жалую я ни Гражданских, ни Казенных Палат, прежде там везде были подлецы, может быть, ныне стали люди пообразованнее и теперь честному человеку там служить можно, а я все-таки советовал бы тебе придержаться юстиции, там хоть не дадут большого жалованья, да зато больше честных людей и вольготнее. Впрочем, у тебя свой царь в голове, я только желаю видеть тебя счастливым, здоровым и довольным»¹⁶⁶.

Уже 5 января 1866 года Петр отправился из Петербурга в Москву навстречу новой, пока еще не очень понятной жизни. После шестнадцати лет, проведенных в Санкт-Петербурге, столице империи, Чайковский попал в совершенно другой мир. Москва не имела ничего общего ни внешне, ни по духу. Облик Первопрестольной мог показаться старомодным, местами напоминал «большую деревню» – сады, заборы, пустыри. С другой стороны, особняки, построенные после пожара 1812 года, Кремль, огромное количество церквей – все это создавало свою неповторимую атмосферу. Люди были тоже другими – в 1860-е годы Москва была преимущественно городом купцов, мещан и разночинцев.

Чайковский был приглашен Николаем Рубинштейном – младшим братом Антона Григорьевича – преподавать в основанной им Московской консерватории, которая должна была в скором времени открыться. Николай Рубинштейн искал преподавателя теоретических дисциплин и, по воспоминаниям, предлагал эту должность даже композитору Александру Николаевичу Серову, который в последний момент отказался. Тогда Николай Григорьевич решил пригласить преподавать кого-то из первых выпускников Петербургской консерватории. Выбор пал на Чайковского.

На тот момент Петр Ильич был автором всего нескольких сочинений и ученических работ. Крайне стесненный в средствах, он приехал в Москву в шубе, которую ему одолжил его друг Алексей Апухтин. «Он (Чайковский. – А. А.) приехал в Москву в необыкновенно старой енотовой шубе, которую дал ему А. Н. Апухтин, употреблявший ее в деревенских поездках; сюртук и прочие принадлежности костюма гармонировали с шубой, так что в общем новый преподаватель был одет не только скромно, но просто очень бедно, что, впрочем, не помешало ему произвести прекрасное впечатление на учащихся при своем появлении в классах: в фигуре и манерах его было столько изящества, что оно с избытком покрывало недочеты костюма»¹⁶⁷, – вспоминал Николай Дмитриевич Кашкин – друг и коллега Чайковского. Также Кашкин отмечал, что при первой встрече Петр Ильич показался ему «очень привлекательным и красивым; по крайней мере в лице его был ясный отпечаток талантливости и вместе с тем оно светилось добротой и умом»¹⁶⁸.

Сам Чайковский писал: «…я должен был обходиться собственными средствами, которых было настолько мало, что в Москву я приехал лишенный самого необходимого»¹⁶⁹. Действительно, у Чайковского не было с собой и возможности приобрести даже самое необходимое. Первые пару дней в Москве он провел в гостинице, затем воспользовался предложением Николая Рубинштейна и переехал жить в его квартиру в доме Воейковой на Моховой улице, в том же доме располагались и музыкальные классы РМО. Уже 10 января Петр сообщает в письме младшим братьям Анатолию и Модесту:

«Живу я у Рубинштейна. Он человек очень добрый и симпатичный, с некоторою неприступностью своего брата ничего общего не имеет, зато, с другой стороны, он не может стать с ним наряду как артист. Я занимаю небольшую комнату рядом с его спальней, и, по правде сказать, по вечерам, когда мы ложимся спать вместе (что, впрочем, будет случаться, кажется, очень редко), я несколько стесняюсь; скрипом пера боюсь мешать ему спать (нас разделяет маленькая перегородка), а между тем теперь ужасно занят. Почти безвыходно сижу дома, и Рубинштейн, ведущий жизнь довольно рассеянную, не может надивиться моему прилежанию»¹⁷⁰.

Николай Григорьевич проявлял заботу о Чайковском, понимая всю сложность и его материального положения, и того, что молодой человек оказался в новом городе среди чужих людей. В одном из писем Петр сообщал родным:

«Также я познакомился с семейством каких-то Чайковских, ел ужасно много, в танцах, конечно, не принимал участия, хотя был во фраке Рубинштейна. Этот последний ухаживает за мной, как нянька, и хочет непременно исполнять при мне эту должность. Сегодня он подарил мне насильно 6 рубашек, совершенно новых (не говорите этого Давыдовым и никому), а завтра хочет насильно везти заказывать платье. Вообще это удивительно милый человек, – только я не понимаю, чем он заслужил здесь свой громадный музыкальный авторитет. Музыкант он очень обыкновенный, с братом его и сравнивать нельзя. Не могу умолчать при перечне моих здешних друзей об Агафоне, лакее Рубинштейна, препочтенном старике, и о прелестной белой кошке, которая и в эту минуту сидит у меня, и я ее страстно ласкаю»¹⁷¹.

Конечно, семья, включая Илью Петровича Чайковского, была тронута той помощью и участием Николая Рубинштейна, с которой тот встретил его сына в Москве: «Из-за тебя я очень люблю всех Рубинштейнов, в особенности московского, который принял тебя так ласково – и предложил даже квартиру у себя в доме, ведь это в нынешнем эгоистическом веке редкость»¹⁷².

Чайковский, практически только обустроившись, начал преподавать в классах Московского отделения Императорского Русского музыкального общества. О том, как попасть на занятия к молодому преподавателю, все желающие могли узнать из объявления в газете «Русские ведомости»: «Класс теории музыки П. И. Чайковского открывается с 14-го сего января по вторникам и пятницам, в 11 часов утра на Моховой, в доме Воейковой; о чем доводится до сведения желающих поступить в означенный класс. Плата с ученика 3 рубля серебром в месяц».

Поначалу все для Петра было новым, непривычным, иногда интересным, иногда комичным, иногда чуждым. «Вообще же к Москве я едва ли когда-нибудь привыкну; мне все кажется, что я в нее попал как-то случайно. Дороговизна здесь на все неимоверная, так что я не знаю, как благодарить судьбу за свободную комнату, предложенную мне Рубинштейном»¹⁷³, – сокрушался он в первое время. При этом практически всем своим родным Петр с юмором поведал, как был удивлен тем, какое количество молодых девиц пришло поступать в его класс теории музыки: «Признаюсь, я ужаснулся при виде такого громадного количества кринолинов, шиньонов и т. п. Но не теряю надежды, что мне придется пленить этих фей, так как вообще здешние дамы ужасно страстны»¹⁷⁴. На рассказ сына в той же манере ответил ему отец: «Второе твое письмо на первой странице заставило меня улыбнуться, я вообразил тебя сидящим на кафедре, тебя окружают розовые, белые, голубые, кругленькие, тоненькие, толстенькие белолицие-круглолицие барышни, отчаянные любительницы музыки, а ты им читаешь, как Аполлон сидел на горке с арфой или с лирой, а кругом грации, так же точно, как твои слушательницы, только голенькие или газом закрытые, слушали его песни… Очень бы мне любопытно было посмотреть, как ты сидишь, как конфузишься и краснеешь»¹⁷⁵.

Наконец и семья Чайковского пришла к осознанию, что его новая профессия все же сможет его прокормить. До родных стали также доходить отклики публики и суждения о том, что талант Петра очевиден. Так, уже спустя полгода после исполнения «Характерных танцев» на Павловском вокзале, его старший брат Николай сообщил отцу:

«Петю разумеется не застал, но начинающаяся его музыкальная слава уже живет в Петербурге, я в этом мог убедиться на другой же день моего приезда туда, подслушав разговор двух совершенно мне не известных господ. Они восторгались его фантастическими танцами¹⁷⁶, которые играл летом Штраус, и вообще его необыкновенными музыкальными способностями»¹⁷⁷.

Буквально в первое время в Москве Чайковский познакомился с людьми, которые будут так или иначе принимать участие в его судьбе практически до конца жизни. Среди них Николай Дмитриевич Кашкин – известный музыкальный критик, преподаватель в музыкальных классах Московского отделения РМО, а впоследствии профессор консерватории.

Другом и соратником на всю жизнь для Чайковского стал Петр Иванович Юргенсон – основатель крупнейшего в России музыкального издательства. Он не только стал для композитора основным издателем, но и с определенного момента вел все его финансовые дела. Как бы ни складывались личные и деловые обстоятельства Юргенсона, он всегда находил возможность помочь Чайковскому или выручить его.

Важнейшим человеком в жизни Петра стал Николай Григорьевич Рубинштейн. Его роль в судьбе молодого человека не ограничивалась только тем, что тот приобрел крышу над головой и работу. Чайковский благодаря Николаю Рубинштейну попал в совершенно новую для себя интеллектуальную и артистическую среду. Современники запомнили Николая Григорьевича как кудрявого блондина среднего роста, коренастого телосложения, «взглядом и лицом выражавшим непоколебимую энергию, что шло вразрез с его ленивой манерой произносить слова и приемами избалованного лентяя-барчука»¹⁷⁸. Как предполагал Модест Ильич Чайковский: «Последнее, может быть, происходило оттого, что Николай Григорьевич почти не знал сна. Неустанный и могучий труженик, он в то же время был… неисправимый игрок и, намаявшись с раннего утра в консерватории, ехал сначала куда-нибудь к знакомым, а затем в клуб, откуда только поздней ночью, почти утром, возвращался домой. Вследствие этого между работой и картами ему всегда хотелось спать, а мне только и приходилось видеть его в это время»¹⁷⁹.

Николай Рубинштейн был на шесть лет младше своего брата Антона. С самого детства они были известны как музыканты-вундеркинды, Николай даже подавал больше надежд. Оба получили хорошее европейское образование, занимались у лучших педагогов. При этом в 16 лет Николай самостоятельно подготовился и поступил в Московский университет. Как утверждал сам Рубинштейн, именно университетскому образованию он был обязан «всем своим умственным развитием»¹⁸⁰. В университете он посещал лекции крупнейших историков своего времени: Сергея Михайловича Соловьева и Тимофея Николаевича Грановского. Тогда же Рубинштейн вошел в так называемую «Молодую редакцию» журнала «Москвитянин», который издавал известный историк и литератор Михаил Петрович Погодин. Рубинштейн окончил юридический факультет и некоторое время служил в канцелярии московского гражданского губернатора. Но вскоре Николай Григорьевич избрал путь музыканта и уже в 22 года начал преподавать – он поступил учителем музыки в Николаевский сиротский институт, одно из привилегированных учебных заведений Москвы.

Чайковский благодаря Рубинштейну сразу попал в самую гущу культурной и общественной жизни Первопрестольной. Буквально в первые десять дней в новом городе Петр не только занялся решением своих бытовых вопросов, но и побывал в опере, которая показалась ему «отвратительной», и на концерте РМО, который Чайковскому «тоже был плох, словом, по части музыки куда хуже Петербурга»¹⁸¹. Настоящим открытием для него становится драматический театр, в котором он, как сообщал брату Модесту: «…был два раза и неимоверно наслаждался; это пока единственно приятные минуты, проведенные мною здесь»¹⁸².

В эти же дни Чайковский начал посещать Артистический кружок, в котором он познакомился с одним из своих кумиров – драматургом Александром Николаевичем Островским. На одном из вечеров, которые посетил Чайковский, Островский читал свою пьесу «Пучина», а известный прозаик Алексей Феофилактович Писемский – рассказ «Комик».

Сам Артистический кружок существовал с 1864 года, его создателями были Островский, Николай Рубинштейн, а также князь Владимир Федорович Одоевский – выдающийся философ, писатель, критик, государственный и общественный деятель. Знакомство Чайковского с Одоевским продлилось недолго, всего три года – князь умер в 1869 году, – но было очень значимо для начинающего композитора. Память о дружеском участии Одоевского он сохранил на всю жизнь: «Это одна из самых светлых личностей, с которыми меня сталкивала судьба. Он был олицетворением сердечной доброты, соединенной с огромным умом и всеобъемлющим знанием, между прочим, и музыки. Только читая эту статью, я вспомнил, что в будущем феврале исполнится десять лет со дня его смерти. А мне кажется, что еще так недавно я видел его благодушное и милое лицо! За четыре дня до смерти он был на концерте М[узыкального] о[бщества], где исполнялась моя оркестровая фантазия “Fatum” – очень слабая вещь. С каким благодушием он сообщил мне свои замечания в антракте! В Консерватории хранятся тарелки, подаренные им мне и им самим где-то отысканные. Он находил, что я обладаю уменьем кстати употреблять этот инструмент, но был недоволен самым инструментом. И вот чудный старичок пошел бродить по Москве отыскивать тарелки, которые и прислал мне при прелестном, хранящемся у меня письме. Грустно и потому, что его нет, грустно и потому, что время летит так быстро!»¹⁸³

Артистический кружок создавался как объединение художественных деятелей, для сближения их интересов, расширения и развития знаний и взглядов на искусство. Он был также местом, где начинающие и приезжие артисты, музыканты, литераторы могли заявить о себе и ознакомиться с московской художественной жизнью. У кружка был свой устав, который предусматривал исполнение музыкальных и литературных произведений на его собраниях, их обсуждение, а также обмен мыслями по любым вопросам искусства. В Артистическом кружке собиралась вся интеллектуальная и художественная Москва. Среди них были и литераторы – Аполлон Григорьев, Лев Мей, Алексей Писемский, Алексей Плещеев, Владимир Соллогуб, актеры Малого театра – Пров Садовский, Сергей Васильев, Василий Живокини, художники Маковские и другие. Также в кружке состояли и профессора Московского университета. Среди них был математик и философ Николай Васильевич Бугаев. Встреча с ним, его познания и взгляды произвели сильное впечатление на Чайковского. Младшему брату Анатолию он писал:

«…познакомился… недавно с одним очень интересным человеком, здешним профессором университета Бугаевым. Невероятно ученый и очень умный малый; на днях он до глубокой ночи говорил нам об астрономии и последних открытиях в этой области. Боже! Какими мы выходим невеждами из Училища (правоведения. – А. А.)! И до какой степени мною овладевает ужас, когда приходится встретить начитанного и истинно просвещенного человека. Скажу тебе, как говаривал нам Постельс: “Читайте, мои милые, и внимайте, внимайте и читайте!”»¹⁸⁴.

Неотъемлемой частью повседневной жизни Петра всегда были прогулки, в Москве одним из первых любимых и часто посещаемых им мест стал Александровский сад, расположившийся под белыми стенами Московского Кремля. Посещал Петр также Зоологический сад, Нескучный сад, тогдашние пригороды Первопрестольной – Воробьевы горы, Кунцево, Сокольники и другие.

Также Чайковский благодаря Николаю Рубинштейну стал бывать на разного рода светских мероприятиях, приемах и маскарадах, посещать клубы. Круг общения постепенно расширился. Все же Петру было тяжело в новой обстановке вдали от близких людей. В одном из писем сестре он рассказывал:

«Я начинаю понемногу привыкать к Москве, хотя порою и грустно бывает мое одиночество. Курс идет, к моему удивлению, чрезвычайно успешно, робость исчезла совершенно, и я начинаю мало-помалу принимать профессорскую физиономию. Ученики и особенно ученицы беспрестанно изъявляют мне свое удовольствие, и я этому радуюсь. Хандра тоже исчезает, но Москва все еще для меня чужой город, и много еще пройдет времени, пока я начну без ужаса думать о том, что придется в ней остаться или надолго или навсегда. Продолжаю жить у Рубинштейна и, вероятно, останусь у него до самого лета. Он очень хороший господин, да и вообще люди в Москве какие-то все хорошие; в музыкальном отношении здесь гораздо хуже Петербурга. Опера отвратительная, концерты Музыкального общества тоже во многих отношениях хуже. Зато здесь необыкновенно хорош Русский театр (ты, впрочем, имеешь о нем понятие). Рубинштейн очень заботится о моем увеселении; два раза таскал меня в маскарад (где, как всегда, было скучно), доставляет случаи даром бывать в театре и т. д. От знакомств совершенно отказался, кроме музыкальных. <…> Масленицу провел очень тихо и все время почти просидел дома, только вчера ходил на балаганы и был там в цирке. Мороз был неимоверный, и смотреть на наездниц в газовых платьях было прежалко»¹⁸⁵.

Но уже спустя пару месяцев Петр стал в Москве своим, освоился. Профессионально он также для себя понимал, что уже не просто справляется, но делает это вполне успешно и это по-настоящему его место. Настроение Чайковского тоже стало иным – наступила весна, близилось лето:

«Погода теперь в Москве стоит удивительная, поэтому и расположение духа моего очень поправилось; я целые вечера одиноко просиживаю в Александровском саду у самого Кремля. В воскресенье (1-го мая, с к[ото]рым Вас поздравляю) я был на самом великолепном гулянье, какое можно себе представить, в Сокольниках»¹⁸⁶.

Чайковский не оставлял свои композиторские опыты. Он переработал свою фа-мажорную увертюру. Работа была сделана по совету Николая Рубинштейна, который собирался продирижировать ею в одном из концертов. Действительно, композиторский дебют Чайковского в Москве состоялся – увертюра была исполнена в программе экстренного симфонического собрания РМО под управлением Рубинштейна в зале Благородного собрания 4 апреля в присутствии автора. Об этом важнейшем для себя событии Чайковский подробно написал братьям Анатолию и Модесту:

«…в пятницу на концерте Рубинштейна игралась увертюра моего сочинения и имела успех, я был единодушно вызван и, говоря высоким слогом, приветствован громкими рукоплесканиями. Еще лестнее для моего самолюбия была овация, сделанная мне на ужине, к[ото]рый после концерта давал Рубинштейн. Я приехал туда последним, и, когда вошел в залу, раздались весьма долго продолжавшиеся рукоплескания, причем я очень неловко кланялся во все стороны и краснел. За ужином после тоста за Рубинштейна он сам провозгласил мой тост, причем опять овация. Пишу Вам все это так подробно, ибо это в сущности мой первый публичный успех, а потому весьма мне приятный (еще одна подробность: на репетиции мне аплодировали музыканты). Не скрою, что это обстоятельство прибавило Москве в моих глазах много прелести»¹⁸⁷.

Через десять дней после концерта в журнале «Антракт» появился отзыв о первом исполнении произведения Чайковского в Москве: «Не могу пропустить случая, чтобы не обратить внимания на замечательный талант г. Чайковского, увертюра которого была исполнена в концерте г. Рубинштейна. В ней проявляется несомненный талант. Мы желаем молодому композитору успеха на его поприще и надеемся, что он найдет у нас необходимую поддержку»¹⁸⁸. Петр в это время уже начал задумываться о новых сочинениях – возникает замысел симфонии, также композитор собирался искать сюжет и либретто для оперы.

В Москве Чайковский вновь оказался оторван от семьи. При этом он не только регулярно писал родным, но и не оставлял свою заботу о младших братьях – Анатолии и Модесте. Именно Петру шестнадцатилетние подростки, ученики Училища правоведения, доверяли свои самые сокровенные мысли и переживания, обращались за советом. В одном из писем Анатолию практически по-отечески Петр Ильич отвечал на мучившие брата проблемы:

«Касательно преследующей тебя мысли о ничтожности и бесполезности, советую тебе эти глупейшие фантазии отбросить. Это чрезвычайно несовременно; в наше время такие соболезнования о своей персоне были в моде, это было общее веяние, свидетельствовавшее только о том, что наше воспитание делалось крайне небрежно. Юношам в 16 лет не годится тратить время на обдумывание и оценивание своей будущей деятельности. Ты должен только стараться, чтобы настоящее было привлекательно и таково, чтоб ты собою (т. е. 16-летним Толей) был доволен. А для того нужно:

1) трудиться, трудиться и избегать праздности, чтобы быть готовым переносить труд впоследствии;

2) очень много читать;

3) быть относительно себя как можно скромнее, т. е., сознавая себя не дураком, не вообразить уже по этому самому, что все остальные дураки и что какое-то сверхъестественное влияние мешает толпе распознать твои таланты и умственные способности; вообще приготовляться быть обыкновенным хорошим человеком, а не гением, для которого закон не писан;

4) не увлекаться желанием нравиться и пленять; в отношениях с товарищами (а это, пока ты в училище, очень важно) быть не слишком гордым, но и не заискивающим их дружбы; с теми же, которые тебя не любят или обращаются небрежно, воздавать им тою же монетой, но не доводить себя до сентиментальных ссор с столь же чувствительными примирениями и т. д.;

5) не смущаться неудачами, как то: дурными баллами, несправедливостями Шнейдера, беснованием Языкова, юродством Горлова и Алопеуса и т. п., – все это в сравнении с тем, что будет в жизни после выпуска, совершеннейшие пустяки. Я желал бы, чтоб ты был первым в классе, но хоть бы ты был последним, то в глубине души я бы не сердился на тебя, если б только знал, что это произошло не от лени. Дурной правовед может быть, тем не менее, отличным человеком;

6) но главное, главное – много не воображать про себя и готовить себя к участи обыкновенного смертного. Ты говоришь, что быть чиновником непривлекательно. А я тебе скажу, что я знаю кучу умнейших, даровитейших и образованнейших людей, проведших всю жизнь в департаментах, – но не воображавших себя непризнанными гениями, а потому счастливых»¹⁸⁹.

С близнецами Петр делится и подробностями своей жизни в Москве, впечатлениями, советует книги. Так, в одном из своих первых писем из Первопрестольной он рассказывает о том, что нашел библиотеку и зачитывается Диккенсом:

«Неделю эту провел довольно приятно; я имею через Рубиншт[ейна] право входа в Коммер[ческий] клуб, в к[ото]ром есть превосходная библиотека; я набрал из нее множество хороших книг и наслаждаюсь чтением. Над “Пиквикским клубом” Диккенса я смеюсь от всей души без всяких свидетелей, и иногда эта мысль, что никто не слышит, как я смеюсь, заставляет меня веселиться еще более. Советую Вам прочитать эту вещь; уж если довольствоваться чтением беллетристики, то по крайней мере нужно выбирать таких писателей, как Диккенс. У него много общего с Гоголем, – тоже непосредственность и неподдельность комизма, тоже уменье двумя малейшими чертами изобразить целый характер, – хотя глубины Гоголевской в нем нет»¹⁹⁰. И в том же письме Петр беспокоится успеваемостью Анатолия, который получил пятерку (по двенадцатибалльной системе) по физической географии.

В конце марта – начале апреля 1866 года Петру удалось на несколько дней вырваться в Петербург, повидаться с Анатолием, Модестом и другими родственниками. У Чайковского возникает идея поехать летом вместе с близнецами в Каменку к сестре и ее семейству, о чем он тут же сообщает Александре: «Кстати уж буду адвокатом за еще двух существ, которые только и бредят о Каменке. <…> они (особенно Толя) совершенно упали бы духом. Одна из причин, почему им бы это лето хотелось провести в Каменке, та, что я буду у Вас, и это теперь единственное место, где мы можем пожить вместе. Если б ты знала, как эти два господина ко мне искренно привязаны (за что, впрочем, я воздаю им сторицей), то тебе бы стало жалко разлучать их со мною. Итак, милые друзья, если есть малейшая возможность, устройте эту поездку. Очень может быть, что часть издержек я в состоянии буду принять на себя»¹⁹¹.

3 апреля Чайковский выехал из Петербурга в Москву. На следующий день, еще находясь в дороге, Петр, как и вся страна, был ошарашен страшной новостью – на императора Александра II совершено покушение:

«Путешествие совершил благополучно. Известие о покушении на государя дошло до нашего поезда уже на той станции, где мы пили чай, но только в очень неясном виде; мы уже вообразили, что государь умер, и одна близ сидевшая дама даже проливала по этому случаю слезы, а другая восхваляла необыкновенные качества души будущего государя. Только в Москве я узнал, в чем дело»¹⁹².

Это было первое покушение на царя-освободителя. Оно было совершено Дмитрием Каракозовым 4 апреля 1866 года. Террорист выстрелил в императора, когда тот после прогулки с племянником герцогом Лейхтенбергским и племянницей принцессой Баденской направлялся от ворот Летнего сада к своей карете. Каракозов стрелял почти в упор, но промахнулся. Считается, что террориста ударил по руке, а следовательно, спас государя, шапочный мастер Осип Комиссаров, который тут же получил самые высокие почести, награды и потомственное дворянство. Он упоминается и в письмах Чайковского: «Разговоры все теперь вертятся на покушении против государя, и Комиссаров сделался в один день величайшею знаменитостью; в московском Английском клубе его единодушно избрали в почетные члены и послали ему золотую дворянскую саблю»¹⁹³.

1.В настоящем издании цитируемые тексты воспроизводятся преимущественно в современной орфографии и пунктуации.

2.Чайковский П. И. Полное собрание сочинений: Литературные произведения и переписка: В 17 т. / Общ. ред. Б. В. Асафьева. М. Музгиз, 1953–1981. Т. 9. C. 222. Далее – Чайковский П. И. ПСС – с указанием номеров тома и страницы.

3.В этой тональности написана Вторая соната для фортепиано Фридерика Шопена со знаменитым «Похоронным маршем».

4.Неизвестный Чайковский / Науч. ред. и сост. П. Е. Вайдман. М.: П. Юргенсон, 2009. С. 305.

5.Здесь и далее первая (или единственная) дата соответствует старому стилю.

6.Там же. С.149.

7.П. И. Чайковский и Удмуртия: К родословной: Сборник документов / Сост. Н. Г. Пушкарева, Г. И. Самарцева. Ижевск: Удмуртия, 2001. С. 53.

8.Цит. по: Аншаков Б. Я. Отец композитора // Илья Петрович Чайковский: Очерк жизни и деятельности: Сборник / Сост. Б. Я. Аншаков. Ижевск: Удмуртия. 1979. С. 82.

9.Маркшейдер – чиновник, наблюдающий за правильностью и точностью геодезических измерений при горных работах (при задании направлений соединительных выработок, измерении рудничных полей, разграничении работ различных владельцев и т. п.); большей частью на правах помощника окружного инженера.

10.Фамилия писалась по-разному – и «Асье», и «Ассиер».

11.Неизвестный Чайковский. С. 34–35.

12.Там же. С. 35

13.Там же. С. 35–36.

14.Цит. по: Шорин Н. С. Управляющий Онежским соляным правлением // Илья Петрович Чайковский. С. 54.

15.Неизвестный Чайковский. С. 43.

16.Живые картины (фр. tableaux vivants) – согласно Энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона (СПб., 1890–1907), это «составленные из живых лиц группы, в подражание писаным картинам или скульптурным произведениям».

17.П. И. Чайковский. Забытое и новое: Альманах. Вып. 1: Воспоминания современников, новые материалы и документы / Сост. П. Е. Вайдман, Г. И. Белонович. М.: Мир и культура, 1995 (Труды Государственного дома-музея П. И. Чайковского в Клину). С. 23–24.

18.Там же. С. 57.

19.Неизвестный Чайковский. С. 58.

20.Там же. С. 77.

21.Здесь и далее в письмах подчеркнуто Чайковским.

22.Там же. С. 71.

23.Чайковский М. И. Детские годы П. И. Чайковского // Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник / Сост. Е. Е. Бортникова, К. Ю. Давыдова, Г. А. Прибегина; общ. ред. В. В. Протопопова. М.: Музыка, 1979. С. 18.

24.Бонна – воспитательница для маленьких детей, обычно иностранка.

25.Творческий псевдоним французской писательницы XIX века Элизабет Шарлотты Полин де Мёлан.

26.П. И. Чайковский. Забытое и новое: Альманах. Вып. 1. С. 35.

27.ГМЗЧ. б¹¹. № 14.

28.После смерти композитора Фанни Дюрбах в письмах его брату и биографу Модесту Ильичу Чайковскому выказывала знание такого произведения русского поэта, как «Памятник».

29.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского: По документам, хранящимся в Архиве им. покойного композитора в Клину: В 3 т. М.; Лейпциг: П. Юргенсон, 1900–1902. Т. 1. C. 44.

30.Неизвестный Чайковский. С. 115.

31.Там же. С. 139.

32.Чайковский П. И. ПСС. Т. 13. С. 244–245.

33.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2: Исследования, материалы и документы к биографии, воспоминания современников / Сост. П. Е. Вайдман, Г. И. Белонович. М.: Интерграф сервис, 2003 (Труды Государственного дома-музея П. И. Чайковского в Клину). С. 304.

34.В дальнейшем Мария Марковна Пальчикова (в замужестве Логинова) преподавала в Самаре, Казани и в других городах. Продолжала писать музыку. Когда ее ученик стал известным музыкантом, она решила отправить ему письмо, послала ему свою фотографию и сочинения. Петр Ильич не только вспомнил ее, но и послал в ответ фотографию с дарственной надписью: «Марии Марковне Логиновой от старого ученика ее. Петр Чайковский. 25 февраля 1886 г.».
Мария Марковна писала Чайковскому о своей немощи и тяжелом материальном положении, попросила помощи. Петр Ильич откликнулся и регулярно поддерживал свою первую учительницу материально вплоть до конца ее жизни.

35.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 47–48.

36.Там же. С. 48.

37.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 24.

38.Там же. С. 11.

39.ГМЗЧ. а¹⁷. № 1-16.

40.Неизвестный Чайковский. С. 305–306.

41.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 61.

42.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 15.

43.Там же. С. 27.

44.Там же. С. 48.

45.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 62.

46.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 12–13.

47.Там же. С. 13.

48.Там же. С. 17.

49.Там же. С. 19.

50.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 63.

51.Там же. С. 68.

52.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 304.

53.Неизвестный Чайковский. С. 306–307.

54.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 80.

55.Чайковский П. И. Академическое полное собрание сочинений: В XVIII сериях / Науч. ред. П. Е. Вайдман, А. Г. Айнбиндер; предисл. П. Е. Вайдман. Челябинск: MPI, 2015 – [по наст. время]. Серия XVII-A: Переписка. П. И. Чайковский – Н. Ф. фон Мекк: В 5 т. Т. 3. С. 200. Далее – Чайковский П. И. АПСС: Серия XVII-A – с указанием номера тома.

56.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 92.

57.Там же. С. 93.

58.Маслов Ф. И. Воспоминания друга // Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник. С. 34.

59.Там же.

60.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. C. 52.

61.Там же. С. 58.

62.ГМЗЧ. дм². № 80.

63.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 75.

64.Там же. Т. 6. С. 253.

65.Там же. Т. 5. С. 58.

66.Там же. Т. 6. С. 252–253.

67.Там же. Т. 8. С. 255.

68.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 304.

69.Цит. по: Житомирский Д. В. Роберт и Клара Шуман в России. М.: Музгиз, 1962. С. 137–138.

70.Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник. С. 432.

71.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 120.

72.Там же.

73.«На многая лета, владыко» (приветствие архиерею).

74.Чайковский П. И. АПСС: Серия XVII-A. Т. 3. С. 271–272.

75.Там же. С. 33.

76.Там же.

77.Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник. С. 31.

78.Там же. С. 32–33.

79.Чайковский П. И. ПСС. Т. 13. С. 242, 245.

80.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 305.

81.Кюндингер Р. В. Занятия с молодым Чайковским // Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник. С. 35–37.

82.В 1860 году Кюндингер стал обучать музыке детей великого князя Константина Николаевича, в том числе и великого князя Константина Константиновича, будущего поэта К. Р.

83.Там же. С. 37.

84.Там же. С. 127.

85.Там же. С. 126.

86.Рукопись хранилась у А. П. Петровой, которая подарила ее своей воспитаннице Н. П. Алферовой; последняя представила в 1913 году автограф для публикации. В настоящее время местонахождение автографа не установлено. Известно по публикации факсимиле автографа в газете «День» № 285 от 21 октября 1913 года в статье: Зайцев Н. Юношеское произведение П. И. Чайковского.

87.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 54–55.

88.Там же. С. 55.

89.Неизвестно, что из музыки для своей оперы Чайковский написал и на каком этапе оставил замысел.

90.Маслов Ф. И. Воспоминания друга // Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник. С. 33.

91.Чайковский М. И. Из ранних воспоминаний о брате Петре // Там же. С. 38.

92.Маслов Ф. И. Воспоминания друга // Там же. С. 33.

93.Герард В. Н. Чайковский в училище правоведения // Там же. С. 31.

94.Цит. по автографу: РНБ. Ф. 834. Оп. 1. Ед. хр. 36. (В ПСС этот фрагмент купирован.)

95.ГМЗЧ. а¹. № 103.

96.ГМЗЧ. б². № 1.

97.Неизвестный Чайковский. С. 308–309.

98.Там же. С. 323.

99.Там же.

100.Там же.

101.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 61.

102.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 305.

103.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 63.

104.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 140.

105.Ныне Даугавпилс, Латвия.

106.Ныне Каунас, Литва.

107.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 64.

108.Там же. С. 141.

109.Там же. С. 65.

110.Там же.

111.Там же. С. 66.

112.Там же. С. 67.

113.Там же.

114.Там же. С. 67–68.

115.Там же. С. 68.

116.Там же.

117.Там же.

118.Модное танцевальное заведение под открытым небом. В нем впервые стали танцевать канкан.

119.Там же. С. 69.

120.Там же. С. 69–70.

121.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 132.

122.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 60.

123.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 305–306.

124.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 61.

125.Высочайше утвержденный устав Русского музыкального общества // Полное собрание законов Российской империи, собрание второе. СПб.: Типография II отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1861. Т. XXXIV, отделение первое, 1859, № 34441. С. 394–395.

126.Рубинштейн А. Г. О музыке в России // Рубинштейн А. Г. Литературное наследие: В 3 т. / Сост., текстолог. Подгот., коммент. и вступ. ст. Л. А. Баренбойма. М.: Музыка, 1983. Т. 1. С. 46.

127.Рубинштейн А. Г. Докладная записка министру народного просвещения // Рубинштейн А. Г. Литературное наследие. Т. 1. С. 43.

128.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 306.

129.В течение первых трех-четырех лет Санкт-Петербургская консерватория официально именовалась Музыкальным училищем.

130.Неизвестный Чайковский. С. 309.

131.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 74.

132.После увольнения со службы Чайковский продолжал оставаться причисленным к Департаменту. В его послужном списке значится: «Отделением Правительствующего сената, 20 октября 1866 года состоявшимся, произведен, за выслугу лет, в надворные советники, со старшинством с 10 мая 1866 года. Ордером Г. директора Департамента Министерства юстиции командирован по делам службы в распоряжение чиновника особых поручений при министре юстиции статского советника Репинского. 7 января 1867 года Приказом по ведомству Министерства юстиции от 19 сентября 1867 года за № 77 уволен, согласно прошению, от службы. В отпусках был: в 1860 г., на 15 дней, явился в срок, в 1861 г. за границу с 24 июня на 28 дней, явился из оного 18 сентября того же года по болезни, о которой представил медицинское свидетельство, и причина отсрочки признана начальством уважительной, в 1863 г. с 1 июня на три месяца, в 1864 г. с 4 июля на три месяца и в 1865 г. с 10 мая на три месяца», а еще через год, будучи профессором Московской консерватории, «Приказом по ведомству Министерства юстиции от 19 сентября 1867 года за № 77 уволен, согласно прошению от службы» (Неизвестный Чайковский / Науч. ред. и сост. П. Е. Вайдман. М.: П. Юргенсон, 2009. С. 324).

133.Неизвестный Чайковский. С. 324.

134.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 124.

135.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 77.

136.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 146.

137.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 306.

138.Чайковский П. И. ПСС. Т. 7. С. 223.

139.Ларош Г. А. П. И. Чайковский и Петербургская консерватория // Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник. С. 55.

140.Там же.

141.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 306.

142.Ларош Г. А. Избранные статьи: В 5 вып. / Отв. ред. А. А. Гозенпуд. Л.: Музыка, 1975. Вып. 2: П. И. Чайковский. С. 185.

143.Рубец А. И. Воспоминания о первых годах Петербургской консерватории // Новое время. 1912. № 13096. 27 августа. С. 2.

144.Ларош Г. А. П. И. Чайковский и Петербургская консерватория // Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник. С. 57.

145.Там же.

146.Там же.

147.Там же. С. 57–58.

148.Там же. С. 62.

149.Чезаре Чарди.

150.Там же. С. 62–63.

151.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. С. 83.

152.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. C. 190.

153.Там же.

154.Там же. C. 190–191.

155.Ларош Г. А. П. И. Чайковский и Петербургская консерватория // Воспоминания о П. И. Чайковском: Сборник. С. 62.

156.Чайковский П. И. АПСС: Серия. V. С. 83.

157.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 200.

158.Там же.

159.Неизвестный Чайковский. С. 310.

160.П. И. Чайковский, П. И. Юргенсон: Переписка: 1866–1893: В 2 т. / Ред. – сост. П. Е. Вайдман. М.: П. Юргенсон, 2011–2013. Т. 2. C. 296.

161.[Кюи Ц. А.] Музыкальные заметки // Санкт-Петербургские ведомости. 1866. 24 марта. № 82. С. 1–2.

162.Опера Александра Серова.

163.ГМЗЧ. а⁴. № 2165. Пер. М. И. Чайковского // Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 204–205.

164.Неизвестный Чайковский. С. 311.

165.Там же. С. 314–315.

166.ГМЗЧ. а⁴. № 4630.

167.Кашкин Н. Д. Воспоминания о П. И. Чайковском / Общ. ред., вступ. ст. и прим. С. И. Шлифштейна. М.: Музгиз, 1954 (Биографии выдающихся личностей). С. 15–16.

168.Там же. С. 14.

169.Чайковский П. И. Автобиография // П. И. Чайковский: Забытое и новое: Альманах. Вып. 2. С. 306–307.

170.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. C. 91.

171.Там же. C. 97.

172.ГМЗЧ. а⁴. № 4631.

173.Чайковский П. И. ПСС. Т. 5. C. 95.

174.Там же.

175.ГМЗЧ. а⁴. № 4631.

176.Зачеркнуто слово «талантом».

177.Письмо Николая Ильича Чайковского не сохранилось. Оно процитировано в письме Ильи Петровича Чайковского к композитору. ГМЗЧ. а⁴. № 4632.

178.Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 1. С. 209.

179.Там же.