Kitobni o'qish: «Мешочники в России. Предпринимательский промысел революционной эпохи. 1917 – начало 1920-х гг.»

© Давыдов А.Ю., 2026

© «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2026

Введение

В истории России XX века народное самоснабжение сыграло спасительную роль. Катастрофические ситуации, следовавшие одна за другой, разрушали системы обеспечения населения продовольствием и товарами широкого потребления. Простые граждане вынуждены были самостоятельно налаживать товарообмен между промышленными регионами и губерниями, производившими продовольствие. Такая деятельность приняла прежде всего форму мешочничества. Наивысшего подъема оно достигло в годы Гражданской войны, когда в нем участвовало большинство активного населения страны. Это были годы военного коммунизма, при котором утвердившаяся у власти леворадикальная большевистская партия всерьез затеяла осуществление проекта по созданию основ социализма – общества без эксплуатации и порождавших ее денежного хозяйства и торговых отношений. Власть целеустремленно взялась перекраивать общество так, чтобы в перспективе реализовать марксистскую мечту, в соответствии с которой «честное» государство по заслугам оценит вклад каждого в общее дело и без всякого обмана вознаградит его.

Большевистская диктатура при этом упорно добивалась монополии в сфере распределения продуктов и товаров первой необходимости. Соответственно, она всячески пыталась искоренить вольную торговлю, которая волей-неволей становилась нелегальной. Складывалась сложная система взаимоотношений между народными торговцами и многочисленными агентами власти. Колоссальные российские просторы, бесчисленные опасности на дорогах, необходимость укрываться от контроля деспотического и коррумпированного аппарата – все это содействовало широчайшему распространению именно мелкого самообеспечения. По авторитетному заявлению профессоров А.А. Арутюняна и Б.Л. Маркуса, мешочничество выразило «своеобразие экономики Советской республики в период гражданской войны»¹. Иными словами, экономика стала мешочнической. Поскольку функции организации такого хозяйства были распределены между миллионами граждан, то и общество условно можно назвать мешочническим. «Порой мне кажется, что мы попали в какой-то сумасшедший дом, именующийся „продовольственная система“», – заметил по этому поводу корреспондент журнала «Союз потребителей» в конце 1918 года².

В данной книге содержится характеристика мешочнического движения в России на протяжении почти всего XX века. При этом внимание автора сосредоточится прежде всего на истории «классического» мешочничества революционного и постреволюционного времени (1917–1921 гг.). В годы военного коммунизма и перехода к НЭПу движение получило всестороннее развитие, стало поистине массовым и в первую очередь обеспечило выживание народа в условиях всеобщего хаоса. Вместе с тем, выявив тенденции развития нелегального снабжения в 1917–1921 годах, автор попытался обнаружить их модификации применительно к остальным самоснабженческим периодам XX века (всего насчитывается пять таковых). Исследование процессов эволюции нелегального рынка и его взаимодействия с государством в советское и постсоветское время исключительно актуально. В нем ярко проявились особенности повседневности и специфические черты массовых сознания и психологии, присущие отечественному социуму. Как представляется, тема мешочничества – важная проблема истории народной жизни в XX веке, отличающаяся прогностической значимостью.

Несмотря на важнейшую роль данного явления, исследователи долгое время равнодушно относились к нему. Некоторые авторы ссылались на крайнюю недостаточность данных для серьезного изучения народного нелегального снабжения. Мнение ошибочное: материалы имеются, но их необходимо собирать по крупицам, ибо они разбросаны по страницам бесчисленных источников. Думается, все же главное состоит в другом: историки нередко пренебрегали «историей народа». Они предпочитали идти по накатанному пути исследования политики – иначе говоря, «истории начальников».

Коллизию точно определил писатель М.А. Осоргин. Вспоминая о жизни в годы Гражданской войны в автобиографической книге «Времена», он предвидел, что историки по привычке отдадут пальму первенства «многодумным людям» – политикам и руководителям. «В истории впишется все иначе, прилежнее, аккуратнее, с догадками, выводами, именами и датами – в руководство будущим поколениям», – замечал Михаил Андреевич. Далее он добавлял: «А солдата, продававшего из-за пазухи „игранный“ (то есть выигранный в карты. – А. Д.) сахар, бывшую даму, поменявшую будильник на щепотку муки… история не припомнит за малостью и ненужностью на страницах ее соломенной бумаги»³. Справедливость требует помнить, чем жили и как выживали миллионы тех, кого принято называть «простыми» людьми. Ведь именно они и есть народ, сознание и облик которого определяют исторический процесс.

Место рассматриваемого явления в народной жизни начинает проясняться уже при изучении происхождения термина «мешочник». Он появился задолго до 1917 года – по крайней мере, во второй половине XIX века. Тогда им чаще всего называли книжников-букинистов, не имевших постоянного места торговли. Они разносили книги в переносных мешках: оба конца зашивались наглухо, а посередине делался разрез. Мешки наполнялись с обеих сторон и перекидывались через плечо. По свидетельству очевидца Н.И. Свешникова, такие букинисты были людьми «разбитными, то есть ловкими, изворотливыми и смелыми». Именно у них покупали запрещенные цензурой издания политического или порнографического содержания⁴.

В условиях Первой мировой войны смысл понятия принципиально изменился. Военные обстоятельства, ошибки и пороки политики Временного и большевистского правительств содействовали появлению и стремительному росту числа мелких нелегальных добытчиков продовольствия и товаров широкого потребления. Вольные снабженцы замещали разрушавшиеся на глазах заготовительный, транспортный и распределительный аппараты. В период военного коммунизма и Гражданской войны явление приобрело значительные масштабы.

Главным средством перемещения десятков миллионов тонн тяжестей оставались простые мешки – отсюда широчайшее распространение оригинального прозвища. Однако не все так просто. Крестными отцами вольных добытчиков стали в 1917 году государственные продовольственники – служащие, призванные как раз искоренить «анархический способ добывания пищи»⁵. Поэтому термин с самого начала содержал уничижительный оттенок. Писали «мешеPчник» и непременно подчеркивали кавычками; тем самым создавалось представление о чем-то несущественном и зловредном. Между тем ходоки постепенно доказывали государству свою силу. Уже в издании, вышедшем в свет в марте 1918 года, обнаруживается привычное написание слова без кавычек⁶. Впрочем, по привычке отдельные авторы и в 1920—1930-х годах еще использовали распространенный в 1917 году вариант⁷.

Самим мешочникам официальное название не нравилось. «Я – мешочник, – возмущался один из них в 1918 году, – но не знаю, почему нам дали это обидное имя»⁸. Чаще всего вольные добытчики продовольствия именовали себя «ходоками». В отдельных местностях их называли «петроградцами» или «калужанами», поскольку среди нелегальных снабженцев был высок удельный вес жителей соответствующих губерний. Публицисты и писатели величали их «паломниками» или «контрабандистами»⁹. Высокопарно писали о «хлебных аргонавтах… устремлявшихся в неведомые дали за желанным хлебом»¹⁰. Вместе с тем тонкий знаток народной жизни М.М. Пришвин предостерег против героизации, назвав мешочников «ушкуйниками». Он имел в виду «разбойничий» элемент в их деятельности – частое использование оружия, обращение к насилию¹¹.

Нередко нелегальное снабжение 1917–1921 годов отождествляли со спекуляцией. Это неверно. Показательно, что официальные документы различали эти понятия. Соответственно, разницу пытались определить и исследователи. С.И. Ожегов, например, называл мешочничество разновидностью спекуляции¹². Другие авторы считали, что мешочник выменивал продукты у крестьян, тогда как спекулянт покупал за деньги¹³.

С подобными утверждениями согласиться нельзя. В самом деле, что такое спекуляция? Правильный ответ дали современники «русской смуты». На совещании в Министерстве торговли в начале августа 1917 года спекуляцией была названа «всякая скупка и сокрытие товаров первой необходимости, а также отказ в продаже их в целях взвинчивания цен»¹⁴. В журнале Харьковского губернского продовольственного комитета в январе 1918 года отмечалось, что спекуляция заключается в сокрытии предметов массового потребления, в продаже их по ценам, не вызываемым условиями производства и сбыта¹⁵. Таким образом, спекуляция, связанная исключительно с перепродажей товаров, выступает разновидностью мешочничества, а не наоборот. Не случайно современники говорили о «мешочничестве различного рода». В этой связи очевидцы выделяли две основные формы – спекулятивное (профессиональное) и так называемое потребительское, или, как писали современники изучаемых событий, «мешочничество по нужде»¹⁶. Соотношение между ними постоянно менялось.

Обратимся к современным толкованиям понятия. В литературе конца XX века нелегальное снабжение стали отождествлять с «вольным черным рынком продовольствия»¹⁷. Однако его представители брали на себя и обеспечение промышленными товарами. К тому же понятие «черный рынок» вряд ли стоит употреблять из-за его публицистической неопределенности. Вот одна из интерпретаций термина: «Черным рынком мы называем всеобъемлющую систему искаженных экономических отношений, с неизбежностью возникающую как компенсация фундаментальных разрушений естественных экономических (рыночных) связей»¹⁸. Формулировка явно отличается расплывчатостью.

Правильнее употреблять словосочетание «нелегальное снабжение» и исторически сформировавшийся термин «мешочничество». Применительно к 1917–1922 годам эти понятия были тождественными. Они определяли запрещенные государством мелкие товарообменные операции, а также доставку и распределение отдельными гражданами или их небольшими коллективами продовольствия и предметов широкого потребления. Между прочим, широко употреблявшийся термин «самоснабжение» несколько принижает роль изучаемого явления. Он предполагает, что мешочничество было лишь дополнением к какому-то основному каналу обеспечения. На деле же в одни периоды нелегальная торговля являлась единственным средством выживания, а в другие – существовала на равных с легальным распределением.

В последние десятилетия рассматриваемое явление получило научное определение: «Мешочничество – массовое социальное явление в годы гражданской войны, возникшее на почве продовольственного кризиса и товарного голода. Мешочники, в основном крестьяне, привозили в города (в мешках) продовольствие сверх установленных Советской властью с целью продажи и обмена для приобретения промышленных товаров…»¹⁹ Эта дефиниция, хотя и упрощает существо процесса (заужены хронологические границы, к ходокам относят преимущественно крестьян), в целом представляется приемлемой.

На очереди – характеристика историографии темы. Необходимость научного осмысления проблемы осознавалась еще некоторыми дальновидными современниками революционных событий. Ученый и продовольственник-практик Н.А. Орлов писал в середине 1918 года: «Мешочника хвалят и порицают, с ним борются, и его поддерживают. Однако до сих пор социально-экономическая природа мешочничества не выяснена»²⁰. С ним соглашался теоретик кооперации В.В. Шер. В мае 1919 года он сокрушался: «К сожалению, вся эта область хозяйственной деятельности не поддается в данное время систематическому изучению. Она остается предметом случайного, несистематизированного наблюдения»²¹. Орлов и Шер не забывали подчеркивать вред, наносившийся мешочниками государственному продовольственному делу. Однако они же обращали внимание на необходимость понять природу явления, а не просто осуждать его.

Почти забытой оставалась тема нелегального снабжения в 1917 году. Авторы ограничивались высказываниями самого общего плана: отмечали негативную роль вольной торговли при Временном правительстве, усматривали в ней причину срыва хлебозаготовок. Считалось, что привезенным мешочниками продовольствием пользовались лишь состоятельные люди²². З.В. Атлас в 1940 году, определяя этапы изменения изучаемого явления, обращал внимание на то, что в 1917 году нелегальная торговля «существовала», а в последующие годы «широко развилась»²³. Одну из причин развала хлебного дела в революционном году исследователи усматривали в недостаточной жесткости борьбы с ходоками²⁴. При этом историки приводили данные о катастрофическом сокращении поступления продовольствия в города, но не объясняли, почему их жители не вымерли от голода еще осенью 1917 года. Угроза голода и ее роль как предпосылки революционных пертурбаций в тот период, по всей видимости, завышены. В данном отношении недооценивается снабженческая миссия нелегального рынка. Его непредвзятое осмысление способно оказать серьезную помощь в постижении смысла российских революций 1917 года.

В общей сложности мешочничество становилось предметом специального научного исследования всего дважды. Оба раза авторами выступали очевидцы событий, которые привели немалый фактический материал, но рисовали явление черной краской. Речь идет о небольшой брошюре наркома продовольствия Украины М. Владимирова (1920) и солидной статье историка М. Фейгельсона (1940)²⁵. В основном же проблему рассматривали мимоходом – в контексте изучения экономической, прежде всего продовольственной, политики советской власти.

Некоторые ученые пытались определить сущность явления. Известный меньшевистский деятель Д. Далин в 1922 году и крупный советский экономист Л.Н. Юровский в 1928 году назвали мешочничество мелкой нелегальной торговлей хлебом²⁶. На деле речь следует вести о более широком и сложном явлении. Не случайно исследователь С.Г. Струмилин увидел в мешочничестве олицетворение частной торговли «военного коммунизма»²⁷. К разряду скрытого частного предпринимательства относил его и М.М. Жирмунский²⁸.

Сам процесс нелегального снабжения до крайности упрощался; зачастую его сводили только к «поездкам» в хлебные районы. Дело в том, что власти обращали внимание почти исключительно на видимую часть айсберга. Их представители обнаруживали ходоков на вокзалах, в поездах, на пароходах и упоминали об этом в своих отчетах. Соответственно, многие важные стороны деятельности – изучение рынка, товарообменные операции, общение с крестьянами – оставались в тени. Поэтому исследователи в лучшем случае изображали единственный, «дорожный», сюжет сложного и многопланового исторического явления.

К тому же обществоведы нередко противоречили сами себе. Признавая массовый характер нелегального снабжения, они в то же время указывали, что простые люди не могли пользоваться доставленным продовольствием из-за дороговизны. Получается, десятки миллионов везли еду для нескольких десятков тысяч избранных. В это не верится.

На первых порах в литературе еще встречались двойственные оценки. В работах 1920-х годов содержалось непременное указание на «коррумпированность мешочнического рынка», но признавалось и его значение для спасения людей от голодной смерти. Профессор Н.Д. Кондратьев, с одной стороны, определял мешочничество как «высшую уродливую форму распыления хлеботоргового оборота»; с другой – высоко оценивал его спасительную роль в выживании народа²⁹. Однако с начала 1930-х годов оценка нелегальной торговли утратила противоречивость. Мешочники предстали исключительно обвиняемыми на историческом судебном процессе. Утвердилась «единственно правильная», официальная точка зрения: ходоков объявляли контрреволюционерами и уголовниками, их деятельность признали исключительно вредной.

Советские авторы называли действия мешочников «контрреволюционным разгулом», «отвратительным наследием капитализма», «формой ожесточенной борьбы капитализма с коммунизмом». Их сравнивали с «наиболее отсталой частью рабочих», якобы «развращавшей менее отсталые слои рабочего класса»³⁰. Один автор и вовсе сгустил краски: «Мелкобуржуазная стихия захлестывала недостаточно сознательных рабочих, которые становились на путь добычи хлеба в одиночку, на путь мешочничества»³¹. В 1960 году издатели одного документального сборника по ошибке назвали мешочничество «мошенничеством» – выразительная опечатка. Негативные параметры изучения явления были заданы еще до начала исследовательской работы, и о ее объективности говорить не приходится.

Вместе с тем в некоторых работах 1960—1980-х годов прозвучали новые мотивы. Мешочничество начали признавать «порождением войны и революции», исторически обусловленной «формой товарообмена между городом и деревней». Хотя авторы по-прежнему выдвигали на первый план его роль в срыве государственных хлебозаготовок³². Налицо новое противоречие: либо «люди с мешками» сорвали хлебозаготовки и организовали голод, либо сами были его порождением. Между тем ряд авторов по-прежнему усматривал в нелегальном снабжении «средство классовой борьбы». Деятельность заградительных отрядов романтизировалась, а самих заградителей изображали «верными стражами» национальной продовольственной политики³³.

В 2000-х годах ситуация стала меняться. Исследователь И. Нарский предпринял попытку рассмотреть мешочничество через призму истории повседневности. Указывая на широчайшее распространение нелегального снабжения, он определил его формы и значение для спасения жителей городов. При этом Нарский выявил прямую взаимосвязь между изменением продовольственной политики и эволюцией мешочничества: при «белых» существовали рыночные отношения и умеренная спекуляция; после их отступления уничтожался рынок и начиналось мешочническое «паломничество»³⁴.

Историк А.А. Ильюхов в содержательной работе 2007 года дал развернутую характеристику мешочничества как «нетрадиционного источника обеспечения существования», основной формы самоснабжения «вопреки продовольственной диктатуре». Впрочем, нельзя согласиться с определением этого феномена как «явления военного коммунизма»: мешочнические волны поднимались и позднее, в периоды разрушения систем распределения³⁵.

На материалах крупного региона – европейского Севера России – основные тенденции эволюции нелегального рынка выявил В.А. Саблин. Автор показал, что масштабы и формы мешочничества менялись по мере складывания государственного механизма заготовки и распределения продовольствия, хотя роль вольной торговли оставалась значительной на протяжении всего периода военного коммунизма³⁶. Появляются работы, в которых движение ходоков тесно увязывается с общими проблемами функционирования местных органов государственной власти в чрезвычайных условиях революции и Гражданской войны³⁷. Серьезное внимание эволюции ходачества в XX веке (не только при военном коммунизме) уделила в ряде своих трудов Е.Д. Твердюкова, рассматривавшая его как важного конкурента государственному снабжению³⁸.

Таким образом, в настоящее время в отечественной историографии преодолен подход к изображению мешочничества в контексте исследования «победоносной» государственной продовольственной политики. Связанные с российским ходачеством сюжеты рассматриваются как важная составная часть социальной истории, в широком смысле – истории людских взаимоотношений в экстремальных исторических условиях.

За пределами России широкое распространение получила точка зрения известного экономиста С.Н. Прокоповича (осенью 1917 г. – министра продовольствия Временного правительства), идеализировавшего мешочников. «Мешочники, – писал он, – мужчины и женщины с мешками, большей частью из фабричных и ремесленников, совершавших регулярные поездки в какую-либо деревню (иногда за 1000 верст) за хлебом и др. продовольственными продуктами. Эти мешочники многих спасли от голодной смерти»³⁹. Современный британский исследователь Д. Хоскинг высоко оценивает их спасительную миссию, усматривая в мешочничестве проявление «поразительной жизнеспособности русских, умеющих находить способы существования в самых невероятных условиях»⁴⁰. Современная американская исследовательница Джули Хесслер в своем фундаментальном труде называет мешочничество «мелкооптовой торговлей, которая строилась на поездках отдельных людей как внутри советской территории с ее постоянно менявшимися границами, так и через эти границы… такой способ торговли обеспечивал связь регионов, имевших избыток какого-либо товара, с регионами, где такой товар был дефицитным». При этом Д. Хесслер обращает внимание на «незерновые» направления мешочной торговли, внимательно присматриваясь к масштабам и направлениям обеспечения мешочниками населения табаком и солью⁴¹.

Разумеется, следует удерживаться и от идеализации, и от очернения нелегального снабжения, поскольку оно представляло собой крайне противоречивое явление. Автор этой книги был первым в постсоветской России исследователем мешочнической темы, последовательно излагая новые результаты ее осмысления в выходивших в свет друг за другом трудах⁴². Данная книга представляет собой самостоятельную исследовательскую работу. Автор переосмысливает некоторые свои взгляды на сущностные характеристики мешочнического движения периода военного коммунизма, а также определяет тенденции его изменения в последовавшие десятилетия. Оно рассматривается как фундаментальная основа существовавшей в 1918–1921 годах нелегальной подпольной экономики со всеми присущими ей институтами – рынками-биржами, рыночными котировками, частными и артельными предприятиями, маршрутами и формами торговли, налаженными механизмами взаимодействия с властями и т. д. Мешочничество признано формой организации экономической самодеятельности и рассматривается не столько как движение голодных и обиженных властями искателей хлеба, сколько как совокупность коллективных действий торговцев-предпринимателей по получению прибыли на рынке. Поэтому ходачество выступало грозной общественной силой и сыграло роль фактора изменения государственной политики и поворота к НЭПу. В книге акцентировано внимание в первую очередь на профессиональных мешочниках-челноках. На втором месте стоят так называемые мешочники «по нужде», «потребители», доставлявшие провизию для себя и семьи. Разумеется, приоритетное положение предпринимательской части мешочников в нелегально-рыночном снабжении – это особенность военно-коммунистического времени. Применительно к следующим этапам отечественной истории акценты изменяются и мешочничество становится почти исключительно потребительским.

В целом симпатии автора находятся на стороне мешочников при полном осознании необходимости констатации негативных сторон их деятельности, о которых пойдет речь в последующих главах этой книги. Мешочничество воплощало элементы деградации общества. Однако и советская продовольственная диктатура отнюдь не являлась олицетворением социального прогресса; в силу присущего ей прожектерства она стала прямой дорогой в тупик. Приходилось выбирать между меньшим и большим злом. Большевистская власть – в значительной степени из-за приверженности идеологической догме – выбрала большее зло и упрямо двигалась к цели.

В таких условиях мелкая нелегальная торговля стала главным каналом связи города с деревней. Мешочническое движение сыграло решающую роль в недопущении полной натурализации крестьянского хозяйства и сохранении товарообмена между промышленными и аграрными регионами. Более того, вездесущие ходоки препятствовали распаду связей между отдельными частями страны: фронты и границы не стали для них непреодолимым препятствием. В последующих главах подробно характеризуются формы, методы деятельности и облик нелегальных снабженцев, а также их сложные взаимоотношения с государственными структурами.

Глава 1
Зарождение массового движения мешочников. 1917 – начало 1918 года

Хлебная монополия, «хвосты» и самоснабженцы

Важную роль в появлении мешочнического движения сыграло введение Временным правительством хлебной монополии. Она усилила напряжение на продовольственном рынке и осложнила снабжение городов. В 1917 году было далеко до голодной катастрофы, но тревожные симптомы уже множились. Главное же – государственная монополия на распределение хлебных ресурсов начала разлагать систему продовольственной торговли, складывавшуюся на протяжении веков; по словам современного исследователя, «хлебный рынок в начале XX века оставался фундаментом сельскохозяйственного рынка в целом»⁴³. В 1918 году политика Временного правительства переродится в многократно ужесточенную продовольственную диктатуру советской власти.

Монополизация хлебного рынка в 1917 году проистекала из упрощенческого подхода к российской действительности, который был присущ части отечественной интеллигенции, пришедшей к власти в начале 1917 года. В основе примитивизации полной противоречий реальности лежало тяготение к безоглядной вестернизации. Автор этой книги исходит из понимания того, что россиянам заимствовать европейский опыт полезно и необходимо. Однако он непременно должен быть связан с учетом национальной специфики. Между тем в 1917 году новые революционные правители зачастую брали готовую схему и переносили ее на российскую почву почти без оговорок. Собственные условия при этом принимались во внимание недостаточно. Так формировалась опасная иллюзия: будто Россия устроена и управляется так же, как страны Западной Европы и Америки.

России присуща инертность огромного по масштабам социума, размеры которого определяют присущую ему значительную инерцию покоя. Иначе говоря, Россию можно сравнить с исполинской массой, которую непросто вывести из равновесия. Зато, если эта громада сорвется с обжитого места и инерция покоя будет окончательно нарушена, притормозить ее станет почти невозможно. Инерция движения будет неостановима. Именно так и случилось в революционные годы, когда раскачивание перешло в обвал. Между тем многие интеллектуалы воспринимали русскую замедленность исключительно как порок и архаику. Они не желали с ней считаться и старались надавить на власть с целью ускорить любого рода реформы. В условиях мировой войны такая логика и подвела ослабленный государственный организм к развалу и притормаживать стало некому.

После крушения самодержавной государственности значительная часть умеренно революционной интеллигенции оказалась на верхушке власти и, в частности, энергично взялась за преобразование продовольственного снабжения. На выбор влияли разные обстоятельства. Среди них были и исторические аналогии, и современные «передовые» образцы. В результате радикальный поворот в хлебной политике все чаще мыслился преимущественно через призму чужого опыта.

В качестве одного из ориентиров вспоминали революционную Францию 1792–1794 годов. Тогда собственников хлеба объявляли «простыми держателями его», а «излишки» предписывали сдавать по низким «максимальным» ценам. Нарушителям грозили тюрьма, ссылка, а порой и смерть. Один из декретов 26 июля 1793 года провозглашал смертную казнь за «скупку»⁴⁴. Однако итог оказался двусмысленным. Жесткость мер не уничтожила вольную торговлю и не искоренила дефицит. Наоборот, поднялась волна подпольной купли-продажи, разрослись коррупция и взяточничество. Тем не менее многие русские деятели полагали, что французам просто не хватило последовательности; дескать, будь эксперимент радикальнее, монополия дала бы «правильный» результат.

В то же время главным образцом для руководителей продовольственной комиссии Петросовета стал не Париж XVIII века, а Германия времен мировой войны. Председатель продовольственной комиссии Петросовета и глава Центральной продовольственной управы В.Г. Громан уже 4 марта 1917 года четко сформулировал: «Нам необходимо действовать так, как в Европе»⁴⁵. Под «Европой» он имел в виду прежде всего Германию, в которой 25 января 1915 года приняли закон о хлебной монополии. Он закреплял твердые цены и предусматривал строгое нормирование потребления. Вводились карточки и пайки, а запасы зерна и муки объявлялись государственной собственностью. Важной особенностью стало активное и дружное участие германских общественных организаций в создании распределительного аппарата и в учете запасов; в эту работу, например, вовлекли школьных учителей и даже старшеклассников⁴⁶.

Сельским хозяевам разрешали оставлять по два центнера зерна на человека. При этом стихийное самоснабжение предотвратить до конца не удалось. Домохозяйки ездили в окрестные села с корзинками и сумками, обменивали вещи на хлеб. Впрочем, такие поездки были связаны с весьма скромными, микроскопическими закупками и приобретали форму «сумочничества» (перевозили продукты питания в обычных сумках, а вовсе не в русских мешках). Тем не менее летом 1916 года власти еще раз резко ужесточили контроль. На вокзалах проверяли багаж, на улицах патрули осматривали узелки и корзинки. Закрывали рестораны и лавки в наказание за тайную продажу сверх нормы. В Германии наблюдалась серьезная нехватка продуктов, однако при всей крайней ограниченности ресурсов (в сравнении с Россией) массового анархического товарообмена немецкая система не допустила⁴⁷. Видный исследователь А.Г. Финн-Енотаевский правильно увидел причину в том, что причиной сохранения порядка в этой стране стала «высокая вышколенность и дисциплинированность государственного аппарата Германии»; вторым способствующим фактором он называл «предупредительно-внимательное отношение правительства к интересам капиталистов»⁴⁸.

В России сходные по форме меры дали противоположный эффект. Решающее значение имела слабость отечественного революционного государства после Февраля 1917 года. Дело в том, что серьезное ограничение торговли требовало последовательного применения организованной силы со стороны дисциплинированной власти. Между тем отечественный государственный аппарат как раз ослабевал и распадался. В подобной ситуации исчезал порядок, а чувство вседозволенности в народной среде нарастало.

Наблюдавший распад хозяйственного режима писатель М.М. Пришвин в сердцах написал в своем дневнике: «Организация держала германский народ, насилие держало русский». Уже на исходе «русской смуты», в 1920 году, Михаил Михайлович возмущался анархическими привычками своего народа и писал: «Приехал из Германии вестник… Много русских там живет, они первые нарушают порядок карточной системы (то есть самочинно закупают в деревнях хлеб. – А. Д.), они спекулируют, и немцы смотрят на них с презрением». Однако не стоит принимать на веру утверждение о моральной деградации всего народа. Сказанное Пришвиным объяснялось тем, что россияне за время, проведенное на родине перед эмиграцией, привыкли к мешочничеству и оно стало обыденным явлением; кроме того, в эмиграции они жили на чемоданах в постоянном ожидании скорого возвращения домой и овладевать серьезной специальностью на месте временного обитания считали делом преждевременным. Сам Пришвин продолжил свои записи так: «Русские там (в Германии) живут день ото дня в ожидании конца большевиков» ⁴⁹.

Вернемся в 1917 год. Временное правительство исходило из идеи о готовности российского общества к демократической эволюции. Оно не учло крайней сложности социального положения в 1917 году, обусловленного изнурительной мировой войной. Подобной войны цивилизация еще не знала. Она стала первой тотальной войной, к которой социум оказался совершенно не готовым. На таком фоне продовольственная монополия превращалась в чрезмерное испытание на прочность для власти.

Ограничение торговых отношений, выражавшееся во введении хлебной монополии, ломало часть привычных каналов обмена. Возникал дефицит отдельных видов продукции. В результате простые люди принялись компенсировать недостачу самоснабжением, нарушавшим государственный приказ и потому нелегальным. Начались поездки и походы за провизией. На первых порах сотни мелких покупателей провизии по вольным ценам (отнюдь не по твердым, установленным законом), действуя на свой страх и риск, потянулись в хлебные районы с мешками, чтобы привезти хлеб и муку. Оформлялось такое явление, как мешочничество, часто его называли – ходачество, постепенно приобретавшее черты массового движения.

Очень многое в переломном 1917 году зависело от политического выбора. Причем после Февраля 1917 года правительство стояло на перепутье. С одной стороны, можно было форсировать огосударствление продовольственного дела по образцу Берлина 1915–1916 годов и по урокам революционного Парижа. К этому призывал «продовольственный диктатор Петрограда» В.Г. Громан. С другой стороны, существовала и возможность сохранить основы свободной торговли, ибо в России наблюдалось обилие продовольствия из-за прекращения объемного русского хлебного экспорта. За этот второй путь выступали, например, представители I Всероссийского торгово-промышленного съезда (проходил во второй половине марта 1917 года). В конечном счете под давлением революционных лидеров Советов был выбран первый вариант. Слепое копирование германского образца слабым российским революционным государством превратило хлебную монополию в основную предпосылку бурного роста нелегального мешочнического движения.

25 марта 1917 года Временное правительство приняло закон «О передаче хлеба в распоряжение государства». В его логике зерно, превышавшее установленный минимум, признавалось «излишком» и подлежало сдаче продовольственным комитетам по твердым ценам. Под хлебом понимались не только рожь и пшеница, но также просо, полба, чечевица, мука, отруби, крупы и жмыхи. Свободная торговля по рыночной цене, включая вольную добычу провизии, в таком режиме запрещалась⁵⁰.

Сама конструкция выглядела цельной, но вводилась поспешно и без достаточной подготовки. Цены назначались наскоро, а механизм закупок и распределения создавался уже по ходу кампании. Сначала дело поручили Министерству земледелия, затем в мае создали отдельное Министерство продовольствия и Центральный продовольственный комитет в Петрограде. На местах организовали губернские и уездные комитеты с участием советов, дум, земств и кооператоров⁵¹.

Вскоре монопольный порядок распространили и на товары массового спроса, включая обувь и ткани. Здесь проявился главный сбой: государство удерживало низкие цены, но не имело достаточного товарообменного фонда. Аршин ситца на рынке стоил 2 рубля 50 копеек, тогда как в официальных закупках фигурировали 65 копеек. При таком разрыве производитель терял стимул сдавать товар, а заготовительная система быстро упиралась в нехватку ресурсов. «На рынок попадает лишь ворованная кожа», – признавал товарищ министра продовольствия А.И. Титов⁵².

При этом картина 1917 года вовсе не сводилась к немедленной продовольственной катастрофе. Самым результативным решением стало широкое привлечение разветвленной сети отечественной кооперации, начатое еще до принятия мартовского закона. «Положение о кооперативных товариществах и союзах» от 20 марта 1917 года сняло прежние ограничения, установленные царским правительством, и расширило организационные возможности на местах. Кооперативные структуры распределяли продукты, поддерживали заготовки и заметно смягчали провалы государственного аппарата⁵³.

Именно поэтому итоги года требуют аккуратной оценки без апокалиптического тона. За семь-восемь месяцев органам Временного правительства удалось заготовить не менее 360 млн пудов зерна, что лишь немного уступало 365 миллионам пудов, собранным государством в 1916 году. Это был не лучший результат, но не обвал во многие разы, который наступит позже при большевиках. Как известно, отдельные люди и их сообщества развиваются не столько под воздействием реальных событий, сколько под влиянием их восприятия. В 1917 году современники нередко эмоционально завышали масштаб бедствия, а позднейшая историография часто опиралась на ошибки осмысления тревожной реальности.

Слабость системы проявлялась в другом: Временное правительство расширяло круг участников за счет кооперации, но одновременно оттесняло ее конкурента – мелкий и средний частный капитал, игравший до 1917 года главную роль в «формировании партий товарного зерна»⁵⁴. Такая двойственность была политически понятной и объяснялась революционной миссией, взятой на себя новой властью, однако в хозяйственном смысле она сужала набор ее рабочих инструментов. К тому же государство пыталось действовать по образцу более дисциплинированных стран, но российские условия весны – осени 1917 года этому не соответствовали. Слабеющее государство, лишенное эффективного принуждения и устойчивой инфраструктуры, не могло удержать монопольную модель в рабочем состоянии.

На этом фоне крестьяне все чаще уклонялись от сдачи зерна по твердой цене. Нелегальные снабженцы усиливали их ожидание более выгодной сделки и действительно поднимали планку рыночной стоимости. Однако даже без них у земледельцев оставались другие варианты, включая перегонку зерна на самогон и использование запасов внутри собственного хозяйства. Следовательно, ходоки были не единственной причиной срывов, а частью более широкого кризиса доверия к продовольственной политике.

Практика хлебозаготовок вскрывала несостоятельность управленческой машины. Спешно созданным Временным правительством в целях реализации закона 25 марта продовольственным комитетам не хватало самого необходимого – транспорта, денег на расчеты и обученных кадров… даже мешков для зерна. Показательно, что вместо нужных двухсот тысяч мешков на складах имелось около ста двадцати тысяч, а задержки платежей делали поставки провизии на заготовительные пункты почти случайными. Крестьянские таборы у амбаров и элеваторов продовольственных комитетов стали символом бессилия власти: случалось, люди сутками ждали деньги за свое зерно, жгли костры и уходили с ощущением бессмысленности законопослушного поведения⁵⁵.

К осени все острее заявлял о себе транспортный узел проблем. Доля неисправных паровозов поднималась до трети парка, на железных дорогах росла дезорганизация, а ведомственная координация слабела. В такой обстановке отправка вагонов с зерном превращалась в предмет торга и взяточничества. В ряде случаев чиновники требовали с работников продовольственного ведомства взятки – по тысяче рублей за каждый вагон⁵⁶.

Сужалась распределительная система, уменьшалось количество магазинов, продававших монополизированные продукты и товары. Городской потребитель видел итог таких сбоев в повседневной очереди за продуктами. Тогда закрепился термин «хвосты» (так называли эти очереди), где люди проводили ежедневно по два-три часа и обсуждали не только дефицит, но и судьбу власти. Подобные собрания быстро превращались в площадки слухов о «спрятанных буржуазией товарах», о сговоре торговцев и о близком голоде. На этой основе легче распространялись антиправительственные настроения, погромная агитация, а риск насилия над торговыми заведениями возрастал⁵⁷.

Итак, продовольственные трудности 1917 года были серьезными, но еще не катастрофическими по масштабу. Главный изъян заключался в несоответствии между радикальной монопольной схемой и реальной управленческой мощностью государства. Когда закон не обеспечивался ресурсом и неотвратимостью исполнения, он переставал работать даже при поддержке со стороны кооперативов. Самым наглядным выражением экономического сбоя стали «хвосты», нагнетавшие ко всему прочему и политическое раздражение. В этом смысле телега хлебной монополии двигалась, но шла вперед с тяжелым скрипом.

Именно здесь общая несостоятельность продовольственной системы становилась для горожан ежедневным и наглядным опытом. В 1917 году непривычные к многочасовым очередям горожане начали самоорганизовываться и отправлять делегации в продовольственные управы. Там они спорили с чиновниками, требовали разъяснений и нередко переходили на резкий тон. Уже современники отмечали, что «хвосты» становились отдельной городской средой со своими правилами и своим языком⁵⁸. Именно в этой среде возник оборот «хвостовая контрреволюция». Под ним понимали шумные и эмоциональные разговоры в очередях, где нарастало раздражение против власти. Один наблюдатель писал, что издалека такое собрание напоминало потасовку, хотя фактически шел политический спор. В сентябре 1917 года тульские источники сообщали о возбужденной толпе и вмешательстве милиции⁵⁹.

При этом продовольственные трудности 1917 года не стоит автоматически превращать в картину немедленного голода. Осенью Москва болезненно воспринимала полукилограммовую дневную норму хлеба, однако эта норма еще не означала голодной катастрофы. Здесь действовал и психологический фактор: люди сравнивали новое положение с сытым прошлым и ждали дальнейшего ухудшения. Страх усиливал остроту реакции⁶⁰.

Люди требовали некоторых исчезнувших из прямой продажи продуктов. У управ собирались главным образом женщины, настаивавшие на обеспечении их не просто хлебом, а белой мукой и сахаром. Попротестовав, они с шумом расходились по домам. Петроградский бюллетень отмечал: главной причиной возбуждения был «не недостаток хлеба, а определенная травля». Поэтому точнее отделять общественный ажиотаж от реального состояния снабжения⁶¹.

Очереди, однако, выполняли не только роль площадки возмущения. Для заметной части горожан они стали школой практического поворота к самоснабжению. Люди сперва участвовали в политической говорильне, а затем разочаровывались в ней и переходили к поиску провизии своими силами. Так «хвосты» подталкивали часть населения к хозяйственной самостоятельности. В условиях ослабевавшей власти этот процесс имел и более широкий социальный смысл. Для одних альтернативой оставалось пассивное ожидание, для других открывался путь в грабеж или уличное насилие, а третьи понимали, что рассчитывать можно только на самоснабжение. Поэтому мешочничество стоит рассматривать как альтернативу не только продовольственным нехваткам, но и распаду повседневного порядка. Оно канализировало энергию части населения в хозяйственную, а не в погромную практику.

К концу сентября и в октябре кризис заметно углубился. Инфляция ускорялась, деньги обесценивались, государственные запасы редели, государство не справлялось с заготовкой и распределением провизии. Крестьяне все чаще отказывались сдавать хлеб по твердой цене; одни объясняли это солидарностью с левыми партиями, другие формулировали отказ предельно прямо: «Армии дадим, а городу не желаем». Такие реакции означали распад доверия к государственной системе заготовок⁶².

Современники указывали и на первопричину провала монополии: неспособность власти, взявшей на себя непосильные обязательства. На совещании в Казани осенью 1917 года прозвучало признание, что у продовольственных организаций нет сил для заготовки, доставки, распределения продуктов. В ноябре видный теоретик кооперации и товарищ министра продовольствия В.И. Анисимов подвел общий итог, подчеркнув отсутствие базовых условий продовольственной работы – порядка, закона и твердой власти. В этой логике изъян заключался не в одном ведомстве, а в общей управленческой несостоятельности режима⁶³.

Не менее показательной была и непоследовательность в верхах. Уже в августе 1917 года часть министров выступала за открытие свободных закупок, тогда как министр продовольствия А.В. Пешехонов настаивал на сохранении монополии. После его ухода с поста в сентябре 1917 года новый министр С.Н. Прокопович не переломил ситуацию и фактически выбрал выжидательную линию. Такую позицию диктовал общий паралич управления. В итоге возникала картина, знакомая по басне Крылова: тянули в разные стороны, а воз продовольственной политики оставался почти на месте. На местах беспорядок усиливался региональными противоречиями. Волостные комитеты, ближе стоявшие к недовольному населению, сопротивлялись линии центра и саботировали ее исполнение. В хлебопотребляющих губерниях добивались либерализации торговли ради притока зерна, тогда как хлебные регионы блокировали вывоз и одновременно отстаивали свободу продаж внутри своих границ. К осени 1917 года это был еще зародыш конфликта центра и окраин, но уже вполне отчетливый⁶⁴.

Особую позицию занимали многие Советы и большевистские лидеры, которые критиковали не принцип монополии, а мягкость его исполнения. Они требовали более решительного изъятия хлеба, устрожения контроля над ценами и более сурового давления на свободную торговлю под антибуржуазными лозунгами. Для массового сознания такая радикальная риторика выглядела привлекательнее, нежели осторожные колебания Временного правительства. Тем самым продовольственная неупорядоченность превращалась в ресурс политической мобилизации⁶⁵.

В совокупности хлебная монополия Временного правительства стала школой недоверия к государству. Она научила тысячи людей простому выводу: в критической ситуации рассчитывать прежде всего приходится на собственную инициативу, связи и риск. Осенью 1917 года все более значительная часть горожан, еще недавно стоявших в очередях, посвящала себя мешочническим экспедициям.

Отступим немного назад: к истокам изучаемого явления. Первые признаки будущего ходаческого движения проявились уже в годы мировой войны, когда перегруженность транспорта и межрегиональная разница цен на продовольствие создала поле для мелкой торговли. На этом фоне ранние мешочники-спекулянты учились работать на ценовом разрыве. Так формировалась практическая база того, что к исходу 1917 года станет массовым явлением⁶⁶.

Собственно мешочничество как социальное явление определилось в 1917 году. Уже в мае в документах заговорили о «ходаческой опасности». На старте многие объясняли происходящее привычно и упрощенно, включая версии о «немецком шпионаже» как источнике дестабилизации. Позднее стало очевидно, что корни явления глубже и связаны с самой конструкцией продовольственной монополии. Отсюда и точная формула кооператора и деятеля экономического отдела Петросовета Н.А. Орлова: мешочничество выступало атрибутом этой конструкции, а не внешней случайностью⁶⁷.

Такое смещение продовольственных практик нарастало не одномоментно. В течение 1917 года оно прошло несколько отчетливых стадий, каждая из которых расширяла круг участников и меняла сам характер поездок за хлебом.

Потребительское мешочничество развивалось поэтапно. Первый период, с марта по начало лета 1917 года, характеризовался обменом случайных товаров на продовольствие в деревне. Горожане и железнодорожные служащие везли крестьянам мыло, спички, керосин, галантерею и иные мелочи, пытаясь обменять их на съестные припасы. Основной поток провизии шел не на рынок, а в рамки семейного и соседского потребления⁶⁸.

Второй период, с мая по август, вывел на сцену потребителей с денежными накоплениями. Личные средства обесценивались, и люди искали в хлебе, муке, крупе и других долго сохранявшихся припасах не только пищу, но и наиболее надежную форму сбережения. Поэтому в деревню стали ездить все чаще. Газеты и продовольственные органы отмечали: даже граждане со сравнительно устойчивым достатком стремились превратить наличность в продовольственный запас⁶⁹.

Третий период, август – сентябрь, усилил этот мотив. Все отчетливее народом осознавалось, что мешочничество – лучший способ подготовки к грядущим испытаниям и защиты от инфляции. На рынке рубль терял способность служить мерой накопления, и население все настойчивее искало замену в съедобном товаре. В документах того времени прямо говорилось: обыватель, опасаясь завтрашнего дня, предпочитал запасаться хлебом и крупой, а не держать средства наличными. Граждане, имевшие какие-то деньги, старались как можно скорее перевести в товар, пригодный для потребления и обмена. К осени инфляционные ожидания приобрели почти апокалиптический характер. Падение доверия к финансовой системе, слухи о возможных переворотах, в том числе на фоне Корниловского мятежа, усиливали ажиотажные закупки. Периодика подогревала тревогу заверениями о том, что надеяться больше не на что, а также прямыми призывами спасаться собственными силами⁷⁰.

Четвертый период, после сентября 1917 года, резко увеличил масштабы потребительского мешочничества. Тут уже было не до спекуляции в целях сбережения накоплений, люди отправлялись в экспедиции для создания съестных запасов на случай голода. Это были дальновидные жители городов и сел, которые ездили за хлебом для семьи, соседей и ближнего круга. Они расширяли не рыночный оборот, а сеть взаимного подстрахования. Численное преобладание этой группы мешочников-потребителей к осени стало более выражено⁷¹. Распространился эффект подражания первым удачным экспедициям. Возвращение «хлебных аргонавтов» убеждало окружающих, что медлить опасно, и запускало цепную реакцию по принципу «все едут». Поэтому ноябрьское Всероссийское продовольственное совещание поставило голод среди причин мешочничества на последнее место. Главным мотивом называлось стремление обеспечить сытость в будущем⁷².

Население приучалось к повседневному самоснабжению. Перед поездками в деревню все чаще запасались мешками, а подвоз муки малыми партиями становился рутиной для многих пассажиров. Тульский бюллетень от начала сентября 1917 года зафиксировал это без двусмысленности: муку в город тянул почти каждый, кто прибывал из села⁷³.

Осенние запреты на продовольственные посылки по почте усилили поворот к индивидуальным поездкам за хлебом для семейного потребления. Люди увидели, что легальные каналы сужаются, и чаще переходили к рискованным рейсам на свой страх. При этом уже на первых порах определилось различие между абсолютным большинством (мешочниками-потребителями) и меньшинством (профессиональными спекулянтами): первые экономили на «разрешительных» документах и на взятках для всякого рода посредников, везли небольшие грузы и чаще становились добычей мародеров; вторые сохраняли преимущество по объему товарного потока.

Отсюда следует ключевой вывод всего блока: в 1917 году обе мешочнические группы кормили страну, но в разных масштабах. Потребители численно преобладали и поддерживали ближние социальные круги. Нелегальные снабженцы-профессионалы доминировали по объему рыночной массы и постепенно овладевали распределением провизии там, где государственная система давала сбой.

Мешочничество в 1917 году от месяца к месяцу набирало силу. Между тем, чтобы не спутать заметность мешочников с их действительным весом, необходимо отдельно оценить масштаб ходаческого потока.