Kitobni o'qish: «Гарм»

А. ВЕРЕЛЬ

ГАРМ

Тихие гости. Книга первая

Станция «Сторож» висит в пятистах тысячах километров от чёрной дыры Гарм. Шесть человек, четырнадцать месяцев вахты, один эксперимент: поймать информацию, которую горизонт не отдаёт.

Одиннадцатый месяц. Врач Вера Одинцова слышит в наушниках голос младшей сестры. Даша утонула двадцать четыре года назад, ей было девять, тела так и не нашли.

Утром девочка сидит в кают-компании и пьёт какао.

Гарм не злой и ничего не хочет. Он возвращает то, что в него попало, — целиком или по частям. И чем дольше гости остаются на станции, тем меньше остаётся от тех, кто их ждал.

Первое правило: гость не выходит за периметр.

Второе: не рассказывай гостю, как он умер.

Третье: не отдавай ему своё имя.

Третье нарушат все.

Космический хоррор о памяти, вине и цене, которую человек платит, когда ему возвращают того, кого он потерял.

Глава 1. Одиннадцать секунд

Соня прислала файл в два часа ночи, без текста, только вложение, и я открыла его, потому что всё равно не спала: в последнюю неделю засыпала только под гул насоса за переборкой, и то не каждый раз. Врач, который не может наладить собственный сон, — это почти анекдот, но мне было не смешно.

Файл открывался медленно, и я успела вспомнить, как оказалась здесь: как подавала заявку, как проходила комиссию, как мать сказала, что я всегда выбираю самые трудные дороги.

В Петербурге у меня была маленькая квартира на Петроградской стороне, с окнами во двор, где зимой дворники скалывали лёд. Я работала в городской клинике, в отделении неврозов, и принимала по восемь человек в день: панические атаки, бессонница, навязчивые мысли. Я учила их дышать, считать до десяти и не верить собственному мозгу, когда он говорил им, что всё плохо.

Дома я жила одна. У меня не было ни мужа, ни детей, ни собаки. Был кот по имени Морзе, который умер за год до вахты, и после его смерти квартира стала такой тихой, что я начала включать радио, чтобы не слышать собственные шаги. Я не считала себя несчастной. Я считала себя человеком, который справился: получил профессию, купил квартиру, научился жить с тем, что было. Это была не ложь, это была правда, только не вся.

Раз в год я ездила в Выборг, на то озеро.

Я приезжала в конце августа, когда вода уже холодная, и стояла на берегу, и смотрела на островок посередине. Я никогда не заходила в воду. Я просто стояла, и считала до десяти, и уезжала обратно.

В последний раз я была там за месяц до того, как получила назначение на «Сторож». Я стояла на берегу, и было тихо, и я подумала: если бы я тогда прыгнула, ничего бы не изменилось. Лёд, холод, течение — я бы просто утонула вместе с ней, и мать осталась бы одна.

Эта мысль меня испугала. Не тем, что была жестокой, а тем, что была спокойной.

Я уехала в тот же вечер и больше на озеро не возвращалась.

Файл весил немного, а Соня прислала его мне, потому что в записи был детский голос и не было на станции никого, кроме врача, кто мог бы сказать, нормально ли это. Я нажала воспроизведение.

«Верка, это ты?»

Одиннадцать секунд, потом тишина, шорох, конец записи. Я прослушала ещё раз, потом ещё, потом поймала себя на том, что держу наушники обеими руками, будто их кто-то пытается отнять.

В дверь постучали: три коротких удара, пауза, ещё один. Так стучала только Соня, потому что считала такой ритм удобным для распознавания. Я сняла наушники и сунула плеер под одеяло — движение вышло быстрым, почти вороватым.

— Ты не спишь, — сказала она с порога, и это не было вопросом.

— Сплю глазами, а что, уже утро?

— Игнат собирает совет, через пятнадцать минут. — Соня посмотрела на мою койку, потом на стол, где лежали наушники. — Ты слушала, и не надо делать вид, что это не так.

— Слушала, и что там, по-твоему, должно быть?

— Не знаю, поэтому и спрашиваю.

Я могла сказать ей правду. Могла сказать: там голос моей сестры, которой нет двадцать четыре года, там то, чего не может быть, и поэтому я слушаю это в два часа ночи вместо того, чтобы спать. Но за одиннадцать месяцев на станции я усвоила простую вещь: если врач начинает слышать голоса, у врача забирают допуск, а без допуска на «Стороже» делать нечего — тут шесть человек и один психолог, и психолог — это я.

— Помехи, — сказала я. — Как обычно, ничего нового.

Соня поджала губы и не стала спорить, хотя по её лицу было видно, что она запомнила.

— Одевайся, — сказала она и вышла, не закрыв за собой дверь.

У медотсека меня ждал Тимур.

Он стоял у стены, в спортивных штанах и растянутой футболке, и вид у него был такой, будто он не спал неделю: глаза красные, лицо серое, волосы торчат в разные стороны.

— Вера, есть что-нибудь от бессонницы?

— Есть, но сначала расскажи, сколько ты не спишь.

— Третью ночь. — Он потёр лицо ладонью. — Точнее, сплю, но плохо. Просыпаюсь в четыре и лежу.

Я открыла медотсек и пропустила его внутрь.

— Садись, померяем давление.

Тимур сел на кушетку и покорно подставил руку. Давление было нормальное, пульс — сто десять.

— Это не давление, это ты себя накручиваешь. — Я убрала манжету. — Что снится?

Он помолчал.

— Эльбрус.

Я не стала делать вид, что не понимаю.

— Расскажи мне всё по порядку.

— Мы шли в связке, я и Денис, — сказал Тимур, глядя в пол. — Он был впереди, я страховал. На подъёме он сорвался, и я держал верёвку. Держал, а потом не удержал.

— Сколько ты его держал?

— Не знаю. Секунды три, может, четыре. — Он поднял голову. — Мне потом сказали, что я всё сделал правильно, что при таком рывке удержать невозможно, что я бы сам улетел. Я всё это знаю, Вера, и я инструкции читал. Мне от этого не легче.

— Это называется вина выжившего, и она не лечится таблетками.

— А чем лечится?

— Временем и разговором. — Я достала из шкафа упаковку. — Вот, лёгкое, не привыкание. Одна таблетка за час до сна, не больше двух недель.

Тимур взял упаковку и повертел её в руках.

— Вера, а ты веришь, что мёртвые могут говорить?

Я взглянула на него.

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто когда я засыпаю, мне иногда кажется, что он рядом. Не во сне, а до сна. Как будто стоит у койки и молчит.

— Это нормально. — Я сказала это ровно, как учили. — Мозг достраивает присутствие, потому что не может принять отсутствие.

— Ага. — Тимур встал. — Спасибо, Вера.

Он вышел, и дверь закрылась, и я постояла секунду, глядя на неё, а потом подумала: я только что объяснила ему механизм, в который сама не верю.

В кают-компании пахло супом, который Марк разогрел вчера и забыл убрать. Тимур сидел на двух стульях сразу, как подросток, и листал что-то на планшете, а Лёва стоял у иллюминатора спиной ко всем и не обернулся, когда я вошла.

Игнат не стал ждать, пока я сяду.

— Восемь месяцев мы ловим шум, — сказал он, — и сегодня впервые поймали структуру. Соня, объясни коротко, без формул.

Соня включила проектор, и на стене повисла синусоида — плоская, скучная, с одним участком, где она на две секунды выпрямлялась.

— Реконструктор выделил сигнал на сорока герцах. Это не передача и не отражение, это модуляция шлейфа. — Она обвела пальцем график. — Плазма сохраняет то, что было сказано в её присутствии. Кто-то когда-то говорил рядом с Гармом, и Гарм запомнил.

— Или это помехи, — сказал Тимур, не поднимая головы от планшета.

— Помехи не отвечают, и ты это знаешь не хуже меня.

Тимур поднял голову и посмотрел на неё.

— В смысле отвечают?

— Я подала на реконструктор вопрос и через сорок минут получила ответ. — Соня вымолчала такой длины, чтобы все успели на неё посмотреть. — Я спросила: «Кто здесь?»

Марк хмыкнул, но никто не поддержал, и он замолчал. Он всегда хмыкал, когда становилось не по себе, — так у него выходило напряжение из организма, и он это знал, и всё равно хмыкал.

Игнат спросил, что ответили.

— Голос, одиннадцать секунд. — Соня кивнула в мою сторону. — Запись у Веры.

Все повернулись ко мне. У меня под ложечкой собрался холод, обычное дело, адреналин, ничего мистического, и я сказала:

— Детский голос, девочка спрашивает: «Верка, это ты?»

— Верка, — повторил Марк. — Это тебя так зовут?

— Так меня звала сестра.

— У тебя есть сестра? — удивился Тимур, и все посмотрели на него.

— Была, — сказала я, и Тимур отвёл глаза, будто извиняясь за вопрос.

Я сказала это спокойно, потому что умею говорить спокойно о том, о чём не хочу говорить: этому учат на третьем курсе, на психиатрии, и потом это остаётся навсегда, как почерк.

Лёва наконец обернулся, и в его лице не было обычной вежливой пустоты.

— Если это эхо, — проговорил он, — то чьё?

Никто не ответил, и это было хуже любого ответа. За иллюминатором висел Гарм — тусклая ржавая полоса, которую в это время суток почти не видно, если не знать, куда смотреть. За одиннадцать месяцев вахты я выучила станцию так, как выучивают собственное тело: где скрипит переборка, в каком переходе холоднее на два градуса, сколько шагов от медотсека до кают-компании, если идти не торопясь, и почему в третьем модуле всегда пахнет горячей пылью, хотя пыли там нет.

— Так, — сказал Игнат. — Слушаем внимательно, повторять не буду. Мы не знаем, что это, поэтому фиксируем, не трогаем и не рассказываем за пределами станции. Завтра Соня повторит эксперимент, но с другим вопросом. Вера, запись никому не передавать.

— Поняла, — сказала я, хотя понимала далеко не всё.

— И ещё одно, последнее. — Игнат обвёл нас взглядом, и я в который раз подумала, что он был бы хорошим капитаном на корабле, где никто не сходит с ума. — Если кто-то услышит в этом сигнале что-то личное, придите ко мне. Не к Соне, не к врачу, ко мне. Понятно, или объяснить ещё раз?

Мы кивнули, и Марк хмыкнул.

— Что тебя не устраивает? — спросил Игнат, и в его голосе появилось то, чего я раньше не слышала, — усталость.

— Ничего, просто задумался. — Марк отхлебнул из чашки, которую держал в руках всю дорогу. — Мы тут сидим в пятистах тысячах километров от дома, у каждого за спиной кладбище. Что ты хочешь услышать?

— Правду, какую бы она ни была.

— Правду все хотят. — Марк поставил чашку. — Ладно, я пошёл, у меня второй контур барахлит.

Он вышел первым, за ним Тимур, потом Лёва — молча, как всегда. Соня осталась, и молчание между нами стало плотным.

— Ты мне не сказала, что это твоя сестра.

— А должна была? — спросила я, хотя ответ знала.

— Ты сказала «помехи», а сама сидела в темноте с наушниками.

— Соня, если бы я каждый раз говорила тебе, что слышу в шуме, ты бы не занималась наукой.

Она не улыбнулась, потому что не улыбалась шуткам, которые не были про данные.

— Мне нужен исходник, — сказала она, помолчав. — Целиком, а не те одиннадцать секунд.

— Завтра, — сказала я, и это было единственное обещание, которое я могла сдержать.

— Почему не сейчас, если это важно?

— Потому что сейчас я хочу спать, а исходник — это одиннадцать секунд, а не открытие. Если мы начнём делиться им до того, как поймём, что это, мы будем делить галлюцинацию.

Она смотрела на меня ещё секунду, потом кивнула коротко, как ставят точку.

— Завтра, в девять, — сказала она, и я согласилась, хотя уже тогда знала, что в девять не приду.

В коридоре было прохладно. Я шла мимо шлюза и краем глаза поймала в круглом стекле своё отражение: уставшая женщина в мятом комбинезоне, с растрёпанным пучком, не врач и не герой, а просто человек, которому хочется спать и который только что соврал единственному человеку на станции, способному его понять.

В медотсеке я включила анализатор и прогнала запись через спектр.

Пока он считал, я вспомнила Петербург, четвёртый этаж клиники на Петроградской, кабинет с окном во двор, где зимой дворники скалывали лёд.

Ко мне ходила женщина, пятьдесят четыре года, бухгалтер, тихая, в сером пальто. У неё умер сын, двадцать шесть лет, авария. Через полгода после похорон она начала слышать его голос: он говорил с ней по утрам, когда она варила кофе, и просил не забывать закрывать дверь.

Я лечила её восемь месяцев. Объясняла механизм: мозг не может принять отсутствие и достраивает присутствие; слуховая галлюцинация — это не душа, это память, которая не нашла выхода. Я выписала ей препараты, и голос стал тише, а потом исчез.

На последнем приёме она сказала: «Вы не понимаете, он говорил со мной». А я ответила: «Это ваша память». Она поглядела на меня и больше не пришла.

Я думала тогда, что она не захотела лечиться. Теперь я сидела в медотсеке у чёрной дыры и слушала детский голос, и понимала, что она, наверное, просто не захотела, чтобы я объясняла ей её собственного сына. Голос имел три форманты, характерные для ребёнка девяти лет: высокий основной тон, узкий второй пик, лёгкий южный выговор — «Верка» с мягким «р». У Даши был такой выговор, потому что мать родилась в Ростове и говорила с ней до трёх лет, пока мы не переехали. Я проверила архив станции — голосов экипажа там не было, только служебные записи диспетчера и три учебных теста, и ни один из них не совпадал с записью даже приблизительно.

Совпадение, и ничего больше. Мозг ищет знакомое и достраивает до полного лица.

Разумно, если не думать о том, что бывает разумно.

Я выключила анализатор и некоторое время сидела в темноте, слушая, как гудела вентиляция. В медотсеке пахло спиртом и старой пластмассой, и этот запах был единственным, что здесь никогда не менялось.

В каюте я достала плеер.

Перед этим я посидела на койке и взглянула на фотографию матери, которая висела на переборке рядом с кроватью.

Мать умерла пять лет назад, в больнице на Петроградской, и я была рядом, когда это случилось. Я держала её за руку и говорила, что всё будет хорошо, хотя знала, что не будет, и в какой-то момент она открыла глаза и сказала: «Ты её так и не нашла».

Я тогда сделала вид, что не поняла, о чём она.

Она повторила: «Дашу, и ты её так и не нашла». И закрыла глаза, и больше не открыла.

Я не стала с ней спорить, потому что она умирала, и потому что она была права.

Теперь я смотрела на её фотографию и думала о том, что она ждала от меня чего-то, чего я не сделала: не похорон, не памятника, не примирения. Она ждала, что я найду сестру. Не тело — тело давно было не нужно, — а ответ.

И вот ответ пришёл. Через двадцать четыре года, из чёрной дыры, детским голосом.

«Верка, это ты?»

Я знала, что отвечать нельзя. Не потому, что кто-то запретил, — запретов тогда ещё не было. Просто я двадцать четыре года лечила людей от голосов в тишине и знала правило: не отвечай, не давай имени, не превращай шум в собеседника. Голос, которому отвечают, становится собеседником, а собеседнику можно рассказать лишнее.

На одиннадцатой секунде, уже перед самым концом, в шорохе что-то было. Раньше я не слышала, а теперь услышала — низко, на фоне, не на той же дорожке.

«Я иду», и от этих двух слов холодело в пальцах.

Я выключила плеер и положила его экраном вниз.

За переборкой гудел насос. Где-то по внутренней связи смеялся Тимур, он всегда смеялся, даже когда связь была односторонней. Я лежала в темноте и смотрела в потолок, и в голове было две мысли, которые не желали мириться друг с другом.

Первая: это шум, и никаких чудес. Мозг достраивает слова из щелчков, люди видят лица в трещинах на потолке, и это свойство мозга, а не свойство Гарма.

Вторая: шум не повторяется с точностью до миллисекунды.

Я включила плеер ещё раз, чтобы проверить, и ещё раз, и ещё, и на двадцать первом прослушивании перестала считать.

Шёпот был на том же месте, и там же, ни на миг раньше.

Глава 2. Девочка у иллюминатора

Ночная вахта на станции устроена так, что человек остаётся один со своими мыслями и с приборами.

Ночью не надо ничего решать. Ночью «Сторож» живёт сам: насосы качают воду, вентиляция гонит воздух, реле щёлкают через равные промежутки, и если сесть в рубке и выключить верхний свет, можно почувствовать, как станция дышит.

Я любила эти часы. В них не было ни пациентов, ни отчётов, ни необходимости быть врачом. Были только цифры на пульте и тишина, в которой можно было думать о чём угодно, кроме того, о чём думать нельзя.

Я садилась в кресло, ставила чайник на подставку и смотрела на диск. Гарм в это время был особенно похож на то, чем он был: на дыру. Не на объект, не на звезду, не на чудо природы, а именно на дыру — место, куда падает всё и откуда ничего не возвращается.

Однажды я спросила Соню, что она чувствует, когда смотрит на него.

— Азарт, — сказала она, помолчав. — Как перед экзаменом.

— А я ничего не чувствую.

— Это потому, что ты врач. — Она улыбнулась, но в глазах у неё не было веселья. — Врачи привыкли смотреть на то, что вызывает у людей ужас.

Я тогда не стала спорить, но она была неправа: я не привыкла. Я просто научилась не показывать.

Ночью, когда никто не видел, я иногда подходила к иллюминатору и прижималась лбом к холодному стеклу, и смотрела вниз, и думала: там, внутри, за горизонтом, осталось всё, что было когда-то, и если бы можно было заглянуть, я бы увидела озеро, лёд и девочку в мокром платье.

Это было не научное предположение. Это было желание, и я знала, что желание — плохой советчик.

Но я всё равно смотрела.

Коридор на ночной смене освещён через одну панель. Между пятнами света остаются провалы, в которых ничего не видно, и я шла по этим провалам, держась рукой за поручень, потому что после одиннадцати месяцев всё равно не привыкла к тому, как здесь пахнет ночью: озоном от вентиляции и чем-то сладковатым, вроде старого пластика.

В кают-компании было темно. Горела только аварийная полоса над входом, и в её свете иллюминатор казался не окном, а тёмным зеркалом.

У зеркала стояла девочка.

Я остановилась в дверях, и в голове успела пройти одна мысль, самая разумная: кто-то из экипажа привёл ребёнка, значит, на станции есть ребёнок, значит, произошло что-то, о чём мне не сказали. Потом девочка обернулась, и мысль кончилась, потому что это была Даша.

Ей было девять лет, и она выглядела так, как я её помнила в последний день: худые плечи, тёмные волосы, прилипшие к щекам, платье, мокрое настолько, что оно обтягивало коленки. На левом колене — ссадина, которую она получила за неделю до того, как мы поехали на озеро. Босая, и под ногами на полу блестела лужа.

— Ты долго шла, — проговорила она.

У неё был тот же голос, что в записи, только живой, без шороха, и от этого он был страшнее, потому что запись можно было переслушать, а живой голос звучал здесь и сейчас, в комнате, где не могло быть ребёнка.

Я не помню, как подошла. Помню, что присела, чтобы быть с ней на одном уровне, и взяла её за руку. Рука была холодная и мокрая, как рыба из ведра, и я почувствовала, как под кожей у неё что-то тикает — не пульс, а мелкая дрожь, будто внутри работал моторчик.

— Даша, — сказала я, и голос у меня вышел хриплым.

— Угу, — сказала она и посмотрела на иллюминатор.

— Что ты здесь делаешь?

В её лице не было ни удивления, ни радости, только терпение — так смотрят дети, которых взрослые заставляют ждать в очереди.

— Я пришла к тебе, потому что ты меня звала.

— Я не звала.

— Звала, и ты это знаешь. — Она сказала это без обиды, как факт. — Всю дорогу, пока я шла.

В горле у меня стало сухо. Я отпустила её руку и вытерла ладонь о комбинезон. На пальцах осталась вода, и я машинально подумала, что надо взять пробу, потом подумала, что сошла с ума, потом — что врач обязан проверить и то и другое.

— Постой здесь, я приведу Соню.

— Соня не увидит, потому что Соня меня не звала.

Я не стала это обсуждать. Я пошла в каюту Сони, разбудила её, и она села на койке сразу, без обычных «что, пожар»: Соня просыпалась так, будто её выключали и включали.

— В кают-компании девочка, — сказала я. — Мокрая, говорит, что это Даша.

Соня смотрела на меня две секунды, потом встала, надела комбинезон поверх пижамы, и мы пошли.

В кают-компании было пусто.

Свет я включила сразу, весь, до последней панели. На полу блестела лужа и тянулись мокрые следы — маленькие, босые, с чёткими пятками. Они шли от иллюминатора к двери, потом по коридору, потом упирались в стену между медотсеком и третьим модулем. Дальше следов не было, и стена была сухая, и это было хуже всего.

Соня присела, потрогала пол пальцем и взглянула на меня так, как смотрят на пациента, который жалуется на боль в отсутствующей ноге.

— Ты уверена, что видела её здесь?

— Я держала её за руку.

— И что у неё была за рука?

— Холодная, мокрая, и она дрожала, будто вибрировала.

Соня выпрямилась, и я увидела, что она не боится. Она думала, и это было заметно по глазам. У неё было то лицо, с которым она смотрела на графики, когда в шуме появлялась структура.

— Посмотрим камеру, там всё должно быть видно.

Камера в кают-компании висела под потолком, в углу, и писала всё, кроме угла у иллюминатора, который перекрывал шкаф. Мы прокрутили запись на 03:40.

Я вошла в кадр босиком, в комбинезоне, с растрёпанным пучком. Остановилась в дверях и постояла, будто ждала, что заговорю первой. Потом присела на корточки и протянула руку в пустоту, сказала что-то, но микрофон в кают-компании был паршивый, и слов не разобрать. Потом встала, вытерла ладонь о комбинезон и ушла.

Девочки в кадре не было.

Соня прокрутила запись ещё раз, потом ещё, замедлила, увеличила, и в какой-то момент я увидела, как воздух у иллюминатора дрожит — так дрожит воздух над горячим асфальтом, только здесь было холодно. Одна секунда, может, две.

— Это может быть помеха, — сказала Соня, но сказала она это тихо, без уверенности.

— Помехи не оставляют луж.

Мы вернулись в кают-компанию, и там ничего не изменилось: лужа на месте, следы на месте. Соня взяла пробу воды в пробирку и понесла её в лабораторию, а я пошла за ней, потому что мне нужно было чем-то занять руки.

Лаборатория занимала два отсека и была заставлена так плотно, что между приборами приходилось ходить боком. В центре стоял «Эхолот»: цилиндрическая камера из матового стекла, внутри — кольцо лазеров и подвешенный в вакууме кристалл, который Соня называла «ухом».

— Вот, — сказала она, похлопав по камере. — Это ловушка.

— Для кого?

— Для информации. — Соня открыла боковую панель и показала на схему. — Шлейф вокруг Гарма — это плазма, которая падает по спирали. Она неоднородна: в ней есть флуктуации плотности, и эти флуктуации сохраняют структуру того, что через них прошло. Как рябь на воде, только рябь остаётся.

— И вы эту рябь ловите?

— Мы её реконструируем. — Она постучала по стеклу. — Лазеры просвечивают участок шлейфа, кристалл фиксирует сдвиг фаз, а компьютер восстанавливает то, что этот сдвиг создало. Если повезёт, получается звук.

— А если не повезёт?

— Тогда получается шум. — Соня пожала плечами. — Девяносто девять процентов времени мы ловим шум.

Я смотрела на стеклянный цилиндр и думала о том, что эта штука размером с холодильник пытается услышать вселенную.

— Соня, а почему нельзя просто посмотреть запись? Если там что-то есть, почему это только звук?

— Потому что мы фиксируем только один параметр — плотность. — Она поморщилась. — Звук — это колебание плотности, поэтому он восстанавливается лучше всего. Свет, форма, цвет — всё это мы потеряли, когда плазма упала в дыру. Осталась только рябь.

— То есть мы слышим мёртвых, но не видим их.

— Мы слышим то, что от них осталось в плазме. — Соня поглядела на меня. — И это, Вера, не одно и то же.

Я хотела спросить, в чём разница, но в этот момент она открыла пробирку с водой и сунула её под микроскоп, и я увидела, как её лицо меняется.

— Что там?

— Смотри сама.

Я подошла к микроскопу и увидела в окуляре не воду, а взвесь: мелкие частицы, которые двигались в жидкости, не подчиняясь броуновскому движению, а выстраиваясь в короткие цепочки.

— Они живые?

— Они организованные. — Соня отодвинулась от микроскопа. — Вера, это не просто вода. Это вода, в которой что-то есть.

Я взглянула на неё и почувствовала, как у меня холодеют руки.

— Что именно?

— Пока не знаю. — Она закрыла пробирку и убрала её в холодильник. — Но я узнаю.

Я пошла в медотсек и сделала себе укол седативного, потому что руки тряслись, а на станции был один врач, и этот врач собирался ещё поработать.

В журнале я написала: «03:40–03:55. Гипнагогическая галлюцинация на фоне нарушения сна и стресса. Одиннадцатый месяц вахты, и это много для одного человека. Рекомендация: наблюдение, при повторе — консультация по каналу связи». Слово «консультация» я написала и стёрла два раза, потому что консультации по каналу связи были доступны только через Игната, а Игнату я не собиралась рассказывать про Дашу.

Потом я сидела на койке и смотрела на плеер, и в голове было тихо и пусто, как бывает после сильного испуга, когда тело уже поняло, что опасности нет, а мозг ещё не согласился.

Я думала о том, что Даша сказала, что Соня её не увидит, потому что Соня её не звала.

И ещё я думала о том, что девочка была босая и мокрая, а на станции не было ни одного места, где можно промокнуть: вода в душевых подавалась по таймеру, рециркулировала и уходила в дренаж, а за бортом не было ни озера, ни дождя, ничего, кроме вакуума и ржавого диска в пятистах тысячах километров.

Утром я вышла из каюты в шесть, и первым, кого я встретила, был Марк.

Он стоял у кофейного автомата в третьем модуле, в майке и шортах, и выглядел так, будто не спал вообще: под глазами мешки, щетина, волосы дыбом.

— Ты тоже не спишь? — спросил он, помолчав.

— Тоже, и это странно, — согласилась я с ним.

— Что, кошмары?

— Работа.

Марк хмыкнул и налил мне кофе из автомата, не спрашивая.

— У нас на станции работа — это отдельная форма кошмара. — Он отхлебнул из чашки. — Знаешь, что я делал сегодня в четыре утра? Проверял второй контур, и хотя он в порядке.

— Зачем тебе это нужно?

— Потому что не мог лежать. — Марк посмотрел на меня внимательнее, чем я хотела. — Вера, а ты что слышала в этой записи?

— Ничего.

— Врёшь.

— С чего ты взял?

— Потому что ты не спишь третий день, ходишь как в воду опущенная и при этом говоришь «ничего». — Он поставил чашку. — Я не лезу, но если тебе понадобится с кем-то поговорить, я умею молчать.

Я поглядела на него и вдруг поняла, что он говорит это искренне, и что за его шутками много чего спрятано.

— Спасибо, Марк.

— Не за что. — Он взял свою чашку и пошёл к лестнице. — Только не говори Соне, что я умею что-то, кроме ругательств.

Он ушёл, а я постояла у автомата ещё минуту, и в голове было что-то вроде благодарности. Мне вдруг стало важно, чтобы он не обернулся. Он не обернулся.

Потом я пошла в рубку связи, потому что в 05:45 открывалось окно связи с Землёй: двадцать минут канала, пока «Сторож» проходил над ретранслятором, и всё, что нужно было сказать домой, нужно было сказать в эти двадцать минут.

В рубке связи никого не было. Я села за пульт, ввела код и увидела, что окно уже занято: канал был активен, и в журнале висела запись — исходящее сообщение, отправленное в 05:47. Отправитель — Соня, адресат — Институт физики в Новосибирске, тема — «Первичные данные по модуляции шлейфа».

Я прочитала это три раза, и каждый раз смысл не менялся: Соня отправила запись на Землю раньше меня, хотя обещала ждать до девяти.

В 06:02 Соня вошла в рубку, увидела меня за пультом и остановилась.

— Ты рано, — произнесла она.

— Ты тоже рано, — сказала я, и это прозвучало как обвинение.

Мы смотрели друг на друга, и за переборкой кто-то уронил ложку, и этот звук показался мне очень громким.

— Ты отправила запись.

— Отправила, — сказала Соня без запинки. — Это данные, Вера. Если мы будем сидеть на них, пока ты не решишь, что это галлюцинация, мы потеряем месяц.

— Ты отправила голос моей сестры в институт.

— Я отправила сигнал сорок герц. — Она сказала это спокойно, но я заметила, как она сжала край планшета. — То, что ты слышишь в нём сестру, — это твоя интерпретация, и я не могу её учитывать, пока не пойму, что это.

— А если поймёшь?

— Тогда мы будем знать, что это, и сможем решить, что с этим делать.

За иллюминатором ржавый диск висел неподвижно, и от него не было ни тепла, ни света, ничего, что можно было бы назвать присутствием.

— В кают-компании есть следы и лужа, ты взяла пробу, что показал анализ?

Соня помолчала, и в этой паузе я услышала ответ раньше слов.

— Обычная вода с примесью солей и органики. — Она взглянула на меня. — Озерная, понимаешь? Не станционная и не конденсат.

— Повтори, что ты сказала.

— Озерная вода, Вера. Откуда на станции озерная вода?

Я не ответила, потому что ответить было нечего. Смотрела на экран, где висело её письмо, и думала о том, что Даша утонула в озере под Выборгом двадцать четыре года назад и что тела так и не нашли.

Глава 3. Плотность

Утром девочку нашёл Тимур.

В лаборатории пахло озоном и горячей электроникой.

Соня сидела перед экраном, и на нём бежала зелёная линия, и она смотрела на неё, не отрываясь, как смотрят на огонь.

— Это что?

— Спектр. — Она не повернулась. — Я прогнала запись через фильтр.

— И?

— И там есть структура. — Она показала на пик. — Вот здесь. Это не шум.

Я наклонилась к экрану и ничего не поняла.

— Объясни по-человечески.

— По-человечески: в записи есть повторяющийся рисунок. — Соня откинулась на стуле. — Как будто кто-то говорит одно и то же, но разными голосами.

— То есть это речь?

— Похоже на то. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Только это не звук. Это модуляция поля.

— И что это значит?

— Это значит, что мы поймали не звук, а его след. — Соня посмотрела на меня. — Как если бы кто-то крикнул в пустой комнате, а мы через час нашли в воздухе отпечаток крика.

Я села на стул.

— И чей это голос?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Но он повторяется. Один и тот же рисунок, много раз.

— Это может быть эхо?

— Может. — Соня кивнула и снова уставилась в экран. — Но эхо затухает. А это не затухает.

Я смотрела на зелёную линию и думала о том, что где-то там, за периметром, кто-то говорит, и говорит уже давно, и мы только сейчас научились слушать.

— Соня, а если это не эхо?

— Тогда это кто-то живой. — Она взглянула на меня. — И он хочет, чтобы его услышали.

Мы просидели в лаборатории до утра, и линия бежала по экрану, и в ней был ритм, и этот ритм был похож на дыхание.

Он вставал раньше всех, потому что по утрам у него была своя церемония: стакан холодной воды, десять минут на тренажёре, потом какао. Какао он варил по-настоящему, в кастрюльке, с молоком из порошка, и весь третий модуль знал, что в семь утра Тимур занят и трогать его нельзя.

В семь двадцать он позвонил мне по внутренней связи.

— Вера, тут ребёнок в кают-компании пьёт моё какао, — сказал он, и я услышала, как он подбирает слова.

Я успела одеться за минуту. В кают-компании стоял запах шоколада, и на диване у стены сидела Даша, подобрав ноги, в том же мокром платье, с той же ссадиной на колене, и держала двумя руками кружку, которая была почти с её лицо.

Тимур стоял в дверях кухонного блока, скрестив руки, и смотрел на неё, как смотрят на собаку, которая неизвестно откуда пришла и ведёт себя слишком спокойно.

— Ты её знаешь? — спросил он, и в его голосе было не любопытство, а надежда, что я скажу «да».

— Это Даша, моя сестра.

Тимур моргнул и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

— У тебя же сестра… — Он не договорил, потому что вспомнил наш ночной разговор, и лицо у него стало совсем беспомощным.

— Да, — сказала я. — У меня была сестра.

Даша отпила из кружки и взглянула на нас по очереди, спокойно, без всякого интереса к тому, как взрослые решают, что с ней делать.

— Холодно, — сказала она, помолчав. — У вас тут всегда так холодно?

— Это станция, тут всегда холодно.

— А у меня платье мокрое.

Она сказала это не с жалобой, а как сообщение о факте, и от этого мне захотелось снять с себя комбинезон и укрыть её, и я поймала себя на этом желании, и оно мне не понравилось.

К восьми пришли остальные.

Игнат появился первым, в комбинезоне, застёгнутом на все кнопки, и остановился в дверях, не входя в комнату. Он смотрел на девочку долго, потом на меня.

— Это то, что ты услышала в записи?

— Да, и я не знаю, что с этим делать.

Игнат медленно выдохнул и посмотрел на девочку, потом на меня.

— Соня, ты можешь её померить?

Соня уже стояла рядом со сканером. Она пришла последней, с чемоданчиком, и всё это время не отвечала, но я видела, как у неё блестят глаза: не от страха, от азарта.

— Могу, но сначала вы все выйдете из комнаты.

— Почему мы должны выйти? — спросил Марк из-за её спины.

— Потому что вы дышите и греете воздух, а мне нужен фон.

Мы вышли в коридор. Дверь Соня закрыла, и через переборку было слышно, как она говорит с Дашей ровным голосом, как с прибором: руку, ещё раз, дыши, не дыши, спасибо.

Через двадцать минут она вышла и закрыла за собой дверь.

— Масса двадцать четыре килограмма, пульс девяносто, температура тридцать шесть и четыре. — Соня поглядела на нас. — Влажность кожи повышенная, но вода не конденсируется, то есть она не мокрая в обычном смысле, она как будто помнит, что была мокрой.

— Что это значит? — спросил Игнат.

— Что я не знаю, и это самое интересное.

Игнат посмотрел на закрытую дверь.

— Мы не можем держать её в кают-компании. — Он повернулся ко мне. — Медотсек, и ты за неё отвечаешь, потому что медик тут ты.

— Она ребёнок.

— Она неизвестный объект на станции, и пока мы не знаем, что это, она будет в медотсеке, с камерой и ограничением доступа, и никто, кроме тебя и Сони, к ней не войдёт.

— Это не объект.

— Вера, я видел, как ты на неё смотришь. — Он сказал это тихо, и в его взгляде было не начальническое, а человеческое, и от этого было хуже. — Поэтому и говорю: медотсек, пока я не решу иначе.

Я не стала спорить. Спорить с Игнатом, когда он говорит таким голосом, было бессмысленно, и потом, я сама не знала, что именно я хотела бы ему возразить.

Мы вышли в коридор, и он пошёл рядом, и некоторое время мы молчали.

— Вера, ты понимаешь, что тебе нельзя привязываться? — сказал он наконец.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. — Он остановился. — Я видел, как ты на неё смотришь. Как будто она правда твоя сестра.

— Она и есть моя сестра.

— Это не сестра. — Игнат смотрел на меня, и в его глазах была не злость, а что-то похожее на сочувствие. — Это что-то, что приняло её вид. И если ты позволишь себе поверить, оно тебя съест.

— А ты? — спросила я, и это вырвалось раньше, чем я успела подумать. — Ты позволишь себе поверить, если придёт твой сын?

Игнат молчал долго, и в коридоре было слышно, как гудит вентиляция.

— Мой сын погиб шесть лет назад, — сказал он, помолчав. — Его звали Антон. Он уехал на Марс, когда ему было двадцать три, и я не приехал его проводить, потому что у меня была смена.

— Игнат…

— Я не сказал ему, что люблю его. — Игнат смотрел в стену. — Думал, успею. Мы всегда думаем, что успеем.

Я ничего не сказала, глядя в сторону, потому что не знала, что тут можно сказать.

— Поэтому я и говорю тебе: не привязывайся. — Игнат повернулся ко мне. — Если она уйдёт, тебе будет больно. А если она не уйдёт, будет хуже.

Он пошёл дальше по коридору, и его шаги были ровные, как метроном, и я стояла и смотрела ему вслед, и думала о том, что этот человек только что рассказал мне самое личное, что у него было, и сделал это так, будто отдавал приказ.

Дашу перевели в медотсек. Она шла сама, босиком, по холодному полу, и держалась за мою руку, и её ладонь была холодная и влажная, как вчера.

В медотсеке я её осмотрела.

Это было самое странное, что я делала за одиннадцать месяцев вахты: я осматривала девочку, которой не могло быть. Кожа тёплая на ощупь, но сканер показывает тридцать шесть и четыре, и это норма; зрачки реагируют на свет; во рту язык, зубы, всё на месте; на колене ссадина, подсохшая, с тонкой корочкой, и когда я тронула её пальцем, Даша поморщилась.

— Больно, — проговорила она.

— Извини, я не хотела делать больно.

— Ты всегда так делаешь.

— Как именно я это делаю?

— Трогаешь раны, чтобы проверить, настоящие ли. — Она перевела на меня взгляд. — Мама тоже так делала.

Я убрала руку и сделала вид, что мне нужно что-то записать.

— Даша, ты помнишь маму?

— Помню, хотя не всё, она пахла лекарствами и цветами. — Девочка сказала это просто. — У неё на левой руке не было ногтя.

Это было правдой, и от этой правды у меня похолодели пальцы. У матери не было ногтя на левом безымянном после того, как она прищемила палец дверью, и об этом не знал никто, кроме меня и Даши. Я стояла с термометром в руке и смотрела на девочку, и в голове было пусто.

— Верка-дырка, — сказала Даша.

Я вздрогнула так сильно, что выронила бы термометр, если бы не держала его двумя руками.

— Повтори, что ты сказала.

— Ты всегда так вздрагиваешь, когда я так говорю. — Она улыбнулась, и это была её улыбка, с ямочкой слева, которую я забыла и которая теперь вернулась. — Я придумала это, когда ты застряла в заборе.

— Я не застревала в заборе.

— Застревала, и я тебя вытаскивала за ноги. Головой, прямо в щель.

Этого не было, я точно знала, что этого не было: я помнила забор, помнила, как мы лазили за яблоками к соседям, но никакой головы и никаких ног там не было. И всё-таки, когда она это сказала, во мне что-то дрогнуло, будто в памяти открылась дверь, за которой была не комната, а темнота, и из этой темноты пахнуло.

— Ты придумываешь, — сказала я.

— Наверное, я путаю, — произнесла она.

Она сказала это так легко, что я не стала допытываться.

— Тебе нужно переодеться, я принесу сухое.

— Не надо, оно высохнет.

— Ты простудишься в мокром платье.

— Я не могу простудиться, Верка.

Я остановилась и взглянула на неё.

— Почему ты не можешь простудиться?

— Потому что я уже. — Она подняла на меня глаза, и в её лице не было ни горя, ни страха, только то же терпение, с которым дети объясняют взрослым очевидные вещи. — Ну, ты же знаешь.

Я стояла и смотрела на неё, а она смотрела на меня, и в медотсеке гудела лампа, и этот звук был единственным, что не давало мне сойти с места.

— Кто тебе это сказал? — спросила я, не поднимая головы.

— Никто, я просто знаю. — Она пожала плечами. — Ты меня не нашла. Я сама пришла.

Я вышла из медотсека и прислонилась спиной к стене в коридоре. Руки у меня тряслись, и я сунула их в карманы, и в правом кармане нащупала плеер, который так и не убрала с ночи.

За переборкой, в лаборатории, Соня что-то печатала, и звук клавиш шёл ровно, как метроном.

В кают-компании Марк и Тимур спорили, включать ли общий сбор, и их голоса доходили сюда приглушённо, будто из другой жизни.

А в медотсеке сидела девочка, которой не было, и пила какао из кружки, которую ей дал Тимур, и ждала, когда я вернусь.

В коридоре меня ждал Лёва с пробиркой в руке.

— Это вода из-под её ног, — проговорил он. — Я прогнал через анализатор. Она не просто структурирована: в ней есть органика, которой не должно быть.

— Что за органика?

— Планктон. — Лёва посмотрел на пробирку. — Озёрный планктон, Вера. Тот, который живёт в пресной воде средней полосы.

Я прислонилась к стене.

— То есть она принесла с собой озеро.

— Она принесла с собой то, из чего сделана. — Лёва убрал пробирку в карман. — Я не биолог в этом смысле, я не знаю, как это работает, но я знаю, что такого не бывает.

— Лёва, а ты? — спросила я, и он посмотрел на меня с недоумением.

— Что я?

— Ты никого не терял? — Я старалась говорить мягко. — Ты слушал запись, как все. Почему к тебе никто не пришёл?

Лёва ничего не говорил, и в его лице что-то менялось.

— Не помню, — сказал он наконец. — Я вообще мало что помню о своей жизни. Родители были, а как их звали — не помню. Город был, а какой — не помню. Как будто я родился в этой вахте.

— Это странно.

— Это удобно. — Он улыбнулся, и улыбка была невесёлая. — Мне нечего терять, значит, нечего бояться. Правда, теперь я не уверен, что это хорошо.

Он ушёл, а я постояла в коридоре, глядя ему вслед, и подумала о том, что этот человек пугает меня больше, чем все гости вместе взятые.

Я вернулась через десять минут. Она сидела на койке, поджав ноги, и смотрела на дверь.

— Я думала, ты не придёшь.

— Я бы пришла.

— Ты всегда так говоришь, а потом уходишь.

Я села рядом с ней на койку, и она сразу привалилась ко мне плечом, и это было так знакомо, что у меня перехватило дыхание: дети приваливаются плечом, когда устали, и им всё равно, что взрослый думает о причинах и следствиях.

— Даша, мне нужно понять, что происходит. — Я сказала это как можно мягче. — Ты можешь мне помочь?

Она подумала, и это было видно по лицу.

— Тут темно, когда ты уходишь. — Она поёжилась. — Не выключай свет, ладно?

— Ладно, я не буду выключать свет.

— И не уходи надолго.

— Хорошо, я согласна, я скоро вернусь.

Она закрыла глаза, и через минуту я поняла, что она спит, и что дышит она ровно, глубоко, как спят дети, и что от неё пахнет озером: тиной, холодной водой и немного водорослями.

— Верка, ты здесь? — спросила она, не открывая глаз.

— Здесь.

— Не уходи.

— Не уйду.

— Тут темно, когда ты уходишь. — Она открыла глаза. — Не просто темно. Пусто, как будто меня нет.

— Тебя нет, — сказала я, и это вырвалось само.

Даша не отвечала.

— Я знаю, — проговорила она. — Но пока ты рядом, я как будто есть.

Я сидела рядом и смотрела на неё, и в голове было две мысли, и обе были плохие.

Первая: это не может быть Даша, потому что Даши нет.

Я глядела на неё и знала, что передо мной не ребёнок, а сумма всех представлений о ребёнке, которые когда-либо существовали, и что спорить с ней бесполезно, потому что она знает обо мне больше, чем я сама.

Станция гудела вокруг нас, как живой организм, и я впервые подумала о том, что мы живём внутри машины, которая помнит больше, чем все мы вместе взятые, и которая не желает нам ни зла, ни добра.

Я думала о том, что человек, который всю жизнь объяснял другим, почему им больно, плохо умеет объяснять это себе, и что моя профессия была не спасением, а способом держаться подальше от собственной истории, которую я так и не решилась рассказать ни одному пациенту.

Я разглядывала зелёную линию на экране и думала о том, что мы называем шумом всё, чего не понимаем, и что если бы у нас было достаточно терпения и времени, то любой шум оказался бы чьим-то голосом, который говорит одно и то же очень давно и очень настойчиво, надеясь, что кто-нибудь однажды его услышит и ответит.

Я сидела и слушала, как гудит станция, и думала о том, что человек, который всю жизнь считал себя рациональным, легко соглашается с чудом, если чудо приходит в знакомой форме и говорит знакомым голосом.

Я слушала, как Соня говорит о модуляции поля, и понимала, что за её спокойными словами стоит нечто такое, чего ни она, ни я не можем себе представить, и что все наши приборы и формулы нужны только для того, чтобы не смотреть в эту темноту напрямую.

Вторая: она пахнет озером, а на станции нет озера.

Глава 4. Протокол гостя

Утром я проснулась от того, что кто-то ходил по коридору.

Я вышла и увидела Тимура, который шёл из третьего модуля с пустой кружкой в руке.

— Ты чего в такую рань?

— Не спится. — Он пожал плечами. — Я вчера опять слышал его.

— Дениса?

— Ага. — Тимур остановился. — Вера, а что, если это правда он? Ну, то есть не галлюцинация, а он?

— Тогда у нас большие проблемы.

— У нас и так большие проблемы, — сказал он и улыбнулся, но как-то невесело. — Просто я хочу знать, стоит ли мне надеяться.

Я посмотрела на него и поняла, что не могу ответить ни «да», ни «нет».

— Не знаю, Тимур.

— Спасибо за честность. — Он пошёл дальше. — Хоть кто-то не врёт.

Совет собрали в кают-компании в полдень, при свете всех панелей, и это было ошибкой: при полном свете станция выглядела не таинственно, а обшарпанно. На переборке у кухонного блока темнело пятно от пролитого супа, которое никто не отмыл с прошлой недели, а на столе лежала кружка Тимура с недопитым какао.

Игнат разложил на столе распечатку. Он всегда так делал, когда хотел придать разговору вес: бумага на станции была роскошью, и все знали, что если Игнат печатает, значит, дело серьёзное.

— Значит, так, — Игнат постучал пальцем по распечатке. — У нас на станции объект, который выглядит как девятилетний ребёнок, не отображается на камерах, оставляет после себя озерную воду и находится в зоне доступа двух человек. Я хочу, чтобы к вечеру у нас был протокол.

— У нас есть протокол под названием «Эхо», — сказала Соня. — Мы восемь месяцев ждали, пока в шуме появится структура.

— Структура, — повторил Игнат. — Соня, структура не сидит в медотсеке и не просит какао.

— Она просит какао, потому что мы её об этом спросили. — Соня подалась вперёд. — Это же данные, Игнат. Она реагирует на стимулы, у неё есть память, у неё есть тело с массой и температурой, и мы можем её изучать.

— Мы можем её изучать, — согласился Игнат, — но не так, как ты хочешь. Никаких тестов без моего разрешения, никаких образцов, никаких «расскажи мне про смерть».

Последнюю фразу он произнёс, глядя на меня, и я поняла, что он уже знает больше, чем я ему сказала.

— Откуда ты знаешь про смерть? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Я предполагаю, и, судя по твоему лицу, угадал. — Игнат откинулся на спинку стула. — И если я угадал, значит, вы обе обсуждали это без меня.

За столом стало тихо. Марк хмыкнул, но на этот раз даже не попытался сделать вид, что это шутка.

— Ладно, — Марк поставил чашку. — Давайте я скажу то, что все думают. У нас на станции появился ребёнок из записи, и у каждого из нас в записи может быть кто-то свой. Мы сидим и делаем вид, что это научная проблема, а на самом деле мы все ждём, к кому она придёт следующей.

Игнат посмотрел на него очень внимательно.

— Ты что-то хочешь сказать, Марк?

— Я хочу сказать, что протокол нужен, только не про то, как её изучать, а про то, что делать, когда она придёт к кому-то ещё.

— А почему ты думаешь, что она придёт? — спросил Лёва.

— Потому что она уже пришла, — сказал Марк и обвёл нас взглядом. — К Вере пришла, к кому-то ещё придёт. Это как простуда: если один заболел, жди остальных.

— Это не простуда, — сказала Соня.

— Это хуже простуды, — согласился Марк. — Простуда проходит.

Он сказал «когда», а не «если», и никто не стал его поправлять.

Протокол написали за час. Игнат диктовал, Соня записывала, я молчала, потому что мне нечего было сказать: всё, что я могла предложить, было на стороне Даши, а на стороне Даши не было ни одного аргумента, который выдержал бы проверку.

Получилось так.

Первое: гость не покидает зону когерентности. Периметр — два километра от станции, граница отмечена буями, за периметр не выходит ни гость, ни человек вместе с гостем.

Второе: гостю не передаются личные вещи членов экипажа. Ни одежда, ни фотографии, ни инструменты, ни записи.

Третье: гостю не сообщается информация о его смерти, болезни или обстоятельствах гибели.

Четвёртое: все контакты с гостем фиксируются, каждый разговор записывается, каждая передача предмета регистрируется.

Пятое: при появлении второго гостя экипаж собирается немедленно, и решение о дальнейших действиях принимается только совместно.

— Пятый пункт — это если придёт кто-то ещё, — сказала Соня.

— Когда, — сказал Марк.

— Когда, — согласилась Соня.

Игнат распечатал протокол в двух экземплярах, один повесил на стену в кают-компании, второй убрал в папку.

— Я не идиот, — Игнат посмотрел на нас по очереди. — Я понимаю, что бумага не остановит то, что происходит, но бумага даст нам общий язык. Когда запахнет жареным, мы хотя бы будем знать, кто что нарушил.

Мы подписали, и подписи вышли неровные: у Тимура с завитком, у Лёвы совсем мелкие, как будто он надеялся, что их не заметят.

После совета я пошла в третий модуль, потому что Марк просил принести ему кофе.

Он сидел на полу у второго контура, из которого торчал шланг, и вокруг него были разложены инструменты: ключи, отвёртки, мотки изоленты, стакан с болтами.

— Держи. — Я поставила чашку на ящик. — Ты вообще спал сегодня?

— Часа три. — Он не отрывался от шланга. — Второй контур опять барахлит, а если он встанет, у нас не будет горячей воды. А без горячей воды на станции начинается социальная катастрофа.

— Это ты так шутишь?

— Это я так живу. — Он поднял голову и улыбнулся, и улыбка была усталая. — Вера, ты не думай, что я против протокола. Я как раз за. Просто я знаю, что люди в протоколы не верят, пока не припрёт.

— А тебя припирало?

Марк помолчал, и его руки на секунду остановились.

— Припирало один раз, — он на секунду остановил руки.

— Расскажешь?

— Не сейчас. — Он снова взялся за шланг. — Сейчас у меня второй контур. Если я его не починю, вода кончится раньше, чем гости.

Я постояла ещё немного и ушла, и в спину мне стучал его ключ, и этот звук был единственным нормальным звуком за весь день.

После совета меня перехватил Лёва.

Он ждал у шлюза, делая вид, что проверяет крепления, хотя крепления проверяли утром и проверять их дважды было незачем.

— Вера, можно вопрос? — Лёва наконец посмотрел на меня.

— Можно.

— Почему она пришла к тебе?

Я взглянула на него. Лёва был самым тихим человеком на станции: он мыл руки по три раза, складывал инструменты по размеру и никогда не повышал голоса. Сейчас он смотрел на меня прямо, и в его взгляде не было обычной мягкости.

— Я не знаю, — призналась я.

— А как ты думаешь?

— Думаю, что не знаю. — Я пожала плечами. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что ко мне никто не пришёл. — Он сказал это ровно, без обиды. — И это странно, согласись.

— Почему странно?

— Потому что у всех есть кто-то. — Лёва аккуратно поправил крепление, которое и так было в порядке. — У тебя сестра. У Марка жена. У Игната сын, я видел фотографию. У Сони мать. У Тимура друг, он про него рассказывал. А у меня никого.

— Совсем никого?

— Совсем.

Он сказал это спокойно, и от этого спокойствия мне стало неуютно.

— Может быть, тебе повезло, — сказала я.

— Может быть. — Лёва посмотрел на шлюз, потом на меня. — Или может быть, я просто не помню.

Он ушёл, а я осталась стоять у шлюза, и в голове у меня что-то царапало, как заусенец на пальце, который не видно, но который всё время чувствуется.

Даша сидела на койке, поджав ноги, и рисовала на планшете. Она рисовала озеро: синюю полосу внизу, зелёную полосу сверху и маленькую фигурку на берегу.

— Это ты, — сказала она, не поднимая головы. — А это я.

Вторая фигурка была в воде, и от неё расходились круги.

Я села рядом и подождала, пока она отложит планшет.

— Даша, тебе холодно?

— Немного, тут всё время дует, — сказала она и поёжилась.

Я сняла куртку и накинула ей на плечи. Куртка была мне велика, а на ней висела, как пальто, и Даша улыбнулась, сунула руки в рукава и на секунду стала похожа на нормального ребёнка, которого просто забыли забрать из школы.

Протокол я нарушила через сорок минут после того, как его подписала.

Об этом я подумала позже, когда всё начало разваливаться, а тогда я думала только о том, что девочка сидит в холодном медотсеке и что куртка — это не фотография и не запись, это просто куртка, и ничего страшного не случится.

Вечером я принесла ей ужин. Она съела всё до последней ложки и попросила добавки, и я дала добавку, хотя по протоколу должна была записать в журнал каждую передачу предмета, а ужин в журнал не вписался.

— Верка, — сказала она, когда я забирала поднос. — А ты меня правда искала?

— Правда, искала, — сказала я, и это было почти правдой.

— Долго, двадцать четыре года, — сказала она и поглядела на меня.

Я не знала, что ответить. Я искала её двадцать четыре года, но не так, как ищут живых: я не звонила в полицию каждый месяц и не расклеивала объявления. Я просто жила с дырой, которая была размером с девятилетнюю девочку, и со временем научилась обходить эту дыру по краю.

— А почему не нашла?

— Не знаю, — сказала я, потому что это был честный ответ.

Она кивнула, как будто этого было достаточно, и вернулась к планшету.

Ночью я проснулась от того, что в коридоре кто-то ходил. Не шаги — шорох, будто по полу тащили что-то мягкое. Я вышла, и коридор был пуст, и свет горел через панель, как обычно.

У двери каюты Марка стояла женская туфля. Одна, с красной подошвой, на высоком каблуке, какие на станции не носят.

Я постояла, глядя на неё, потом вернулась к себе и закрыла дверь. За переборкой, из каюты Марка, доносился женский голос. Он говорил тихо, но я разобрала слова:

— Ты не виноват, — сказала женщина. — Слышишь? Ты не виноват.

Я записала в журнал ещё одну строку: «Гость не является психологическим феноменом. Гость не является галлюцинацией. Гость есть».

Потом я взглянула на эту запись и подумала, что звучит она как бред сумасшедшего, и что если кто-то прочитает её через сто лет, он решит, что мы все сошли с ума.

Может быть, мы и сошли.

Может быть, человек не создан для того, чтобы смотреть в бездну и оставаться в здравом уме.

Я закрыла журнал и посидела минуту, прислушиваясь к станции: насосы, вентиляция, реле. Обычные звуки, которые не меняются от того, что в твоей жизни появилось невозможное.

Это было самое странное: мир не менялся. Менялись только мы.