Kitobni o'qish: «Лечение сном. Из записок старого психиатра»

© ООО «Издательство Родина», 2023

© Чистович А. С., 2023

Из воспоминаний старого психиатра

Предисловие

Андрей Сергеевич Чистович (стоит справа).

Новосибирск, 40-е годы

Книга эта была написана ещё в 1946–1947 годах. На неё следует смотреть, исходя из взглядов, которые для того времени можно было считать прогрессивными. Но к настоящему моменту очень многое является либо само собою разумеющимся, либо совершенно устаревшим.

Психиатрия за истекшие годы не стояла на месте, но непрерывно развивалась. Она обогатилась не только различными тонкими диагностическими методами, но и совершенно новыми лечебными приёмами и средствами, из которых на первом месте следует назвать так называемые «психофармакологические» препараты. Вместе с тем многие из упомянутых в книге «активных» методов лечения вышли почти совсем из употребления, например, лечение прогрессивного паралича прививками малярии сейчас применяется очень редко, будучи вытесненным пенициллиновой терапией. Лечение инсулиновыми шоками судорожными припадками, как и лечение длительными сном, также почти вовсе потеряли своё значение с введением в постоянный обиход психиатрических клиник и больниц новейших психофармакологических лекарственных средств, число которых с каждым годом всё увеличивается. Поэтому в настоящее время психиатр уже не стоит перед лицом психических заболеваний таким беспомощным, как было раньше. Он стал обладателем очень действенного оружия в своей области. Можно надеяться, что не далеко то время, когда психиатр будет мало уступать по своим возможностям врачам других специальностей…

Мне думается, что для того чтобы читателю стали понятными мои взгляды и их эволюция, мне необходимо сообщить некоторые данные из моей биографии. Я происхожу из семьи, которую не напрасно называют «династией Чистовичей». Мой дед, Яков Алексеевич, сын дьякона в городе Малоярославце бывшей Калужской губернии, по окончании духовной семинарии поступил с Медико-хирургическую академию, как тогда называлась Военно-медицинская академия им. С.М. Кирова. По её окончании и после службы в должности полкового врача в бывшем Царстве Польском он вернулся в Петербург. Здесь он защитил диссертацию на степень доктора медицины и был известным в своё время специалистом в области судебной медицины («медицинской полиции»), а также в области истории медицины. Был профессором Медико-хирургической академии, редактировал медицинский журнал. Был автором многочисленных научных трудов на различные темы, но преимущественно по истории медицинских школ в России, средних и высших. Дед мой являлся основателем Врачебной кассы взаимопомощи. Он занимал некоторое время высокий пост начальника Военно-медицинской академии.

Из пятерых детей Якова Алексеевича трое также посвятили свою жизнь медицине. Мой дядя, Николай Яковлевич, по окончании Военно-медицинской академии был для усовершенствования послан в Париж, где он работал у знаменитого Пастера. Николай Яковлевич был инфекционистом и терапевтом, занимал в Военно-медицинской академии сначала кафедру инфекционных заболеваний, а затем перешёл на кафедру внутренних болезней, которой до того начальником был С.П. Боткин.

Николай Яковлевич, как и его брат Фёдор Яковлевич, состояли в числе основателей Женского медицинского института (как до Октябрьской революции назывался Первый медицинский институт). В институте он также заведовал кафедрой внутренних болезней. Его перу принадлежит большое количество научных трудов, в том числе монография, посвящённая холере, и Руководство по внутренним болезням, по которому учились несколько поколений врачей.

Мой отец, Сергей Яковлевич, был по специальности хирургом. В 1900–1904 гг. он, в составе миссии Красного Креста, побывал в Южной Африке (на стороне буров, потомки которых в наше время являются расистами в ЮАР). Отец был военным врачом и занимал должность старшего врача бывшего Михайловского артиллерийского училища, а затем, после Октябрьской революции, Первых артиллерийских курсов. Он был первым директором Стоматологического института (который помещался тогда в бывшем Пироговском музее, в настоящее время разрушенном).

Мой второй дядя, Фёдор Яковлевич, был также направлен по окончании Военно-медицинской академии для усовершенствования в Париж, в лабораторию Пастера. Его именем названа реакция по обнаружению скрытой крови в кусочках ткани. Будучи патологоанатомом, он на протяжении ряда лет заведовал кафедрой патологической анатомии на медицинском факультете Казанского университета. Им написано двухтомное Руководство по патологической анатомии. В 1921 г. он вернулся в Петроград и был одним из трёх ректоров Первого медицинского института, затем профессором – заведующим кафедрой патологической анатомии в Институте усовершенствования врачей в Ленинграде.

В моём поколении медиками, кроме меня, было четверо. Сыновья Николая Яковлевича – Алексей и Георгий – ода имели и докторские степени, и профессорские звания. Первый был начальником кафедры патологической анатомии Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова, второй заведовал кафедрой микробиологии в Санитарно-гигиеническом институте, причём он особенно большое внимание уделял изучению роли стафилококковой инфекции в происхождении различных латентно протекающих заболеваний.

Моя двоюродная сестра – дочь Фёдора Яковлевича – была врачом-лаборантом, работала при кафедре Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова. Мой младший брат – Никита, будучи хирургом, во время войны с белофиннами и во время Великой Отечественной войны был на фронте. По окончании ВОВ он занимал должность ассистента на кафедре госпитальной хирургии в Педиатрическом медицинском институте.

Я не останавливаюсь на представителях последующих поколений, среди которых также многие имеют медицинское образование. Например, моя дочь Людмила – доктор биологических наук, профессор, заведующая лабораторией по изучению физиологии и психологии речи в Институте физиологии им. И.П. Павлова, входящем в состав Академии наук, получила высшее образование в Новосибирском медицинском институте.

Сам я учился в реальном отделении немецкого Анненского училища. Закончив его в 1914 г. и сдав в 1915 г. экзамен на аттестат зрелости, я поступил в Военно-медицинскую академию, которую окончил весной 1922 г., и, потеряв два года из-за болезни – психастении, которая возникла у меня в 1918 г. после «испанки», то есть тяжёлого гриппа, протекавшего с воспалением лёгких. С конца августа 1920 г. по конец августа 1921 г. я находился в Сибири – в Казахстане, на курорте «Боровое», где женился. Дорога из Петропавловска до Петрограда заняла у нас с женой 37 суток (таковы были условия того времени!).

Вернувшись в Петроград и только успев восстановиться в Военно-медицинской академии, я заболел брюшным тифом и, лишь немного оправившись от него, в конце октября 1921 г. – эксудативным плевритом. Так что прохождение 5-го курса оказалось у меня скомканным из-за этих болезней.

В конце октября 1922 г. я поступил на должность ординатора Психиатрической больницы Степанова-Скворцова, откуда в начале 1924 г. перешёл на место младшего ассистента кафедры психиатрии Второго медицинского института (ранее – Психоневрологического, а в настоящее время – Санитарно-гигиенического). Кафедру психиатрии возглавлял тогда академик В.М. Бехтерев. Но уже осенью 1925 г. я стал ординатором психиатрической клиники профессора П.А. Останнова в базовом Медицинском институте. За время пребывания в ординатуре я начал работать в Психотерапевтическом институте, где прошёл курс учебного психоанализа на себе самом (под руководством замечательного психотерапевта В.С. Зигель).

В 1929 г. Я был направлен для отслуживания ординатуры в Психиатрическую больницу им. Кащенко под Гатчиной. Но уже в 1931 г. я вернулся в Ленинград, где продолжал работать в Психотерапевтическом диспансере на 15-й линии Васильевского острова Ленинграда и на 5-й линии Психиатрической больнице им. Балинского. Здесь в 1934 г. я стал младшим научным сотрудником Клиники психозов, которая была создана для И.П. Павлова на базе больницы и которой заведовал профессор А.Г. Иванов-Смоленский. Именно здесь, в Павловской клинике, как я упоминаю в моих «Воспоминаниях», произошёл коренной пересмотр моих взглядов на механизмы возникновения психических заболеваний. И.П. Павлов со своим по-настоящему материалистическим, физиологическим подходом к пониманию происхождения психозов произвёл на меня огромное впечатление. Я был активным участником «Клинических сред», на которых представил И.П. Павлову целый ряд больных, подбирая пациентов для лечения длительным сном. И хотя в настоящее время я хорошо понимаю, что этот столь прогрессивный для своего времени подход, как показало дальнейшее развитие знаний о деятельности головного мозга и её нарушениях, оказался в итоге всё-таки слишком упрощённым, даже больше того – «механистическим», в то время, в период моей работы под руководством И.П. Павлова, я видел только его положительные стороны.

После кончины И.П. Павлова в 1936 г. я ещё год продолжал работать в Павловской клинике, а затем на протяжении года был сотрудником лаборатории по физиологии слуха Г.В. Гершуни в Институте физиологии им. И.П. Павлова, входившем в состав Академии наук.

В начале 1938 г. я уехал из Ленинграда в г. Новосибирск, будучи избран на должность заведующего кафедрой психиатрии Новосибирского медицинского института. Весной того же 1938 г. я защитил диссертацию на степень доктора медицинских наук и уже к осени 1938 г. был утверждён как в степени доктора медицинских наук, так и в звании профессора по специальности – психиатрия. Лишившись возможности продолжать работу по физиологическому пониманию психозов, поскольку у меня не было соответствующей лаборатории, я занялся изучением причинной этиологической роли хронических скрытно («латентно») протекающих инфекций, о чём я многократно упоминаю в моих «Воспоминаниях».

В Новосибирске я пробыл с начала 1938 г. до осени 1946 г. Во время Великой Отечественной войны я безвозмездно консультировал в ряде эвакогоспиталей, причём в одном из них, главным врачом которого был Вельвовский, было даже организовано специальное отделение для раненых и контуженых солдат Советской Армии. Именно благодаря опыту концептуальной работы мне удалось создать понятие «послераневых» психозов в «pendant» к понятию психозов «послеродовых», которые первыми привлекли моё внимание из числа заболеваний, обязанных своим возникновением преимущественно стрепто- и стафилококковой инфекциям. Здесь же, в Новосибирске, совместно с врачом Вишняковой я изучал роль гонорейной инфекции в возникновении некоторых психических заболеваний у женщин, а с помощью профессора Проскурякова я установил значение хронических заболеваний среднего уха как причины развития известного числа остро и хроническим протекающих психозов.

Вернувшись осенью 1946 г. в Ленинград, я последовательно занимал ряд должностей. Вначале – должность заведующего Павловской клиникой в Психиатрической больнице им. Балинского, затем – должность начальника кафедры психиатрии Военно-морской медицинской академии (где мне удалось создать целый ряд лабораторий, включая микробиологическую). После закрытия ВММА я был назначен начальником кафедры психиатрии Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова. С конца 1958 г. я был на протяжении года консультантом Психиатрической больницы им. Степанова-Скворцова, затем – вторым профессором на кафедре тифлопедагогики (обучение слепых) Педагогического института им. Герцена, где я читал курс детской психиатрии. И, наконец, был избран заведующим кафедрой психиатрии Санитарно-гигиенического института.

Все эти годы меня неизменно продолжала интересовать роль хронических, «латентно» протекающих инфекций – таких как стрепто- и стафилококковая, колибациллярная (то есть вызванной кишечной палочкой), а также ревматическая (обусловленная стрептококком), бруцеллёзная, токсоплазмозная, листереллёзная – в возникновении некоторых психических заболеваний. Среди моих более чем 120 научных трудов имеется несколько посвящённых роли листериоза (листереллёза) в генезе психических астений у женщин-матерей, которые я изучал в Акушерско-гинекологическом институте им. Отта.

В заключении следует отметить, что, как в этом сможет убедиться каждый читатель моих «Воспоминаний». В них имеется немалое число повторений, что, вероятно, было даже неизбежным при избранной мною манере изложения. Заведомо зная это, я не счёл возможным, за малыми исключениями, вносить в книгу какие-либо исправления, поскольку она действительно отвечает своему названию и отражает определённый этап моего развития как врача-психиатра.

Рассчитаны «Воспоминания» отнюдь не на медицинскую аудиторию, но на широкую читательскую массу, далёкую от психиатрии. Очень хотелось бы надеяться, что именно для таких читателей книга, со всеми её недостатками, представит некоторый интерес.

3 ноября 1976 года

Введение

Андрей Сергеевич Чистович (50-е годы)

Эта книга была задумана много лет назад. Работа психиатра значительно отличается от всех других медицинских специальностей. Хирург, терапевт, гинеколог, отоларинголог, окулист видят много больных людей, значительно больше чем психиатр. Но больные проходят мимо них быстро. Врач успевает познакомиться только с больным органом: со сломанной рукой, с катаральным желудком, с поражённой роговицей глаза, с воспалёнными придатками матери и т. д. На знакомство с самим человеком, с его миром душевых переживаний врачу не хватает времени, да в большинстве случаев в этом и нет большой необходимости. Чтобы наложить неподвижную повязку, прописать определённую диету, назначить физиотерапевтическое лечение, вовсе не требуется знать взгляды, интересы или огорчения больного. Правда, в отдельных случаях знать это врачу бывает необходимо. Причины безуспешного применения диеты иногда лежат именно в том, что врач в знакомстве со своим пациентом не пошёл дальше исследования желудочного сока. Многие заведомо телесные заболевания поддерживаются подавленным настроением, тревогой, обидами, которые переживает пациент.

За последнее время много пишут о том, что врач всегда должен знать психику своих больных и постоянно считаться с ней. Но то, что для врачей других специальностей остаётся предметом пожеланий, то для психиатра является повседневной необходимостью.

Перед психиатром проходят различные люди. Но они не только проходят. Они раскрывают перед ним свои мысли, свои желания, свои радости и страдания. Психиатр узнаёт их характеры. Он имеет возможность увидеть человеческую жизнь в таком её многообразии, в таких её подробностях, привлекательных и отталкивающих, которые, пожалуй, никто никогда не видит.

Психиатр бывает постоянным свидетелем одной из величайших трагедий, которые могут выпасть на долю человека. Потеря рассудка, безумие, психоз – страшнее и горше этого едва ли много существует несчастий.

Как быть, как отнестись врачу к этим чужим жизням, к подобным чужим страданиям?

Добросовестно записать в историю болезни и перейти к следующему случаю? В дальнейшем, может быть, включить наиболее интересные наблюдения в научную работу?

Психиатрия – слишком узкая специальность. Даже многие из врачей имеют о ней очень смутное, превратное представление. Между тем многие психические заболевания, а тем более неврозы, начинаются задолго до того, как больной попадает под наблюдение специалиста-психиатра. А лечение бывает тем успешнее, чем раньше болезнь распознана, чем меньше времени упущено. О самих методах лечения, которыми пользуется психиатр, существует немало ложных представлений. Популяризация знаний в психиатрии нужна не в меньшей степени, чем в других областях медицины.

Однако написать научно-популярную книгу по психиатрии далеко не простое дело. Чтобы рассказывать о каких-либо явлениях, нужно уметь их объяснить, показать их причины, механизмы их возникновения. А в психиатрии как раз с вопросом о причинах и о патогенезе до последнего времени дело обстояло далеко неблагополучно. Место чётких объяснений занимали нередко туманные рассуждения.

Книга, вероятно, осталась бы ненаписанной, если бы не одно обстоятельство в жизни автора. Мне посчастливилось на протяжении двух лет работать в клиниках у И.П. Павлова. Иван Петрович не был психиатром, он был физиологом. Он сам даже любил заявлять: «Я невежда в Вашей психиатрии». Это было не совсем верно: даже в «нашей» психиатрии невеждой Иван Петрович не был. Но главное заключается в том, что он был «психиатром будущего», как его назвал один американский учёный.

В своей «экскурсии в область психиатрии» физиолог пришёл в клинику, пришёл со своим научным методом и сумел к старым явлениям подойти с новой стороны.

Я слушал Павлова студентом, был знаком с учением об условных рефлексах до того, как начал работать под его руководством в Павловской клинике. И всё-таки потребовалась коренная перестройка моего психиатрического мышления.

Странные, непонятные проявления душевных болезней приобрели реальное материалистическое объяснение. Под ними оказался фундамент определённых физиологических нарушений. Весь прежний опыт пришлось продумывать заново, и он стал укладываться в стройную систему.

В феврале 1946 г. исполнилось десять лет со дня смерти великого русского физиолога. Мне показалось уместным в связи с этой датой осуществить давнее намерение. Это попытка, и пока очень несовершенная. Мне хотелось показать читателю – не медику хотя бы незначительную часть того, что внёс Павлов в нашу область медицины. Здесь затронуты далеко не все вопросы психиатрической клиники, которыми занимался Павлов. Уже потому только, что нельзя построить один верхний этаж здания, не возведя предварительно фундамента и всех нижележащих этажей, эти отрывки из учения о высшей нервной деятельности неизбежно должны выглядеть бледно, недостаточно убедительно, а, быть может, иногда и просто непонятно.

Содержание очерков складывалось постепенно, на протяжении ряда лет: в основе их лежат лекции, которые я читал как по курсу психиатрии в институте, так и для широкой аудитории. Отсюда проистекает известная пестрота в стиле, в манере изложения. Очерки – отнюдь не произведение художественной литературы. С этой точки зрения к ним не следует и подходить. В книге нет вымысла: все лица, упомянутые в ней, существовали и, в большинстве своём, продолжают существовать. У многих даже не изменены имена.

Человек и его «Я»

И сейчас ещё в некоторых уголках Земного шара, в центральной части Африки, в дебрях Южной Америки или на островах Полинезии сохранились «дикари». Вся культура их резко отличается от нашей. Они остановились на ступени развития, которая была пройдена нашими предками ещё несколько тысяч лет назад. О жизни, взглядах, поведении дикарей мы знаем из описаний путешественников или из специальных трудов учёных-этнографов.

Странными и непонятными представляются нам поступки и мировоззрение дикарей. Известен пример, относящийся к индейцам племени бороро. Они бывают глубоко уверены в том, что они одновременно и бороро, и красные попугаи арара Леви-Броль. Южно-американский индеец или полинезиец относится к окружающей природе и к себе самому совсем иначе, чем мы. Их сознание, их «я» недостаточно отделились от мира, их окружающего. Границы между «я» и остальным миром нечетки и очень непостоянны.

Все мы, люди современной культуры (конечно, если мы не обитатели психиатрической больницы), не сомневаемся в своём тождестве на протяжении всей нашей жизни. Человек от рождения и до самой смерти не остаётся, понятно, неизменным. Он растёт, становится зрелым, старится: изменяются его взгляды, интересы, поступки. Но непрерывность его сознания, цельность его «я» сохраняются. Те мысли, те поступки, которые были у меня вчера, десять, двадцать лет назад, не вызывают у меня сомнения в том, что это мои собственные мысли, мои поступки. Они могут быть правильными или ошибочными, я могу ими гордиться или в них раскаиваться, но я уверен в том, что они мои собственные, принадлежат мне самому, а не кому-либо постороннему.

По-другому обстоит дело у дикарей. Они не сознают в такой мере своего единства, своей цельности, постоянства. Окружающая их природа, которую они одушевляют, вмешивается не только во всё их материальное существование, в их быт, она вторгается и в их психическую жизнь. Демоны или духи предков могут при различных условиях вселиться в дикаря, овладеть его телом и духом. И тогда на какое-то время он перестаёт быть самим собой. Его «я» изменяется: это уже не его мысли, не его поступки. Да и собственный «дух» дикаря соединён с его телесной оболочкой очень непрочно: во время сна, в состоянии болезни дух якобы может покинуть тело, может отправиться в далёкие странствия; этим временем могут воспользоваться чужие, враждебные духи. Посредством различнейших процедур, магических приёмов защищает дикарь своё «я», своего духа от опасных пришельцев.

Много сведений, интересных и непонятных с нашей точки зрения, собрано учёными относительно воззрений дикарей. Некоторые учёные полагали даже, что мышление дикарей в корне отличается от нашего: дикарь будто бы неспособен мыслить логически. Писали о «прелогическом» мышлении. Конечно, это не так. Дело не в способностях дикаря, а в его скудном, ограниченном опыте. Знания его относительно окружающего мира слишком бедны, чересчур многое из происходящего в природе и в нём самом, остаётся для его мышления недоступным, необъяснимым. Те объяснения, которые дикарь пытается давать, оказываются глубоко несовершенными: они диктуются не точными знаниями, но чувствами, страхами желаниями.

Мы не собираемся описывать подробности психической деятельности дикарей. Она известна нам самим только по книгам. В наших очерках будет идти речь лишь о некоторых психических заболеваниях, которые нам самим пришлось наблюдать, и наблюдать вовсе не на Соломоновых островах и не в тропических дебрях Аргентины. Больные, с которыми мы сталкивались в процессе нашей повседневной работы, были людьми нашей современной культуры. Они могли быть умнее или глупее, обладать большей или меньшей образованностью, но это были представители двадцатого века, века электричества, радио, атомной энергии.

И тем не менее, в мыслях, в воззрениях этих наших современников мы встречали иногда исключительное сходство со взглядами, мышлением дикарей. Поэтому и говорят о примитивном мышлении у душевнобольных.

Ложные мысли, если они не относятся к простым суевериям, называют бредовыми. Ни возникают на основе болезни мозга. Если все наши человеческие мысли, содержание всего нашего сознания служит отражением действительной, реальной жизни, то и в бреде должна отражаться та же реальная действительность. Но отражается она неправильно, искажённым образом, подобно тем причудливым и смешным изображениям, которые возникают в кривых зеркалах с изогнутой поверхностью. Конечно, сравнение между мозгом и зеркалом носит очень поверхностный характер. В дальнейших очерках будет показано, как великий русский учёный Иван Петрович Павлов объяснил изменения, происходящие в мозгу, в его деятельности под влиянием болезни.

Знакомство с областью психиатрии полезно начать именно со случаев примитивного, «дикарского» бреда. В содержании примитивного, архаического бреда как бы оживают перед нами взгляды дано исчезнувших поколений наших предков, и становится более понятной история психиатрии.

Перелистывая эту длинную летопись, мы встретим много нелепых и мрачных страниц, страниц, залитых кровью ни в чём неповинных людей. Но, только окинув взором этот длинный путь, мы сможем лучше понять тот научный переворот, который совершил великий физиолог, предпринявший, как он говорил, «экскурсию в область психиатрии».

Первая из описываемых нами больных, Антонова, находилась в психиатрической клинике И.П. Павлова в 1934–1935 гг. Это была женщина 37 лет. Несмотря на сильное исхудание, лицо её сохраняло черты былой миловидности, а всё поведение свидетельствовало о характере мягком, добром, но самолюбивом. Её направили в клинику по поводу странных и своеобразных мыслей и действий. В основе бреда лежали телесные ощущения, необычные и чрезвычайно неприятные. Она заявляла, например, что ей ночью делают уколы, наливают что-то в рот, из-за чего щёки её распухают. «Что-то шлёпается через одеяло и простыню на живот, и внутри живота образуется желвак, живот делается толстым», – говорила она. Она считала это «что-то» одушевлённым; может быть, это было человеческое существо, а может быть – какая-нибудь плёнка. Живое расходилось под кожей по всему её телу: руки и ноги её увеличивались в размерах. Питалось это живое существо её собственными соками. Она заявляла, что все жиры её из рук, из ног растащили, оставались одна кожа и скелет. Из неё делают «страшилу», чтобы она не могла ни жить, ни работать. Слышала она и голоса, которые угрожали ей. Все неприятные переживания Антонова приписывала действиям шайки аферистов. Из-за «вселения», которое ей производили, она часто отказывалась от еды и даже спать ложилась, не раздеваясь.

Те явления, которые Антонова называла «вселением», в той или иной форме наблюдаются у многих душевнобольных. Антонова не нашла ещё законченного объяснения тому, кто и каким образом вселяется в неё. Но иногда этот незваный гость даже точно называется по имени.

В 1940 г. мне пришлось наблюдать малограмотную женщину, лет 45, приехавшую в город из Новосибирской области. Некоторое время она посещала аккуратно невропсихиатрический диспансер и даже согласилась показаться во время лекции студентам.

В женщину эту вселился «бес Васька». По её словам, событие это произошло лет на 12, причём виновницей была свекровь больной, захотевшая её «испортить». Она накормила её пирогом с ягодной начинкой, с которой и проник внутрь её бес. Временами Васька вёл себя вполне прилично, но иногда он начинал ворочаться в её животе, «подкатывал к горлу» и начинал громко заявлять о своих претензиях. В такие моменты поведение больной резко изменялось: спокойная и тихая в обычное время женщина начинала изгибаться всем телом и корчиться в судорогах. Вместо её обычного мягкого голоса слышался грубый и хриплый голос «беса». Назвав себя по имени, Васька начинал свирепо браниться и требовал себе масла, сахара и других съедобных вещей. Поскандалив некоторое время, он унимался до следующего приступа. Как и полагается бесу, он не выносил вида икон, креста: их присутствие вызывало у него особенно неистовое возбуждение. Поэтому священник не смог принести больной никакого облегчения. Правда, нужно признаться, что мы, врачи, ей также не смогли помочь. Заболевание, которое на первых порах показалось мне простой «истерией», определилось при более глубоком изучении как хроническое, неизлечимое.

Такие случаи одержимости нечистой силой в наше время встречаются сравнительно нечасто. Но та или иная степень «расщепления личности», как говорят психиатры, наблюдается у многих душевнобольных. Больные мучительно переживают утрату власти над собственными мыслями, поступками. Стремясь к тому, чтобы как-то понять и объяснить те совершенно новые явления, которые происходят в них самих, больные создают свои собственные оригинальные теории. Эти теории вырастают иногда в настоящее мировоззрение, резко отличающееся от взглядов современного человечества.

Об одном таком своеобразном индивидуальном мировоззрении, напоминающем анимистические взгляды первобытных людей, и будет сейчас идти речь.

Понадобилось много времени и стараний, чтобы разобраться в ощущениях и объяснениях больного (мы изучали его вместе с Н.Н. Трауготт). Богданов был доставлен в психиатрическую клинику И.П. Павлова в 1934 г. Перед этим в течение целой недели он не спал по ночам и вёл себя чрезвычайно странно. Он разбрасывал чужие дрова, собирал окурки, жестянки и всевозможный мусор, который разыскивал на помойках. При поступлении в больницу было отмечено, что он не разбирается во времени, не понимает, где он оказался. Почти непрерывно Богданов производил целый ряд непонятных движений. Присмотревшись к нему, можно было убедиться в том, что Богданов очень точно подражал всем жестам и действиям лиц, его окружавших. Сам он своё поведение объяснял тем, что его кто-то заставляет так поступать. Он жаловался на то, что ему делают знаки, на него смотрят особым образом. Он даже просил научить и его разговаривать при помощи пальцев, подобно тому, как разговаривают между собою все люди вокруг. Речь Богданова по временам становилась совершенно непонятной и бессвязной. Больное место занимало в ней какое-то «я», о котором Богданов говорил в третьем лице. Можно было понять, что это «я» любят, с ним разговаривают, оно работает и разоблачает правду, может сидеть в кресле, но не носит туфель…

Богданову был в то время 31 год. Это был невысокий смуглый человек, очень скромный, даже застенчивый. По профессии он был столяром, притом очень неплохим мастером, имел поэтому хороший заработок. Но в 22-летнем возрасте он женился и женился очень неудачно. Жена его была проституткой и продолжала заниматься проституцией после замужества. Богданов приложил много стараний, чтобы исправить её, но успеха не добился и сам подпал под её влияние. Он давно любил выпивать, но в компании с женой сделался настоящим алкоголиком. Его поступление в психиатрическую больницу было уже третьим, начиная с 1932 г.

Установить с Богдановым хорошие отношения было не трудно. В беседу он вступал довольно охотно. Выше упоминалось уже, что в его разговоре часто фигурировало «я». Говоря о «я», он обычно краснел, смущался: у него появлялись даже слёзы. Вскоре удалось выяснить, что «я» вело непрерывный разговор в голове Богданова. «Я» сообщало о том, как Богданов жил раньше, подвергало критическому пересмотру все его поступки, обличало его в воровстве, которое он в жизни действительно совершал несколько раз. Всё существование больного было заполнено приказаниями и запретами, исходившими от «я». «Я» не давало больному курить, запрещало ходить в кино. Иногда Богданов даже восставал против чрезмерных требований со стороны «я». Но «я» не только обвиняло или наказывало: оно также и обучало Богданова, так как ему было известно всё; «я» обладало всеведением. Все свои насильственные движения и гримасы Богданов приписывал воздействию со стороны «я». Через эти движения больной, по его словам, научился понимать мысли животных – лошадей; он узнавал: мало сена дают, плохо подкова подкована…

Между самим Богдановым и его «я» существовала самая тесная связь. Если удалить «я», говорил он, то и Богданов должен был оказаться в покойницкой. Вместе с тем иногда и на короткое время «я» могло покидать Богданова. Этими моментами пользовались чужие «я», прибывавшие немедленно. Таких «я» существовало очень много, имелись они также и у животных. Чтобы избавиться от чужого «я», нужно было сильно кашлянуть.

Кроме «я» в бреде больного фигурировала ещё и «хозяйка». О ней он рассказывал меньше и ещё более противоречиво. Впервые он увидел её в больнице во время первого приступа психоза. Там ему делали что-то вроде операции: «будто клещами ухватили за лёгкие». «Хозяйку» он увидел на дереве в виде ангорской кошечки с человеческой головой. Она и производила ему операцию, вытягивала ему жилы. «Хозяек» существовало две, чёрненькая и беленькая. Иногда больной говорил, что «хозяйка» может распоряжаться даже самим «я»: «Хозяйка над всем, возможно, выше Бога…»

При знакомстве с бредом больного не трудно догадаться о том, что «я» Богданова – это, прежде всего, его совесть, которая как бы приобретала самостоятельное существование. Но это не только совесть, обличающая и карающая больного. От присутствия «я» в теле Богданова зависела сама его жизнь. Следовательно, «я» – это как бы его душа: именно таким находим мы представление о душе в религиозных воззрениях самых различных народов. И, наконец, «я» Богданова – это даже больше чем душа. Ведь его «я» обладает всеведением и всемогуществом: от всезнающего «я» научился Богданов понимать язык животных; оно же безраздельно управляет всем его поведением. Словом, «я» оказывается чем-то вроде собственного бога Богданова. Но это не единственный бог, которому подчиняется больной: власть над ним с «я» разделяет ещё «хозяйка». «Хозяйка», она же кошечка – это какое-то всемогущее начало женского рода, чёрное и белое, то есть доброе и злое. Эта кошечка, вытягивающая из Богданова жилы, имеет явное отношение к его жене, сыгравшей такую роковую роль в его жизни.

Изучение бреда, наблюдавшегося у Богданова, представляет значительный интерес. Оно показывает, что представление об особых существах, обладающих властью над человеком, – эти личные боги Богданова – родилось из чувства страха, бессилия, беспомощности, подобно тому, как возникли боги и в истории всего человечества.

Психоз Богданова был своеобразным и сложным не только по своим проявлениям: в его происхождении участвовало несколько причин. Наряду с алкоголизмом у него был установлен скрытый сифилис, которым он заразился, видимо, от своей жены. Хроническое алкогольное отравление повреждённого и ослабленного мозга привело к тому, что сознание Богданова как бы распалось на ряд самостоятельных частей (сам Богданов, «я», кошечка-«хозяйка»…). Этому способствовало ещё одно обстоятельство: вследствие раздражения низких отделов головного мозга у больного появились подражательные, автоматические движения. Для сознания Богданова они были чужими, насильственными: они ещё больше должны были усилить чувство беспомощности, ощущение зависимости от чужой воли.

Таким образом, весь бред Богданова оказывается попыткой разобраться в новых нахлынувших на него ощущениях и переживаниях. Ещё старый психиатр Гризингер говорил, что «при душевных заболеваниях бывают случаи, когда телесное общее чувство быстро и значительно меняется: этим изменяется чувственная основа старого «я», тогда наступает разрыв со старой личностью».

Последняя из больных, о которых нужно рассказать, также находилась в клинике акад. Павлова в 1934 г. Кавашевой было 48 лет. Это была чрезвычайно истощённая женщина с бледным, до зелёного цвета, лицом. По профессии она была портнихой. В двадцатисемилетнем возрасте она вышла замуж, но прожила с мужем всего восемь лет и разошлась с ним из-за его измены. Тем не менее с мужем у неё продолжали сохраняться не только хорошие отношения, но даже и половая близость. Эти переживания не прошли для больной даром. Раньше она была спокойным, общительным человеком; после развода она стала очень раздражительной, у неё появилась подозрительность. Она стала заявлять, что её «колдуют»: в этом она обвиняла новую жену своего бывшего мужа, а также Виктора, мужа своей племянницы. Они напускали на неё слабость, сонливость. Виктор насыпал в уборной песочек, а неё появлялась боль в половых органах. Ей специально посылали эротические сновидения: во сне мужчины дразнили и возбуждали её…

Больная решила искать помощи и обратилась к «оккультисту» по имени Осип Осипович, а также к какой-то бабке Агафье. О том, что она узнала от бабки, больная не рассказывала, заявляя, что это тайна. Оккультист же научил её защищаться посредством магии. Он дал ей куколку из белого воска и вилку. Она протыкала куколку вилкой или перебрасывала через неё сожжённые записки с особыми заклинаниями. В Средние века такие способы магической расправы были в большом ходу. Для того чтобы кому-нибудь навредить, вызвать у кого-нибудь болезнь, брали его изображение – куклу, его изображавшую, – и наносили её повреждения. В этом проявлялась одна из характерных особенностей первобытного мышления: различным частям человеческого тела (волосы, пот, ногти, кровь…), а также изображению, тени приписывалась особая таинственная связь с тем человеком, кому они принадлежали. Из этого первобытного представления можно вывести большую часть колдовских процедур. Кавашева жила не в Средние века, а в 1934 г. в Ленинграде. Следовательно, и в её магических приёмах мы видим снова любопытное воскрешение старых, первобытных воззрений.

Все приведенные нами случаи служат достаточно яркими примерами архаического бреда, но все они остаются редкими исключениями чисто болезненного порядка. Интерес же, ими представляемый, заключается, как мы говорили, в том, что когда-то подобных воззрений придерживалось всё человечество.

В самом деле, психиатрические заболевания были известны ещё в глубокой древности. Об этом свидетельствуют все литературные памятники старины, сохранившиеся до нашего времени. Знакомство с жизнью и бытом дикарей в различных частях Света показало даже, что психические расстройства у дикарей развиваются как будто даже чаще, чем у народов высокой современной культуры. Правда, среди причин, вызывающих душевные заболевания, у примитивных народов значительно большую роль играют чувства. Психика их менее устойчива: чувства, эмоции имеют над ними б; льшую власть. Поэтому сильный испуг, страх, горе, тоска и другие душевные волнения и потрясения оказываются часто непосильными, приводят к психозу.

Но различие имеется не только в причинах психических нарушений. По-иному выглядят и их проявления. По наблюдениям, собранным в разных концах Земного шара, получены одни и те же данные. У отсталых племён нашего Севера сказанное относится к прошлому времени, у негров Центральной Африки и у жителей Полинезии психозы протекают почти всегда с картиной «одержимости». Больные ощущают вселившихся в них духов, говорят от их имени и ведут себя соответственным образом. Незадолго до Великой Отечественной войны была опубликована интересная работа одного французского психиатра, описывавшего психозы у стрелков цветных войск французской армии. Сенегальцы, которых он наблюдал, чувствовали себя одержимыми, заколдованными, рассказывали о вселившихся злых духах. В этом нет ничего удивительного: иначе и быть не может. В переживаниях душевнобольных, в тех объяснениях, которые они дают своей болезни, неизбежно отражаются взгляды соплеменников, взгляды данной эпохи. Потому-то и случаи, описанные в начале этого очерка, названы бредом примитивным или архаическим, так как то, что они выпадают из воззрений современной им среды, свидетельствует об известном упрощении в психике больных.

Бред одержимости дикарей, наоборот, вполне соответствует взглядам их окружения. Мы говорили уже, что для дикаря весь мир выглядит иначе, чем для нас. Вся природа представляется ему одухотворённой, населённой бесчисленными духами. За всеми природными явлениями, причины которых он не понимает, примитивный человек видит действия невидимых живых существ. Посредством тех же духов объясняет человек и ряд проявлений своей собственной природы: сон, смерть, безумие. Он считает, что его собственный дух покидает его тело: временно – при наступлении сна и окончательно – в момент смерти. Безумие, психическое расстройство дикарь может объяснить только одним способом, а именно, что телом овладевает какой-то чужой дух. Таких воззрений придерживаются современные нам примитивные люди. Это же объяснение давали психическим расстройствам наши предки на протяжении многих тысячелетий. С течением времени менялось лишь отношение к вселившимся духам, а вместе с тем – и к лицам, ими одержимыми. У многих отсталых племён и сейчас душевнобольные окружаются благоговейным почётом, их боятся и стараются умилостивить могущественного духа, который овладел телом больного. Ряд данных свидетельствует о том, что так обстояло дело в древности и у наших далёких предков. До нас дошло латинское название болезни эпилепсии: благодаря её судорожным припадкам и приступам временного психического расстройства она должна была производить особое впечатление на первобытное сознание. Эпилепсию называли «священной болезнью».

Богданов в своих бредовых воззрениях близок к самому древнему дикарскому анимистическому взгляду на психическое расстройство: и «я», и «хозяйка» представляются ему высшими существами, добрыми и злыми одновременно, которым он беспрекословно подчиняется.

В дальнейшей истории человечества причиной безумия стали считаться бесы, то есть злые духи: об изгнании бесов из одержимых говорится в священной книге христианства – в Евангелии. В нём повествуется о том, как изгнанные бесы вселились в стадо свиней, которые бросились в озеро и потонули. Особенно широко распространилось объяснение психозов одержимостью в Средние века. Хотя ещё при императоре Карле Великом было издано запрещение сжигать ведьм, и хотя отдельные врачи уже в то время понимали, что «одержимые» на самом деле – больные люди, костёр несколько столетий оставался главным средством борьбы с душевными болезнями. Те из несчастных, которым удавалось избежать сожжения, «изолировались» в специальных ящиках, которые устраивались для них в городских стенах.

Особенно страшные страницы в истории психиатрии связаны со временем инквизиции, как назывался особый духовный суд католической церкви для розыска и искоренения еретиков. Жестокость инквизиции (в одной Испании было сожжено живьём за 520 лет 32 тысячи человек) повела к широкому расцвету как раз того, с чем инквизиция стремилась бороться. Средние века стали эпохой развития психических эпидемий бесноватости.

Нам трудно даже сейчас представить настроения людей Средневековья. Это было время, когда чувства играли гораздо б; льшую роль в жизни и поведении человечества, чем теперь. Постоянные войны, ужасные эпидемии чумы и других болезней, опустошавшие целые страны, мрачный религиозный фанатизм вместе с глубокой невежественностью вели к тому, что люди были особенно впечатлительным, особенно внушаемы. На этой почве и возникали эпидемии бесноватости, которые сейчас назвали бы массовой истерией. Бывало, почти всё население больших деревень, районов, областей оказывалось охваченным одинаковой картиной помешательства. Люди плясали, корчились в судорогах, выкрикивали хулу на бога, восхваляли дьявола. Как и бывает при истерии, более подверженными безумию оказывались женщины. Повальные эпидемии одержимости нечистой силой развивались, например, в женских монастырях.

Учёные монахи в книгах вроде «Молота ведьм» (1487 г.) весьма обстоятельно описывали те факты, в которых проявляются сношения с дьяволом. Инкуб, то есть демон, являющийся в ночных кошмарах и вступающий в половую связь с ведьмами, мог принимать облик красивого юноши. Дьявола можно было вызвать особыми заклинаниями. Прибегнув к специальным снадобьям, ведьма могла обратиться в кошку или на помеле вылететь в трубу. Благодаря своей близости к дьяволу ведьма обладала возможностью причинить неисчислимые бедствия: она могла наслать засуху, падёж скота, вызвать любую болезнь у человека или даже его смерть. Для этого ведьмы и колдуны прибегали к магическим процедурам вроде той, которую проделывала Кавашева: протыкали куклу, готовили особые зелья с кровью, потом человека и т. д.

Неудивительно, что, подвергая своих жертв жестким пыткам, инквизиторы добивались от истерических больных, вообще внушаемых и склонных к фантазии, любых «чистосердечных признаний». Плохо кончали в те времена отдельные лица, которые поднимали свой голос против инквизиции и указывали на то, что несчастные ведьмы – просто больные люди.

Постепенно, однако, эти гуманные представления стали распространяться всё больше и больше. Хотя ещё в XIX веке бывали отдельные случаи сожжения ведьм, но уже с XVII столетия появились первые специальные учреждения, куда помещали душевнобольных. Это были скорее тюрьмы, а не больницы. Голые, в цепях, на соломе, содержались несчастные в помещениях, куда обслуживающий персонал мог входить, только придерживая губку, намоченную уксусом, под носом. Для усмирения служили такие средства, как ошейник, плети, голод; ни о каком лечении не было речи. Наконец, уже с конца XVIII века отношения к больным стало меняться. Стали понемногу отказываться от цепей. В историю психиатрии вошло имя Пинеля, который во время Французской революции первый, несмотря на сопротивление властей, решился снять с безумцев оковы. Освобождение душевнобольных от цепей повлекло за собой изменения в их поведении: они стали спокойнее, уход за ними стал легче.

Появилось стремление лечить больных. Но неправильные, «идеалистические» представления о причинах болезней приводили и к своеобразным способам воздействия на болезнь. Хотя и прекратились попытки изгнания дьявола, но причиной болезни врачи XVIII–XIX веков продолжали считать душу больного. Душа – это греховное «я» – расшатывало тело. Повинна была злая воля человека: в лучшем случае болезнь была пагубным заблуждением. Чтобы образумить заблуждающегося применялись различные средства вроде специальных инсценировок, где фигурировали судьи, палачи, ангелы. Больному, утверждавшему, что у него в животе «лягушка», давали рвотное, а затем в рвотную массу подбрасывали живую лягушку. Чтобы смирить злую волю и чтобы больной стал доступным увещеваниям, применялись различные смирительные приспособления. Это был, например, особый стул, к которому больной крепко привязывался ремнями, а голова его удерживалась специальной деревянной колодкой. Были изобретены различные вращательные машины, в которых обыкновенный здоровый человек мог выдержать, не теряя сознания, не более двух минут.

Было сконструировано громадное полое колесо, наподобие тех, которые устанавливаются в беличьих клетках. Оно приводилось во вращательное движение. Чтобы не оказаться вниз головой, больной должен был в нём непрерывно двигаться. Это колесо, применявшееся до 1850 г., вынуждало будто бы больных сосредотачиваться. Или, например, больных неожиданно сбрасывали в холодную воду, обличали из пожарной кишки и т. д. Проводилось и «лечение», в нашем смысле слова, но приёмы его отличались исключительной жестокостью. В качестве «лечебных средств» применялись нарывные пластыри, калёное железо, дача рвотных и слабительных лекарств. Вот описание энергичного лечения, назначенного при приёме вновь поступающему больному: «Больного сажают на смирительный стул, привязывают, делают кровопускание, ставят 10–12 пиявок на голову, обкладывают тело ледяными полотенцами, льют на голову 50 вёдер холодной воды, дают хороший приём слабительной соли».

Исходя их того же неправильного представления о злой воле больных, к ним применялась целая система наказаний.

Очень постепенно, встречая упорное сопротивление со стороны людей, продолжавших мыслить идеалистически, пробивала себе признание мысль о том, что психоз имеет мозговое происхождение, что в основе его лежит болезнь мозга. Параллельно с этим шло изменение в способах подхода к больным. Всё большее число приверженцев стала находить себе система «нестеснения». Психиатры стали отказываться от любых форм связывания больных; в некоторых больницах больные стали содержаться при режиме «открытых дверей»: отделения перестали запираться на замок, больные получили право выходить по своему желанию. Это гуманное направление в психиатрии нашло всеобщее признание совсем недавно, в конце XIX – начале XX веков. Злые духи, как причина психоза, для него уже не существовали.

И тем не менее, новая психиатрия в вопросах как понимания, так и лечения психозов оставалась почти беспомощной. Основой психиатрии служила психология, наука древняя, но чрезвычайно оторванная от жизни. Психологические представления, построенные на самонаблюдении, не могли объяснить закономерностей ни здоровой, ни больной психической деятельности. Психолог говорил о восприятиях, о мышлении, об эмоциях, о воле. Все эти психологические процессы, на которые дробилась душевная деятельность, у больного оказывались иными, изменёнными. Но каково было отношение всех психических процессов к мозгу, какие нарушения в мозгу приводили к их изменению – на эти вопросы психолог ответа дать не мог и ограничивался многословными мудрствованиями. А как лечить болезнь, не зная, в чём она заключается? Психиатр в это время почти и не лечил: он ограничивался наблюдением, описанием, созданием классификаций психозов на основании внешних признаков. Это был почти тупик, в который зашла наука. Уже в начале XX века эмпирически, на ощупь стали возникать неожиданные активные методы лечения вроде прививок малярии, инсулинового шока, искусственных судорожных припадков. О них придётся ещё сказать ниже.

И вот в это время в психиатрию пришёл И.П. Павлов. Он работал не в клинике, а в физиологической лаборатории, на собаках. В лаборатории создавалось новое грандиозное учение о высшей нервной деятельности. Не желаниями, не чувствами объяснял И.П. Павлов поведение собак, но реальными физиологическими процессами, происходившими в их головном мозгу. Поначалу психиатрия была для И.П. Павлова лишь «пособницей физиологии больших полушарий». Он искал в ней необычайных опытов, «поставленных природой и жизнью», которые помогли бы ему лучше уяснить себе некоторые закономерности нервной деятельности.

Но союз собачьей лаборатории с человеческой клиникой, который самому И.П. Павлову представлялся «исключительным», принёс психиатрии громадную пользу. Целый ряд симптомов, как бред, галлюцинации, навязчивые страхи, истерические припадки, кататоническое оцепенение, которые для наших предков объяснялись очень просто – вмешательством духов, а для психиатрии начала XX века оставались совершенно непонятными, получили научное материалистическое объяснение. И.П. Павлов не упрощал вопросов, которые перед ним ставила психиатрическая клиника. Он сам постоянно подчёркивал различия, существующие между нервной деятельностью собаки и человека. Он говорил, что перед болезнью он стоит как перед огромным целым, которого он не понимает.

И.П. Павлов установил некоторые основные физиологические закономерности, лежащие в основе тех или других болезненных симптомов. Это был удар по «психологической словесности», но это был и удар по всем остаткам идеалистических направлений в психиатрии, которые стремились «отделить грешное тело от высокой души» (И.П. Павлов).

О человеческих характерах

Одна фотографическая карточка хранится у меня более пятнадцати лет. С неё неуверенно глядит юный безусый студент в новенькой университетской форме. На обороте карточки есть надпись, почерк её неровен и неустойчив: «Милому и дорогому врачу, который сделал всё, что мог, для меня» и подпись…

Я помню, как он в последний раз заглянул в мой кабинет во время приёма, оставил карточку и сейчас же ушёл. Часа через полтора меня позвали к телефону: звонила его жена. Она сообщила, что муж её повесился на решётке ограды Новодевичьего кладбища.

Я вовсе не уверен в том, что действительно сделал для него всё, что мог. И вместе с тем я не испытывал того, что можно было бы назвать угрызениями совести, когда вспоминая когда-нибудь о нём. Его самоубийство оказалось почти неизбежным, почти естественным завершением всей его неудачной жизни.

Таким, как он выглядит на карточке, он был лет за десять-двенадцать до нашей встречи.

В университете он не остался. Во время Первой империалистической войны он на короткое время стал офицером царского флота. Затем он пытался работать. Но попытки эти, многократные и в разных направлениях, кончались почти все одинаковым образом. Он бросал работу сам; чаще его увольняли за непригодностью. Он пил. И чем дальше, тем пил больше. Наряду с вином жизни его заполняли женщины.

Он был женат, у него была дочь. Его роман с женой начался ещё в привилегированном среднем учебном заведении, где они ба учились. Родители его были богатыми помещиками, и с детства он был очень избалован. Интересная внешность обеспечивала ему лёгкий успех у женщин. От этих «побед» он не мог отказаться. Но отношения с женщинами складывались у него непростые, запутанные.

Когда его жена, особа властолюбивая, с мужскими чертами в характере, привела его в больницу с начинающейся белой горячкой, в его жизни были ещё две женщины. Выбрать между тремя, остановиться на какой-нибудь одной, он не мог. Он возвращался на короткое время к жене и к дочери: их он, несомненно, любил. Но затем он снова уходил к другим. Те, другие, смотрели на жизнь легко. Его старались удержать, пользуясь его слабостью – вином. Он сам хорошо сознавал, что именно женщины были его несчастьем.

Я запомнил одно из его сновидений. Он видел себя библейским царём Олоферном, тем самым, которого обезглавила его возлюбленная, прекрасная Юдифь.

Чем больше он убеждался в своём безволии, тем больше старался он себя одурманить, тем больше пил. У алкоголя есть особенность: больше всего разрушает он характер человека, подтачивает его волю, его нравственную устойчивость. Это заколдованный круг, в который так часто попадают слабовольные, бесхарактерные люди.

Я действительно хотел ему помочь. Он ведь не был плохим человеком, но, к сожалению, не был и хорошим. Он был человеком без внутреннего морального скелета, человеком вообще без характера. Психиатры называют таких людей неустойчивыми, слабовольными, внушаемыми. Они как хамелеоны. К ним особенно подходит поговорка: «С кем поведёшься, от того и наберёшься». Они хороши до тех пор, пока находятся в положительном, нравственно здоровом, окружении. Гораздо чаще они попадают в дурную среду, и тогда судьба их бывает печальной. Они очень быстр опускаются, чему, почти как правило, способствует алкоголь. Если бы Анатолий Валентинович на много лет раньше попал под постоянное наблюдение психиатра, возможно, его конец не был бы столь трагическим. В тридцатилетнем возрасте он оказался неблагодарным материалом для лечебной работы.

Когда к нам, врачам-психиатрам, врачам-психотерапевтам, приходит за помощью пациент, успех лечения зачастую зависит вовсе не от нас, не от нашего умения и способностей. Я имею в виду не душевнобольных, а тем, кого называют «нервнобольными».

Эти люди, не справившиеся с жизненными трудностями, запутавшиеся в каких-либо конфликтах, нуждаются обычно в известной перестройке, перевоспитании. Очень многим из них удаётся помочь. Психотерапия, лечебное воздействие словом – могучее средство. Но иногда особенности характера самого пациента сводят на нет наши старания. И бывает, что убеждаешься в этом только после многих затраченных впустую часов. Неудача может зависеть, как в примере с Анатолием Валентиновичем, оттого, что в человеке не на что опереться, в нём вообще нет ничего устойчивого, надёжного.

Бывают неудачи в лечебной работе по иным причинам.

Павел Александрович пришёл ко мне в первый раз вместе с женой. Сопровождала она его и в ряде последующих визитов. Она была осведомлена о малейших недомоганиях мужа; и по тону, которым она обращалась к нему, – ласковому, участливому и в то же время снисходительному, – было очевидно: он был для неё не столько мужем, сколько малым ребёнком. Детей у них не было. На нём сосредоточилась вся её потребность в материнстве.

Она дополняла подробностями все его жалобы, которые он сообщал, постоянно оглядываясь на неё. А жалоб у него было много, излагал он их обстоятельно, скучно. Было ясно, что каждый собственный прыщик, каждый небольшой приступ головной боли представлялся ему чрезвычайно важным. И на такое же отношение к своему здоровью претендовал он и со стороны слушателей.

Он был инженером, был даже знающим специалистом. Но работал мало. В силу особенностей своего характера он плохо ладил с людьми. Обычно вежливый, даже несколько приторный в своей вежливости, он отличался большой настойчивостью, больше того – невероятным упорством. Встречаемые в жизни препятствия, преграды быстро выводили его из себя. Тогда он точно «взрывался».

Он написал для меня свою автобиографию – она же история болезни. Это 64 страницы убористого почерка. Мне он дал копию, аккуратно переписанную его женой, разделённую на главы, снабжённую примечаниями и приложениями. В этом пространном документе лицо автора отображено очень ярко. Я приведу в значительно сокращённом виде один эпизод, описание того, как Павле Александрович проходил лечебную комиссию.

«…Мы вошли. Я и жена. Один из врачей – тот, который в прошлый раз меня достаточно измучил, – уже снял халат. Встречает нас словами: «Приём кончился – мы не можем сидеть до ночи». Меня сразу взорвало. Подал реплику на непорядки и пустил ему «сволочь». Тот: «Я тебе покажу». – «Мне плевать… я пришёл к врачам», – сказал я. Врач пригрозил, что позовёт милиционера, а потом садится писать акт, спрашивает документы. Вместо документов я хотел дать ему стулом. Но между ним и мною сидела жена, она могла пострадать от удара. Я плюнул ему в лицо. Он встал, утёрся и пошёл за милиционером. Я тут же <…>… Приказанию взять меня в отделение милиционер не подчинился. Ушёл милиционер, ушёл и он… Остальные члены комиссии идут в канцелярию ставить печать. Я за ними… Пустил: «Не врачи, а дураки»… По дороге у стены – половая щётка. Хватаю её, врываюсь в кабинет и бросаю в председателя и врача…»

Это описание одного только столкновения, а их в жизни Павла Александровича было очень много.

Я сам не могу на него пожаловаться: ко мне он относился хорошо, даже с особым доверием. Из-за одного этого доверия мне невольно становилось тоскливо, когда я замечал неизменную пару, ожидающую в приёмной моей консультации.

Однажды Павел Александрович явился в единственном числе, притом явился не по собственной инициативе, а был доставлен срочным порядком на машине «скорой помощи». На этот раз мы встретились с ним не в обычный день и не в поликлинике, где я привык его видеть, но в психиатрическом диспансере, где я случайно в это время находился.

Удивлённый его прибытием, я обратился за разъяснениями сначала к нему самому. С выражением недоумения на лице он заявил мне, что Зина, жена его, с утра куда-то ушла, а зачем его привезли, он и сам не понимает. Сопровождавшая его медицинская сестра отозвала меня в сторону. Оказалось, что это была мера профилактики: боялись, чтобы он чего-нибудь не сделал с собой в порыве отчаяния. Его жена была обнаружена повесившейся в уборной. Он ещё этого не знал.

Такая мера предусмотрительности была совершенно излишней: это было полное непонимание особенностей характера Павла Александровича.

Я тут же сообщил ему о случившемся. Он был несколько ошеломлён, но и только. Правда, дня через три он пришёл ко мне поговорить и потом приходил повторно. Впечатления глубоко удручённого человека он отнюдь не производил. Его беспокоило иное. У него были сомнения, как ему устроить свою жизнь дальше; он не знал, сможет ли он прожить без той заботы, которую уделяла ему жена.

С собою он принёс один документ, который просил временно сохранить. В дальнейшем он так и остался у меня. Документ этот был озаглавлен: «Клятва Зине». Клятва состоит из двенадцати перенумерованных пунктов. Целиком приводить её незачем. Нескольких выдержек достаточно, чтобы представить себе её содержание.

«Клятва Зине. – Милая, любимая Зина! Ты ушла от нас. Ты свою жизнь без остатка посвятила любви ко мне и к людям. Ты кругом себя сеяла только любовь.

1). Ты с первых дней нашей жизни с тобой передала всю свою любовь, любовь сильную, радостную; ты мне передала сильную любовь к детям, сильное желание иметь их. Случилось так, что их у нас не было.

2). Ты, когда я после сильного утомления серьёзно заболел, отдала все свои силы, всю свою любовь тому, чтобы вернуть меня к сознательной жизни. Ты это сделала. Там, где были бессильны крупные медицинские профессора, ты своей любовью сделала всё. Они тебе говорили, что ты сделала многое, ты им помогла во всём. Ты этому посвятила все свои силы, всю свою любовь и жизнь…»

Дальше всё идёт в таком же роде: без конца повторяется одно и то же, и больше всего слово «любовь»; однако на первом месте в этом завещании остаётся он сам и его интересы.

В пункте 8-м он говорит: «Любовью к тебе буду жить. Твой образ у меня останется на всю жизнь, он даже войдёт в новую семью. Эта семья будет создана только твоим образом, с твоей любовью».

Эти мысли о новой семье он высказывает уже через два дня после смерти жены! Свою клятву он подписал: «Твой любимый Боря».

Не трагическое, а жалкое, смешное и уродливое впечатление производит «клятва» Павла Александровича. Это красноречивый документ. Черты характера автора выступают в нём со страшной наглядностью. Павел Александрович – не безвольный Анатолий Валентинович, окончивший свою собственную жизнь в петле. Павел Александрович сам остался жить и будет жить дальше, хотя довёл до самоубийства своего единственного друга.

Какой беспросветной, безрадостной должна была быть жизнь Зины!

Такие характера, как у Павла Александровича, психиатры называют эпилептоидными. Подобных людей изображал Достоевский. Это, конечно, не здоровый человек – это психопат. Но те черты, которые у психопатических лиц встречаются в подчёркнутом, как бы концентрированном виде, имеются у многих людей, слывущих нормальными.

Особое себялюбие, эгоизм, неспособность понять чужие переживания, нетерпимость, мелочность, узость и проч. Делают подобных людей очень тяжёлыми в жизни. И понятно, что исправить такой характер бывает не только очень трудно, но обычно просто невозможно. Это касается и воспитания в детстве, и лечения во взрослом состоянии.

Тяжёлых, трудных в общежитии характеров существует много; по складу они могут быть очень несходными между собой. Вот письмо, которое я однажды получил по почте. Воспроизвожу его в точности: «Уважаемый тов. Чистович! Ввиду того, что Ваше заключение о состоянии моего здоровья заставило меня очень беспокоиться, кроме того, мне пришлось материально израсходоваться на разные поездки, как например: в Томск, в Новосибирск, и другие расходы, а поэтому прошу Вас выслать мне 300 рублей по следующему адресу… и не позднее как к 20/10 38 г.

Вы должны понять и сознать, что я ведь зарабатываю не столько, сколько Вы. Кроме этого, у меня семья, и в настоящее время я крайне нуждаюсь деньгами.

Рассердившись на Вас, я решила подать в суд или послать в Москву, но, подумав, что Вам я сделаю большую неприятность и деньги с Вас взыскать могу через суд, но так как мне от этого не станет легче, я решила предложить Вам помириться на добрых началах. Для Вас 300 рублей не большие деньги, а для меня крупный капитал.

Я от природы незлобивый человек, Вы в этом убедитесь впоследствии, если сами только не допустите до суда. С приветом, уважающая Вас… П.

Обещаю сохранить тайну переписки с Вами, если Вы будете согласны выслать мне деньги, и будем в расчёте. Это совсем недорого, и Вам ничего стоит».

Моё знакомство с этой вымогательницей состоялось за два-три месяца до получения письма. Автор письма была направлена из одного города Новосибирской области для освидетельствования. Она была медицинской сестрой. Но ни одно учреждение не желало иметь её у себя. Она обладала сутяжным, склочным характером. Всюду, где бы она ни появлялась, она начинала находить непорядки, на всех она подавала жалобы, заявления, обличала во вредительстве и пр. Но сама она относилась к тем людям, которые видят сучки в чужих глазах, не замечая бревна в собственных.

Работником она была недобросовестным: из вытрезвителя, её последнего места работы постоянно поступали рапорта милиционеров, дежуривших с нею. Она отпускала по собственному произволу, за взятку, доставленных пьяных. Иногда она сама очищали их карманы…

Я дал просимое заключение, указав, что у П. имеется психопатический, сутяжный характер, особенности которого обострились с возрастом. Ей было по виду 54–55 лет. Моё заключение и заставило её действительно «израсходоваться», так как она пыталась его оспаривать в других местах. Недели через три-четыре после получения письма я встретил её в коридоре одного учреждения.

«Я подала на Вас в суд», – заявила она со злобным торжеством.

Больше я её не видел и дальнейшей судьбы её не знаю.

П. – типичный представитель сутяжных характеров. В силу своего душевного склада подобные характеры совершенно неспособны признать собственные ошибки, но бывают чрезвычайно чувствительны к любому нарушению их прав, действительных или мнимых. Они могут положительно засыпать заявлениями различные инстанции, доходя до Верховного Суда, до прокурора Союза.

У меня хранится подобное заявление, сто сорок шестое по счёту, присланное в адрес Верховного Суда. Автор этого заявления не скупится в выражениях, перечисляя тех, кого он считает «объединённым обществом бюрократов, наполненных духом злобы, … духом троцкизма, духом фашизма»…

Тут и военная прокуратура, и инспекция охраны труда, и начальник железной дороги, и начальник бюро жалоб, председатель обкома союза, областная прокуратура и т. д.

А всё дело началось только из-за того, что этому психопату незаконным образом, как он считал, предложили взять на 30 рублей облигаций займа.

Здесь было приведено несколько примеров человеческих характеров, из числа встречавшихся мне в моей работе. Вместо этих примеров можно было бы описать и другие, не менее яркие.

Разнообразие человеческих характеров таково, что представить хотя бы основные, главные их разновидности – вещь очень нелёгкая. Но значение характера, значение душевного склада человека так велико, знание их в жизни так необходимо, что попытки разобраться в этой области относятся ещё к древнейшим временам.

Первую попутку определить характеры делала астрология (наука о звёздах). В наше время утверждение о зависимости человеческой судьбы от звёзд может показаться бредом, в лучшем случае – суеверием. Но когда-то астрология считалась высшей мудростью. Путём далеко не простых вычислений составляли гороскоп для новорождённого ребёнка. Гороскоп содержал подробное предсказание о будущем характере, о миссии, которая ожидает ребёнка в жизни, и самой судьбе его.

Солнце совершает свой ежегодный путь по небесному своду, проходя через двенадцать неподвижных созвездий – знаков Зодиака. Блуждающие звёзды – планеты постоянно перемещаются в отношении Солнца и тех же знаков Зодиака. Положение звёзд на день рождения человека, по взглядам астрологов, определяло его жизненный путь. Каждая планета, каждое созвездие, по утверждениям астрологов, имели своё влияние и на определённые части тела, и на развитие определённых душевных свойств.

Благородный Юпитер обеспечивал в человеке разум, волю, спокойствие; кровожадный Марс давал энергию, гнев, жестокость; плутоватый Меркурий – хитрость, изобретательность, стремление к переменам… Рождённый в феврале человек находился под знаком Водолея: в его характере должны были быть любезность, остроумие, расположение к весёлости, любопытство, горячность, стремление к славе… Родившиеся в ноябре, под созвездием Скорпиона, отличаются смелостью, бесстыдством, иногда граничащим с наглостью, льстивостью, плутоватостью; под личиной любезности они скрывают злые намерения… Так выглядела астрологическая «характерология».

Первая попытка построить учение о характерах на более научной основе была сделана «отцом медицины» – Гиппократом. Но сама наука была тогда ещё «в пелёнках». Психический склад, по мнению Гиппократа, зависел от преобладания в организме того или иного «сока».

Беззаботный, легкомысленный сангвиник – добрый товарищ, шутник, весельчак – будто бы имеет избыток крови. Чёрная желчь преобладает у меланхолика: он глубоко думает и чувствует, всегда озабочен, полон сомнений. Из-за жёлтой желчи холерик горяч, быстро вспыхивает, но скоро остывает. Преобладание слизи объясняет особенности флегматика, который «не быстро приходит в движение, но, поднимаясь медленно, идёт настойчиво и долго».

Хотя никто сейчас не думает о жёлтой желчи холерика или о слизи флегматика, гиппократовские типы удержались и по настоящее время.

Мысль о зависимости душевного склада от телесных особенностей находила в науке различное воплощение. Уже в XIX веке френолог Галль признавал двадцать семь основных способностей души. Каждая из способностей была связана с определённой областью мозга. О сильном развитии той или иной способности свидетельствовала выпуклость черепа над определённым местом мозга. Среди основных способностей Галля были самые различные вещи: инстинкт размножения, дружба, алчность, способность к счёту, доброта, религиозность… Френология наделала много шума, но быстро сошла со сцены. Поиск «шишек религиозности» оказалось неблагодарным занятием.

Уже в двадцатых годах нашего века немецкий психиатр Кречмер написал книгу «Телосложение и характер». Книга эта вызвала много споров. Кречмер старался доказать закономерную связь между строением тела и характером. Всё человечество распалось у него на три, вернее, даже на две основные группы.

Астеническое, слабое телосложение сказывается узкой грудью, тонкой кожей, тонкими костями, слабо развитой мускулатурой; лицо у астеников в форме яйца, с угловым профилем. Люди с таким сложением обнаруживают сложность душевного склада. За видимой поверхностью у них бывает скрыта богатая внутренняя жизнь. Такие люди отличаются чрезмерной душевной чувствительностью или, наоборот, особой невосприимчивостью, даже тупостью. В одном человеке может совмещаться и то, и другое. Вся душевная жизнь подлобных людей протекает нескладно, скачками, порывами.

«Шизоидам» Кречмер противопоставил «циклоидный» душевный склад. Эти люди не отличаются какой-то особой сложностью: они просты, добродушны, общительны, легко приспособляются к жизни; их настроение колеблется между весельем и грустью. Здесь нет скачков, но имеется волнообразная кривая. Циклоидному душевному складу соответствует «пикническое» телосложение. Лицо у них пятиугольное, полости тела широкие: они обнаруживают склонность к полноте. Бледнее обрисованы у Кречмера эпилептоиды с атлетическим телосложением и «диспластики».

Книга Кречмера «Телосложение и характер» была интересна, талантлива, но она была больше произведением художника, чем исследованием учёного. Такую оценку книги Кречмера, между прочим, отметил И.П. Павлов, внимательно прочитавший этот труд.

Но, несмотря на всё упрощенчество учения Кречмера, оно имело в основе ряд правильных наблюдений. Всем мы знаем, что толстяки бывают обычно добродушны, удобными в жизни людьми, а «тяжёлому» или странному, чудаковатому характеру сопутствует нередко худая, угловатая, нескладная фигура. Ни один из описанных мною вначале людей (Богданов, Антонова, Кавашева, Анатолий Валентинович, Павел Александрович, П.) не были «пикниками».

В одной семье я знал представителей трёх поколений. Все они были худощавыми, высокими людьми с длинными носами. Дед, которого я застал уже стариком, хотя и был обрусевшим немцем, относился к ревнителям чистоты русского языка. Я до сих пор помню, как неприятно было читать книги, побывавшие в его руках, из-за тех исправлений, которые он делал в тексте: калоши оказывались переделанными на «мокроступы», тротуар – на «ходели» и т. д. Старик, по профессии врач, был не бедным человеком, а, находясь на седьмом десятке лет, женился на богатой вдове. Но он был настолько скуп, что в подарок внукам присылал по банке фруктовых консервов или по парочке шелковичных коконов. Его сын также был врачом, имел обширную частную практику. Не разделяя реакционных взглядов, он из-за каких-то денежных преимуществ находил возможным служить в корпусе жандармов. Он бывал постоянным посетителем аукционов, на которых тратил большие суммы денег на приобретение картин, мебели, старинного оружия, в действительной ценности которых он очень мало разбирался. Под старость он на протяжении нескольких лет имел роман с одной балериной. В день смерти возлюбленной он собрал всё, что когда-то дарил ей, и отнёс своей законной жене…

У него было двое сыновей. Один из них был инженером-строителем. Угловатый, неловкий, медлительный в движениях, он всегда задавал самые неожиданные вопросы, шутки его никогда не бывали смешными. Он находил возможным по несколько лет не работать и оставаться вместе с женой на иждивении родителей, хотя тем в то время самим жилось нелегко. Женился он на девушке, которая перенесла заболевание эпидемическим энцефалитом. Она была как автомат: все движения её были скованы, изо рта текла слюна. Он её, видимо, любил: приходя в гости, он просил оставить кусок пирога для «его собаки», как он называл жену. Представители трёх поколений в этой семье были настоящими «шизоидами» в понимании Кречмера.

В противовес им я вспоминаю всегда одного главного врача, с которым мне довелось служить. Маленький, круглый, подвижной, он мог привести в отчаяние своей чрезмерной предприимчивостью. Свои планы он забывал так же быстро, как они быстро возникали. По десять раз в день он мог вызывать к себе в кабинет: то он вводил новые методы лечения, то брался за опыты над собаками, то устраивал в психиатрической больнице систему звуковой сигнализации, от которой приходили в неистовое состояние не только больные, но и персонал.

Он не отличался большой принципиальностью или особой верностью данному им слову. И при всём том он был добродушным человеком. Работать с ним было не трудно. Это и был настоящий кречмеровский «циклоид».

Но при всей жизненности кречмеровских типов они, конечно, никак не могут охватить всего разнообразия человеческих характеров. Его типы – только часть всех человеческих типов.

«… классификация нервных типов Кречмера, нашедшая почти всеобщее признание, особенно у психиатров, должна быть признана ошибочной или недостаточной». Слова эти принадлежат И.П. Павлову.

Вопрос о типах высшей нервной деятельности серьёзно занимал Павлова. Нужно сказать, что понятие «характер» и нервной деятельности близки друг к другу, но не совпадают. Характер – понятие психологическое и притом, как многие психологические понятия, очень нечёткое и неопределённое. Правда, все мы привыкли пользоваться этим словом, и понимают разные люди под характером примерно одно и то же. Но указать точно, что такое характер (по-гречески – «чеканка», «печать»), не так-то легко. Психологи говорят, что это основные, устойчивые, стержневые особенности личности… Это та направленность человека, которая определяет образ его мыслей и действий. Больше всего характер проявляется в воле: она как бы «хребет» характера. Но не только в воле проявляется характер, но также в мировоззрении, в потребностях, в интересах, склонностях, вкусах… Судят о характере по отношению к другим людям, по отношению к делу, к самому себе. Существует целый ряд слов, которыми обозначают те или иные свойства характера: общительность, благородство, доверчивость, щедрость, смелость, настойчивость, самолюбие, гордость, обидчивость и т. д. Уж из этого перечисления видно, что характер представляет собою нечто очень сложное. Понятно, что он не может быть целиком врождённым. Наряду с врождёнными особенностями, составляющими основу характера, значительная часть его является результатом воспитания, воздействия той общественной среды, в которой человек живёт.

Физиолога должна интересовать именно основа характера, та сторона его, в которой выявляются особенности самой нервной деятельности. На языке психологии биологическая основа характера называется темпераментом. И Гиппократ описывал как раз темпераменты. Своё учение о типах высшей нервной деятельности И.П. Павлов создал путём наблюдения в лаборатории над громадным количеством подопытных собак. Он убедился в том, что многообразные картины поведения животных зависят именно от выявления основных свойств нервной системы. Павлов показал, что такими основными свойства являются: сила нервных процессов, раздражительного и тормозного; затем равновесие этих процессов; и, наконец, их подвижность. Это означает, что нервные процессы могут быть сильными или слабыми, оба вместе или порознь; они могут быть уравновешены между собой или один может резко преобладать над другим; наконец, они могут быть подвижными, лабильными или, наоборот, малоподвижными, инертными. Различные комбинации этих свойств, как показывает расчёт, могут дать двадцать четыре комплекса, двадцать четыре сочетания. Но Павлов убедился, что так выглядит дело в теории. А на практике встречаются преимущественно только четыре типа нервной системы.

Прежде всего, это тип слабых животных. «Стоит на собаку прикрикнуть, замахнуться, чтобы она поджала хвост, присела… Это то, что называется трусливое животное» (И.П. Павлов). И раздражительный, и тормозной процессы у этих собак оба слабы. Животные такого типа не могут достаточно приспособиться к жизни: под влиянием трудных жизненных положений они легко заболевают, делаются «невротиками». Типу этому, как подчёркивает И.П. Павлов, мало может помочь и воспитание: ему нужны особые, «оранжерейные» условия жизни. Слабому типу противостоят сильные, но их три, и между ними имеются большие различия. У типа сильного, но неуравновешенного, резко преобладает раздражительный процесс, от которого значительно отстаёт тормозной, И.П. Павлов говорит, что это «исключительно боевой тип». Такая собака бывает агрессивна, может даже укусить хозяина, который её кормит. Недостаточность торможения делает и её плохо приспособленной к жизни, хотя она в известной мере и поддаётся дисциплинированию. Павлов называл этот тип также «безудержным».

Если слабый и безудержный являются крайними типами, то к средним относятся два типа собак. Оба они характеризуются как сильные и уравновешенные. Различие же между ними зависит от неодинаковой подвижности нервных процессов. Одни собаки медлительны, солидны, мало обращают внимания на окружающее; другие подвижны, суетливы, но вместе с тем легко впадают в сон при однообразной обстановке. И.П. Павлов назвал эти два типа сильных и уравновешенных животных: «спокойный» и «живой».

В лаборатории типы собак определялись не просто по некоторым внешним особенностям поведения. Был выработан ряд точных приёмов для выяснения всех свойств нервных процессов. Но результаты оставались те же: вся пёстрая разнородная масса собак состоит в основном их четырёх перечисленных типов: слабого, безудержного, спокойного и живого.

Но это не только собачьи типы нервной системы. Сам Павлов придавал особое значение тому, что выделенные им путём эксперимента типы нервной системы животных соответствуют тем четырём темпераментам, которые в своё время описал Гиппократ. В самом деле: слабый тип соответствует меланхолику, безудержный – холерику, а спокойный и живой – это флегматик и сангвиник.

Иван Петрович, конечно, никогда не думал своими типами разрешить всю сложную проблему человеческих характеров. Он всего предостерегал против упрощённого перенесения лабораторных данных с собаки на человека. Он указывал, например, что, говоря о человеке, кроме типов, общих с животными, нужно прибавить ещё чисто человеческие типы. Вся людская масса подразделялась для Павлова на тип «мыслительный», «художественный» и средний тип. Даже в вопросе о собачьих типах нервной системы Павлов указывал на роль воспитания, изменяющего свойства нервной системы. Тем более считался он с ролью среды, воспитания, когда речь шла о человеке.

Многое остаётся сделать в деле изучения человеческих характеров. Но огромным вкладом на этом пути остаётся задача, осуществлённая И.П. Павловым. Он заложил основы объективного, строго научного и основанного на физиологических данных учения о характерах. И, как сказал сам Иван Петрович: «Едва ли можно оспаривать, что в тысячелетнем вопросе о темпераментах лаборатории, благодаря элементарности и относительной простоте её экспериментальных объектов, принадлежит веское слово».

Страх

В одной известной народной немецкой сказке (братьев Гримм) рассказывается про человека, который «не знал страха». Человек этот проходит через самые жуткие испытания, так и не поняв, чего же бояться люди.

Но потому-то и говорится об этом в сказке, что в жизни так не бывает. Даже самые смелые люди, настоящие герои, знают, что такое страх, испытывают его при тех или других обстоятельствах.

В основе своей страх – это чисто биологический механизм, общий у человека со всем животным миром. Страх, как защитная реакция, имеет громадное значение в борьбе за существование, так как он вступает в действие тогда, когда возникает опасность, т. е. угроза для жизни организма. Мужественный лев и трусливый заяц издавна служат образцами прямо противоположного поведения. Но ведь и существование зайца преисполнено таких опасностей, которые не знает лев.

Но с человеческим страхом дело обстоит сложнее. Конечно, и у человека большую роль играют моменты биологические. Чем слабее нервная система, чем труднее, следовательно, даётся человеку приспособление к жизни – тем больше оснований у него быть робким, трусливым. В жизни слабого оказывается много таких опасностей, о которых человек с сильной нервной системой и не имеет понятия.

Но поведение чеховского «человека в футляре», который живёт в постоянном страхе, как бы чего ни случилось, одной биологией не объяснишь. Такие заячьи души, такие характеры создаются жизнью, являются результатом известного воспитания. Но даже если взять «человека в футляре» с его вечными страхами, он остаётся понятным. Это цельный характер: потому и он стал нарицательным именем.

Бывает, однако, страх особого рода, страх непонятный. Он возникает у людей далеко неробкого десятка, притом в условиях, ни с какой видимой опасностью не связанных. Нужно человеку перейти через небольшую площадь, даже просто через улицу – и вдруг у него появляется страх, да такой, что ничего человек с собой сделать не может. Остаётся только обратиться за посторонней помощью. И достаточно иногда бывает присутствия рядом маленького ребёнка, чтобы страх улёгся. Вот о таком необъяснимом, болезненном страхе и будет идти речь.

Ирине Петровне было 40 лет. Она была научным работником, профессором вуза. Знакомство наше состоялось много лет назад, когда сам я был ещё молодым врачом и мой опыт в деле лечения неврозов был тогда очень небольшим. Отправляясь к ней с первым визитом, я сам испытывал понятное и достаточно обоснованное чувство робости: пациентка была не только высокообразованным человеком, но успела уже познакомиться с целым рядом всевозможных методов лечения. Наблюдали её известные терапевты и невропатологи Ленинграда; испытала она электролечение и гипноз, принимала препараты желёз внутренней секреции, гомеопатические средства и даже лекарства из тибетских трав. Всё это, однако, мало ей помогало.

На протяжении двух лет она страдала странными припадками. Пока она оставалась у себя в квартире, она была здоровым человеком, работала над своими научными исследованиями, проводила занятия с приходившими к ней аспирантами, энергично осуществляла обязанности хозяйки дома… Но стоило её выйти за дверь собственной квартиры, спуститься на две-три ступеньки по лестнице (она жила на третьем этаже), как разыгрывался у неё припадок. Вдруг возникал сильнейший страх, появлялись неприятные и болезненные ощущения в области сердца, резко учащался пульс. Состояние бывало настолько тяжёлым, что приходилось вызывать врача. Многократно и тщательно исследовали её специалисты и не могли найти в её сердце объяснения для этих припадков. Правда, сердце было несколько расширено и отличалось повышенной возбудимостью из-за увеличенной щитовидной железы, но эти изменения не могли быть причиной подобных припадков. А поэтому, в конце концов, и решили обратиться к психиатру. Так бывает нередко: когда врачи других специальностей не могут найти настоящей причины болезни, говорят, что всё дело в «нервах». В данном случае адрес был правильным, но не всегда это бывает так.

Я до сих пор помню мой первый визит к Ирине Петровне. Меня встретил её важный муж и провёл в свой кабинет. Кабинет имел в себе нечто мрачное и торжественное: полки были уставлены старинными книгами и древними иконами. Здесь почтенный учёный (он был лет на двадцать старше своей жены) обстоятельно и спокойно повторил мне описание непонятной болезни. Затем меня оставили вдвоём с больной. Я был уверен, что в болезни Ирины Петровны играли роль её душевные переживания. Поэтому я сразу начал с вопроса: что случилось с нею два года назад? – Ответная реакция Ирины Петровны была для меня даже неожиданной: она вскочила проверить, хорошо ли закрыта дверь, а затем тут же, сильно волнуясь, рассказала о событиях своей жизни – событиях, которые привели её к болезни. Эта убедительная история в дальнейшем пополнилась ещё рядом деталей, но основное я узнал из первой же беседы. Слишком наболело у Ирины Петровны на душе, очень уж велика была потребность высказаться.

Но прежде чем рассказать то, что сообщила сама Ирина Петровна, я хочу изложить одно из первых её сновидений. Жизненные затруднения её отразились в нём с большой яркостью. «Театр, большая сцена, ряд артистов перед рампой. Глядя на них, думаю, что герою и героине, объясняющимся в любви, нужно стоять совсем иначе. Сижу в большой ложе. Впереди несколько дам, за ними мужчины, которые начинают ворчать, что им ничего не видно. Оборачиваюсь и вижу Я. Возмущённо говорю ему: «Ведёте себя по-хамски, а ещё общественный деятель». Выходу из ложи и поднимаюсь быстро по лестнице. Просыпаюсь с сердцебиением».

Театр относится к тем многочисленным образам, посредством которых наша мысль во сне изображает жизнь (также – дорога, река, море и т. д.). Это отметила и сама Ирина Петровна. Содержание пьесы, которая разыгрывается на сцене, – любовное. «Герою и героине нужно стоять иначе», – говорит больная. Есть правило, о котором всегда нужно помнить при толковании сновидений: сновидения эгоцентричны, они говорят об их авторе. Поэтому и пьеса, наверное, относится к любовной жизни самой Ирины Петровны: что-то в ней неблагополучно. Но Ирина Петровна участвует в сновидении, и открытым образом. Почему-то бурно вспыхивает она по адресу Я. При разборе сновидения больная рассказала, что Я. – профессор, занимающий ту кафедру, которую её муж, когда она с ним познакомилась. Но известность Я. основывалась не на научных трудах. Знали его, главным образом, как неисправимого донжуана: большая часть его зарплаты уходила на алименты его ученицам. Этому-то человеку Ирина Петровна во сне высказывает своё откровенное мнение и выходит из общей с ним ложи. Почему же сновидение заканчивается сердцебиением, тем болезненным проявлением, от которого она лечилась?

Вот что рассказала мне Ирина Петровна при нашей первой встрече: и детство, и юность Ирины Петровны прошли на юге, где отец её занимал большой пост в одном из университетских городов. У неё рано обнаружились большие способности: не случайно уже в 28 лет она была профессором. Но она была не только способным человеком; она обладала характером независимым и самолюбивым. За ней установилась определённая репутация, которой она даже гордилась. О ней говорили: «Она не женщина, за ней не поухаживаешь». И, тем не менее, в 22-летнем возрасте она сошлась гражданским браком со своим учителем по университету. Этот человек был на 20 лет старше и был женат, имел двоих детей. Поступок Ирины Петровны превратился в крупный общественный скандал. Дело происходило в 1910–1911 годах. Отца её в городе все знали. Её пришлось вместе с мужем переехать в другой город. Но и там она, по понятиям того времени, продолжала быть в «ложном положении», так как первая жена не хотела давать её мужу развод.

Но даже не это было главным источником её страданий. В том самом году, когда она сошлась со своим будущим мужем, он вступил в связь ещё с одной ученицей. Она узнала об этом очень скоро, но пыталась более или менее удачно компенсировать себя. Она утешала себя сознанием, что она – первая жена в этом сложном браке: и более любимая, и официально признанная (через семь лет, уже после революции, муж её получил развод и оформил отношения с ней). Этот «треугольник» продолжался 18 лет, до самой моей встречи с Ириной Петровной. Все трое жили в одной квартире: на Ирине Петровне лежала обязанность заботиться и о муже, и о второй жене. Для посторонних вторая жена была лучшей подругой Ирины Петровны. Этот крест, невыносимый даже для человека без всякого самолюбия, Ирина Петровна несла с большим мужеством: она находила удовлетворение в своей научной деятельности, в своей педагогической работе. Но условия её жизни изменились. Ей пришлось перейти на малоинтересную работу в библиотеке, а затем – и это главное – ей пришлось усомниться в том, что в «треугольнике» первое место действительно за ней. Муж серьёзно заболел; она добросовестно выполняла обязанности сиделки. После его выздоровления она, по совету врачей, отказалась от продолжения совместной половой жизни. И вдруг она узнала, что её соперница, «вторая жена», собирается быть матерью. Вот тут впервые, в трамвае, с ней случился припадок. Припадки стали быстро учащаться, опять-таки, далеко не беспричинно.

Правда, беременность не подтвердилась, но выяснилось другое обстоятельство. В первые же дни после болезни, окружённый дома всяческой заботой, муж Ирины Петровны начал деятельно ухаживать ещё за одной ученицей, приносил той букеты на пятый этаж.

Вот вкратце история жизни и одновременно болезни Ирины Петровны. Удивительно ли, что в сновидении она так гневно расправляется с Я., этим дурным подобием её мужа, со всеми его недостатками, но без его достоинств.

Почему же Ирина Петровна и в самом деле не вышла из совместной семейной «ложи», в которой жизнь её сложилась так неудачно? Тут было много причин, может быть, даже больше, чем мне удалось установить. Ей было уже 40 лет, 18 из них было прожито совместно с мужем. Они были прочно связаны общей работой, общими научными интересами. Несмотря ни на что, она просто любила его. Наконец, в ней жил преувеличенный страх перед собственным темпераментом, который однажды в молодости, в 22 года, уже подвёл её; брак в её глазах был как бы гарантией против новых неожиданностей… Вероятно, и это ещё не все мотивы, удержавшие её в «ложе». Так или иначе, но решиться на разрыв с мужем в действительной жизни, а не во сне, она не могла, а самолюбие, её чувство собственного достоинства восставали против невыносимо унизительного положения. И, не найдя выхода из своего конфликта, она заболела «неврозом страха». Ибо основной причиной, мешавшей ей выйти из дома, был страх, а сердце, которое и в обычном страхе играет немалую роль, было здесь тем фасадом, как бы той ширмой, за которую прятался этот невротический страх.

Во многих случаях страх выступает ещё более открытым, явным образом. Я вспоминаю одну пациентку, также несколько лет сидевшую дома. Ей было лет 30. Она имела среднее образование, работала раньше в управлении завода. После того как муж её, доставивший ей много страданий, бросил её с тремя маленькими детьми, она заболела неврозом страха. Хотя ей немного помогал отец, но нужно было кормить и себя, и детей. Она стала дамским парикмахером. У себя дома она была очень активна, имела поэтому неплохой заработок. Однажды, в начале лечения, я попытался вывести её из дома на прогулку в сад, который непосредственно примыкал к их двору. И, тем не менее, стоило нам отойти от крыльца дома на 20–25 шагов, как она уцепилась за мой рукав и с громким плачем, несмотря на присутствие посторонних, стала умолять меня вернуться домой. Так мне и не удалось удержать её в саду. Дома она сейчас же успокоилась.

При меньшей степени страха больные могут сами приходить на приём, но являются обязательно с провожатыми. Невроз страха встречается далеко нередко. Много таких пациентов прошло мимо меня на 20 лет психотерапевтической работы.

Почему, когда человек не справляется с каким-либо конфликтом, возникает страх? У одних страх пространства, у других страх высоты, у третьих страх острых предметов и т. д. Над этим вопросом много думали учёные. Талантливый исследователь человеческих неврозов Зигмунд Фрейд считал, что в страх превращается вытесненное половое влечение. Можно допустить, что у Ирины Петровны эта причина могла также участвовать: вся обстановка её жизни могла привести к подавлению влечения. Но ведь основная причина была в её попранном и постоянно попираемом вновь самолюбии!