Kitobni o'qish: «Мешочники в России. Предпринимательский промысел революционной эпохи. 1917 – начало 1920-х гг.»

© Давыдов А.Ю., 2026

© «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2026

Введение

В истории России XX века народное самоснабжение сыграло спасительную роль. Катастрофические ситуации, следовавшие одна за другой, разрушали системы обеспечения населения продовольствием и товарами широкого потребления. Простые граждане вынуждены были самостоятельно налаживать товарообмен между промышленными регионами и губерниями, производившими продовольствие. Такая деятельность приняла прежде всего форму мешочничества. Наивысшего подъема оно достигло в годы Гражданской войны, когда в нем участвовало большинство активного населения страны. Это были годы военного коммунизма, при котором утвердившаяся у власти леворадикальная большевистская партия всерьез затеяла осуществление проекта по созданию основ социализма – общества без эксплуатации и порождавших ее денежного хозяйства и торговых отношений. Власть целеустремленно взялась перекраивать общество так, чтобы в перспективе реализовать марксистскую мечту, в соответствии с которой «честное» государство по заслугам оценит вклад каждого в общее дело и без всякого обмана вознаградит его.

Большевистская диктатура при этом упорно добивалась монополии в сфере распределения продуктов и товаров первой необходимости. Соответственно, она всячески пыталась искоренить вольную торговлю, которая волей-неволей становилась нелегальной. Складывалась сложная система взаимоотношений между народными торговцами и многочисленными агентами власти. Колоссальные российские просторы, бесчисленные опасности на дорогах, необходимость укрываться от контроля деспотического и коррумпированного аппарата – все это содействовало широчайшему распространению именно мелкого самообеспечения. По авторитетному заявлению профессоров А.А. Арутюняна и Б.Л. Маркуса, мешочничество выразило «своеобразие экономики Советской республики в период гражданской войны»¹. Иными словами, экономика стала мешочнической. Поскольку функции организации такого хозяйства были распределены между миллионами граждан, то и общество условно можно назвать мешочническим. «Порой мне кажется, что мы попали в какой-то сумасшедший дом, именующийся „продовольственная система“», – заметил по этому поводу корреспондент журнала «Союз потребителей» в конце 1918 года².

В данной книге содержится характеристика мешочнического движения в России на протяжении почти всего XX века. При этом внимание автора сосредоточится прежде всего на истории «классического» мешочничества революционного и постреволюционного времени (1917–1921 гг.). В годы военного коммунизма и перехода к НЭПу движение получило всестороннее развитие, стало поистине массовым и в первую очередь обеспечило выживание народа в условиях всеобщего хаоса. Вместе с тем, выявив тенденции развития нелегального снабжения в 1917–1921 годах, автор попытался обнаружить их модификации применительно к остальным самоснабженческим периодам XX века (всего насчитывается пять таковых). Исследование процессов эволюции нелегального рынка и его взаимодействия с государством в советское и постсоветское время исключительно актуально. В нем ярко проявились особенности повседневности и специфические черты массовых сознания и психологии, присущие отечественному социуму. Как представляется, тема мешочничества – важная проблема истории народной жизни в XX веке, отличающаяся прогностической значимостью.

Несмотря на важнейшую роль данного явления, исследователи долгое время равнодушно относились к нему. Некоторые авторы ссылались на крайнюю недостаточность данных для серьезного изучения народного нелегального снабжения. Мнение ошибочное: материалы имеются, но их необходимо собирать по крупицам, ибо они разбросаны по страницам бесчисленных источников. Думается, все же главное состоит в другом: историки нередко пренебрегали «историей народа». Они предпочитали идти по накатанному пути исследования политики – иначе говоря, «истории начальников».

Коллизию точно определил писатель М.А. Осоргин. Вспоминая о жизни в годы Гражданской войны в автобиографической книге «Времена», он предвидел, что историки по привычке отдадут пальму первенства «многодумным людям» – политикам и руководителям. «В истории впишется все иначе, прилежнее, аккуратнее, с догадками, выводами, именами и датами – в руководство будущим поколениям», – замечал Михаил Андреевич. Далее он добавлял: «А солдата, продававшего из-за пазухи „игранный“ (то есть выигранный в карты. – А. Д.) сахар, бывшую даму, поменявшую будильник на щепотку муки… история не припомнит за малостью и ненужностью на страницах ее соломенной бумаги»³. Справедливость требует помнить, чем жили и как выживали миллионы тех, кого принято называть «простыми» людьми. Ведь именно они и есть народ, сознание и облик которого определяют исторический процесс.

Место рассматриваемого явления в народной жизни начинает проясняться уже при изучении происхождения термина «мешочник». Он появился задолго до 1917 года – по крайней мере, во второй половине XIX века. Тогда им чаще всего называли книжников-букинистов, не имевших постоянного места торговли. Они разносили книги в переносных мешках: оба конца зашивались наглухо, а посередине делался разрез. Мешки наполнялись с обеих сторон и перекидывались через плечо. По свидетельству очевидца Н.И. Свешникова, такие букинисты были людьми «разбитными, то есть ловкими, изворотливыми и смелыми». Именно у них покупали запрещенные цензурой издания политического или порнографического содержания⁴.

В условиях Первой мировой войны смысл понятия принципиально изменился. Военные обстоятельства, ошибки и пороки политики Временного и большевистского правительств содействовали появлению и стремительному росту числа мелких нелегальных добытчиков продовольствия и товаров широкого потребления. Вольные снабженцы замещали разрушавшиеся на глазах заготовительный, транспортный и распределительный аппараты. В период военного коммунизма и Гражданской войны явление приобрело значительные масштабы.

Главным средством перемещения десятков миллионов тонн тяжестей оставались простые мешки – отсюда широчайшее распространение оригинального прозвища. Однако не все так просто. Крестными отцами вольных добытчиков стали в 1917 году государственные продовольственники – служащие, призванные как раз искоренить «анархический способ добывания пищи»⁵. Поэтому термин с самого начала содержал уничижительный оттенок. Писали «мешеPчник» и непременно подчеркивали кавычками; тем самым создавалось представление о чем-то несущественном и зловредном. Между тем ходоки постепенно доказывали государству свою силу. Уже в издании, вышедшем в свет в марте 1918 года, обнаруживается привычное написание слова без кавычек⁶. Впрочем, по привычке отдельные авторы и в 1920—1930-х годах еще использовали распространенный в 1917 году вариант⁷.

Самим мешочникам официальное название не нравилось. «Я – мешочник, – возмущался один из них в 1918 году, – но не знаю, почему нам дали это обидное имя»⁸. Чаще всего вольные добытчики продовольствия именовали себя «ходоками». В отдельных местностях их называли «петроградцами» или «калужанами», поскольку среди нелегальных снабженцев был высок удельный вес жителей соответствующих губерний. Публицисты и писатели величали их «паломниками» или «контрабандистами»⁹. Высокопарно писали о «хлебных аргонавтах… устремлявшихся в неведомые дали за желанным хлебом»¹⁰. Вместе с тем тонкий знаток народной жизни М.М. Пришвин предостерег против героизации, назвав мешочников «ушкуйниками». Он имел в виду «разбойничий» элемент в их деятельности – частое использование оружия, обращение к насилию¹¹.

Нередко нелегальное снабжение 1917–1921 годов отождествляли со спекуляцией. Это неверно. Показательно, что официальные документы различали эти понятия. Соответственно, разницу пытались определить и исследователи. С.И. Ожегов, например, называл мешочничество разновидностью спекуляции¹². Другие авторы считали, что мешочник выменивал продукты у крестьян, тогда как спекулянт покупал за деньги¹³.

С подобными утверждениями согласиться нельзя. В самом деле, что такое спекуляция? Правильный ответ дали современники «русской смуты». На совещании в Министерстве торговли в начале августа 1917 года спекуляцией была названа «всякая скупка и сокрытие товаров первой необходимости, а также отказ в продаже их в целях взвинчивания цен»¹⁴. В журнале Харьковского губернского продовольственного комитета в январе 1918 года отмечалось, что спекуляция заключается в сокрытии предметов массового потребления, в продаже их по ценам, не вызываемым условиями производства и сбыта¹⁵. Таким образом, спекуляция, связанная исключительно с перепродажей товаров, выступает разновидностью мешочничества, а не наоборот. Не случайно современники говорили о «мешочничестве различного рода». В этой связи очевидцы выделяли две основные формы – спекулятивное (профессиональное) и так называемое потребительское, или, как писали современники изучаемых событий, «мешочничество по нужде»¹⁶. Соотношение между ними постоянно менялось.

Обратимся к современным толкованиям понятия. В литературе конца XX века нелегальное снабжение стали отождествлять с «вольным черным рынком продовольствия»¹⁷. Однако его представители брали на себя и обеспечение промышленными товарами. К тому же понятие «черный рынок» вряд ли стоит употреблять из-за его публицистической неопределенности. Вот одна из интерпретаций термина: «Черным рынком мы называем всеобъемлющую систему искаженных экономических отношений, с неизбежностью возникающую как компенсация фундаментальных разрушений естественных экономических (рыночных) связей»¹⁸. Формулировка явно отличается расплывчатостью.

Правильнее употреблять словосочетание «нелегальное снабжение» и исторически сформировавшийся термин «мешочничество». Применительно к 1917–1922 годам эти понятия были тождественными. Они определяли запрещенные государством мелкие товарообменные операции, а также доставку и распределение отдельными гражданами или их небольшими коллективами продовольствия и предметов широкого потребления. Между прочим, широко употреблявшийся термин «самоснабжение» несколько принижает роль изучаемого явления. Он предполагает, что мешочничество было лишь дополнением к какому-то основному каналу обеспечения. На деле же в одни периоды нелегальная торговля являлась единственным средством выживания, а в другие – существовала на равных с легальным распределением.

В последние десятилетия рассматриваемое явление получило научное определение: «Мешочничество – массовое социальное явление в годы гражданской войны, возникшее на почве продовольственного кризиса и товарного голода. Мешочники, в основном крестьяне, привозили в города (в мешках) продовольствие сверх установленных Советской властью с целью продажи и обмена для приобретения промышленных товаров…»¹⁹ Эта дефиниция, хотя и упрощает существо процесса (заужены хронологические границы, к ходокам относят преимущественно крестьян), в целом представляется приемлемой.

На очереди – характеристика историографии темы. Необходимость научного осмысления проблемы осознавалась еще некоторыми дальновидными современниками революционных событий. Ученый и продовольственник-практик Н.А. Орлов писал в середине 1918 года: «Мешочника хвалят и порицают, с ним борются, и его поддерживают. Однако до сих пор социально-экономическая природа мешочничества не выяснена»²⁰. С ним соглашался теоретик кооперации В.В. Шер. В мае 1919 года он сокрушался: «К сожалению, вся эта область хозяйственной деятельности не поддается в данное время систематическому изучению. Она остается предметом случайного, несистематизированного наблюдения»²¹. Орлов и Шер не забывали подчеркивать вред, наносившийся мешочниками государственному продовольственному делу. Однако они же обращали внимание на необходимость понять природу явления, а не просто осуждать его.

Почти забытой оставалась тема нелегального снабжения в 1917 году. Авторы ограничивались высказываниями самого общего плана: отмечали негативную роль вольной торговли при Временном правительстве, усматривали в ней причину срыва хлебозаготовок. Считалось, что привезенным мешочниками продовольствием пользовались лишь состоятельные люди²². З.В. Атлас в 1940 году, определяя этапы изменения изучаемого явления, обращал внимание на то, что в 1917 году нелегальная торговля «существовала», а в последующие годы «широко развилась»²³. Одну из причин развала хлебного дела в революционном году исследователи усматривали в недостаточной жесткости борьбы с ходоками²⁴. При этом историки приводили данные о катастрофическом сокращении поступления продовольствия в города, но не объясняли, почему их жители не вымерли от голода еще осенью 1917 года. Угроза голода и ее роль как предпосылки революционных пертурбаций в тот период, по всей видимости, завышены. В данном отношении недооценивается снабженческая миссия нелегального рынка. Его непредвзятое осмысление способно оказать серьезную помощь в постижении смысла российских революций 1917 года.

В общей сложности мешочничество становилось предметом специального научного исследования всего дважды. Оба раза авторами выступали очевидцы событий, которые привели немалый фактический материал, но рисовали явление черной краской. Речь идет о небольшой брошюре наркома продовольствия Украины М. Владимирова (1920) и солидной статье историка М. Фейгельсона (1940)²⁵. В основном же проблему рассматривали мимоходом – в контексте изучения экономической, прежде всего продовольственной, политики советской власти.

Некоторые ученые пытались определить сущность явления. Известный меньшевистский деятель Д. Далин в 1922 году и крупный советский экономист Л.Н. Юровский в 1928 году назвали мешочничество мелкой нелегальной торговлей хлебом²⁶. На деле речь следует вести о более широком и сложном явлении. Не случайно исследователь С.Г. Струмилин увидел в мешочничестве олицетворение частной торговли «военного коммунизма»²⁷. К разряду скрытого частного предпринимательства относил его и М.М. Жирмунский²⁸.

Сам процесс нелегального снабжения до крайности упрощался; зачастую его сводили только к «поездкам» в хлебные районы. Дело в том, что власти обращали внимание почти исключительно на видимую часть айсберга. Их представители обнаруживали ходоков на вокзалах, в поездах, на пароходах и упоминали об этом в своих отчетах. Соответственно, многие важные стороны деятельности – изучение рынка, товарообменные операции, общение с крестьянами – оставались в тени. Поэтому исследователи в лучшем случае изображали единственный, «дорожный», сюжет сложного и многопланового исторического явления.

К тому же обществоведы нередко противоречили сами себе. Признавая массовый характер нелегального снабжения, они в то же время указывали, что простые люди не могли пользоваться доставленным продовольствием из-за дороговизны. Получается, десятки миллионов везли еду для нескольких десятков тысяч избранных. В это не верится.

На первых порах в литературе еще встречались двойственные оценки. В работах 1920-х годов содержалось непременное указание на «коррумпированность мешочнического рынка», но признавалось и его значение для спасения людей от голодной смерти. Профессор Н.Д. Кондратьев, с одной стороны, определял мешочничество как «высшую уродливую форму распыления хлеботоргового оборота»; с другой – высоко оценивал его спасительную роль в выживании народа²⁹. Однако с начала 1930-х годов оценка нелегальной торговли утратила противоречивость. Мешочники предстали исключительно обвиняемыми на историческом судебном процессе. Утвердилась «единственно правильная», официальная точка зрения: ходоков объявляли контрреволюционерами и уголовниками, их деятельность признали исключительно вредной.

Советские авторы называли действия мешочников «контрреволюционным разгулом», «отвратительным наследием капитализма», «формой ожесточенной борьбы капитализма с коммунизмом». Их сравнивали с «наиболее отсталой частью рабочих», якобы «развращавшей менее отсталые слои рабочего класса»³⁰. Один автор и вовсе сгустил краски: «Мелкобуржуазная стихия захлестывала недостаточно сознательных рабочих, которые становились на путь добычи хлеба в одиночку, на путь мешочничества»³¹. В 1960 году издатели одного документального сборника по ошибке назвали мешочничество «мошенничеством» – выразительная опечатка. Негативные параметры изучения явления были заданы еще до начала исследовательской работы, и о ее объективности говорить не приходится.

Вместе с тем в некоторых работах 1960—1980-х годов прозвучали новые мотивы. Мешочничество начали признавать «порождением войны и революции», исторически обусловленной «формой товарообмена между городом и деревней». Хотя авторы по-прежнему выдвигали на первый план его роль в срыве государственных хлебозаготовок³². Налицо новое противоречие: либо «люди с мешками» сорвали хлебозаготовки и организовали голод, либо сами были его порождением. Между тем ряд авторов по-прежнему усматривал в нелегальном снабжении «средство классовой борьбы». Деятельность заградительных отрядов романтизировалась, а самих заградителей изображали «верными стражами» национальной продовольственной политики³³.

В 2000-х годах ситуация стала меняться. Исследователь И. Нарский предпринял попытку рассмотреть мешочничество через призму истории повседневности. Указывая на широчайшее распространение нелегального снабжения, он определил его формы и значение для спасения жителей городов. При этом Нарский выявил прямую взаимосвязь между изменением продовольственной политики и эволюцией мешочничества: при «белых» существовали рыночные отношения и умеренная спекуляция; после их отступления уничтожался рынок и начиналось мешочническое «паломничество»³⁴.

Историк А.А. Ильюхов в содержательной работе 2007 года дал развернутую характеристику мешочничества как «нетрадиционного источника обеспечения существования», основной формы самоснабжения «вопреки продовольственной диктатуре». Впрочем, нельзя согласиться с определением этого феномена как «явления военного коммунизма»: мешочнические волны поднимались и позднее, в периоды разрушения систем распределения³⁵.

На материалах крупного региона – европейского Севера России – основные тенденции эволюции нелегального рынка выявил В.А. Саблин. Автор показал, что масштабы и формы мешочничества менялись по мере складывания государственного механизма заготовки и распределения продовольствия, хотя роль вольной торговли оставалась значительной на протяжении всего периода военного коммунизма³⁶. Появляются работы, в которых движение ходоков тесно увязывается с общими проблемами функционирования местных органов государственной власти в чрезвычайных условиях революции и Гражданской войны³⁷. Серьезное внимание эволюции ходачества в XX веке (не только при военном коммунизме) уделила в ряде своих трудов Е.Д. Твердюкова, рассматривавшая его как важного конкурента государственному снабжению³⁸.

Таким образом, в настоящее время в отечественной историографии преодолен подход к изображению мешочничества в контексте исследования «победоносной» государственной продовольственной политики. Связанные с российским ходачеством сюжеты рассматриваются как важная составная часть социальной истории, в широком смысле – истории людских взаимоотношений в экстремальных исторических условиях.

За пределами России широкое распространение получила точка зрения известного экономиста С.Н. Прокоповича (осенью 1917 г. – министра продовольствия Временного правительства), идеализировавшего мешочников. «Мешочники, – писал он, – мужчины и женщины с мешками, большей частью из фабричных и ремесленников, совершавших регулярные поездки в какую-либо деревню (иногда за 1000 верст) за хлебом и др. продовольственными продуктами. Эти мешочники многих спасли от голодной смерти»³⁹. Современный британский исследователь Д. Хоскинг высоко оценивает их спасительную миссию, усматривая в мешочничестве проявление «поразительной жизнеспособности русских, умеющих находить способы существования в самых невероятных условиях»⁴⁰. Современная американская исследовательница Джули Хесслер в своем фундаментальном труде называет мешочничество «мелкооптовой торговлей, которая строилась на поездках отдельных людей как внутри советской территории с ее постоянно менявшимися границами, так и через эти границы… такой способ торговли обеспечивал связь регионов, имевших избыток какого-либо товара, с регионами, где такой товар был дефицитным». При этом Д. Хесслер обращает внимание на «незерновые» направления мешочной торговли, внимательно присматриваясь к масштабам и направлениям обеспечения мешочниками населения табаком и солью⁴¹.

Разумеется, следует удерживаться и от идеализации, и от очернения нелегального снабжения, поскольку оно представляло собой крайне противоречивое явление. Автор этой книги был первым в постсоветской России исследователем мешочнической темы, последовательно излагая новые результаты ее осмысления в выходивших в свет друг за другом трудах⁴². Данная книга представляет собой самостоятельную исследовательскую работу. Автор переосмысливает некоторые свои взгляды на сущностные характеристики мешочнического движения периода военного коммунизма, а также определяет тенденции его изменения в последовавшие десятилетия. Оно рассматривается как фундаментальная основа существовавшей в 1918–1921 годах нелегальной подпольной экономики со всеми присущими ей институтами – рынками-биржами, рыночными котировками, частными и артельными предприятиями, маршрутами и формами торговли, налаженными механизмами взаимодействия с властями и т. д. Мешочничество признано формой организации экономической самодеятельности и рассматривается не столько как движение голодных и обиженных властями искателей хлеба, сколько как совокупность коллективных действий торговцев-предпринимателей по получению прибыли на рынке. Поэтому ходачество выступало грозной общественной силой и сыграло роль фактора изменения государственной политики и поворота к НЭПу. В книге акцентировано внимание в первую очередь на профессиональных мешочниках-челноках. На втором месте стоят так называемые мешочники «по нужде», «потребители», доставлявшие провизию для себя и семьи. Разумеется, приоритетное положение предпринимательской части мешочников в нелегально-рыночном снабжении – это особенность военно-коммунистического времени. Применительно к следующим этапам отечественной истории акценты изменяются и мешочничество становится почти исключительно потребительским.

В целом симпатии автора находятся на стороне мешочников при полном осознании необходимости констатации негативных сторон их деятельности, о которых пойдет речь в последующих главах этой книги. Мешочничество воплощало элементы деградации общества. Однако и советская продовольственная диктатура отнюдь не являлась олицетворением социального прогресса; в силу присущего ей прожектерства она стала прямой дорогой в тупик. Приходилось выбирать между меньшим и большим злом. Большевистская власть – в значительной степени из-за приверженности идеологической догме – выбрала большее зло и упрямо двигалась к цели.

В таких условиях мелкая нелегальная торговля стала главным каналом связи города с деревней. Мешочническое движение сыграло решающую роль в недопущении полной натурализации крестьянского хозяйства и сохранении товарообмена между промышленными и аграрными регионами. Более того, вездесущие ходоки препятствовали распаду связей между отдельными частями страны: фронты и границы не стали для них непреодолимым препятствием. В последующих главах подробно характеризуются формы, методы деятельности и облик нелегальных снабженцев, а также их сложные взаимоотношения с государственными структурами.