Kitobni o'qish: «В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов»

Авторизированный перевод с английского А. С. Роговой

Проект выполнен при поддержке программы «Project Completion Award»

Колледжа свободных искусств и социальных наук Хьюстонского университета

Первое издание книги: Alexey Golubev and Irina Takala. The Search for a Socialist El Dorado: Finnish Immigration to Soviet Karelia from the United States and Canada in the 1930s. East Lansing, MI: Michigan State University Press; Winnipeg, MB: University of Manitoba Press, 2014. 236 p.

© А. В. Голубев, 2019

© И. Р. Такала, 2019

© А. С. Рогова, перевод, 2019

© Издательство «Нестор-История», оформление 2019

Предисловие авторов

Идея написания этой книги родилась в ходе работы авторов в двух научно-исследовательских проектах, посвященных истории иммиграции финнов из США и Канады в Советскую Карелию в 19201930-х гг. Судьбы этих людей представляют значительный интерес как сами по себе, так и в контексте бурной и трудной мировой истории первой половины ХХ в. Они дважды пересекли Атлантический океан, сперва переехав в Новый Свет из родной Финляндии в поисках лучшей жизни, а оттуда вернувшись в Европу – на этот раз в СССР, который привлек их обещанием справедливого общества и лучших условий для работы, жизни, воспитания и образования детей, а также возможностью сохранить свой язык, культуру и идентичность. Североамериканские финны привезли в Советскую Карелию очень нужные республике инструменты, машины, технологии, финансовые средства, благодаря чему удалось модернизировать целые отрасли местной экономики. Для карельского руководства образование и профессиональные навыки иммигрантов были важны не только с точки зрения экономической модернизации: они должны были стать агентами культурной и социальной трансформации местного общества. В Карелии финнами-иммигрантами была создана уникальная культура, основанная на финском языке, революционных надеждах и социальных идеалах, однако, едва оформившись, эта культура и многие из ее носителей стали жертвами жестокой репрессивной политики сталинского государства.

Неудивительно, что эта история вызвала интерес у исследователей из Финляндии, России, США и Канады. С 2006 по 2009 г. авторы этой книги принимали участие в канадско-финляндско-российском проекте «Missing in Karelia: Canadian Victims of Stalin’s Purges» (2006–2009 гг., руководитель проф. Варпу Линдстрём, Йоркский университет, Канада, при поддержке Исследовательского совета социальных и гуманитарных наук Канады), целью которого являлся сбор информации о деятельности и судьбах финнов, приехавших в Карелию из Канады в начале 1930-х гг., а также создание одноименного сайта. Параллельно нами осуществлялся другой научно-исследовательский проект «Североамериканские финны в Советской Карелии в 1920 – 1950-е гг.» (2007–2008 гг., руководитель доцент ПетрГУ Ирина Такала, при поддержке Российского гуманитарного научного фонда), который был посвящен исследованию более широкого круга вопросов, связанных с иммиграцией североамериканских финнов в Советскую Карелию и их влиянием на культурное, экономическое и социальное развитие республики. Вопросы эти до сих пор не получили достаточного освещения в исторической науке, остаются неизвестными и судьбы сотен переселенцев, многие из которых стали жертвами политических репрессий и этнических чисток, проводившихся в СССР в конце 1930-х гг. И даже в Карелии, где происходили исследуемые события, лишь очень немногие знают о тех людях, которые строили республику и которые в начале двадцатого столетия дважды меняли отечество в поисках своего Эльдорадо.

Многолетняя работа, прежде всего в архивах и библиотеках Петрозаводска, позволила нам предложить заинтересованному читателю свою реконструкцию истории североамериканских финнов в Советской Карелии 1930-х гг. Первоначально книга вышла в свет в 2014 г. на английском языке, в издательствах университета штата Мичиган (США) и университета Манитобы (Канада). Данное издание представляет собой авторизированный перевод, осуществленный А. С. Роговой при финансовой поддержке Колледжа свободных искусств и социальных наук Хьюстонского университета (College of Liberal Arts and Social Sciences, University of Houston). В ряд разделов авторы внесли существенные изменения по сравнению с англоязычным вариантом, учитывая новые исследования, появившиеся после 2014 г., а также специфику аудитории и национальные особенности академического письма.

Книга не могла бы появиться на свет без помощи очень многих людей, и мы хотим поблагодарить коллег по проектам и всех тех, кто помогал нам в работе советами, доброжелательными отзывами о публикациях и просто дружеским участием.

Мы многим обязаны Варпу Линдстрём, чье стремление создать международный исследовательский коллектив для изучения истории иммиграции финнов из США и Канады в Карелию было, пожалуй, ключевым фактором, подтолкнувшим нас к написанию этой книги. Нам чрезвычайно жаль, что уже слишком поздно лично выразить ей всю нашу благодарность. В рамках руководимого ею проекта «Missing in Karelia» мы смогли поставить и обсудить самые разные исследовательские вопросы на конференциях в Канаде, Финляндии, России и Швеции. Много полезных идей и предложений мы получили во время этих встреч от наших канадских коллег Бёрье Вяхямяки, Евгения Ефремкина и Самиры Сарамо.

Нашими основными партнерами в Финляндии, чья помощь и поддержка очень помогли нам в работе, были Маркку Кангаспуро, Тимо Вихавайнен, Ауво Костиайнен и Дмитрий Фролов. Мы также хотим поблагодарить Алексис Погорельскин, Стеллу Севандер, Джениву Вискеманн, Ника Барона, Тадео Лиму и, конечно же, наших коллег по Петрозаводскому государственному университету: Илью Соломеща, Александра Осипова, Ирину Нестерову, Нину Сабурову, Елену Фотину, Александра Толстикова и многих других.

К Мейми Севандер и Эйле Лахти-Аргутиной, к величайшему сожалению, наша благодарность уже не дойдет.

Мы также чрезвычайно признательны сотрудникам архивов и библиотек, где мы работали с источниками, и организациям, предоставившим нам свои материалы. В 2002 г. Кинематографическая ассоциация Северной Карелии (Финляндия) начала снимать фильм об американских финнах в Карелии, для которого в течение 2002–2003 гг. студенты из Йоэнсуу и Петрозаводска под руководством Йоуко Аалтонена (Illume Oy) записали несколько интервью с иммигрантами, живущими в Карелии. Эти материалы оказали неоценимую помощь в процессе написания книги. Основная часть архивной работы была проделана в Национальном архиве Республики Карелия. Наша огромная благодарность за помощь и содействие его сотрудникам: Ольге Жариновой, Елене Усачёвой, Людмиле Макаревич и Лидии Котович. Иллюстрации для книги были любезно предоставлены Национальным архивом и Национальным музеем Карелии, а также Вейкко Лекандером (пос. Чална, Карелия).

Отдельной благодарности заслуживает переводчик нашей книги Анастасия Рогова, чья работа существенно ускорила появление русскоязычного издания.

И, конечно, мы очень благодарны научным фондам и организациям, поддержавшим нашу работу: Исследовательскому совету социальных и гуманитарных наук Канады, Российскому гуманитарному научному фонду, правительству Республики Карелия, фонду Герды Хенкель (Германия), Александровскому институту Хельсинкского университета и колледжу свободных искусств и социальных наук Хьюстонского университета.

Эта книга посвящена всем иммигрантам, строившим в трудных условиях Республику Карелия, и всем тем, кто безвинно погиб здесь, попав в жернова Большого террора.

Ирина Такала, Алексей Голубев

Петрозаводск – Хьюстон, апрель 2019 г.

Введение

Люди на протяжении всей своей многовековой истории постоянно перемещались. Со временем миграционные процессы усложнялись, принимали новые формы, появлялись новые побудительные мотивы. В XIX–XX вв. широкое распространение во всем мире получила трудовая эмиграция – переселение из одних, преимущественно бедных стран в другие, богатые и индустриально развитые, с тем чтобы найти на новом месте более выгодные условия жизни и труда. Исторически сложилось так, что Новый Свет был центром притяжения для многочисленных миграционных волн. Экономические и политические возможности делали США и Канаду исключительно привлекательными для иммиграции странами. В XIX и начале XX в. основные миграционные потоки из Европы шли именно в Америку, прежде всего в США. С 1815 по 1930 г. 54 млн европейцев переехали за океан, из них в США примерно 37 млн, в Канаду около 5 млн, остальные – в Южную Америку и Австралию¹.

Северная Европа не осталась в стороне от этого процесса: на рубеже XIX–XX вв. Норвегия и Швеция лидировали в Европе по числу эмигрантов. Из всех европейских стран уровень эмиграции тогда был выше только в Ирландии. Число шведов, покинувших страну с 1851 по 1930 г., составило 1,2 млн человек. Почти все они переехали в Америку, где в начале XX в. жил каждый пятый швед². С 1880-х гг. до начала Первой мировой войны перебрались в США и примерно полмиллиона норвежцев³. Тогда же на американском континенте начала формироваться финская диаспора. В период с конца 1860-х по 1914 г. из Финляндии в Северную Америку переехало свыше 300 тыс. человек (10 % населения страны)⁴.

В начале ХХ в. наряду с экономическими факторами мощными ускорителями миграционных процессов стали революционные потрясения и гражданские войны, охватившие Россию и ряд европейских стран. Появление на карте мира нового политического образования – Советской России, провозгласившей себя государством рабочих и крестьян, – привело к возникновению нового феномена: миграции, основанной на идеологических установках. Впервые в истории десятки тысяч людей, привлеченные образом справедливого социалистического общества, пересекали Атлантику в «обратную» сторону, с запада на восток, стремясь в СССР.

Несмотря на риторику всеобщего равенства, иммиграция в СССР основывалась на неявной иерархии. Высшую, хотя и достаточно небольшую прослойку этого миграционного потока составили политэмигранты – наиболее привилегированная группа иммигрантов, покинувших свои страны по политическим мотивам. Среди них были такие видные деятели международного рабочего и коммунистического движения, как известный венгерский философ-марксист Дьёрдь Лукач, будущий генеральный секретарь Исполкома Коминтерна и первый коммунистический лидер Болгарии Георгий Димитров, будущий президент Демократической республики Вьетнам Хо Ши Мин и многие другие. Эти люди пользовались целым рядом льгот, предоставляемых советским правительством, поскольку они должны были стать проводниками коммунистических идей в своих странах и во всем мире. Однако самой многочисленной группой иммигрантов стали иностранные рабочие и специалисты, ехавшие в СССР помогать советским людям строить светлое коммунистическое будущее. Большинство из них были искренни в своих намерениях: вера в социализм была сильна в те годы среди многих рабочих во всем мире, а потрясавшие Европу и Америку экономические кризисы только укрепляли эту веру. К сожалению, надеждам этих людей не суждено было сбыться. Крах иллюзий и разочарование от «общества освобожденного труда» наступали очень быстро, к тому же многие иностранные рабочие уже во второй половине 1930-х гг. стали жертвами гонений и политического террора в СССР⁵.

Одной из самых значительных групп иммигрантов первых десятилетий советской власти были финны, основным местом расселения которых стала Советская Карелия – автономная республика, находившаяся в северо-западной России на границе с Финляндией и возглавляемая в 1920–1935 гг. финскими политэмигрантами (красными финнами). После Октябрьской революции и в течение всех 1920-х гг. почти все финны-иммигранты прибывали в Советскую Карелию непосредственно из Финляндии. В начале 1930-х гг. в иммиграционный поток влились канадские и американские финны, чье появление в советской автономной республике совпало со временем активного национального строительства и бурных экономических преобразований первых пятилеток.

Как следствие, история североамериканских переселенцев отразила многие особенности развития советского довоенного общества: социальную, экономическую и национальную политику центральной и региональной властей, реакцию населения на перемены в жизни страны, а также специфику межнационального диалога в Карелии как приграничной территории. Если выразить это на уровне более абстрактных научных терминов, история иммиграции финнов из США и Канады в Карелию позволяет лучше понять такие важные категории советского общества, как власть и культура, центр и периферия, этничность и национальность, миграция и класс. Изучение этой истории открывает новые перспективы для целого ряда исследовательских проблем, таких как адаптация предприятий и целых отраслей промышленности к условиям плановой экономики, конкуренция между разными подходами к развитию советских национальных регионов и, наконец, вопрос о социалистической модерности, в частности об освоении советским руководством и обществом западных представлений о современной культуре труда и быта. Истории появления североамериканских финнов в Советской Карелии, их вкладу в экономическое, национальное, культурное развитие республики и судьбам переселенцев и посвящена эта книга.

Поселения со значительным количеством североамериканских иммигрантов в Карелии 1930-х гг.

Финская иммиграция из Северной Америки шла практически исключительно в Карелию и лишь в единичных случаях – в другие регионы СССР. Именно Карелия была тем социалистическим Эльдорадо, ради которого тысячи американских и канадских финнов оставили свой привычный образ жизни, дома, друзей, клубы и работу. Имея протяженную (800 км) границу с Финляндией, Карелия в течение многих веков была местом трансграничных контактов и международных конфликтов, сначала в контексте шведско-новгородской борьбы, а затем московско- и русско-шведских войн за контроль над восточной частью Балтийского моря, пока, наконец, по Фридрихсгамскому мирному договору 1809 г., закончившему последнюю русско-шведскую войну 1808–1809 гг., Российская империя не получила Финляндию под свой контроль. Вскоре вопрос о Карелии стал важной частью российско-финляндского диалога и противостояния, сначала в культурно-просветительской и религиозной, а затем, после обретения Финляндией независимости, и в политической, дипломатической и военной сферах.

В силу своего приграничного положения, значительного нерусского населения и статуса оспариваемой территории Советская Карелия занимала особое положение в советской внешней и внутренней политике 1920-1930-х гг. Во многих отношениях она не была типичным советским регионом, долгое время оставаясь социально, этнически и культурно разнородным пространством, периферией, руководство которой, состоявшее из финских политэмигрантов, пыталось сопротивляться диктату центра и вести с ним диалог. Впрочем, в СССР, представлявшем собой мозаику национальностей, культур, местных институтов и элит и пр., вряд ли был хотя бы один «типичный» регион, поэтому исследование карельской специфики помогает лучше понять всю советскую историю этого бурного и трудного периода.

Многие проблемы, связанные с пребыванием североамериканских финнов в Карелии, не получили достаточного освещения в современной российской и западной историографии. До сих пор дискуссионными или не до конца выясненными остаются вопросы о причинах массового переезда финнов из США и Канады в СССР, о численном и социальном составе иммигрантов, масштабах реэмиграции, вкладе переселенцев в развитие экономики и национальной культуры Карелии. Недостаточно исследованы и вопросы о взаимоотношениях с местным населением, о степени культурного воздействия иммигрантов на окружающих, об их восприятии советской действительности и о масштабах репрессий среди американских финнов.

Обобщающие труды по теме практически отсутствуют, исключением является лишь исследование финского историка Рейно Керо, вышедшее в 1983 г., но до сих пор не потерявшее своей актуальности⁶. Эта работа представляет собой блестящий анализ причин и организации иммиграции, особенно ее североамериканскую перспективу, однако у автора не было возможности работать с советскими архивами, поэтому жизнь переселенцев в самой Карелии описана достаточно поверхностно.

До 1970-х гг. о феномене «Карельской лихорадки» практически вообще не вспоминали. В одной из своих ранних работ Керо объяснял это тем, что в период холодной войны существовал ряд сложных проблем, препятствующих тщательному изучению жизни иммигрантов в СССР. Одной из главных причин являлось отсутствие доступа для западных исследователей к советским архивам. Еще одной проблемой, по мнению Керо, было то, что американские исследователи долго не решались уделять научное внимание столь деликатной проблеме. Реэмиграция финнов из Америки была проявлением серьезных социальных и политических противоречий между финнами и американцами, и для исследователей той и другой страны достаточно тяжело было рассматривать данный вопрос непредвзято⁷. Существующую лакуну в какой-то степени восполняла мемуарная литература, тоже, впрочем, весьма малочисленная⁸.

В начале 1990-х гг. с распадом Советского Союза стала возможной работа с ранее закрытыми фондами советских архивов, в том числе и для самих российских исследователей. Это стимулировало разработку целого ряда тем, в том числе и тех, которые касались финской иммиграции в Советскую Россию. В европейской и американской историографии наряду с общими работами, связанными с изучением истории СССР сталинского времени, появились фундаментальные труды, посвященные финскому периоду в истории Советской Карелии⁹, а также исследования, связанные прежде всего с изучением вопросов переселения североамериканских финнов в республику, т. е. феномена «Карельской лихорадки»¹⁰. Этот интерес был особенно силен среди финских историков, поскольку Советская Карелия в период между 1920 и 1935 гг. строилась в значительной степени под руководством финляндских политэмигрантов и позиционировалась как социалистическая альтернатива буржуазной Финляндии.

В российской историографии первые небольшие работы о североамериканских финнах были опубликованы в 1960-х гг.¹¹ Эти работы интерпретировали иммиграцию в терминах международной пролетарской солидарности, но обходили стороной другие причины иммиграции, не говоря о судьбах иммигрантов во время сталинских репрессий. Лишь в 1990-х гг. появилась возможность значительно расширить и углубить исследования по данной проблеме¹². Также появились публицистические работы, основанные на мемуарах и воспоминаниях североамериканских финнов¹³ и мартирологи, проливающие свет на трагические судьбы финнов в России¹⁴.

В 2000-х гг. началось сближение российской и зарубежной научных традиций. В 2004 г. в Тандер-Бее (Канада), в 2006 г. в Эскильстуне (Швеция) и в 2008 г. в Петрозаводске (Россия) исследователями из Канады, США, Финляндии, Швеции и России обсуждались наиболее острые и малоизученные вопросы по истории пребывания в Советской Карелии североамериканских финнов. По итогам конференций были изданы два сборника статей, которые стали серьезным вкладом в изучение целого комплекса проблем, связанных с феноменом «Карельской лихорадки» в США и Канаде первой половины 1930-х гг. и различными аспектами пребывания североамериканских финнов в Карелии¹⁵.

Настоящая книга – это один из первых результатов деятельности двух международных научно-исследовательских проектов, упомянутых в предисловии. Участие в них позволило авторам выявить и изучить ранее неизвестные материалы, хранящиеся в архивах Карелии, проанализировать республиканскую прессу 1930-х гг., собрать комплекс интервью у детей и внуков переселенцев¹⁶. Особенно полезными для нашего исследования оказались материалы Национального архива Республики Карелия, в котором отложились документы финских рабочих и социалистических организаций в США и Канаде периода 1908–1930 гг., документы советских и партийных организаций, отвечавших за организацию и проведение иммиграционной политики, материалы изучения условий труда и жизни финнов-иммигрантов, а также личные документы переселенцев. Этот комплекс источников позволил нам написать новую, более полную и детальную историю иммиграции финнов из Северной Америки в Советскую Карелию в 1930-е гг.

Книга состоит из девяти глав и структурно выстроена как по хронологическому, так и по проблемно-ориентированному принципу. Большая часть ее посвящена именно 1930-м гг., однако в последней главе мы посчитали нужным немного рассказать о военных и послевоенных судьбах североамериканских финнов.

Финскую иммиграцию из США и Канады в Карелию можно рассматривать на многих уровнях – международном, национальном, региональном, семейном и личном. Во многих отношениях североамериканские финны стали посредниками между Востоком и Западом, Москвой и Карелией, властью и местным населением, а сама республика благодаря им и другим иммигрантам оказалась зоной контактов между капиталистическим и социалистическим мирами образца 1930-х гг.

Глава 1
Финны-иммигранты в Северной Америке и России

«Американская лихорадка»

Первые финские переселенцы появились в Северной Америке еще в XVII в.¹⁷, однако массовой эмиграция из Северной Европы за океан стала лишь два столетия спустя. «Американская лихорадка», начавшаяся в Норвегии уже в 1820-х гг., в 1840-х поразила Швецию и к середине 1860-х пришла в Финляндию, бывшую в то время частью Российской империи. Основной движущей силой иммиграции были серьезные экономические трудности, которые начались в середине столетия и привели к резкому росту иммиграционного потока через Атлантику.

Главная проблема финского общества второй половины XIX – начала XX в. заключалась в одностороннем развитии экономики. Около 70 % всего населения получало свой доход от занятий сельским хозяйством и лишь 10 % – от промышленности и ремесла¹⁸. Стабильность сложившегося сельского общества была подорвана экономическими реформами 1860 – 1870-х гг. и быстрым ростом населения, начавшимся уже в первые десятилетия XIX в. К 1870 г. число жителей Великого княжества Финляндского выросло более чем вдвое по сравнению с началом столетия – с 863 тыс. в 1810 г. до 1 млн 770 тыс. в 1870 г. В период с 1870 по 1910 г. население увеличивалось примерно на 300 тыс. человек за десятилетие и к началу Первой мировой войны достигло 3 млн человек¹⁹. Такое перенаселение не могло не сказаться на уровне жизни людей, прежде всего в деревне, где возможности для развития были сильно ограничены существующими законами. Хозяйство при наследовании не дробилось, владельцем земли становился лишь кто-то один из многодетной крестьянской семьи, остальные должны были искать пропитание на стороне. Промышленность и небольшие финляндские города не могли обеспечить достаточное количество рабочих мест, и одним из выходов для безземельного населения была эмиграция.

К концу 1880-х гг. «американская лихорадка» охватила практически все западные губернии Финляндии, прежде всего жителей Похьянмаа – северных приботнийских территорий. Связано это было с тем, что здесь не было крупных промышленных центров для привлечения избыточного сельского населения. Традиционные занятия жителей губерний Оулу и Ваза – дегтеварение, кораблестроение, лесопереработка – в течение XIX в. пришли в упадок: в большинстве районов Ботнического побережья не осталось пригодных для промышленной вырубки лесов, а деревянные парусные корабли были вытеснены металлическими паровыми. Неудивительно, что из 302,8 тыс. эмигрантов, покинувших Финляндию в 1870–1914 гг., жители этих губерний составляли 68 % (206 тыс. человек)²⁰. Мобильность населения подстегивалась рассказами финских моряков, возвращавшихся из плаванья и расхваливавших условия жизни и работы в Соединенных Штатах, а также письмами родственников и знакомых, уже переселившихся в Америку²¹.

Соединенным Штатам Америки действительно было что предложить иммигрантам. Раздача практически даром по Гомстед-Акту 1862 г. земель на западе, местное население которых было незадолго до этого переселено в резервации, казалась фантастической сказкой для голодных крестьян Старого Света. «Золотая лихорадка» в Калифорнии и на Аляске порождала надежды на быстрое и легкое обогащение. Свобода предпринимательства и обилие работы на рудниках и шахтах Мичигана и Миннесоты, в портах городов Великих Озер, на железнодорожном строительстве, на лесоперерабатывающих заводах – всё это было серьезным аргументом для переезда в страну с такими возможностями.

В 1880-х гг. в Северную Америку из Финляндии эмигрировало примерно 25 тыс. человек²². В дальнейшем к потоку из западных губерний присоединились жители центральной и восточной Финляндии. Лютеранская церковь и власти княжества осуждали эмиграцию, пытаясь всячески препятствовать оттоку населения из страны, однако никакие принятые меры не помогали²³. Пик эмиграции пришелся на 1902 г., когда случился неурожай, а над финскими юношами впервые нависла угроза прохождения военной службы в российской армии²⁴. Тогда страну покинуло 23 тыс. человек. В целом с 1880 по 1910 г. из Финляндии в Америку выехало около 280 тыс. человек²⁵, а к началу Первой мировой войны общее число эмигрантов достигло 302 тыс.

Во время войны масштабы эмиграции из Финляндии были незначительными, а в начале 1920-х гг. серьезным образом изменилась иммиграционная политика США. В 1921 г. американский конгресс принял чрезвычайный иммиграционный акт, который установил ежегодную квоту иммиграции из европейских стран в 350 тыс. человек. Более того, квоты были установлены и по отдельным странам. Они рассчитывались на основе переписи населения 1910 г. и не должны были превышать 3 % от общего числа иммигрантов данной национальности, проживавших в США в 1910 г. Новый иммиграционный закон 1924 г. снизил годичную квоту европейской иммиграции до 164 тыс. человек и ограничил ежегодную норму переселенцев до 2 % от общего числа иммигрантов той или иной национальности, проживавших в США в 1890 г. В результате квота финнов была снижена до 471 человека в год (по закону 1921 г. она составляла 3921 человека в год)²⁶.

После принятия этих законов основной поток финской эмиграции переориентировался на Канаду. Если с 1901 по 1920 г. в Канаду приехало чуть больше 20 тыс. финнов, то с 1921 по 1930 г. число финских иммигрантов составило уже 36 тыс. Половина из них прибыла в Канаду перед самой депрессией – 18 448 чел. за 19261929 гг. Не успев как следует обосноваться, эти новые иммигранты стали наиболее уязвимой частью диаспоры во время экономического кризиса²⁷.

В целом из общего числа финнов, эмигрировавших в Северную Америку в 1870–1930 гг., примерно 63 % составляли мужчины, около 70 % переселенцев были в возрасте от 15 до 34 лет, почти все они (на 90 %) были сельскими жителями²⁸. Примерно треть эмигрантов вернулась из Америки на родину. Согласно данным переписей, в 1930 г. в США проживали 320 500 финнов (как родившихся в Финляндии, так и их детей), в 1931 г. в Канаде – 43 600²⁹.

Иммигранты селились преимущественно в тех районах, где климатические и географические условия были схожи с их родными. В США больше всего финских переселенцев обосновалось в штатах Мичиган и Миннесота (41,2 % всей финской диаспоры в 1930 г.); в Канаде основным местом их расселения стала провинция Онтарио (62,3 % в 1931 г.)³⁰. Мужчины работали на шахтах и рудниках, лесозаготовках, на строительстве железных дорог, многим удалось устроиться рабочими на крупные заводы и фабрики или создать свою ферму; финские женщины были востребованы в качестве прислуги.

Ааррэ Лекандер, первенец в семье канадских финнов Валтера и Ауне Лекандеров. Провинция Саскачеван, Канада. Фотография сделана летом 1931 г., за несколько месяцев до отъезда семьи в СССР. Из личного архива В. В. Лекандера

Вместе с тем интеграция в новое общество оказалась для финских иммигрантов достаточно сложной. Финны натурализовались медленно, прежде всего из-за того, что им трудно давался английский язык. По этой причине они старались сохранить тесные связи внутри своей диаспоры, расселяясь компактно и создавая многочисленные церковные и общественные организации, общества, клубы, коммуны, где могли использовать родной язык. Многие из переселенцев рубежа веков так и не освоили английский, всю жизнь вращаясь в финноязычной среде. Лингвистические контакты между иммигрантами и их англоязычными соседями привели в 19201930-х гг. к формированию нового креольского языка, так называемого финглиш (Finglish). Из финского языка он заимствовал грамматическую структуру, а из английского – словарный запас, в результате чего получались фразы вроде «karalla raidemme daun-taunille»³¹, звучавшие для окружающих весьма экзотично. Местное население оценивало финнов как довольно странных, непонятных людей, живущих в своем замкнутом мире³².

Театральный кружок в финском клубе, конец 1920-х или начало 1930-х гг. Провинция Саскачеван, Канада. Из личного архива В. В. Лекандера

Однако в своей среде финские переселенцы были очень активны в сферах социальной, общественной и культурной жизни. Первыми и самыми главными организациями американских финнов стали церкви и трезвеннические общества. В конце XIX в. произошел масштабный раскол внутри финского сообщества на религиозной и политической почве. С одной стороны выступали религиозные финны, придерживавшиеся консервативных убеждений и относящиеся критически к социализму не только из-за неприятия его экономических основ, но и из-за его враждебного отношения к религии. Они, как правило, стремились сохранить финское религиозное самосознание и быть принятыми в новое общество. С другой стороны, среди финнов-иммигрантов получали распространение леворадикальные идеи, что во многом объяснялось несбывшимися надеждами и разочарованием в «стране носорогов», как саркастически стали называть США некоторые из них³³. Широкому распространению леворадикальных взглядов (по различным оценкам, их разделял каждый пятый или даже четвертый иммигрант³⁴) способствовали и многочисленные финские политические, общественные, кооперативные организации, а также рабочая финноязычная пресса³⁵. Левый активизм способствовал распространению антифинских настроений в американском обществе и служил поводом для подозрений со стороны правительств США и Канады. Это в свою очередь еще более осложняло положение иммигрантов и способствовало дальнейшему росту радикальных настроений.

Здание, в котором располагался финский рабочий клуб, конец 1920-х или начало 1930-х гг. Провинция Саскачеван, Канада

Революция в России и гражданская война в Финляндии усилили враждебность между двумя лагерями североамериканских финнов. В течение 1920-х гг., предшествовавших иммиграции в Карелию, в финском этническом сообществе окончательно оформились два различных социальных мира, которые фактически не пересекались³⁶.

Миграция на восток

В Россию массовая миграция финнов началась уже в первой половине XIX в., почти сразу после присоединения Финляндии к Российской империи. Как и более поздняя иммиграция в Северную Америку, она также была вызвана нараставшим аграрным перенаселением. Огромная масса бедноты не могла найти постоянную работу и вступала в конфликт с довольно жестким законодательством о бродяжничестве. Емкий русский рынок рабочей силы в этом отношении для многих был выходом из создавшегося положения, тем более что финляндцы, по крайней мере до реформы 1861 г., были более свободной категорией рабочей силы, нежели закрепощенное российское крестьянство. Стимулировали миграцию и частые неурожаи, вызывавшие голод и разорение широких слоев населения.

С конца 1880-х гг. приток финнов в Россию значительно уменьшился, небольшой рост наблюдался лишь во время благоприятной экономической конъюнктуры конца 1890-х гг. и в годы Первой мировой войны, во время строительства Мурманской железной дороги. Сокращение потока переселенцев было вызвано изменениями в экономике Финляндии и России, ростом российского промышленного пролетариата и, наконец, осложнением политической обстановки в связи с наступлением царизма на финляндскую автономию. На рубеже столетий основной поток эмиграции из княжества шел в другом направлении – в Северную Америку.

Переселенческое движение XIX в. носило приграничный характер: большая часть финляндских иммигрантов расселялась в северо-западных российских губерниях – Петербургской, Олонецкой, Архангельской, и это главным образом были жители восточных регионов Финляндии. В 1897 г., по данным первой всероссийской переписи населения, в империи насчитывалось 36 тыс. финляндских уроженцев, 98 % из них (35 тыс.) проживало в Европейской России³⁷.

Основным районом иммиграции являлся Санкт-Петербург и Санкт-Петербургская губерния, где было сосредоточено свыше 80 % всех переселенцев. Петербург был столицей империи, огромным для своего времени мегаполисом и находился на расстоянии всего 32 км от границы 1812 г. Естественно, он оказывал существенное влияние на жизнь населения по другую сторону границы посредством сухопутной и морской крестьянской торговли, перевозок грузов и предоставления рынка для ремесленной продукции. В середине XIX в. из Финляндии в Петербург ежегодно совершалось свыше 10 тыс. торговых поездок. Благодаря тесным контактам переселенцы могли легко узнать об условиях жизни и деятельности, ожидавших их на новом месте. Одной из важнейших причин миграции финнов в российскую столицу следует считать высокую экономическую конъюнктуру региона и притягательность петербургского рынка рабочей силы. Около половины финских мигрантов были выходцами из городов, значительная часть из них относилась к сравнительно высокооплачиваемым категориям, в частности это были ремесленники и квалифицированные рабочие³⁸.

Точную численность финляндцев в Петербурге в отдельные периоды определить чрезвычайно трудно, поскольку шло постоянное переселение в том и в другом направлениях. Передвижения носили самый разнообразный характер – от кратких поездок на несколько дней на работу до переездов на постоянное место жительства. Максимальной численности финское население российской столицы достигло, очевидно, к началу 1880-х гг. – 22 тыс. в 1881 г. Затем оно начало сокращаться: в 1910 г. в Петербурге проживало 15 тыс. финляндских уроженцев и их потомков³⁹.

Свыше 80 % всех петербургских финнов было занято в промышленности и ремеслах. Наиболее характерными для них были профессии ткача, прядильщика, сапожника, портного, столяра. Очень многие работали в металлургической промышленности, специфически финской была профессия трубочиста, в которой финляндцы составляли более половины всех специалистов⁴⁰. Петербург играл важнейшую роль в деле обучения финнов разным профессиям, прежде всего таким как часовых и золотых дел мастера. В фирме Фаберже, например, в середине века каждый второй из ведущих мастеров говорил на финском языке⁴¹. В окрестностях столицы финны занимались в основном извозом и торговлей.

Условия общественной жизни и небольшие расстояния благоприятствовали эмиграции из Финляндии женщин, доля которых в общем потоке переселенцев достигала 50–60 % во второй половине столетия. Работали финки главным образом в качестве домашней прислуги (свыше 60 %), а также в промышленности (преимущественно текстильной) и различных ремеслах⁴².

Для большинства переселенцев пребывание в Петербурге и губернии носило временный характер. Заработав или обучившись ремеслу, многие возвращались на родину. Составляя интегрированную часть многонационального петербургского общества, финны практически не растворялись в нем. Консолидирующую роль выполняла лютеранская церковь. Приходы были для финнов центрами национальной духовной культуры, местом единения с родиной. Переселенцы имели свои общества и газеты, все они были финноязычными и находились под сильным влиянием, идущим из Финляндии⁴³. Сохранению этнической общности способствовали тесные контакты с родиной, недостаточное знание языка и, наконец, вполне нормальная демографическая структура диаспоры. В период революции и гражданской войны большая часть переселенцев вернулась в Финляндию.

Переселение финляндцев в другие регионы Европейской России – Олонецкую и Архангельскую губернии – было обусловлено иными факторами, что отразилось и на социальном составе мигрантов. Для финнов, уходивших в северные районы российской губернии, важным стимулом к эмиграции становились частые неурожаи. Это подтверждается отчетливыми пиками переселенчества в голодные годы и преимущественно крестьянским составом мигрантов.

В Олонецкой губернии первые финские колонисты появились в 1830-е гг., однако особенно быстро количество переселенцев росло во второй половине столетия. К концу века численность финского населения Олонецкой губернии достигла 3 тыс. человек и оставалась на этом уровне вплоть до 1917 г. (1 % от всего населения). Доля мужчин и женщин в диаспоре была примерно равной; довольно высок был процент детей и молодежи в возрасте до 20 лет (в среднем свыше 40 %)⁴⁴. Финны были заняты в промышленности, ремеслах, на строительных работах и лесозаготовках. Весьма распространенными являлись профессии столяра, плотника, портного, сапожника, печника. Занимались они и сплавом леса, работали в сельском хозяйстве, на речном транспорте (в том числе в качестве бурлаков). Женщины нанимались в услужение в богатые дома. Переселение в Олонецкую губернию, как и в Петербургскую, было для большинства финляндцев явлением временным – в конце столетия диаспора на 90 % состояла из мигрантов первого поколения. В 19171918 гг. около 70 % финнов вернулись на родину⁴⁵.

В Архангельской губернии финны концентрировались на Мурманском побережье. Первые поселения появились здесь в голодные для Финляндии 1860-е гг. Стимулом к миграции стали и правительственные постановления 1868, 1876 и 1890 гг., предоставлявшие льготы колонистам Мурмана, как россиянам, так и иностранцам, принявшим российское подданство. В отличие от Петербургской и Олонецкой губерний, на Кольский полуостров финны переезжали с намерением прочно обосноваться на новом месте. Колонисты селились по побережью Баренцева моря (Кольский залив) и вдоль реки Туломы⁴⁶. К концу столетия здесь появился уже целый ряд поселений, в которых сохранялся традиционный для финской деревни уклад жизни.

В 1897 г. численность финнов на Кольском полуострове составляла 1276 человек (645 мужчин и 631 женщина). Лишь половина из них (650 человек) являлись мигрантами первого поколения (83 % – уроженцы губернии Оулу). Еще ниже был процент тех, кто оставался финляндским подданным (428 человек, 33 %). Диаспора имела нормальную демографическую структуру с благоприятными перспективами развития – 50 % составляли дети и молодежь в возрасте до 20 лет⁴⁷. Основным занятием финнов являлись рыбный промысел и охота (55 % самодеятельного населения). Трудились они также в животноводстве и земледелии, занимались обработкой дерева, продуктов животноводства, изготовлением одежды и строительными работами. Большинство женщин в возрасте старше 20 лет (свыше 80 %) находилось на иждивении мужей, занимаясь домашним хозяйством и детьми⁴⁸. В годы Первой мировой войны численность финского населения Кольского полуострова значительно возросла в связи со строительством Мурманской железной дороги, и в 1915 г. здесь проживали 2793 человека (19 % от всего населения края)⁴⁹. В отличие от иммигрантов в других регионах России, после 1917 г. большинство финских колонистов осталось жить на мурманском побережье.

Годы революции и гражданской войны внесли существенные коррективы в численность и социальный состав финского населения России – большая часть финнов, как уже отмечалось, вернулась на родину, и в советское время диаспора формировалась фактически заново. С 1918 по 1935 г. было три больших иммиграционных волны, вызванных к жизни целым комплексом политических и экономических причин и обусловленных изменениями, произошедшими в мире после российской революции. По причинам миграции, времени прибытия и месту исхода финских иммигрантов советского периода можно условно разделить на три основные группы – политэмигранты (красные финны), перебежчики и североамериканские переселенцы.

Первая большая волна эмиграции из Финляндии связана с окончанием там гражданской войны в мае 1918 г. Междоусобная война была недолгой, но кровавой: собственно боевые действия продлились всего два месяца, но красный и белый террор, а также послевоенные репрессии победителей по отношению к побежденным унесли жизни 30 тыс. человек (из них потери красных составили 25 тыс.). После победы белых еще свыше 60 тыс. человек было приговорено к различным срокам заключения, и, хотя большинство из них к концу 1918 г. были отпущены на свободу как условно осужденные, для красных участников событий угроза политических преследований оставалась более чем реальной⁵⁰. Спасаясь от преследований, весной 1918 г. тысячи красных финнов и членов их семей покинули страну. Часть эмигрантов бежали в Швецию и другие государства, но большинство предпочли искать убежища в Советской России. В апреле-мае 1918 г. в Петроград прибыло 6 тыс. беженцев⁵¹. Первоначально их размещали в самом Петрограде и городе Буй (сейчас Костромская область), где был создан специальный эвакопункт. Оттуда людей направляли в Вологду, Кострому, Муром, Москву, Нижний Новгород, Мурманск, Петрозаводск, на Урал и в Сибирь. К концу лета основная масса иммигрантов была трудоустроена, а большинство способных к военной службе мужчин добровольно вступили в финские национальные соединения Красной армии. После окончания гражданской войны основная масса политэмигрантов была сосредоточена в Европейской России, точнее, ее северо-западном регионе, чему в немалой степени способствовала политика, проводимая руководством страны.

Политэмигранты и их семьи продолжали прибывать в Россию вплоть до начала 1930-х гг. Являясь наиболее активной в политическом отношении частью диаспоры и будучи в большинстве своем членами ВКП(б) и номенклатурными работниками, люди эти постоянно перебрасывались с места на место по воле партийных органов, что чрезвычайно затрудняет подсчеты. Общая численность финских политэмигрантов в Советской России, по различным подсчетам, достигала от 10 до 13 тыс. человек⁵².

На начало 1930-х гг. пришлись две другие крупные иммиграционные волны. Одна из них явилась следствием экономического (а отчасти и политического) кризиса в Финляндии. Начиная с 1930 г. большие группы людей, спасаясь от голода и безработицы, стихийно переходили финляндско-советскую границу на всем ее протяжении. Определенную роль сыграла и пропагандистская кампания, развернутая карельским руководством и финляндскими коммунистами в связи с политикой вербовки рабочих кадров. По различным оценкам, в 1930–1934 гг. из Финляндии в Советский Союз ушло от 12 до 15 тыс. человек⁵³. Эта категория иммигрантов сразу же попадала в карантинные лагеря ОГПУ, откуда после проверки людей направляли на работу в различные регионы Союза или в систему ГУЛАГа (за нелегальный переход границы тогда давали до трех лет лагерей). После 1932 г. большую часть перебежчиков оставляли работать в непограничных районах Карелии и Ленинградской области. В отличие от остальных иммигрантов, финпере-бежчики (как их именовали в документах тех лет) оказались в самых худших условиях, мало отличимых от лагерных. Они жили в специальных поселках, находились под постоянным контролем ОГПУ, не имели документов и не могли самостоятельно покидать место работы. Практически все, вне зависимости от профессии, использовались на тяжелых строительных, лесозаготовительных или горно-рудных работах⁵⁴.

Другой иммиграционной волной был массовый переезд в Карелию североамериканских финнов. Уже в 1920-е гг. в Россию начали прибывать первые группы переселенцев, эмигрировавших ранее из Финляндии в США и Канаду, однако массовый характер эмиграция финнов из Северной Америки приобрела в начале 1930-х гг.

Красные финны и карельская автономия

Карелия, расположенная по обе стороны финляндско-российской границы, относится к типичным для Европы историческим пограничным регионам, которые часто становились объектом международных конфликтов и для которых были характерны периодические изменения государственной принадлежности. Постоянные поселения образовались в Карелии к началу IX в. К тому времени карелы, отколовшись от других финских племен, уже сформировали обособленное племя, основной территорией расселения которого был Карельский перешеек и Северное Приладожье. Период неразделенной Карелии длился вплоть до начала XIV в., однако уже в начале XII столетия эти территории стали полем битвы запада и востока – Швеции и Новгородского государства. В западной части Карельского перешейка постоянно усиливалось влияние Швеции и шло насаждение католической веры, восточные же карелы попали под влияние Новгорода и русского православия. Подданными двух государств официально карелы оказались впервые в 1323 г., когда Швеция и Новгород произвели раздел их земель⁵⁵. С тех пор на протяжении многих веков государственная граница разделяла финскую и русскую Карелии, а статус и местоположение самой границы неоднократно менялись.

На протяжении XV–XVII вв. карелы, стараясь покинуть конфликтные приграничные территории, расселялись всё дальше на северо-восток, колонизуя вместе с русскими обширные территории между Ладожским и Онежским озерами и Белым морем. К началу XIX в., когда в результате последней в истории русско-шведской войны Россия присоединила Финляндию, восточные карелы проживали на территории двух российских губерний – Олонецкой и Архангельской (так называемые Олонецкая и Беломорская Карелии). Беломорской Карелии суждено было сыграть существенную роль в истории финской культуры: именно здесь в 1820-1840-х гг. Элиасом Лённротом была записана большая часть старинных рун для финского национального эпоса

«Калевала»⁵⁶. С середины XIX в. Карелия служила источником вдохновения для финских писателей и поэтов, художников и композиторов (течение «карелианизма»)⁵⁷. Всё это играло важнейшую роль в пробуждении финской нации и формировании национальной идентичности.

Со второй половины XIX в. культурный и этнографический интерес финских образованных кругов к Карелии постепенно преобразовался в ирредентистские стремления, нашедшие воплощение в политической идее Великой Финляндии. Сторонники Великой Финляндии, исповедовавшие как политические, так и этнонацио-нальные идеалы, стали говорить о «естественной Финляндии», под которой подразумевалось единое целое, состоящее из Финляндии, Восточной Карелии и Кольского полуострова⁵⁸. Финский ирредентизм не был чем-то исключительным: по всей Европе шло формирование аналогичных форм национально-географического воображения, ставших одним из наиболее эффективных инструментов мобилизации европейского населения в целях нациестроительства. В начале XX в. доктрина Великой Финляндии достигла международного масштаба в виде восточно-карельского вопроса, в котором изначально имели место как просветительско-гуманитарные черты, так и профинская идеологическая окраска⁵⁹.

Революция 1917 г. и последовавшая гражданская война в России привели к распаду Российской империи, в том числе к провозглашению независимости Финляндией. В 1918–1922 гг. финские добровольцы предприняли несколько попыток присоединить ряд российских территорий, населенных карелами, военным путем, в то время как официальный Хельсинки пытался добиться того же самого с помощью дипломатии⁶⁰. Одним из аргументов присоединения к Финляндии «соплеменных» территорий было отсутствие у восточных карелов автономии и права на самоопределение. Это стало одной из причин, по которым в 1920 г. советское правительство объявило о создании карельской автономной республики⁶¹. Первоначально она называлась Карельская Трудовая Коммуна, а с 1923 г. – Автономная Карельская Советская Социалистическая Республика⁶². К началу 1922 г., когда финляндские дипломаты вынесли вопрос о международном статусе Советской Карелии на рассмотрение Лиги Наций, аргументируя это стремлением карельского населения к самоопределению, у советского правительства был весомый контраргумент: автономия в составе РСФСР уже являлась выбранной самими карелами формой национального самоопределения⁶³.

Красные финны, руководившие Советской Карелией в 1920–1935 гг.:

Эдвард Гюллинг (четвертый справа, с тростью в руке), председатель Совета народных комиссаров КАССР, и Густав (Кустаа) Ровио (третий справа, в черном пальто), первый секретарь карельского обкома ВКП(б). Первомайский парад 1930 г. в Петрозаводске.

Фото Г. А. Анкудинова из фондов Национального архива Республики Карелия

Внешнеполитические соображения были важными, но не единственными факторами, стоявшими за созданием автономной Карелии. К 1920 г. гражданская война в России подходила к концу, и перед большевиками вставал ряд новых проблем, связанных с управлением огромными территориями, доставшимися им в наследство от Российской империи. Принуждение военной силой (имевшее место в западных и северных областях Карелии) не могло быть долгосрочной стратегией. Для сохранения власти в стране, где значительная часть населения относилась к советскому правительству настороженно, а многие и откровенно враждебно, большевики полагались на разветвленный партийный и советский аппарат, представители которого контролировали ключевые сферы общественной, политической и культурной жизни. Этот же аппарат, по замыслам большевиков, должен был сыграть ключевую роль в просвещении и политическом перевоспитании непролетарских слоев общества – в первую очередь крестьянства – и в преобразовании местных сообществ в составные части новой общности советских людей. В этом отношении принципы государственного управления в ранний советский период напоминали методы колониальной администрации с той основной разницей, что функции колониальных чиновников выполнялись советской и партийной бюрократией, а сами колониальные практики были направлены на внутреннюю, а не внешнюю колонизацию.

В современной историографии рост интереса к концепции внутренней колонизации связан с монографией Александра Эткинда⁶⁴, получившей широкий (и неоднозначный) резонанс в научном сообществе⁶⁵. Несмотря на натянутую доказательную базу, монография Эткинда стимулировала другие исследования, в том числе на материалах советского периода⁶⁶, а понятие внутренней колонизации оказалось полезным для переосмысления исторических форм взаимодействия между государственной властью и территорией, на которую распространялся ее суверенитет. Данные исследования, в частности, показали, что советский государственный аппарат нередко относился к территории страны как к колонии, а к ее жителям как к колониальным субъектам, в массы которых необходимо нести цивилизацию и культуру. После окончания гражданской войны темную, безграмотную, мелкобуржуазную и нередко открыто контрреволюционную Россию необходимо было колонизировать новыми советскими идеями, новым советским бытом и новыми советскими людьми, которых можно было воспитать из имеющегося населения, но которые могли прийти и извне. В Советской Карелии такими новыми людьми стали финские политэмигранты. Собственно автором проектов, определивших облик создаваемой карельской автономии, был бывший член финляндского парламента от социал-демократической партии Финляндии (СДПФ), доктор философии и «красный финн» Эдвард Гюллинг.

Гюллинг родился в 1881 г. в городке Икаалинен в достаточно состоятельной финско-шведской семье и с детства был двуязычным. В 1903 г., после трех лет занятий в Хельсинкском университете, он защитил магистерскую диссертацию об экономическом положении сельскохозяйственных рабочих в области Икаалинен. Его докторская диссертация была посвящена чрезвычайно актуальному для Финляндии начала ХХ в. торпарскому вопросу (истории финских крестьян-арендаторов – торпарей)⁶⁷. Во время учебы в университете Гюллинг увлекся не только вопросами экономики и статистики, но и социал-демократическими идеями, широко распространенными в начале ХХ в. среди студенческой молодежи. В 1904 г. он вступил в СДПФ и благодаря своим исследованиям по торпарскому вопросу вскоре стал ведущим партийным специалистом в области аграрной политики. На выборах 1908 г. Гюллинг впервые избрался в парламент от СДПФ, позже его избирали повторно – в 1911 и 1917 гг.⁶⁸ Перед ним открывалась и университетская карьера – с 1910 г. он являлся доцентом статистики Хельсинкского университета.

Внутри СДПФ Гюллинг занимал особую позицию, настаивая на сотрудничестве с партией «Аграрный союз» с целью проведения социальных реформ. Он был одним из немногих, кто старался до последнего не допустить поляризации финского общества и тем самым избежать гражданской войны. Изо всей верхушки СДПФ лишь двое голосовали против инспирированного красными гражданского переворота (30 января 1918 г.), и одним из них был Гюллинг. После того как гражданская война всё же началась, Гюллинг в знак протеста в течение недели не занимал никаких постов, и лишь убедившись, что большинство рабочих не поддерживало его позицию, принял пост уполномоченного по финансовым вопросам в правительстве красных. Его стремления к компромиссу и миру с белыми окончательно сошли на нет после того, как белое правительство обратилось за помощью к правительству Германии, чтобы обеспечить окончательный разгром красных повстанцев. Когда советское правительство рекомендовало красным финнам прекратить сопротивление и эмигрировать в Россию, теперь уже Гюллинг выступил за решительное продолжение борьбы⁶⁹. Он единственный изо всего партийного руководства отказался бежать в Россию, остался в подполье, а затем нелегально перебрался в Швецию.

В Швеции Гюллинг активно заинтересовался карельским вопросом, с которым он частично уже сталкивался во время переговоров с правительством Советской России. Вначале он не верил в победу большевиков в российской гражданской войне и проектировал объединение Скандинавии в федерацию с присоединением к ней автономной российской Карелии⁷⁰. Убедившись, что большевики в России побеждают с широкой, как ему казалось, народной поддержкой, он создал новый проект, в соответствии с которым автономная российская Карелия оставалась бы в составе Советской России и становилась плацдармом для эскалации социалистической революции на европейский север. По мнению Гюллинга, посредством образования «особой Карельской коммуны, границами которой были бы Белое море, Онежское озеро, финляндская граница и Ледовитый океан», советскому правительству удалось бы разрешить две главные проблемы: удовлетворить национальные интересы карельского населения и лишить Финляндию оснований претендовать на эти территории⁷¹. Он считал, что претворять в жизнь эти идеи должны те, кто хорошо понимает суть карельского вопроса, а именно красные финны. Следствием этих предложений и переговоров Гюллинга с наркоминделом РСФСР Чичериным, а также Лениным и Сталиным, стало решение советского правительства об образовании из местностей Олонецкой и Архангельской губерний, населенных карелами, автономного областного объединения – Карельской Трудовой Коммуны (далее КТК). Эдвард Гюллинг стал первым руководителем карельской автономной республики (1920–1935 гг.).

Таким образом, Советская Карелия возникла в результате переплетения и борьбы идей, истоки которых лежали в националистических устремлениях, дипломатических переговорах, колониальных практиках и революционных ожиданиях. Финские националисты XIX в. первыми начали рассуждать о Карелии в терминах национального самоопределения; их последователи ХХ в. воспользовались крушением Российской империи, чтобы мечом и дипломатией заявить свои права на Карелию; это в свою очередь подтолкнуло советское руководство к предоставлению карелам национальной автономии. Сами карелы начали проникаться идеями самоопределения лишь под действием этих факторов в годы гражданской войны⁷².

История не знает сослагательного наклонения, и поэтому сложно рассуждать о том, могла ли появиться автономная Карелия на советской политической карте 1920 г. без финского фактора, но ее концепции, траектории и даже административные границы сложились под влиянием идей финского национализма и их критического освоения в коммунистической риторике и практике. Разногласия, существовавшие в московском руководстве относительно статуса и уровня карельской автономии⁷³, не помешали тем не менее принять принципиальное решение о создании автономной республики. Поскольку местные власти к карельскому вопросу никакого интереса не проявляли, немногочисленные члены РКП(б) не вызывали доверия центра (практически все они относились к послереволюционному партийному набору), а в среде местных карельских националистов большевиков не было вовсе, при образовании автономии была сделана ставка на внешние силы – финских политэмигрантов, членов созданной в Москве в 1918 г. Коммунистической партии Финляндии (ФКП), которых большевистское руководство Советской России считало соратниками по борьбе. Красные финны имели солидный опыт партийной и государственной работы, среди них были бывшие депутаты финляндского Сейма, активные деятели ФКП и РКП(б), закаленные в революционных боях и гражданских войнах обеих стран. Образовательный уровень финнов, оказавшихся в руководстве КТК, также был существенно выше, чем у местных представителей власти: около 40 % из них имели высшее образование (против 1 % среди остальных), еще 30 % получили среднее образование (в целом по политическому руководству КТК эта доля была 10–15 %)⁷⁴. Привлечение красных финнов для управления новым автономным образованием позволило центру решить проблему отсутствия в регионе проверенных большевистских кадров и национальной интеллигенции, а также активно использовать трансграничные этнические связи политэмигрантов для распространения своего влияния на Финляндию и сопредельные государства.

Для самих красных финнов, воспитанных и получивших образование в финской культуре, которая испытала сильное влияние карелинизма XIX в., эта роль была естественной, поскольку она соответствовала их культурным стереотипам о Карелии как отсталой территории, которую нужно было поднять до уровня цивилизованного Запада, разве что Запад теперь понимался в социалистических терминах.

Наконец, в долгосрочной перспективе и советское руководство, и красные финны планировали, что российский север станет своего рода форпостом мировой революции, а Карелия превратится в «образцовую социалистическую республику, способную революционизировать соседнюю Финляндию и скандинавские страны»⁷⁵.

Первые политэмигранты начали прибывать в Карелию уже в 1918 г., но до начала 1920-х гг. их было немного, скорее всего, не более 500 человек. В начале 1920-х гг. приток красных финнов в республику вырос, и к 1926 г. численность финской диаспоры Карелии увеличилась до 2,5 тыс. человек (0,9 % от всего населения края)⁷⁶. Основными местами расселения политэмигрантов были столичный Петрозаводск и Петрозаводский уезд (49 % всего финского населения республики, причем половина из них в самом Петрозаводске), а также крупные национальные карельские районы – Ухтинский (20,4 %) и Олонецкий (13,2 %)⁷⁷. Доля финнов в составе Карельского правительства (ЦИК АКССР) в 1923–1924 гг. составляла около 26 % и около 21 % – в уездных исполнительных комитетах. Позже, в 1925–1928 гг., она была в среднем 17 % в ЦИК и около 6 % в УИКах⁷⁸. Многие иммигранты, оставаясь членами ФКП, вступали в РКП(б). В 1924–1929 гг. доля финнов в республиканской парторганизации составляла в среднем 14 %⁷⁹.

В начале 1930-х гг. финское население Карелии существенно увеличилось за счет новых волн иммиграции – перебежчиков и североамериканских переселенцев. К 1935 г. в республике проживало около 15 тыс. финнов – половина всей российской диаспоры⁸⁰. Составляя в начале 1920-х гг. менее одного процента, а в 1933 г. лишь 3,2 % от всего населения края, финны на протяжении 15 лет занимали видные должности в советском партийном государственном аппарате, руководили крупными предприятиями, учреждениями, организациями вроде МОПРа и Осоавиахима, работали в области культуры, образования, науки, оставив заметный след в истории своей новой родины (так называемый финский период истории Карелии, 1920–1935 гг.)⁸¹. Многие становились кадровыми военными – значительную часть рядового состава и почти весь офицерский корпус Карельской егерской бригады (национальных войск республики) составляли военнослужащие финской национальности.

Таким образом, своеобразие этнической и политической ситуации в Советской Карелии в 1920-е – начале 1930-х гг. заключалось в том, что у руля в республике с русским и карельским населением (причем карелы даже не составляли большинства, хотя и дали название автономии) находилась небольшая группа финнов-политэмигрантов, которые сыграли ключевую роль в строительстве национальной карельской автономии. Подобная ситуация могла сохраняться только при условии полного одобрения политики красных финнов в республике со стороны руководства страны. Как только отношение московских властей к приграничной автономии и деятельности правительства Гюллинга изменилось, пришел конец финскому периоду в истории Карелии.

Глава 2
Переселенческая политика советской власти и правительства АКССР

Особенности иммиграционной политики советской власти

Для России явление иммиграции уходит своими корнями в глубокое прошлое. Несмотря на многочисленное население, в стране всегда ощущался дефицит рабочих рук. Для амбициозных планов российских правителей часто не хватало квалифицированных специалистов, а обширные необжитые районы испытывали недостаток даже в неквалифицированных работниках. Обе эти проблемы старались решить за счет привлечения иностранцев еще со времен Ивана Грозного – первые Иноземные слободы (места поселения иностранцев в русских городах) появились в России в XVI в. При Петре I приток иностранцев в страну существенно возрос, а при Екатерине II началась широкая колонизация европейцами (прежде всего немцами) пустовавших земель Поволжья и Причерноморья⁸². Столь же масштабной была и экономическая миграция в приграничные районы Российской империи во второй половине XIX в., в первую очередь корейцев, китайцев и финнов⁸³. Колонисты и переселенцы получали значительные льготы от правительства для освоения новых земель, включая освобождение от воинской повинности, право не платить налоги в течение длительного времени и др.

Перед советской властью также довольно быстро встала проблема формирования собственной иммиграционной политики. Еще в годы Гражданской войны во многих западных странах началось движение в поддержку «республики рабочих и крестьян». Нередко на митингах солидарности рабочие объявляли о своем желании отправиться в страну советов строить новую жизнь. Во многих случаях такие резолюции принимались во время забастовок, чтобы лишний раз припугнуть работодателей радикализмом. Однако было много и тех, кто действительно желал переселиться в Советскую Россию, в частности в Германии, которая в начале 1920-х гг. переживала тяжелый экономический кризис. О своем намерении ехать в Советскую Россию заявили тысячи немцев, а многие отправлялись в путь безо всякого разрешения с германской или советской стороны⁸⁴.

В 1919 г. в советских государственных учреждениях, ВСНХ и Наркомземе начались переговоры о переселении в Россию западноевропейских рабочих для работы в промышленности и сельском хозяйстве. Весной 1920 г. Совнарком принял ряд постановлений, определявших условия иммиграции сельскохозяйственных и промышленных рабочих из Западной Европы⁸⁵. Изначально они касались переселенцев из Германии, но впоследствии послужили основой при заключении договоров и с другими иммигрантами. Основной смысл всех документов, регламентировавших иммиграцию германских квалифицированных рабочих определенных профессий, сводился к распределению их на работу группами на фабриках, заводах и в совхозах, чтобы обеспечить таким путем рост производства. Переселенцам предоставлялся ряд льгот по сравнению с остальными гражданами РСФСР: освобождение на 5 лет от уплаты государственных и местных налогов, освобождение от отбывания воинской повинности при условии выполнения норм производства и исполнения законов. Предусматривались и повышенная оплата их труда и дополнительное снабжение, «связанное с увеличением производительности труда». Предпочтение отдавалось холостым и малосемейным рабочим⁸⁶.

Стремление правительства привлечь в страну трудовых иммигрантов, вооруженных дефицитными инструментами и передовыми знаниями, изначально натыкалось на сопротивление различных ведомств, каждое из которых старалось сделать так, чтобы льготы переселенцам оплачивал кто-нибудь другой. В документах Совнаркома, приложенных к постановлениям, отчетливо видна «конкуренция» ведомств и параллелизм в решении вопросов, связанных с переселением из-за рубежа⁸⁷. Некоторые исследователи, указывая на бюрократическое сопротивление со стороны советских ведомств, а также на общую экономическую разруху в России в годы Гражданской войны, считают это доказательством того, что переселенческое движение носило исключительно идеологический характер и не имело никакой экономической мотивации⁸⁸. Однако сами советские руководители неизбежно подчеркивали экономический характер иммиграции рабочих в Советскую Россию. Решающим в тех условиях оказалось заявление Ленина о том, что «десяток, сотня иностранных высококвалифицированных рабочих могли бы обучить сотню и тысячу рядом с ними работающих наших русских рабочих», а потому привлечение иностранцев и желательно, и необходимо⁸⁹. Впрочем, важна была и идеологическая составляющая иммиграции: тот же Ленин опасался, что из-за трудных условий жизни иммигранты начнут массово возвращаться домой и тем самым нанесут ущерб международной репутации Советской России. Именно поэтому он неоднократно настаивал на необходимости получения от германских делегатов, которые приезжали в Россию для ведения переговоров о переселении, расписки, подтверждавшей, что они знакомы со всеми трудностями жизни рабочих в России⁹⁰.

Другим потенциальным источником массовой иммиграции были США. Правда, ехать в Россию здесь собирались в основном не американцы, а не сумевшие вписаться в американскую жизнь эмигранты, в том числе и из самой России. Иммиграция и реэмиграция происходили под девизом помощи восстановлению советского хозяйства. В конце 1920 и начале 1921 г. в Россию прибыло примерно 16 тыс. иммигрантов из США, часто не имевших на руках разрешения на въезд. Все реэмигранты (возможно, за исключением политических) и иностранные иммигранты по собственному решению и в соответствии с условиями въезда в советскую страну приобретали технические средства для предстоящей работы и обеспечивали себя всем необходимым на два года⁹¹.

Советская промышленность действительно нуждалась в квалифицированных рабочих, поскольку с 1917 по 1920 г. число рабочих в России сократилось с 2,6 до 1,2 млн человек Из-за нехватки продуктов питания многие покидали город и уходили в деревню⁹². Советское сельское хозяйство оставалось на чрезвычайно низком уровне развития – даже в 1928 г. в 5,5 млн крестьянских хозяйств всё еще использовали соху, а половина урожая зерновых собиралась серпами или косами⁹³. В этой связи иммиграция иностранных фермеров с их современной технологией обработки земли казалась правительству чрезвычайно уместной. И в целом трудовая иммиграция поощрялась как по идеологическим, так и по экономическим причинам до второй половины 1921 г.

Вместе с тем практика приема первых иммигрантов показала нереальность замысла о массовом переселении иностранных рабочих. Практическое воплощение иммиграционных планов столкнулось с серьезными трудностями, такими как нехватка жилья и продовольствия, а резкое сокращение промышленного производства из-за Гражданской войны и международной изоляции привело к тому, что советская промышленность была неспособна трудоустроить лишние рабочие руки, прибывающие из-за границы. Иммиграция порождала конфликты, а не солидарность между советским и международным пролетариатом⁹⁴. Эти обстоятельства, как и перемены, происходившие в стране, оказали влияние на последующие правительственные решения относительно масштабов и форм иммиграции и реэмиграции.

Первые ограничения на въезд трудовых иммигрантов были введены в РСФСР в июне 1921 г.⁹⁵ В мае 1922 г. Совет труда и обороны постановил «считать в настоящее время необходимым максимальное сокращение иммиграции и допущение к въезду в РСФСР только тех групп рабочих, относительно которых имеется полная гарантия, что они найдут необходимый заработок на территории республики»⁹⁶. На практике этот закон остановил иммиграцию в Россию, за исключением въезжающих из США, поскольку этот иммиграционный поток приносил советскому правительству существенные практические выгоды. В начале 1920-х гг. много американских шахтеров было занято в горной промышленности на Кузбассе⁹⁷, и тогда же в разных частях страны появились американские сельскохозяйственные коммуны, которые вели хозяйство с невиданной аккуратностью и эффективностью⁹⁸. По оценкам советских исследователей, в период между 1920 и 1925 гг. в РСФСР/СССР въехало примерно 20 тыс. иммигрантов из США и Канады⁹⁹. Первые американские и канадские финны были частью этого иммиграционного потока. В 1922 г. в Ростовской области американскими финнами была основана коммуна «Kylväjä» («Сеятель»), несколько позже возникли коммуны «Säde» («Луч», 1925 г.) в Карелии и «Työ» («Труд», 1927 г.) под Ленинградом¹⁰⁰.

Исходя из экономических соображений и в целях уменьшения общего числа иммигрантов правительство установило высокий имущественный и денежный ценз для въезжающих иностранцев. С 1923 г. непременным условием допуска иммигрантов в СССР являлся ввоз основного и оборотного капитала в количестве, обеспечивающем организацию и ведение хозяйства. Размер и форма такого капитала определялись договором, заключаемым между фермерами и советскими властями. Правда, заинтересованное в поднятии целинных земель советское правительство предоставило селившимся на них ряд льгот. Например, по особому соглашению в счет арендной платы могли засчитываться специальные агрокультурные мероприятия¹⁰¹.

В 1923–1924 гг. о промышленной иммиграции уже не было речи. Из-за общего промышленного кризиса, отсутствия топлива и заказов закрылись многие фабрики, что привело к безработице. С 1924 г. еще больше осложнилась процедура оформления въезда иммигрантов, они должны были сами нести все расходы по переезду и транспортировке машин и сельскохозяйственного оборудования. Правда, плату за проезд с иммигрантов взимали по сниженным тарифам, а ввозимый ими инвентарь не подлежал таможенному обложению. Но из прямых льгот оставались теперь лишь послабления по уплате налогов и отбыванию воинской повинности. С 1925 г., в дополнение ко всем ограничениям, введенным ранее, непременным условием въезда в СССР трудовых мигрантов стала их организация в сельскохозяйственные коммуны, артели или кооперативы по уставам аналогичных объединений, уже существующих в СССР¹⁰². Полностью иммиграционный процесс оборвался в 1927 г., когда советское правительство запретило сельскохозяйственную иммиграцию¹⁰³.

Новый поворот в иммиграционной политике советской власти был связан с начавшейся в 1928 г. индустриализацией. В СССР снова возникла нужда в рабочих руках и квалифицированных специалистах. С одной стороны, происходило дальнейшее ужесточение законодательства относительно эмиграции и иммиграции, с другой – решения XVI съезда ВКП(б) (1930 г.), взявшего курс на «расширение практики посылки за границу рабочих и специалистов и приглашение иностранных инженеров, мастеров и квалифицированных рабочих в СССР»¹⁰⁴, открыли двери новой волне иностранной трудовой иммиграции. На съезде ВКП(б) было принято решение привлечь в СССР 40 тыс. иностранных рабочих и специалистов. В классовом государстве с однопартийной системой при постоянно возрастающем влиянии партийного аппарата на все сферы жизни подобные решения принимали силу закона¹⁰⁵.

В наборе иностранных рабочих не существовало единой централизованной системы – наряду с ВСНХ приглашения исходили от самых различных ведомств и учреждений. О масштабах приглашения на работу свидетельствует тот факт, что только в советском полпредстве в Германии в начале 1930-х гг. вербовкой занимались 70 сотрудников¹⁰⁶. К концу первой пятилетки в СССР трудилось уже около 20 тыс. высококвалифицированных иностранных рабочих и специалистов (вместе с членами семей не менее 35 тыс.)¹⁰⁷. Наибольший процент приехавших по контрактам составляли иммигранты из Германии и Северной Америки.

Экономическая и переселенческая политика карельского руководства

Первые планы привлечения в Карелию финнов из США и Канады были сформулированы сразу же после революции: в мае 1918 г. об этом вели разговор с Лениным красные финны Эйно Рахья и Эдвард Вастен¹⁰⁸. Возглавивший в 1920 г. Карельскую трудовую коммуну Эдвард Гюллинг начал собирать в республику финнов-эмигрантов, претворяя в жизнь идею о создании национальной карельско-финской автономии. С точки зрения Гюллинга, иммиграция помогала решить сразу две проблемы: нехватку рабочей силы и тот факт, что после административно-территориальной реформы 1922 г. доля финно-угорского населения в Карелии составляла чуть больше 40 %, что ставило под угрозу саму идею национальной автономии. Причем изначально речь шла не только о политэмигрантах, участниках событий 1918 г. в Финляндии. В начале 1920-х гг. Карельский ревком и Совнарком неоднократно обсуждали вопросы об использовании в экономике республики иностранной рабочей силы. В 1921–1922 гг. между КТК и финляндским профсоюзом рабочих промышленности были заключены договоры о перевозе из Финляндии квалифицированной рабочей силы для лесозаводов Карелии, рубок леса и его сплава¹⁰⁹. Тогда же появились в республике и первые североамериканские финны. В 1922 г. начала работать на севере края, в селе Княжегуба (Knäsö), артель рыбаков из США. Три года спустя группа канадских рабочих и фермеров создала сельскохозяйственную коммуну «Säde» на заболоченных землях Олонецкого района в южной Карелии.

Слабозаселенная сельская Карелия действительно остро нуждалась в квалифицированной рабочей силе. В начале 1920-х гг. экономика республики находилась в катастрофическом состоянии. И без того отсталое хозяйство было подорвано Гражданской войной, многие деревни опустели – после антибольшевистского восстания 1921–1922 гг. свыше трети населения Беломорской Карелии эмигрировало в Финляндию, край остался практически безлошадным, и вскоре голод повсеместно стал реальностью¹¹⁰.

Финскому руководству Карельской коммуны удалось убедить Москву в том, что предоставление экономической автономии будет способствовать ускоренному восстановлению разрушенного хозяйства. Политический опыт и личные связи в советском руководстве позволили Гюллингу добиться для Советской Карелии особого положения в экономике РСФСР, чему во многом способствовало и пограничное положение республики¹¹¹. Еще в 1920 г. были разработаны долгосрочные экономические планы развития промышленности, энергетики, транспорта и подготовлено их финансовое обоснование. В апреле 1921 и 1922 г. по настоянию Гюллинга СНК РСФСР принял постановления о срочных работах по развитию народного хозяйства Карелии, в которых были определены первоочередные задачи подъема экономики КТК. Краеугольным камнем всей концепции было предоставление республике особых бюджетных прав, которых не имели другие автономии. Карелия получила право самостоятельно формировать свой бюджет, освобождалась от уплаты общероссийских налогов вплоть до 1924 г. и получала от государства значительные долгосрочные ссуды, в частности для строительства бумажной фабрики и электростанции в Кондопоге, развития горной промышленности, закупки продовольствия для населения. Кроме того, республиканские власти получили исключительные права распоряжаться 25 % доходов от экспорта карельского сырья для закупки за границей необходимых товаров и оборудования¹¹².

Следствием этих решений было быстрое экономическое развитие края, начавшееся уже в 1922 г. В основе экономического подъема Карелии были лесозаготовительные работы, масштаб которых к концу 1920-х гг. вырос по сравнению с 1914 г. почти в 4 раза¹¹³. Осенью 1922 г. был создан трест карельского подчинения Карел-лес, продукция которого шла в основном на нужды автономии и Мурманской железной дороги¹¹⁴. Лесозаготовки не только пополняли государственную казну, но и обеспечивали работой и дополнительным заработком крестьян, которые не в состоянии были прокормиться только сельским хозяйством. Помимо увеличения лесозаготовок удалось добиться и подъема обрабатывающей промышленности благодаря строительству бумажного комбината и затем целлюлозного завода в Кондопоге. Источником энергии для них стала электростанция, начавшая работу в 1929 г.

В период с 1923/24 до 1928/29 хозяйственных годов доля промышленности в валовом продукте Карелии выросла с 7 до 62 %. Одновременно происходило и восстановление сельского хозяйства, хотя в целом этот процесс шел медленно: лишь к концу 1920-х гг. сельскохозяйственному производству удалось достичь уровня 1913 г. Реальный рост валового производства в республике в 1920-е гг. в среднем составлял более 10 % в год¹¹⁵, а доходы в расчете на душу населения выросли с 34 рублей в 1924/25 бюджетном году до 136 рублей в 1930 г.¹¹⁶

Большое значение для роста экономики и стабилизации ситуации в республике имела так называемая «пограничная политика» Э. Гюллинга. Одним из важнейших факторов развития экономики края он считал обеспечение условий для того, чтобы карельский крестьянин смог «перейти со стадии первобытного крестьянского хозяйства на более рациональные формы товарного производства»¹¹⁷. Суть пограничной политики заключалась в предоставлении целого ряда льгот национальным пограничным районам Карелии с целью подтягивания их до уровня экономического и культурного развития центральных русских районов автономии. План экономического развития пограничной полосы предусматривал целый ряд серьезных мероприятий, включавших максимальное увеличение объема лесных разработок, сооружение вблизи финляндской границы крупных предприятий бумажной промышленности, усиление геологоразведочных работ, организацию железорудных разработок и чугуноплавильного дела, сооружение железнодорожных путей, усиленную сельскохозяйственную электрификацию, рост предприятий мелкой промышленности и организацию кустарных промыслов¹¹⁸. К началу 1930-х гг. в сфере действия «пограничной политики» находились все населенные карелами административные районы в полосе от Мурманской железной дороги до советско-финляндской границы с населением около 100 тыс. человек¹¹⁹.

В целом суть концепции экономического развития Карелии, которую предлагали красные финны, заключалась в быстром и пропорциональном развитии всех отраслей хозяйства края на основе рационального использования ее богатых природных ресурсов, прежде всего лесных – их эксплуатация составляла фундамент всей экономики республики. При этом Гюллинг считал, что планы хозяйственного развития должны «рассматриваться детально и обсуждаться на местах»¹²⁰. Иными словами, главная роль в планировании экономического развития регионов отводилась региональным, а не центральным властям. На первом этапе средства для осуществления намеченных планов предполагалось получать из центра в виде ссуд. На следующем этапе республика должна была перейти на самофинансирование, используя свои экспортные ресурсы. В качестве модели развития Карелии была избрана соседняя Финляндия, достигшая значительных успехов на основе использования лесных ресурсов¹²¹. Заимствование финляндского опыта прослеживается во многих направлениях экономического развития, в частности в планах железнодорожного строительства в пограничных районах¹²², хотя публично об этом не говорили¹²³.

Лишь некоторые из планов, разработанных красными финнами, достигли стадии осуществления. Предоставленные Карелии бюджетные привилегии с самого начала мыслились советским правительством как временная мера, действие которой должно было закончиться через три года. По запросам карельского руководства эти привилегии продлевались еще несколько лет, однако становились всё более и более ограниченными, и к 1928 г. превратились в формальность. Как следствие, Советская Карелия не могла обеспечивать экономическое развитие исключительно своими ресурсами и постоянно обращалась за поддержкой в союзный бюджет. Переход на самофинансирование не удалось осуществить и по институциональным причинам, поскольку центральные наркоматы сохранили право контролировать деятельность хозяйственных органов республики¹²⁴. В подчинении центральных властей осталась Мурманская железная дорога. В 1923 г. был образован Карело-Мурманский транспортно-промышленный комбинат, которому для экономического освоения и колонизации на 10 лет было передано 3,3 млн гектаров земли со всеми ее богатствами, и эти территории были выведены из экономической юрисдикции региональных правительств АКССР и Мурманского округа¹²⁵.

Несмотря на эти ограничения, в июне 1927 г. президиум Совета национальностей ВЦИК СССР чрезвычайно позитивно оценил доклад Гюллинга об итогах развития республики за весь период автономии. Председательствующий на заседании А. Енукидзе должен был констатировать, что экономическая политика, проводимая в Карелии, «вполне себя оправдала и дала великолепные результаты». Главную причину достижений республики Гюллинг видел именно в экономической самостоятельности, предоставленной ей правительством. В своем заключительном слове он говорил, что экономическая система, определенная этими правами, в Карелии только сложилась и едва начинает действовать в полную силу – все ее преимущества окончательно проявятся в предстоящем пятилетии. Тогда по докладу Гюллинга было принято решение о продлении экономической самостоятельности Карелии еще на один год¹²⁶.

В 1928 г. взгляды советского руководства на разграничение экономических полномочий между центром и периферией претерпели существенные изменения, отразив последний этап внутрипартийной борьбы в ВКП(б). В результате борьбы Сталина и его сторонников с «правым уклоном» умеренные политики, выступавшие за сохранение элементов рыночных отношений и экономической автономии регионов, в первую очередь Николай Бухарин, потерпели поражение, а в стране начался переход к форсированной централизации и индустриализации экономики¹²⁷. Этот курс нес в себе серьезную угрозу национальному самоопределению советских республик и автономий в экономическом отношении. В течение 1920-х гг. наличие автономного бюджета позволяло руководству Советской Карелии стимулировать социально-экономическое развитие на территориях с преимущественно финно-угорским населением, что усиливало позиции национальной автономии. Теперь же подавляющее большинство наркоматов стало всесоюзными, и хозяйственное развитие окраин даже на уровне республик начало определяться центром. Принятие первого пятилетнего плана (1928–1932) и подчинение Карельской парторганизации Ленинградскому областному комитету ВКП(б) в 1928 г. означали фактический конец экономической автономии и постепенное исчезновение ее «типично финских характеристик»¹²⁸. Формально особые бюджетные права сохранялись за Карелией до конца 1930 г., однако на деле они были сильно ограничены включением республики во всесоюзные планы уже в рамках первой пятилетки. Основная ответственность правительства Гюллинга заключалась теперь в контроле над исполнением планов, полученных от центрального руководства.

В грандиозной схеме индустриальных планов первой пятилетки Карелии была отведена роль поставщика сырья для советской промышленности в других, промышленно более развитых регионах, а также на экспорт¹²⁹. Объемы лесозаготовок в 1929/30 г. возросли в восемь раз по сравнению с 1922/23 хозяйственным годом, однако для того чтобы продавать древесину на внешних рынках в условиях Великой депрессии и резко сократившегося спроса, по предписанию Москвы трест Кареллес – важнейший источник доходов республики – с конца 1925 г. начал экспортировать лес по убыточным для себя ценам¹³⁰. Это было частью более широкой экспортной стратегии советского руководства, которое использовало все имеющиеся в его распоряжении ресурсы, включая сельскохозяйственную продукцию, для получения твердой валюты и покупки промышленного оборудования, необходимого для целей индустриализации, – политика, которая привела к голоду 1932–1933 гг. В сентябре 1930 г. Кареллес был присоединен к общесоюзному тресту Союзлеспром¹³¹. Лишившись доходов от экспорта леса, республика окончательно потеряла экономическую автономию.

После этого единственным обоснованием существования автономии оставались ее национальные и культурные особенности. Однако и они оказались под угрозой в результате обусловленной индустриализацией широкой миграции населения, размывавшей национальный состав республики¹³². В 1920 г., когда была создана КТК, титульная нация – карелы – еще составляла там большинство населения (60 %)¹³³. Но уже в 1922–1924 гг. территория автономии была значительно увеличена за счет смежных с ней русских районов РСФСР, что необратимо изменило национальный состав республики. По переписи 1926 г. общая численность населения КАССР составляла 269,7 тыс. человек, из них русских – 154 тыс. (57,2 %), карелов – 100,8 тыс. (37,4 %), вепсов – 8,6 тыс. (3,2 %), финнов – 2,5 тыс. (0,9 %), прочих – 3,5 тыс. (1,3 %)¹³⁴.

Амбициозные задачи по модернизации экономики еще острее обозначили и другую проблему республики – острую нужду в квалифицированной рабочей силе. В слабо населенной сельской Карелии формирование рабочих кадров шло в значительной мере за счет широкомасштабной вербовки – в республику активно привлекались промышленные кадры из соседних областей РСФСР. Производственные задания по лесозаготовкам постоянно увеличивались, ввоз же сезонных рабочих – а это ежегодно были десятки тысяч человек – оказался мероприятием дорогостоящим и мало-эффективным¹³⁵. Карельское правительство неоднократно обращалось к руководству страны с просьбой разрешить ему коренным образом пересмотреть кадровую политику. В одном из таких обращений в Совнарком РСФСР, например, говорилось: «Быстрые темпы социалистического строительства и реконструкция народного хозяйства Карелии, ее переустройство в район промышленного значения требуют такого количества рабочей силы, что удовлетворить эту потребность за счет имеющегося населения является абсолютно невозможным. Положение усугубляется крайней дефицитностью квалифицированной рабсилы и отсутствием в Карелии не только собственных национальных пролетарских кадров, но даже и основного ядра, вокруг которого можно было бы их организовать»¹³⁶.

При этом для того чтобы ослабить опасность дальнейшей «денационализации» Карелии, красные финны в предлагаемой миграционной политике делали ставку на финно-угорские народы России (тверские карелы, вепсы и ингерманландцы) и финнов из-за рубежа. В частности, выход из положения виделся республиканским властям в расширении переселенческих мероприятий и в увеличении притока рабочих-финнов из Северной Америки. Лучшие из более чем 300 тыс. финляндских иммигрантов, проживавших к началу 1930-х гг. в США и Канаде, по замыслам карельского руководства, должны были составить костяк национальных пролетарских кадров республики¹³⁷.

Поначалу предложения Карелии категорически отвергались союзным руководством. ОГПУ СССР, Наркомат иностранных дел и Совнарком РСФСР мотивировали свои отказы тем, что «использование иностранных рабочих в советских условиях неэффективно»¹³⁸. Решения XVI съезда ВКП(б) о привлечении в страну иностранной рабочей силы коренным образом изменили ситуацию и стали правовой основой для широкомасштабной вербовки в Карелию североамериканских финнов. Так же как и в определении судьбы карельской автономии, решающим фактором в возможности проведения переселенческой политики стало совпадение предложений Гюллинга с изменившейся национальной и экономической политикой советского правительства.

Начало переселения

Изначально правительство Гюллинга делало ставку на привлечение в Карелию прежде всего рабочих из Финляндии. Об этом, в частности, говорилось в официальном обращении карельских властей, направленном российскому руководству в декабре 1929 г. В письме, характеризующем тяжелое положение, сложившееся в лесной отрасли в связи с нехваткой кадров, предлагалось следующее: «Чтобы облегчить организацию кадров и создать ударные группы, намечено привлечение некоторого количества квалифицированных лесорубов из северной и средней Финляндии, где уже давно существует многочисленный пролетарский класс лесорубов, гарантирующий высокую квалификацию и производительность труда, привыкший кроме того к климату и условиям северной Карелии»¹³⁹. Речь шла о том, чтобы разрешить переселиться в Ухтинский и Кестеньгский районы КАССР 300 лесорубам, а также их семьям.

Эти предложения сразу же натолкнулись на серьезное сопротивление центральных органов. Наибольшие возражения были высказаны со стороны Наркомата иностранных дел и ОГПУ. НКИД указал на то, что переселение финских лесорубов в Карелию, во-первых, ослабит финский рабочий класс и, во-вторых, будет способствовать утечке советской валюты из СССР, поскольку финские рабочие будут помогать своим родственникам, оставшимся в Финляндии. Кроме того, высказывалось опасение, что неудовлетворительные бытовые условия, в которых придется жить и работать переселенцам, дадут «обратные результаты, и [переселенцы] на почве их неустройства на новом месте могут стать гораздо менее расположенными к советской действительности», что приведет к их реэмиграции и падению престижа СССР среди финского пролетариата¹⁴⁰.

Органы безопасности категорически выступили и против приглашения рабочих из Канады, хотя здесь фактор приграничья в расчет не принимался¹⁴¹. Это была реакция на обращение к карельскому правительству группы канадских лесорубов, которые изъявили желание приехать на работу в Карелию. По мнению республиканских властей, эти люди, «прибыв со своими рабочими инструментами, могли бы с собой привезти и быстро привить американские методы работы на лесозаготовк[ах]»¹⁴².

Отказы не остановили руководство Карелии. В марте 1930 г. в СНК РСФСР было послано новое письмо, в котором еще настойчивее проводилась мысль о необходимости коренной реорганизации лесозаготовительной отрасли и о создании постоянных кадров лесных и промышленных рабочих. Приглашение группы финнов-лесорубов из Канады позволило бы решить вопрос о «наискорейшем освоении иностранной техники в области лесозаготовок», поскольку они имеют опыт работы с новейшей техникой и «наивысшую в мире производительность труда»¹⁴³.

В этом же письме определялись условия приезда, жизни и работы канадских рабочих. Группа должна была быть численностью не менее 50 человек, и эти люди должны были быть выходцами из Финляндии, покинувшими родину в результате событий 1918 г., членами рабочей либо коммунистической партий Канады. Предполагалось, что каждый из лесорубов возьмет в дорогу 300 долларов, рабочую одежду и инструменты. Вместе с тем, принимая во внимание, что большинство переселенцев будут составлять безработные, правление Кареллеса намеревалось выделить для них 10 тыс. рублей на дорогу и 5 тыс. долларов на приобретение необходимой для республики техники. Планировалось поселить их всех вместе в специально построенном поселке, который находился бы рядом с одним из лучших совхозов для снабжения рабочих продуктами питания. Работать канадские лесорубы должны были на отдельных лесоучастках и всю работу выполнять сами, задание планировалось определять ежегодным договором. Для наблюдения за качеством и количеством выполняемых работ и решения других вопросов Кареллес назначал своего уполномоченного, который «не имел права вмешиваться в практическую работу и внутренний распорядок артели». Делалось это во избежание печального опыта, уже имевшегося в СССР, когда из-за незнания языка, неумелого руководства иностранными рабочими со стороны местных властей переселенцы оставались недовольными и уезжали обратно за границу¹⁴⁴.

В конечном итоге разрешение было получено, и 25 сентября 1930 г. в Карелию прибыла первая небольшая группа лесорубов из Канады. О работе этой артели написано несколько специальных статей и брошюр¹⁴⁵, она довольно часто упоминалась в документах¹⁴⁶, однако парадокс заключался в том, что везде указывалась разная численность группы – от 16 до 50 человек – и нигде не упоминались фамилии приехавших рабочих. По спискам прибывших из Канады рабочих, составленных в январе 1934 г. и хранящихся в НАРК, нам удалось установить фамилии 21 человека из той первой артели. Практически все они были молодыми мужчинами, по профессии лесорубами. Самому пожилому из них – Албину Кукко – было на момент приезда 48 лет, самым молодым, по-видимому, был его 19-летний сын Аксели¹⁴⁷.

Артель была направлена на недавно созданный в 35 км от Петрозаводска лесозаготовительный пункт Матросы, где работали завербованные в средней полосе России крестьяне, не имевшие опыта работы в лесу, и производительность труда была крайне низка. С приездом канадских финнов темпы заготовки древесины в Матросах резко возросли. Начали широко использоваться при вывозке леса конные и тракторные ледяные дороги. Артель применяла на заготовке леса лучковые пилы и пилы «кроскот» (американская длинная двуручная пила, предназначенная для валки и раскряжевки толстых деревьев), на вывозке пароконные сани – «панкореги» и трелевочные сани – «юмпари», на погрузке, разгрузке и штабелевке – конные и тракторные краны-деррики. Уже в январе 1931 г. один из членов артели Вяйнё Ярви писал в газете «Пунайнен Карьяла» о необходимости распространения опыта работы канадских лесорубов для повышения производительности труда в лесу¹⁴⁸. Вскоре Матросы, как и некоторые другие лесозаготовительные пункты, где работали североамериканские финны (Лососинский лесопункт, Вилга, Интерпоселок), действительно стали центром распространения передовых технологий по рубке и вывозке леса.

Разрешение на въезд одной артели положило начало массовому переселению в Карелию североамериканских финнов. Организации, заинтересованные в привлечении на производство квалифицированной рабочей силы, отправляли республиканским властям заявки на иностранных рабочих. В Америке к тому времени тоже появилось немало желающих переселиться в АКССР: к августу 1930 г. в республику поступило 176 заявлений от финских рабочих из США и Канады, 140 из них были объединены в группы под руководством членов компартий, в них входили лесные рабочие, строители, механики, столяры, электрики, кузнецы и др.¹⁴⁹ Учитывая это стремление и потребности республики, власти Карелии запланировали сначала приезд тысячи переселенцев. В конце сентября это предложение рассматривалось на заседании СНК РСФСР, и, согласно утвержденному плану, Карелия могла до 1 октября 1931 г. дополнительно привлечь 885 рабочих из США, Канады и Швеции, с членами семей – 1485 человек¹⁵⁰.

Высшей инстанцией, утверждавшей это решение, было союзное и партийное руководство. На полях письма Гюллинга по вопросу переселения, отправленного в Политбюро ЦК ВКП(б) в конце 1930 г., сохранилась запись его рукой: «Передано через Кирова и по его сообщению мне разрешено. Лично мною вопрос предварительно согласован со Сталиным и Молотовым»¹⁵¹. Окончательное решение было принято в марте 1931 г. В постановлении № 35 СНК СССР от 5 марта говорилось: «Разрешить СНК АКССР привлечь для лесоразработок в Карелии до 2000 квалифицированных рабочих из Канады»¹⁵². В сентябре правительство дало добро на дополнительный завоз еще 785 рабочих – строителей, механиков и др.¹⁵³

Одна из первых организованных групп североамериканских переселенцев на. пути в Советскую Карелию. Автор съемки не установлен.

Из фондов Национального архива Республики Карелия

Эти разрешения, полученные от высшего партийного и советского руководства, использовались впоследствии республиканскими властями для защиты от попыток различных органов (ОГПУ, НКИД, Внешторг, Главное таможенное управление) затормозить переселенческие мероприятия.

Однако и численность предполагаемых переселенцев, и место их исхода сразу же претерпевают существенные изменения – большая часть финнов прибывала в республику не из Канады, а из США, да и в полной мере воплотить в жизнь переселенческие идеи правительству Гюллинга оказалось не по силам.

Глава 3
В Карелию!

Комитет технической помощи Карелии

Осуществление переселенческой политики оказалось возможным только благодаря отклику со стороны финской диаспоры в США и Канаде, который, в свою очередь, стал результатом длительной пропагандистской работы среди местного финского населения, начавшейся задолго до 1930 г. Левая пресса и социалистические организации были чрезвычайно популярны среди финнов-иммигрантов, многие из которых поддерживали социалистические и коммунистические идеи или как минимум симпатизировали им. Финны оказались одной из самых радикально настроенных этнических групп, составляя, например, 44,7 % (6803 члена) в Рабочей партии Америки, как называлась коммунистическая партия США (КПА) в период 1921–1929 гг.¹⁵⁴ С момента образования КТК в 1920 г. эмиграционная финская печать, особенно газеты «Työmies» (США) и «Vapaus» (Канада), уделяла много внимания популяризации достижений Советской Карелии. Финские рабочие организации в 1920-х гг. проводили специальные «карельские недели» по сбору средств в помощь Советской Карелии¹⁵⁵.

Облигация Комитета помощи Советской Карелии, выпущенная 26 октября 1921 г. в Нью-Йорке на сумму 10 долларов.

Источник: НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 132. Л. 40

В 1921 г. в Нью-Йорке был создан первый Комитет помощи Советской Карелии, который возглавил член КПА Юрьё Халонен. Комитет выпустил и распространил среди финского населения облигации на сумму 20 тыс. долларов. Созданный таким образом Рабочий банк на протяжении 1920-х гг. проводил финансовые операции, в том числе с недвижимостью, предположительно для увеличения собственного капитала. Часть полученной прибыли перечислялась в СССР для оказания помощи Карелии, на эти деньги приобретались необходимые для республики товары и техника. Финансовой деятельностью комитета занимался Матти Тенхунен, получивший в те годы за свою коммерческую предприимчивость ироническое прозвище «торговец иголками»¹⁵⁶. Тенхунен переехал из Финляндии в США в 1905 г., в возрасте восемнадцати лет. Долгие годы он работал в издательстве «Työmies», которое отвечало за печать материалов КПА на финском языке, в том числе в одноименной ежедневной газете, а также был организатором и лектором компартии в г. Супериор, штат Висконсин¹⁵⁷. В конце 1920-х гг. по командировке Коминтерна он несколько раз приезжал в СССР и, очевидно, тогда сблизился с карельским руководством, став одним из главных пропагандистов переселенческих идей в США.

Привилегированная акция Карельской торговой корпорации, выпущенная

18 декабря 1922 г. в Нью-Йорке и принадлежащая Оскару Коргану, позже ставшему одной из ключевых фигур в организации иммиграции американских финнов в Карелию. Источник: НАРК. Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 132. Л. 35

В ЦК КПА на деятельность Халонена и Тенхунена смотрели с подозрением. Отчасти это объяснялось постоянными трениями между американской компартией и Финским рабочим союзом, входившим в нее на правах коллективного члена и отказывавшимся подчиняться политике централизации и большевизации (в частности, делиться с партией средствами из фондов финских кооперативов)¹⁵⁸. Многое тогда в партийных отношениях диктовалось и Коминтерном. В 1922 г. Халонен был вызван в Москву. От него потребовали отчета: по чьему поручению он действует в Америке? Исполком Коминтерна (ИККИ) также предложил ему немедленно ликвидировать Комитет помощи Советской Карелии¹⁵⁹. Поскольку работа продолжалась, в 1930 г. Халонен по указанию Коминтерна был исключен из КПА «за оппозиционную деятельность». Тенхунен, поддержавший товарища, был вызван в Москву для объяснений¹⁶⁰. Однако решения XVI съезда ВКП(б) об организации трудовой иммиграции в СССР изменили позицию ИККИ, и ЦК КПА пришлось с этим считаться. Тенхунена перевели в Нью-Йорк, где в течение несколько месяцев он возглавлял отдел печати ЦК. Сразу же после того, как Москва утвердила иммиграционные планы Гюллинга, 1 декабря 1930 г., Матти Тенхунен перешел на работу в качестве представителя Наркомата труда Карелии в Нью-Йорке. В феврале 1931 г. он переехал в Петрозаводск, а два месяца спустя вернулся в Америку уже со специальным заданием карельского правительства¹⁶¹.

1 мая 1931 г. в Нью-Йорке начал свою деятельность Комитет технической помощи Советской Карелии. Основной задачей созданной Тенхуненом организации была широкомасштабная вербовка финнов с целью переселения их в АКССР. До 1932 г. комитет возглавлял Калле Аронен, а затем до 1934 г. Оскар Корган. Отделения организации были созданы и в некоторых других штатах США, где проживали финны, а также в Торонто¹⁶². Канадским Комитетом технической помощи бессменно руководил Джон (Юсси) Латва.

Аронен, Корган и Латва были членами финских секций местных компартий, однако отчитывались в своей деятельности они только перед карельским правительством, поскольку числились работниками созданного осенью 1931 г. в Петрозаводске Переселенческого управления. В задачи Переселенческого управления входило планирование вербовки, прием иммигрантов, контроль над условиями, в которых они работали, и регистрация всех иностранцев, прибывающих в Карелию¹⁶³. Матти Тенхунен, возглавивший иностранный отдел управления, координировал всю деятельность Комитета.

Партийная биография и фотография Матти Тенхунена.

Источник: НАРК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 10792. Л. 2

Подобное положение чрезвычайно раздражало ЦК КПА, что и обусловило, в частности, его негативное отношение к переселенческой политике. В Канаде дело обстояло несколько иначе, там компартия и Финская организация Канады сотрудничали с Тенхуненом и Латвой, хотя и были озабочены процессом утечки финнов в Карелию¹⁶⁴. Коммунистические партии Канады и США боялись, что массовый выезд финнов-социалистов, которые играли важную роль в обеих компартиях Северной Америки, нанесет удар по коммунистическому движению в этом регионе. Тем не менее они не могли остановить иммиграционную программу карельского руководства, и усилия немногочисленных деятелей Комитета очень скоро привели к тому, что стало именоваться в Северной Америке «карельской лихорадкой».

Помимо вербовки Комитет технической помощи Карелии занимался закупкой техники, оборудования и других товаров, необходимых для республики. Источников финансирования у организации было несколько. Во-первых, добровольные взносы и пожертвования американских граждан, во-вторых, отчисления пароходных компаний, перевозивших эмигрантов через океан и плативших комитету комиссионные в размере 11 долларов 50 центов за взрослого и 5 долларов 75 центов за ребенка. Главным же источником пополнения средств были отчисления самих переселенцев. Сдавая валюту в так называемый машинный фонд, эмигрант получал от руководителя комитета квитанцию, по которой в СССР ему должны были компенсировать взнос в рублях (по золотому курсу – 2 рубля за 1 доллар). Если верить документам, всего за годы активной деятельности комитета (1931–1934) только в США сумма взносов в машинный фонд составила 162 146 долларов. Взнос в машинный фонд, как правило, варьировался от 100 до 300 долларов, хотя иногда иммигранты вносили гораздо большие суммы¹⁶⁵. По квитанциям, выданным Ароненом и Корганом, Переселенческое управление за те же годы выплатило приезжавшим 304 629 руб.¹⁶⁶ По каким-то причинам примерно 20 тыс. долларов остались некомпенсированными.

Закупка необходимого оборудования производилась комитетом как через торговое представительство СССР в США Амторг, так и самостоятельно. Поскольку на первых порах ввоз техники носил стихийный характер и тем самым нарушал монополию советской внешней торговли, СНК Карелии создал специальную комиссию (так называемая «валютная комиссия» – Форстен, Валлин, Тенхунен, Сильвентойнен), которая утверждала закупки, производившиеся по заказам хозяйственных организаций¹⁶⁷. Таким образом, сделкам комитета был придан законный характер и ввоз приобрел более упорядоченный вид.

Закупленное оборудование перевозили в республику сами переселенцы, что позволяло избегать транспортных расходов, а главное – таможенных сборов. Дело в том, что, по постановлению СНК СССР, иммигранты имели право беспошлинно ввозить в Союз не только личное имущество, но и целый ряд производственных товаров (по спискам, утвержденным Наркоматом внешней торговли). Привезенную таким образом технику правительство реализовывало через Переселенческое управление хозяйственным организациям с 50 – процентной надбавкой к стоимости. Полученные средства должны были расходоваться на улучшение положения иностранных рабочих¹⁶⁸. В 1934 г., когда поток иммигрантов иссяк, а взносы в машинный фонд почти прекратились, карельскими властями был принят ряд стимулирующих постановлений. В частности, рабочим, внесшим деньги в машинный фонд, СНК гарантировал возмещение расходов по переезду из США в СССР и обратно (по истечении трудового договора)¹⁶⁹.

Кроме товаров, приобретенных на средства комитета, сами рабочие везли купленные на личные сбережения оборудование и инструменты, которые затем реализовывали через Переселенческое управление (по золотому курсу). Всего к осени 1935 г. было продано привезенных иммигрантами товаров на сумму 100 тыс. руб.¹⁷⁰Впрочем, как и в случае со взносами, деньги за привезенную технику некоторые рабочие так и не получили¹⁷¹.

В целом, чтобы оценить масштаб финансового вклада североамериканских переселенцев в индустриализацию Карелии, следует опираться на реальный, а не официальный курс рубля по отношению к доллару. По официальному обменному курсу, принятому в СССР в начале 1930-х гг., доллар равнялся 1 руб. 94 коп. Во внутренних расчетах Торгсина¹⁷² доллар принимался равным 5 руб. 75 коп. – этот курс отражал сравнительную покупательную способность валют в отношении потребительских товаров. Наконец, в отношении средств производства (техники, инструментов, расходных материалов) покупательная способность рубля в начале 1930-х гг. составляла 4-10 центов. При таком соотношении за доллар следовало бы давать от 10 до 25 руб.¹⁷³ Даже если принять за основу курс Торгсина, то объем средств, вложенных североамериканскими финнами в индустриализацию Карелии, составит свыше 1,2 млн руб., с учетом же реальной покупательной способности доллара в США, где и осуществлялась закупка оборудования, эта сумма может быть удвоена и даже утроена. При этом компенсации иммигрантам составляли небольшую долю от реальной стоимости приобретенного ими оборудования. Для сравнения: в местном бюджете КАССР на 1931 финансовый год капиталовложения в промышленность составили 5 млн 687 тыс. руб., а в народное хозяйство в целом – 18 млн 417 тыс. руб.¹⁷⁴ Таким образом, объем «инвестиций» переселенцев из Северной Америки в экономику Карелии в первые годы иммиграции был вполне сопоставим с бюджетными средствами на эти цели.

Отбор кандидатов, по крайней мере в течение первых двух лет вербовки, шел в несколько этапов. Информация о карельской иммиграционной программе распространялась вербовщиками, нанятыми Комитетом технической помощи, через финноязычную социалистическую газету «Työmies», а также посредством слухов, которые быстро разошлись среди американских и канадских финнов. Как следствие, карельская лихорадка фактически не вышла за пределы финской диаспоры, хотя она всё же затронула небольшое число шведов, подавших заявки на иммиграцию в Советскую Карелию¹⁷⁵. Желающие ехать в СССР должны были заполнить анкету и получить рекомендацию местной рабочей организации. Предложения с мест рассматривали центральные комиссии в Нью-Йорке и Торонто, куда входили руководитель комитета, представитель от компартии и представитель от финской демократической или профсоюзной организации. Отобрав кандидатов, центральные комиссии составляли списки рекомендуемых и отправляли их в Петрозаводск. Советские и партийные органы Карелии утверждали списки, после чего документы направлялись в Москву для оформления въездных виз¹⁷⁶. Критерием отбора кандидатов для всех инстанций была профессиональная подготовка рабочего и его идейно-политические убеждения. Однако комиссии зачастую руководствовались несколько иными соображениями. В одних случаях это был чисто корпоративный подход – предпочтение отдавалось родственнику или товарищу, в других, что встречалось чаще, во внимание принималась сумма, которую претендент мог внести в машинный фонд. Отметим, что вопрос о размере возможного денежного взноса в анкете стоял первым¹⁷⁷.

Проезд до Петрозаводска иммигранты оплачивали сами. Лишь небольшая часть низкооплачиваемых рабочих (несколько сот человек, в основном канадские лесорубы) приехала в Карелию за счет комитета или своих товарищей. Трудовое соглашение заключалось с переселенцами на два года¹⁷⁸. Однако большинство иммигрантов планировали покинуть Новый Свет навсегда: об искренности их намерений свидетельствует тот факт, что многие полностью распродавали свое имущество и закрывали счета в банках, затрудняя себе возможность вернуться. Самым удивительным было то, что в СССР ехали люди, которые должны были представлять, на что они идут.

Пример анкеты, которую заполняли американские и канадские финны, чтобы получить разрешение на иммиграцию в Советскую Карелию.

Источник: НАРК Ф. Р-685. Оп. 2. Д. 205. Л. 21

Летом 1932 г. в Карелию переехал Калле Аронен. Два года спустя, когда вербовка уже сходила на нет, а вернувшиеся из Союза люди рассказывали ужасные вещи, с семьей в Петрозаводск приехал Оскар Корган. Возможно, этот шаг был последним аргументом комитета в пользу переселенческой политики, стоявшей на грани краха. Матти Тенхунен, Калле Аронен и Оскар Корган погибли во время сталинских репрессий, и лишь Джон Латва, оставшийся в Канаде, пережил своих товарищей.

Споры о «карельской лихорадке»

Вопрос о причинах иммиграции финнов из Северной Америки в Советскую Карелию возник вместе с самим явлением, хотя в научной литературе он серьезно стал обсуждаться лишь с начала 1990- х гг. В ходе дискуссии исследователи разных стран предлагали самые разные, порой взаимоисключающие причины, обусловившие столь масштабное переселение, что в полной мере отражает всю сложность природы миграционных процессов.

Хотя все авторы, изучавшие феномен «карельской лихорадки», признают его комплексный характер, они по-разному расставляют приоритеты. Одни исследователи на первый план выдвигают экономические причины, отмечая, что главным фактором, сыгравшим ключевую роль в решениях финнов о переезде в СССР, была Великая депрессия, охватившая Америку в начале 1930-х гг.¹⁷⁹ Другие считают, что ведущую роль в решениях о переезде сыграла идеологическая пропаганда, развернутая левой прессой и вербовщиками¹⁸⁰, а также подлинный социалистический энтузиазм и глубокая вера американских финнов в коммунистические идеалы¹⁸¹. Третьи ставят во главу угла национальный и психологический факторы. По их мнению, американские финны были так легко завербованы из-за их полной изоляции и отчужденности в Америке¹⁸². Немаловажную роль сыграл и раскол, существовавший внутри финского сообщества¹⁸³. В целом ряде работ проводится также мысль о несправедливом отношении к финнам-иммигрантам в США и Канаде. Американское общество не смогло по достоинству оценить тот вклад, который внесли иммигранты своим трудом в его развитие. Финны чувствовали себя несправедливо дискриминированными по отношению не только к коренным американцам, но и к иммигрантам из других стран – шведам, немцам, датчанам. Разочарование было слишком велико, в результате чего началась реэмиграция и поиск новой родины¹⁸⁴.

Столь же разнообразны интерпретации переселенческой политики карельского правительства. Для одних Гюллинг и его помощники в Америке были подлинными марксистами, глубоко преданными идее социалистического строительства. Они искренне хотели создать государство «всеобщего равенства и братства», и не их вина, что попытка закончилась столь трагично¹⁸⁵. Другие считают, что финское руководство Карелии в своей политике руководствовалось не коммунистическими, а националистическими идеями, формируя в Карелии этнически гомогенное финское население и мечтая о великой красной Финляндии¹⁸⁶. Для третьих инициатива при проведении вербовки полностью принадлежала Коминтерну, руководствовавшемуся идеей мировой революции¹⁸⁷. Четвертые подчеркивают чисто экономические факторы – заинтересованность карельского правительства в получении квалифицированной иностранной рабочей силы, новых технологий и инструментов¹⁸⁸.

Ситуация, сложившаяся в историографии, в значительной мере обусловлена узостью источниковой базы. Долгое время документы российских архивов были недоступны ученым: все материалы, касавшиеся иностранных рабочих, были засекречены уже с весны 1932 г. по указанию СНК СССР¹⁸⁹. Последовавшие в 1937–1938 гг. репрессии против финнов также способствовали сокрытию информации о них. Пресса 1930-х гг. (как советская, так и североамериканская) не давала, да и не могла дать полной и объективной картины происходящего в силу политической ангажированности. Так, например, в ответ на американский и британский бойкот советского экспорта древесины¹⁹⁰ советские газеты начали публиковать речи и открытые письма североамериканских финнов, где те хвалили условия труда и жизни в СССР и критиковали западную прессу за «клевету»¹⁹¹. Финноязычная пресса в Северной Америке также публиковала многочисленные заметки и свидетельства о жизни в Советской Карелии, но эти тексты были, как правило, написаны иммигрантами, настолько разочаровавшимися в реалиях жизни в СССР, что они вернулись домой (без иллюзий и денег) уже после нескольких месяцев новой жизни. Немногочисленные мемуарные работы, опубликованные в середине 1930-х гг.¹⁹², были мало кому известны и почти сразу забыты, историки вновь возвращаются к ним лишь теперь¹⁹³. Тем не менее именно тогда уже начался спор о причинах «карельской лихорадки», и каждая из сторон – вербовщики и переселенцы – пыталась защитить свой взгляд на проблему. Важно и то, что уже в этих работах были представлены различные взгляды на советскую действительность периода первой пятилетки, и они гораздо подробнее, чем газеты, информировали заинтересованных читателей об особенностях жизни в Карелии и СССР, отражая не только недостатки, но и достоинства нового общества.

То же можно сказать и о письмах из Карелии 1930-х гг. Они весьма разнообразны по содержанию, в них можно найти всё – от наивных мечтаний и восторженного энтузиазма до непонимания, растерянности и, наконец, разочарования. Многие переселенцы не осмеливались писать открыто о своих лишениях, поэтому они лишь советовали друзьям и знакомым «повременить с переездом в Карелию». В то же время нельзя сказать, что разочарованными были абсолютно все. Многие авторы упоминали о трудностях, пребывая при этом в полной уверенности, что все проблемы скоро разрешатся. Они были вполне довольны работой и отношением людей и приглашали друзей посетить Карелию. Письма служили основным источником информации, с помощью которого иммигранты поддерживали связь с родственниками и друзьями в США, Канаде и Финляндии. Однако этот богатый пласт источников начал серьезно разрабатываться лишь в последнее время¹⁹⁴.

Последовавшее затем длительное молчание реэмигрантов легко объяснимо – то, что им самим пришлось пережить в сталинской России, или страх за оставшихся в Карелии родных заставлял умалчивать о своем прошлом. Например, Сильвия и Лаури Хокканен, проведшие в СССР почти восемь лет и сумевшие вернуться в Канаду в 1941 г., лишь пятьдесят лет спустя решились рассказать об увиденном¹⁹⁵. Практически все мемуары, опубликованные в 19701990-е гг. в Америке, Финляндии и Швеции, – это яркое описание того культурного шока, который испытали переселенцы в начале своего пребывания в Карелии и не менее эмоциональные рассказы о последующих трудностях. Вполне объяснимо и то, что значительное место в воспоминаниях переселенцев уделено репрессиям. Все без исключения считают это время самым страшным периодом в своей жизни.

Те же, кто остался в Карелии и сумел выжить, долгое время не имели возможности честно рассказать свою историю, не говоря уже о том, чтобы писать воспоминания. Вышедший в Петрозаводске в 1976 г. сборник воспоминаний участников социалистического строительства в Карелии в 1920-1930-е гг. впервые за сорок лет – и то очень осторожно – упоминает о вкладе североамериканских финнов в развитие экономики республики¹⁹⁶. Лишь в 1989 г., в разгар перестройки, Мейми Севандер – дочь Оскара Коргана, одного из организаторов переселенческой кампании из США в Карелию – опубликовала в двух центральных республиканских газетах письмо «Американские финны, откликнитесь!». В ответ Севандер получила большое количество писем от иммигрантов и их детей. Эта переписка, личные воспоминания и архивные исследования стали основой для четыре полуисследовательских, полуавтобиографических книг о «карельской лихорадке»¹⁹⁷.

Реэмиграция финнов из России 1990-х гг. вызвала новый всплеск интереса к проблеме пребывания североамериканских переселенцев в Карелии и новую волну воспоминаний¹⁹⁸. Симптоматично, что и книги Севандер, и мемуары других иммигрантов написаны либо по-английски, либо по-фински, но не по-русски: очевидно, на травматический опыт 1930-х и 1940-х гг. наложилось стремление найти аудиторию в Канаде, США или Финляндии, т. е. в тех обществах, с которыми иммигранты себя идентифицировали. На русский язык до сих пор переведены только две книги Севандер¹⁹⁹. Вместе с тем эти мемуары дают гораздо больше подробностей о жизни иммигрантов в СССР по сравнению с публикациями в прессе и воспоминаниями реэмигрантов 1930-х гг.

Интересен в этой связи один пример – воспоминания одной иммигрантки, написанные с промежутком в 35 лет. Ольга-Мария Копонен приехала в Карелию из Канады с мужем и маленькой дочкой в 1932 г., поверив в возможности социалистического общества. В 1935 г. муж умер от туберкулеза, позднее болезнь унесла и жизнь дочери. Сама Ольга-Мария трудилась на тяжелых лесозаготовительных и сплавных работах в разных районах Карелии, о чем и был первый ее рассказ, опубликованный в Петрозаводске в сборнике воспоминаний 1976 г. под названием «Женщины на лесозаготовках»²⁰⁰. Это вполне реалистичное повествование о тяжелой работе в лесу и в то же время восторженная, полная возвышенных идей картина дружного коллективного труда, настоящий гимн женщинам – передовым труженицам, строительницам коммунизма. Книга, вышедшая в 2002 г. в Вааса после реэмиграции Марии Копонен в Финляндию, это уже совсем иное повествование, рассказывающее о тяжелой, полной потерь и лишений жизни в Карелии²⁰¹.

Таким образом, до самого последнего времени основными источниками по изучению истории переселения североамериканских финнов в Карелию оставались газетные материалы того времени, мемуары и интервью реэмигрантов, записанные в Америке или Финляндии. Это объясняет, почему большинство исследователей «карельской лихорадки» до недавнего времени занимались, как правило, ее влиянием на финскую диаспору в Северной Америке. Ограниченная источниковая база и специфический характер личных свидетельств не позволяли осветить иммиграцию финнов в СССР как часть трансатлантической истории межвоенного периода, где в единое целое слились такие феномены, как стремление «красных финнов» преобразовать Советскую Карелию в национальную автономию, Великая депрессия на Западе и ускоренная индустриализация в СССР, политический активизм финнов-иммигрантов, а также индивидуальные истории и международная политика.