Kitobni o'qish: «Герой «Махабхараты» Арджуна. Образцовый витязь индийского эпоса»
«Попробуй-ка сам написать на бумаге, что за час только перед тем с величайшим успехом болтал, и увидишь, что половина мыслей твоих или пошлость, или бессмыслица»
Алексей Писемский«Мещане»
«Исследователь часто не больше воспринимает само произведение и духовный мир, выраженный в нём, чем червь, точащий пергамент, в котором оно представлено»
Михаил Стеблин-Каменский«Мир саги»
© А. Р. Ибрагимов, 2024
Введение
«…Всё равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы»
Николай Гоголь«Тарас Бульба»
Великий эпос Древней Индии «Махабхарата» в своей основе относится к классической героической поэзии, при этом содержит элементы и стадиально более ранних архаических песней, и позднего дидактического эпоса. В соответствии с преобладанием в памятнике «слоя» героической классики, основу сюжета составляет династическая борьба двух групп принцев-кузенов, Пандавов и Кауравов, а центральное место в эпопее занимают четыре батальные книги, обстоятельно, поединок за поединком, живописующие кровавую восемнадцатидневную битву армий Пандавов и Кауравов на Курукшетре – поле их общего предка Куру. Кроме того, батальным книгам VI–IX, носящим имена полководцев армии Кауравов («Бхишма-», «Дрона-», «Карна-» и «Шальяпарва»), предшествует книга V о вполне безнадёжных усилиях разрешить конфликт методами дипломатии и замечательно плодотворной подготовке к боевым действиям («Удьйогапарва» или Книга о старании). За батальными следуют книга X об истреблении остатков уцелевшего воинства победителей («Сауптикапарва» или Книга о нападении на спящих) и книга XI об оплакивании павших героев и заупокойных ритуалах («Стрипарва» или Книга о жёнах). В результате в общей сложности с сюжетообразующей битвой непосредственно связаны книги V–XI.
И помимо центрального события – столкновения двух огромных армий – в эпопее, в соответствии с каноном героической поэзии, нет недостатка в воинских свершениях героев, от изолированных поединков до массовых сражений, и от подвигов героического детства до богатырского сватовства, похищения красавиц и борьбы со сверхъестественными существами. Подобными событиями насыщены I–IV, XIV и XVI книги.
Следует упомянуть и другую составляющую сказания. Дидактический эпос также занимает важное место в «Махабхарате», будучи представлен обильными назидательными отступлениями, рассеянными по большинству книг и особенно многочисленными в III книге («Араньякапарва» или Книга лесная), а также двумя полностью посвящёнными наставлениям и весьма объёмными XII и XIII книгами («Шантипарва» или Книга об умиротворении и «Анушасанапарва» или Книга о предписании). Всё же, несмотря на отменно важную роль дидактики (эта роль будет нами рассматриваема по мере надобности), героическая поэзия, как указано выше, доминирует в «Махабхарате», формируя её событийную канву. Как и следует ожидать от героического эпоса, и протагонистами, и антагонистами древнеиндийского сказания оказываются персонажи, смысл своего существования усматривающие в совершении ратных подвигов. Поэтому и самооценка героев, и их оценка другими персонажами и самим сказанием (вот где нам пригодятся дидактические отступления), в значительной мере основаны на их воинской доблести и чести, то есть следовании правилам сословной этики индийского воина – дхарме кшатрия. А на оценках ратных свершений во всех эпических традициях зиждется худая или добрая слава каждого героя: «…Он отрубил головы, пролил кровь, получил награду, достиг славы» («Песнь о том, как сын Казан-бека Уруз-бек был взят в плен». «Книга моего деда Коркута». М.-Л. 1962) (курсив наш – А. И.).
Все без исключения эпические герои заботятся о своей славе, как прижизненной, так и посмертной. Более того, обретение славы является главной целью их жизни. Но индийская эпическая традиция, в отличие от большинства других, помимо воинской доблести, уделяет сугубое внимание этическим проблемам (e.g., позволительно ли в сражении использовать трансгендера в качестве живого щита? греховно ли убийство почтенных наставников и близких родичей?). Освещению и толкованию этических норм, в том числе, в непосредственной связи с действиями героев, служат адресованные древней аудитории дидактические компоненты сказания. А перед современным читателем индийского эпоса встаёт вопрос: вносит ли исключительное значение, придаваемое этике, коррективы в интегральную оценку героев «Махабхараты»?
Следует признать, что в героической поэзии проблема этики персонажей традиционно мало занимает поэта и аудиторию, а при необходимости решается весьма просто и бывает представлена наглядно: лагерю благородных героев противопоставлены во всех отношениях отталкивающие враги (Иран – Туран «Шахнаме»; Русь – всевозможные «поганые» Киевских былин; защитники «милой Франции» – басурмане французских жест о Роланде или Гильоме Оранжском; киргизы – калмыки «Манаса», армянские герои – арабы «Давида Сасунского»). «Махабхарата» от этой схемы отклоняется. Разумеется, нам известны и другие героические сказания, лишённые простой и явной оппозиции «лагерь правых – лагерь дурных». Самым известным примером такого рода является «Илиада»: определить, на чьей стороне находятся симпатии Гомера, представляется затруднительным. При этом беспристрастность Гомера всеобъемлюща и распространяется не только на стороны конфликта в целом (данаи – тевкры), но и на индивидуальных героев обоих лагерей: их благородство за исключением единичных карикатурных фигур или безымянных «подлых» ратников сомнению не подвергается.
Представленная в «Махабхарате» картина явственно сложнее. На первый взгляд, сказание не оставляет сомнений в злокозненности агрессивных интриганов-Кауравов как фратрии и в благородстве невинных жертв их козней, Пандавов, а следовательно, и в правоте всего лагеря сторонников Пандавов: «Величественный мудрец» (биологический дед Пандавов и Кауравов Вьяса, которому приписывается авторство «Махабхараты» – А. И.) «рассказал… о честности Пандавов и о злых кознях сыновей Дхритараштры», – спешит сообщить поэт в первой же главе эпопеи. [Возможно, на взгляд современной аудитории с благородством протагонистов дело обстоит не совсем благополучно. Когда пятеро Пандавов с матерью хотят тайно спастись из дома, имеющего быть подожжённым коварными Кауравами – сыновьями царя Дхритараштры, – они ничтоже сумняшеся оставляют в пламени заснувшую семью из пяти юношей и их матери, чтобы обнаруженные на пепелище обугленные останки убедили врагов в их (Пандавов) гибели. В оправдании находчивые герои не нуждаются: сгоревшие сами зашли к ним за подаянием, да ещё напились пьяными, и к тому же происходят из лесного племени нишадов, одним словом – жалкие варвары. Таким образом, с точки зрения сказания и его целевой безупречно арийской аудитории ничего предосудительного благородные Пандавы и их праведная мать в данном случае не совершили. Для полноты картины заметим, что и поджог учинили сами Пандавы, не дождавшись исполнения плана коварными оппонентами].
Но, помимо основной оппозиции Пандавы – Кауравы, в составе каждого из двух враждебных станов можно обнаружить смесь героев, одни из которых на взгляд читателя (отвлечёмся пока от мнения сказания) привержены благородству, другие – низости. Более того, по ходу действия образ героя может претерпевать превращения, так что в результате удивительной чересполосицы деяний витязи, утвердившиеся было в амплуа благородных, в чрезвычайных обстоятельствах оказываются способны на предосудительные поступки, а аттестованные сказанием как злодеи порой способны на морализаторские сентенции и благородные порывы. Правда, в этом случае сказание демонстрирует известную асимметрию: если среди персонажей, которым в качестве modus operandi предписано злодейство, из своего амплуа выпадают очень немногие и только изредка, то герои, имеющие характерные задатки и приметы благородных, отличаются известной лёгкостью в соблюдении как этических норм своей варны, так и общечеловеческих.
Здесь необходимо сделать краткое отступление, чтобы напомнить: говоря о благородстве, мы не имеем в виду воинскую доблесть per se. так как проявлять доблесть в схватке могут и вполне отрицательные персонажи. Для дальнейших рассуждений чёткое различение качеств благородства и доблести эпического героя представляет первостепенную важность. Для пояснения обратимся к двум широко известным примерам.
Хаген «Песни о Нибелунгах» доблестно сражается и героически гибнет в составе делегации бургундов, которых коварно заманили в королевство гуннов и атаковали превосходящими силами. При этом тот же Хаген злодейски убил Зигфрида: спрятал меч и лук доверявшего ему героя и поразил его копьем в спину (!), когда тот наклонился над ручьем:
«Отнёс подальше Хаген меч Зигфрида и лук,
Схватил копьё героя…
Как только Зигфрид воду рукою зачерпнул,
Бургунд, нацелясь в крестик, копьё в него метнул»
(«Песнь о Нибелунгах» XVI, 980–981. Л. 1972).
Во французском эпосе граф Ганелон – доблестный воин и самоотверженный посол императора франков Карла Великого, рискующий жизнью на поле боя и на переговорах в столице сарацин Сарагосе:
«Пока тобой, мой меч, я препоясан,
Наш император про меня не скажет,
Что смерть один я принял в чуждом крае:
Со мной погибнут лучшие из мавров»
(«Песнь о Роланде» XXXIV, 446–449. Л. 1964).
Но ради мести ненавистному пасынку графу Роланду Ганелон оказывается способен на предательский сговор с королём мавров, приведший, как и планировал предатель, к гибели Роланда со всем его отрядом:
«Во Францию пусть возвратится Карл,
А позади оставит арьергард,
Отдаст его Роланду под начал.
…Они погибнут, в том ручаюсь вам»
(там же XLIII, 573–577).
Итак, коварные интриги (Хаген выведывает у доверчивой Кримхильды уязвимое место Зигфрида и планирует убийство), предательство (Ганелон вступает в тайный сговор с маврами), в общем, очевидно неприглядные поступки эпических героев, способных на доблесть на поле боя, не являются чем-то исключительным. Иными словами, отрицательные персонажи не обязательно предстают карикатурными завистниками, как Унферт «Беовульфа», жалкими болтунами, подобными Терситу «Илиады», трусами и пьяницами, вроде Тибо и Эстурми «Песни о Гильоме Оранжском»; они могут быть отважными и лихими бойцами. Здесь необходима очередная оговорка: мы относим героев к разряду отрицательных, если они находятся в оппозиции протагонистам, что проявляется в коварных действиях или, по терминологии Владимира Проппа, в актах вредительства. При этом героический эпос, за исключением «Махабхараты», по преимуществу воздерживается от прямой оценки поведения героев; данная тема будет подробно рассмотрена в своё время.
Несмотря на указанную сдержанность сказаний, их аудитория не заблуждается в том, что ни Хаген, ни Ганелон, ни другие подобные им персонажи, несмотря на их воинскую доблесть, к благородным витязям сказаниями не относятся. С другой стороны, для героев, помещённых традицией в разряд благородных (Роланд, Зигфрид, Ахилл, Кухулин, Добрыня, Алпамыш), скверные поступки совершенно невообразимы; важно, что жестокость, даже чрезмерная [e.g., «зверский героизм» Ахилла (воспользуемся терминологией А. Ф. Лосева)], героической поэзией к предосудительным формам поведения не относится. Кроме того, извинительное исключение могут составлять мелкие хитрости, невинные с точки зрения сугубо воинской этики: великий испанский герой Сид жульнически подсовывает бургосцам Рахилю и Иуде два сундука с песком под видом золота и под этот «залог» берёт у доверившихся его честному слову ростовщиков ссуду для содержания своего отряда («Изгнание Сида» 9. «Песнь о Сиде» М.-Л. 1959). Важно, что в затее героя нет корысти, а аудитория знает: хитрость вынужденная, и после успешного похода ссуда заимодавцам будет выплачена.
«Махабхарата» необычна не только в «распределении» доблести и праведности между протагонистами и антагонистами, но и в изображении благородного героя: на откровенно скверные поступки оказывается способен Арджуна – основной претендент на звание первого, то есть во многих отношениях образцового витязя сказания. Но, может быть, современный читатель относит к предосудительным поступки, которые для исполнителей и слушателей эпоса таковыми не являлись? Или ускользающие от нашего внимания обстоятельства способны внести коррективы в оценку поведения персонажей? Или слушателей и составителей героических песней, включая древнеиндийские, занимала вовсе не этика героев (рассмотрение которой могло быть привнесено брахманами-поздними редакторами эпоса), но сверхчеловеческий размах, то есть неслыханность их деяний – неважно, прекрасных или ужасающих? В любом случае, кажущаяся амбивалентность «Махабхараты» в освещении этики главного героя выглядит весьма необычно именно для щекотливой в вопросах морали индийской традиции и потому заслуживает внимательного рассмотрения и добросовестной попытки объяснения.
С целью разобрать и объяснить особенности отношения древнеиндийского эпоса к главному герою мы подробно исследуем образ Арджуны, среднего из пяти братьев Пандавов и, по ряду признаков, первого витязя сказания. Для выявления общих черт и закономерностей поведения благородного эпического героя мы не ограничимся Арджуной, но по мере надобности будем привлекать для рассматрения образы других воителей «Махабхараты», а также сопоставлять Арджуну с эпическими героями вне анализируемого памятника. Для перехода к обобщениям потребуется предварительное изложение фактов биографии героя, на которые мы предполагаем опираться в своих рассуждениях. В связи с этим основой предлагаемой книги послужит жизнеописание Арджуны, сопровождаемое анализом его образа. Жизнеописание героя будет в значительной мере следовать основному сюжету сказания – лишь изредка нарушая его хронологию, – так как Арджуна является центральным участником большинства его важнейших событий. Кроме того, в ряде случаев мы будем отклоняться от дедуктивного способа (т. е. формулирования выводов на основе приведённых фактов): чтобы облегчить задачу читателю, мы можем заранее предлагать некоторые обобщения, которые затем постараемся обосновать.
Здесь уместным будет ещё одно предуведомление. Излагая речи и события жизни героев, мы планируем преимущественно прибегать к цитатам, а не к собственному пересказу, по двум причинам. Во-первых, перефразируя Гальфрида Монмутского, не «довольствуясь деревенским слогом и собственным пером», автор предпочитает, где возможно, использовать яркий и отточенный текст академического русского перевода памятника, выполненного блестящей плеядой советских/российских санскритологов. Во-вторых, постоянные обращения к тексту памятника предназначены убедить читателя, что автор не слишком вольно толкует образы и мотивы поведения персонажей.
При цитировании «Махабхараты» римскими цифрами обозначены номера книг, арабскими – номера глав; где возможно, указаны номера шлок, набранные арабскими цифрами курсивом. Книга снабжена составленными автором генеалогическими схемами представителей нескольких поколений Лунной династии и некоторых сюжетно связанных с ними семейств, а также списком использованной литературы. Заботясь об удобстве читателя, автор не стал исключать некоторое перекрывание с материалом других своих книг о «Махабхарате», так как читатель данной книги не обязан иметь перед собой предыдущие.
Источником текста «Махабхараты» нам послужил её академический русский перевод, основанный на критическом издании санскритского текста (г. Пуна, Индия, 1927–1966 гг.). Из-за отсутствия как русского, так и современного английского академических переводов XII и XIII книг «Махабхараты» (за исключением доступных в сети первых семи глав первой части XII книги в переводе С. Л. Невелевой и третьей части XII книги в переводе Б. Л. Смирнова на русский, а также всей первой части – в переводе Дж. Фитцджеральда на английский языки) автор был вынужден прибегать к устаревшему английскому переводу Гангули 1883-96 гг.; следует отметить возможность расхождений санскритского текста в основе переводов Гангули и Смирнова с текстом критического издания. Аналогично, из-за отсутствия авторитетного русского перевода «Хариванши» («Родословие Хари», то есть Кришны), которую принято считать XIX (дополнительной) книгой Махабхараты, автор использовал её английской перевод. Кроме того, русский перевод другого великого древнеиндийского эпоса, «Рамаяны», ограничен I–III изданными книгами, так что в качестве источника IV–VII книг автор использовал академический английский перевод.
Необходимо дать некоторые пояснения терминологического характера. И Пандавы, и Кауравы относятся к Лунной династии и происходят от общего предка – древнего героя Куру. Поэтому сказание иногда называет Кауравами не только сыновей царя Дхритараштры, но весь род, включая Пандавов, а порой распространяет это имя на лагерь сторонников сыновей Дхритараштры. Далее, русский академический перевод критического издания «Махабхараты» осуществляется на протяжении десятилетий рядом отечественных индологов: В. И. Кальяновым, С. Л. Невелевой, Я. В. Васильковым,
В. Г. Эрманом. В результате в книгах, подготовленных разными переводчиками, написание некоторых имён собственных и прозвищ различается. Так, одни авторы перевода пишут семейные имена главных героев Пандавов и Кауравов, а также матроним пятерых братьев Пандавов – Партхи – с заглавной буквы, тогда как другие – со строчной. Кроме того, титулование старшего из братьев Пандавов Юдхиштхиры одни переводчики передают как Царь справедливости, используя заглавную букву, другие – строчную. Для удобства читателей автор взял на себя смелость писать эти имена и титул с заглавной буквы не только в основном тексте, но и во всех цитатах. Зал Собрания царя Дхритараштры, где произойдёт завязка второго хода сказания, мы будем писать с заглавной буквы, следуя переводчикам С. Л. Невелевой и Я. В. Василькову, так же, как и прозвище одного из центральных героев, Карны – «Сын суты». Также с заглавной буквы мы будем писать название главного небесного оружия первого витязя сказания – лука Гандивы. Аналогично, мы будем придерживаться единообразия в русской транскрипции имени главного витязя Кауравов – Дурьйодханы, – следуя за переводчиком первых книг эпопеи В. И. Кальяновым.
Бостон-Фалмут 2022-24
Часть I
Предвещание
В этом разделе, помимо введения в предысторию центрального конфликта «Махабхараты», мы постараемся обосновать предположение о том, что именно Арджуне предназначена роль первого и образцового витязя сказания. Для этого будут подробно рассмотрены стандартные для героической поэзии эпические мотивы, предвещающие персонажу эту исключительную роль.
1. Происхождение героя
«Ведать о том, кто отец наш, наверное нам невозможно»
«Одиссея» I
Предваряя жизнеописание Арджуны, необходимо хотя бы кратко рассмотреть его родословную, обратившись вспять на 3–4 поколения (подспорьем читателю при этом послужат предлагаемые генеалогические схемы): «лучше начать издалека, чем оставить вопрос в некотором тумане» (А. П. Лебедев об истоках церковного конфликта). Сходным образом, династические конфликты, которым суждено определить судьбу нашего героя, закладывались задолго до его рождения и нуждаются в объяснении. Кроме того, в этой вводной главе читателю будет представлен ряд важных действующих лиц старшего поколения.
Наследником царя Кауравов Шантану был его сын от богини Гаити, могучий, доблестный, мудрый и благородный царевич Бхишма. Оставленный Гангой, Шантану полюбил юную дочь рыбака красавицу Сатьявати, и с этим оказались связаны два важнейших для династии обстоятельства. Во-первых, у Сатьавати уже был тайно зачатый с отшельником Парашарой и росший на острове внебрачный сын – будущий божественный мудрец, редактор Вед и составитель «Махабхараты» (в дальнейшем – Мбх) Вьяса. Во-вторых, отец Сатьявати соглашался на её брак с царём Шантану только при условии, что именно потомство Сатьявати наследует царство. В результате благородный Бхишма, чтобы не препятствовать счастью отца, отрёкся от престола в пользу будущих сводных братьев и для пущей надёжности обрёк себя на безбрачие.
Задержим ненадолго наше внимание на внебрачном приключении будущей царицы Сатьявати. По словам поэта, юная паромщица с милой готовностью отдалась мудрецу, соблазнённая вошебными дарами: «…Избрав дар, она обрадовалась и украшенная (всеми) достоинствами женственности вступила в связь с риши…» (Мбх I, 57, 66). Позже воцарившаяся Сатьявати оправдывает себя перед Бхишмой, рисуя отличную картину: «Когда мы переправлялись через Ямуну, лучший из отшельников, охваченный страстью, приблизился ко мне и стал говорить очень приветливо и сладостно…Опасаясь его проклятия…я…не смела ему отказать. Покорив своим величием меня, юную, в лодке, он подчинил затем своей воле, окутав мраком окружающий мир, о Бхарата!» (Мбх I, 99, 8-10). Этот эпизод важен как редчайший пример прямой словесной лжи персонажей основного сюжета сказания (мы насчитали всего четыре случая); остальные три примера относятся к правнукам царицы и будут рассмотрены в своё время.
Сатьявати родила царю двух принцев. Из них могучий воин Читрангада пал в поединке, а Вичитравирья наследовал трон по смерти Шантану. Регентом при юном Вичитравирье стал его единокровный брат Бхишма; он же похитил двух царевен из царства Каши в качестве жён для сводного брата. Точнее, похищены были три сестры: Амба, Амбика и Амбалика. Но Амба заявила, что у неё есть суженый, была отпущена Бхишмой, при этом и женихом была отвергнута, как скомпрометированная похищением. Запомним это обстоятельство: через много лет безбрачная и опозоренная Амба уже в облике мужчины, то есть в качестве трансгендера (и при непосредствнном участии Арджуны) отомстит Бхишме за искалеченную жизнь.
Амбика и Амбалика благополучно сочетались с Вичитравирьей, но тот умер молодым, не оставив потомства. Здесь на сцену вновь выступает Сатьявати, предлагая Бхишме подарить сыновей вдовым снохам по обычаю нийога. Речь идёт о распространённом в патриархальных обществах обычае, известном в европейской традиции как левират (от лат. levir – деверь), у евреев как йибум, а у казахов как амангерство: деверь берёт в жёны бездетную вдову покойного брата, как это принуждён был сделать ветхозаветный Онан, чтобы «восстановить ему семя» (Быт 38:8), то есть не дать угаснуть его роду. Праведный Бхишма, приверженный обету целибата, от предложения Сатьявати отказывается, и смущённая царица-мать признаётся в существовании другого деверя – своего незаконнорождённого сына Вьясы. Вьяса согласен выполнить просьбу матери, но взамен требует от Амбики и Амбалики искуса: во время близости нежным царевнам предстоит безропотно вынести отвратительные внешность и запах лесного аскета. Свидания не обошлись без осложнений: Амбика при виде Вьясы от ужаса закрыла глаза, а Амбалика побледнела. Гневный отшельник разразился пророчествами. Вот что было сказано о будущем царевиче-сыне Амбики: «Он будет по силе равен десяти тысячам слонов, будет мудрым и знаменитым, лучшим среди царственных мудрецов, одарённым великой доблестью и разумом… У него… будет сто могучих сыновей. Но из-за оплошности матери сам он будет слепой» (Мбх I, 100, 3-10). Амбалике мудрец объявил: «Так как при виде меня, безобразного, у тебя появилась бледность, то и этот сын твой будет также бледным. И имя ему будет дано такое же!..»» (Панду – «бледный» – А. И.).
В словах мудреца можно усмотреть предвещание достижения слепым принцем царской власти, славы и, возможно, долгой жизни. Ничего подобного его бледному брату пророчество не обещает. Так в пророчествах (явственно напоминающих проклятия) божественного мудреца Вьясы закладывается судьба царственных отцов Кауравов и Пандавов, а именно слепого, но могущественного царя Дхритараштры и могучего, но недолговечного Панду. Подводя итог введению в родословную главных действующих лиц сказания, следует отметить, что stricto sensu на Бхишме древний род Кауравов пресёкся, а правящая династия царства была продолжена матрилинейно Сатьявати, её внебрачным сыном Вьясой и далее его сыновьями Дхритараштрой и Панду.
2. Родители героев
«Вообще во всей его фигуре было что-то джентльменское, как бы говорившее вам, что он всю жизнь честно думал и хорошо ел»
Алексей Писемский«Тысяча душ»
Существует известный набор универсальных для эпической традиции признаков, характеризующих великого героя или предвещающих его появление. Можно заметить, что Арджуне и, в определённой мере, его братьям сказание отводит настолько значительную роль, что подобные «возвеличивающие» признаки распространяются и на их родителей. В интригующем противоречии с пророчеством Вьясы сказание превозносит Дхритараштру и Панду: «Так родились от жён Вичитравирьи и от Двайпаяны» (Островитянин, прозвище Вьясы – А. И.) «продолжатели рода Куру, подобные божественным отпрыскам» (Мбх I, 101, 30) (курсив наш-А. И.). Обычно сказания относятся подобным образом к героям, которым уготована великая доля:
«Встал пред народом Эней: божественным светом сияли
Плечи его и лицо…»
(Вергилий «Энеида» I, 588–589. М. 1979)(курсив наш – А. И.).
Напомним, что богами было предопределено герою Энею – сыну Афродиты – с остатками поверженных троянцев переселиться в Италию и основать царство-предшественник великого Рима.
Греческий эпос также возводит величественную внешность благородных героев непосредственно к их небесной родословной; вот что говорит царь Спарты Менелай Телемаку (сыну «богоравного» Одиссея) и Пизистрату (сыну великого Нестора):
«В вас не увяла, я вижу, порода родителей ваших;
Оба, конечно, вы дети царей, порождённых Зевесом,
Скиптродержавных, подобные вам не от низких родятся»
(«Одиссея», IV, 62–64).
Это распространённый приём сказаний: правитель, впервые увидев странствующих принцев, восхищается их божественной внешностью. По стандартным лекалам скроена сцена встречи царя Сумати с царевичами Рамой и Лакшманой; при их виде царь осведомляется:
«…Кто эти юноши,
Похожие на богов величием,
На царственных слонов походкой,
На могучих тигров силой?
Их глаза – лепестки лотосов.
Наделённые красотой юности,
С мечом, луком и стрелами,
Они подобны двум Ашвинам.
Они – словно бессмертные боги,
Случайно сошедшие на землю»
(«Рамаяна» I, 48, 2–4.М. 2006).
Можно полагать, что и Менелай, и Сумати имеют в виду не конкретное родословие юных героев, а общий принцип небесной родословной царей: если Зевс действительно является небесным отцом Одиссея, то Нестор – внук Посейдона, а в индийских царевичах частично воплотился Вишну. Ссылка на небесное происхождение может выглядеть фигурой речи, как видим на примере Бхараты, дальнего предка Пандавов и Кауравов: «…С телом, как у льва, с руками… и с высоким челом прелестный тот мальчик, отличавшийся большой силой, стал быстро расти, подобно отпрыску богов» (Мбх I, 68, 4) (курсив наш – А. И.). Эта традиция настолько сильна, что в стадиально более поздних и значительно «демифологизированных» памятниках средневековой Европы и Азии героический эпос не может удержаться от возведения величественной внешности если не к божественной, то к знатной родословной (понятно, что исходно эти две тенденции были генетически связаны: там, где сохранилась индоевропейская традиция сакральности власти, происходила и мифологизация происхождения правителя). Вот как аттестует датский дозорный Беовульфа:
«И я ни в жизни
не видел витязя
сильней и выше,
чем ваш соратник —
не простолюдин
в нарядной сбруе. —
кровь благородная
видна по выправке!»
(«Беовульф» 248–250. М. 1975).
Сходным образом наблюдатель отзывается о живущем инкогнито в изгнании иранском царевиче:
«Вглядевшись в Гоштаспа, воскликнул Мирин:
«Второй не рождался такой исполин!
Он, верно, из рода владык – не сыскать
Такую осанку и силу, и стать»»
(«Лохрасп», б. 677–680. «Шахнаме», т. IV, М. 1969).
В результате связь богатырской внешности с благородным происхождением для многих сказаний становится эпическим клише: «Рослый же ты мальчик, сильный, и сложен, как никто другой; не видывал я княжеского сына, который мог бы равняться с тобой…», – восхищается юным исландским героем старший родич («Сага о Финнбоги Сильном», VI. М. 2002). Разумеется, исходно образцом прекрасной, величественной и богатырской внешности персонажей героического эпоса служил материал мифа, как можно видеть из описания вавилонского бога-воителя Мардука:
«Грудью богини был он вскормлен…
Его лик был прекрасен, сверкали взгляды!
Изначально властна, царственна поступь!
…Он ростом велик, среди всех превосходен…
Средь богов высочайший, прекраснейший станом,
Мышцами мощен, ростом всех выше»
(«Энума элиш» 85, 87–88, 93, 99-100.«Когда Ану сотворил небо». Литература древней Месопотамии. М. 2000).
Итак, сходство или льстивое сравнение с божеством или царственным предком маркирует героя великой судьбы. Хотя великая доля принцев Дхритараштры и Панду, как нам предстоит убедиться, в основном связана не с их собственными подвигами, но с грядущими деяниями их сыновей, знаки расположения неба появляются сразу по их рождении и даже распространяются на все сферы жизни царства Куру: «Земля стала высоко плодородной, а урожаи – обильными. Параджанья проливал дождь соответственно временам года… Рабочий скот был весел… Города были полны купцов и ремесленников. (Все) были храбры и сведущи, добры и счастливы…Во всех частях страны наступил золотой век…Полные любви друг к другу люди преуспевали тогда…И покатилось по стране колесо святого закона…» (Мбх I, 102,1-12).
Когда настало время женить царевичей, роль свата вновь была доверена опытному Бхишме. Для Дхритараштры он высватал царевну Гандхари, получившую божественный дар родить сто сыновей. Панду достались две жены. Старшая, царевна Кунти, сама выбрала богатыря Панду на сваямваре (форма кшатрийского брака, при которой невеста выбирает жениха из многих претендентов). Младшая, царевна Мадри, «по красоте не имеющая равных на земле», была куплена «за огромное богатство». Сказние впервые намекает на великуш судьбу и предназначенность Пандавов. Оказывается, в этом случае в земные события загодя вмешались потусторонние силы: «… Те две богини, которые были Сиддхи» (супруга Дхармы – А. И.) «и Дхрити» (супруга Шивы – А. И.), «родились (на земле) матерями пятерых (Пандавов) – как Кунти и Мадри» (Мбх 1,61,98).
Вернёмся к земной подоплёке происходящего. У Кунти, как и у Сатьявати, была тайная и постыдная предыстория, которая окажется фатальной для династии. Дочь правителя ядавов Шуры, Притха была по обету отдана для удочерения царю Кунтибходже и в его дворце однажды в награду за благочестие и услужливость получила от аскета Дурвасаса в дар мантру, то есть заклинание. Этой мантрой барышня могла вызвать любого бога для обретения потомства, что она и проделала, вызвав бога солнца Сурью. В результате на свет появился Карна, будущий великий воитель и вечный соперник Арджуны. К Карне мы ещё не раз обратимся. Пока же достаточно сообщить, что внебрачный младенец в соответствии с расхожим образом фольклорного подкидыша был пущен в корзине по реке, спасён и усыновлён сутой (колесничим), то есть не удостоился посвящения в кшатрии, не говоря уже о положении царевича. Подобное понижение социального статуса, а также факт спасения и воспитания подкидыша предвещают ему великую долю [см. например, усыновление бедняками будущего героя Финнбоги («Сага о Финнбоги Сильном». М. 2002); предельный вариант понижения статуса – полное лишение человеческого сообщества и вскармливание подкидыша животным, как в случае Рема и Ромула].
Кунти, как в своё время Сатьявати, чудесным образом вновь обрела девственность. Сказание отмечает, что подвижник даровал Притхе мантру «в силу своего предвидения случаев несчастий» (Мбх I, 104) – ещё одно до поры неясное пророчество. Но скоро аудитория узнает, какое несчастье предвидел мудрец. Царь Панду с двумя юными жёнами отправился на жительство в лес. Там этот заядлый охотник случайно подстрелил аскета, который перед смертью успел проклясть незадачливого стрелка: отныне соитие с женой грозит царю смертью. Проклятие приводит Панду в отчаяние: «для бездетного нет дверей на небо», так как, не обретя потомства, он не исполнит долга перед предками (после его смерти некому будет проводить заупокойные обряды).
С этого момента начинается полоса чрезвычайно обильных даже по меркам древнего эпоса предсказаний и предзнаменований. Для начала лесные отшельники в утешение Панду разражаются соблазнительным, но туманным пророчеством: «…Есть и для тебя потомство, счастливое, безупречное, подобное богам; мы это видим, о царь, своим дивным оком» (Мбх I, 111,18) (курсив наш – А. И.). В данном пророчестве сравнение будущих отпрысков с богами – отнюдь не фигура речи. Оказывается, царский род можно продолжить с помощью магии, ведь именно это несчастье предсказал Дурвасас. Кунти открывает мужу свою тайну: она обладает мантрой для обретения потомства от любого бога по своему выбору (но умалчивает о первом опыте и внебрачном сыне).
3. Пророчества и знамения
«Вам, о рождённые встарь, в блаженное время былое, Вам, герои, привет, матерей золотое потомство!»
Катулл «Книга стихотворений» 64
Теперь можно перейти к биографии нашего героя; прежде всего рассмотрим, как закладывались качества идеального витязя сказания. Панду, размышляя о выборе божества, от которого может «родиться превосходный сын, наилучший в мире», делает вполне обоснованный выбор: «Нам известно, что Индра – главный царь богов. Он доблестен и одарён неизмеримою силой, могуществом и величием…И сын тот, которого он даст мне, будет превосходнейшим из всех» (Мбх I, 114, 16–18). (Отметим мимоходом некоторую странность: почему «программирование» сына действительно выдающихся качеств происходит только для третьей беременности царицы? Ведь третьему по старшинству принцу, несмотря на свойства великого героя, полученные от царя богов, не суждено унаследовать царство. Остаётся заключить, что сказание готовит материал для витязя par excellence, которому суждено быть вечным дружинником на службе царственного старшего брата. Кроме того, это следование универсальному фольклорному мотиву о младшем – часто именно третьем – брате, как самом благородном и доблестном, а Арджуна как раз третий законный и последний из родных сыновей Кунти).
Панду предался суровому покаянию, «желая снискать благосклонность этого бога». В результате «Васава» (Индра – А. И.) «обратился к нему со словами: «Я дам тебе сына, славного в трёх мирах, и он будет способствовать благополучию богов, брахманов и друзей. Я дам тебе наилучшего сына, сокрушителя всех врагов»» (Мбх I, 114, 21–23). Как видим, это уже не просто пожелания отца будущего героя, но обетование главы индуистского пантеона. После слов самого Индры у аудитории не должно оставаться сомнений в замечательных качествах имеющего появиться на свет (ещё не зачатого!) Арджуны. Более того, Индра намекает и на выдающиеся подвиги героя, которые неясным пока образом обеспечат благополучие небожителей.
Указанные обстоятельства, предвещающие появление великого героя, не случайны. Сходным образом в другом древнеиндийском сказании праведный царь Дашаратха собирается обрести сыновей, для чего великий риши Ришьяшринга устраивает специальный ритуал жертвоприношения коня – ашвамедху. Руководящий ритуалом мудрец отдает распоряжения:
«Пусть приготовят все для жертвы,
Пусть будет отпущен на волю конь,
Пусть на северном берегу Сараю
Обустроят место для жертвы!», —
а затем и пророчествует:
«Ты, чей разум просветлен
Мыслью о рождении сына,
Обретешь четырех сыновей
Несравненного величия»
(«Рамаяна», I, 12, 12–13).
В процедуре появления на свет сыновей-героев царя и, в особенности, величайшего героя Рамы, как и в случае Арджуны, специально отмечено участие неба:
«Призвав богов песнопениями,
Восхвалив их прекрасными гимнами,
Жрецы предложили каждому богу
Положенную в жертве долю»
(там же, 14, 9).
Аналогом соития Кунти с Индрой является ритуальное «соитие» царицы Каусальи с жертвенным конем:
«Подле убитого коня
Твердая духом Каусалья,
Стремясь соблюсти свой долг,
Провела, бодрствуя, одну ночь»
(там же, 14, 34).
Вернемся к истории куру. Вдохновлённый обетованием божества, теперь уже Панду, обращаясь к супруге, пророчествует о достоинствах великого героя: «О прекраснобёдрая, роди благородного сына, искушённого в политике, одарённого величием, равным солнцу, неприступного (в бою), деятельного и весьма прекрасного видом, и да будет он вместилищем величия кшатриев» (Мбх I, 114, 25–26).
Позже аудитория узнаёт о новом пророчестве, на этот раз с обстоятельной каталогизацией грядущих великих свершений третьего сына Панду: «…Как только ребёнок родился, невидимый голос, своим глубоким звуком оглашая небо, сказал: «Этот (сын)…о Кунти, одарённый могуществом, равным Шиве и непобедимый как Шакра»» (Индра – А. И.), ««распространит твою славу…Подчинив своей власти мадров, Кауравов вместе с кекаями, а также народы Чеди, Каши и Каруша, он возвеличит славу рода Куру. Благодаря могуществу его рук Агни придёт в полное удовлетворение от жира всех существ, (сожженных в лесу) Кхандаве. Покорив вождей и царей, сей могучий герой вместе с братьями совершит три жертвоприношения коня. Подобный Джамадагнье»» (великий знаток оружия и истребитель кшатриев брахман-воин Парашурама, шестая аватара Вишну – А. И.), ««…по доблести равный Вишну, и наилучший из храбрых, он станет непобедимым. Этот бык среди мужей добудет также всё божественное оружие и вернёт потерянное счастье»» (Мбх I, 114, 28–35). Каждое из этих утверждений является отсылкой к определённым событиям, а каждое сравнение несёт особый смысл. Забегая на десятилетия вперёд, можно дать следующее толкование пророчества. Шива и Индра дадут Арджуне небесное оружие (см. главу 19), и Шива будет споборствовать герою в важнейшех схватках (см. главу 44). Сравнение с Рамой Джамадагньей также неслучайно: Арджуне предоставлена богами роль быть истребителем мириад кшатриев. Сравнение с Вишну намекает, что будущий герой явится воплощением древнего божественного мудреца Нары, который, в свою очередь, является частичным воплощением Вишну. При сожжении леса Кхандавы вместе с его обитателями впервые будет явлена потусторонняя природа героя и боевое братство с Кришной (см. главу 15). А под возвращением «потерянного счастья» подразумевается обретение царства, имеющего быть утраченным в результате козней Кауравов (см. главу 18).
И при наличии пока тёмных для аудитории мест (непременная принадлежность истинного пророчества) здесь можно усмотреть подробный перечень важнейших событий и свершений всей жизни витязя. Сама обстоятельность предсказания напоминает пророчество, сделанное юному кельтскому герою Кухулину потусторонней дамой Скатах [ «Тогда предсказала Скатах всё, что случится с ним в жизни, спев песнь провидицы» («Сватовство к Эмер». «Саги об уладах» М. 2004)], а также пророчество, сделанное юному германскому герою Сигурду его дядей. Приведём краткую выдержку последнего:
«Грипир сказал:
«Будешь велик,
как никто под солнцем,
станешь превыше
конунгов прочих,
щедр на золото,
скуп на бегство,
обличьем прекрасен
и мудр в речах»»
(«Пророчество Грипира», 7.«Старшая Эдда» Л. 1963).
Обращает на себя внимание сходство перечня достоинств Арджуны и Сигурда от самых общих («величием, равным солнцу» – «велик, как никто под солнцем») до специфичных для сословия («вместилище величия кшатриев» – «превыше конунгов прочих») и, наконец, вполне конкретных: «неприступен в бою» – «скуп на бегство», «весьма прекрасен видом» – «обличьем прекрасен», «искушён в политике – «мудр в речах». Позволительно предположить, что мы имеем дело с расхожим набором качеств великого героя. Кроме того, и в случае Кухулина, и в случае Сигурда речь идёт не просто о доблестных и благородных витязях (а эти категории, как показано во Введении, совпадают не всегда), но о главных и, в некотором роде, образцовых героях ирландского и германского эпоса, соответственно. [Отметим мимоходом, что и великие герои не всегда удостаиваются пространных предсказаний. Вот как звучит основанное на небесных знамениях пророчество Мерлина, адресованное имеющему стать королём Британии Утерпендрагону, о его будущем сыне короле Артуре: «Луч, протянувшийся к галльскому побережью, возвещает, что у тебя будет наделённый величайшим могуществом сын, господству коего подчинятся все королевства, которые он возьмет под свою руку» (Гальфрид Монмутский «История бриттов», 133. М. 1984]. Дело в том, что в хронике Гальфрида великий Артур – только один в обширном каталоге мифических правителей Британии, тогда как перечисленные выше герои являются центральными персонажами соответствующих национальных сказаний или циклов песен или саг.
Учитывая сходство пророчеств, сделанных Арджуне, с пророчествами, полученными Кухулином и Сигурдом, можно предположить, что и Арджуне уготована роль первого в иерархии – то есть во всех отношениях лучшего – витязя сказания. Действительно, на его выдающуюся доблесть и воинское искусство указывает и рассмотрение пророчества по существу: Арджуне суждено покорить окрестные царства, в два приёма овладеть божественным оружием (во втором случае проведя ради этого пять лет на небесах, см. главу 19), в битве на Курукшетре вернуть утраченное царство Пандавам (именно в качестве их первого витязя), совершить победоносный поход-обход окрестных царств для царского жертвоприношения коня.
Но последующие знамения показали, что дело не (только) в земных подвигах героя: «И когда услышали эти слова, произнесённые громко, у отшельников….а также у божественных риши вместе с Индрой и небожителями явилась величайшая радость. И в небе раздался гулкий гром барабанов. Поднялся великий шум, сопровождаемый ливнем цветов. Сына Притхи почтили собравшиеся сонмы богов… гандхарвы и апсары и семь великих риши» (мудрецов – А. И.). «Там апсары в дивных венках и одеждах, украшенные всеми убранствами, воспевали Бибхатсу» (Арджуну – А. И.) «и плясали. И стояли там в воздухе Дхатри и Арьяман, Митра и Варуна, Анша и Бхага, Индра, Вивасван и Пушан, Тваштри и Савитар, а также Парджанья и Вишну – все лучезарные Адитьи, вознося величие Пандавы…Там были и оба Ашвина и все восемь Васу, и могучие Маруты…» (Мбх I, 114, 35–62). Итак, появление будущего героя приветствует индуистский пантеон едва не в полном составе, позволяя предположить некую космическую подоплёку его свершений; данное предположение косвенно подтверждается пророчеством Индры, что его сын «будет способствовать благополучию богов». [Ср. с небесными знамениями, сопровождающими рождение сыновей Дашаратхи:
«При их рождении на небе
Пели гандхарвы, плясали апсары,
Гремели барабаны богов,
На землю сыпался дождь цветов»
(«Рамаяна» I, 18, 77)].
Но, может быть, наши выводы слишком поспешны, и индийскому эпосу вообще свойственна известная экзальтированность предуведомлений аудитории о великой доле благородных витязей? Для адекватной оценки перечисленных пророчеств и знамений рассмотрим обстоятельства появления на свет двух старших братьев Арджуны – Юдхиштхиры и Бхимасены. Их родителями является та же царственная чета, да и зачатие произошло всё тем же чудесным способом. Более того, Юдхиштхире суждено возглавить великую державу (подчинив окрестные царства), а Бхимасене – стать непревзойдённым по мощи фольклорным силачём (будет сражаться вырванными с корнем деревьями, голыми руками расправляться с чудовищными ракшасами, в опасности нести на плечах всё семейство, включая богатырей-братьев и т. п.). По пожеланию Панду «Кунти вызвала вечного Дхарму» (бог закона и справедливости – А. И.) «ради зачатия». Ни о необходимых аскетических подвигах родителей, ни о речах призванного божества сказание в этом случае не сообщает. Вот что известно о доле первенца Панду: «…Кунти родила в срок сына, одарённого великой славой. И как только родился этот сын, невидимый голос сказал: «Этот перворождённый сын Панду, несомненно, будет лучшим из блюстителей закона, по имени Юдхиштхира. Он будет известным царём, прославленным в трёх мирах, обладающим величием, могуществом и добродетелями»» (Мбх I, 114,1–7). Можно видеть, что при обетованной выдающейся земной карьере старшего Пандавы, ни о какой «космической» роли для него речи не идёт. Появление второго сына Панду обставлено ещё скромнее. Панду призывает супругу: «…Выбери же сына, который превосходил бы (всех) своею силою!». «И Кунти… вызвала бога Ваю» (бог Ветра – А. И.). «И от него родился могучерукий Бхима, обладающий страшной силой. И опять… возвестил голос: «Этот новорождённый (будет) первейшим среди могучих»» (Мбх I, 114). Вот и всё; ни для Юдхиштхиры, ни для Бхимасены никакого перечня деяний сказание не припасло, не говоря уж о небесных знамениях. Правда, новорождённый Бхима, упав с колен матери, вдребезги разбил скалу, но к небесным знамениям это событие не относится. Здесь мы имеем дело с обычным для фольклорного героя, образ которого, очевидно, заимствован из архаических песней, свойством, когда сила ещё отождествлялась с тяжестью (вспомним каменно-тяжёлого младенца Нюргуна Боотура якутского олонхо; Святогора, которого земля не носит; новорождённого Джарасандху «Махабхараты», которого едва может нести ракшаси; Улликумми, каменного великана хурритов).
Необходимо хотя бы кратко упомянуть о появлении двух младших Пандавов. Кунти по просьбе мужа поделилась волшебной мантрой с младшей женой Панду красавицей Мадри, та вызвала сразу двух близнечных богов Ашвинов и родила «сыновей-близнецов: Накулу и Сахадеву, красотою своей несравненных на земле. И об этих близнецах также сказал невидимый голос: «Одарённые красотою, доблестью и добродетелями, они будут сиять, превосходя других людей своим блеском и совершенством красоты и силы»» (Мбх I, 115, 17–18). Предоставление Кунти младшей жене Панду своей мантры находит параллель в истории жён царя Солнечной династии Дашаратхи, которые должны обрести потомство в результате ритуала жертвоприношения коня:
«Хотар, адхварью и удгатар1
Разрешили затем присоединиться
К возлежащей подле коня царице
Второй и третьей царским женам»
(«Рамаяна» I, 14, 35).
В результате, как и семействе Панду, на свет появятся братья великого героя, во всём уступающие ему. Далее, для сыновей Дашаратхи, как и для сыновей Панду, постулируется двойная генеалогия: в первых воплотится Вишну (но в разных долях, так что первым витязем сказания суждено стать сыну Каусальи Раме).
Подведём предварительный итог. Набор потусторонних явлений, обрамляющих появление двух старших и двух младших Пандавов, не идёт ни в какое сравнение с вниманием, которое небо, а вслед за ним и сказание, уделило среднему сыну Панду (младшему сыну Кунти). Можно предположить, что перед Арджуной, помимо предречённых замечательных земных свершений (возможно, совместно с братьями, но в качестве их военного предводителя), стоит некая космическая по масштабу задача в соответствии с пока неясным для аудитории небесным замыслом. Этот замысел так важен, что сказание неоднократно проговаривается, не в силах удержаться от намёков, начиная с Введения: «Обе их» (Пандавов – А. И.) «матери» (Кунти и Мадри – А. И.) «во (исполнение) тайных предписаний закона (получили) зачатие от богов» (Мбх I, 1) (курсив наш – А. И.). Далее, при кратком изложении основных событий, сказание оповещает аудиторию, что в грядущей распре глава фратрии Кауравов Дурьйодхана «различными средствами, тайными и открытыми, не смог уничтожить их» (Пандавов – А. И.), «хранимых судьбою для грядущего» (Мбх I, 55, 75) (курсив наш – А. И.).
Вскоре после обретения потомства Панду не устоял против чар прекрасной Мадри и умер в момент соития во исполнение проклятия отшельника. Мадри взошла на погребальный костёр мужа, а Кунти с пятью сиротами вернулась в столицу Кауравов. Отныне Арджуна вместе с братьями попадает в обширную категорию фольклорных героев-безотцовщины с особой ролью матери (вспомим Добрыню русских былин, Лемминкяйнена финского эпоса) и взрослением при дворе/в семье владетельного дяди (Кухулин ирландских саг, Беовульф англосаксонской поэмы, Вивьен и Бертран французских жест о Гильоме, Мордред бриттской и Тристан бриттской и бретонской традиций). В результате Кунти суждено стать водительницей юных героев, и именно в этом качестве вдовая царица по пророчеству будет прославлена подвигами Арджуны (vide supra).
4. Воспитание. Первые богатырские свершения
«С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля»
Александр Пушкин«Капитанская дочка»
Те персонажи героической поэзии, чью жизнь сказание считает нужным излагать с раннего детства (а это не всегда так – вспомним Роланда, Илью Муромца или Ахилла «Илиады» с жизнеописаниями in medias res), имеют быть явлены аудитории в соответствии с известным каноном, представляющим собой набор универсальных эпических мотивов, составляющих комплекс героического детства героя. В этот набор могут входить сюжеты воспитания, обретения оружия, первого подвига. Указанный канон настолько важен, что соответствующие сюжетные звенья или независимые поэмы могут присочиняться к песням о подвигах зрелого и ставшего популярным героя задним числом (e.g., поздняя в цикле жест о Гильоме Оранжском поэма «Отрочество Гильома»). Часть подобных мотивов мы уже упомянули и некоторые иллюстрировали – это различные пророчества и знамения, предсказывающие появление героя и, с различной степенью детализации, его грядущие подвиги и судьбу. Далее следуют мотивы сверхъестественно быстрого взросления [«…Минуло ему шесть лет, и был он тогда не менее тех, которым было двенадцать зим, и не слабее их» («Сага о Финнбоги Сильном», IV. М. 2002)] и/или превосходства над сверстниками. Возможно и противоположное отклонение от нормы, то есть задержка в развитии, пример – презираемый соплеменниками увалень Беовульф или Греттир, о котором сага прямо сообщает: «Греттир сын Асмунда был пригож собою… Ребёнком он отставал в развитии» («Сага о Греттире», XIV. Н. 1976). Затем следуют мотивы проявления особых способностей, обретения оружия, первых подвигов и наречения «взрослым» именем. Каждый из этих эпических мотивов, взятый в отдельности, факультативен, но какой-то их набор, составляющий картину героического детства, как правило, присутствует в повествовании о младенчестве или юности героя. Один из указанных мотивов может конструировать ситуацию, порождающую зависть или соперничество юных героев (e.g., первый подвиг, первое состязание, проба оружия). В таких случаях так же рано закладывается и будущий центральный конфликт, который определит судьбу героя и послужит основой сюжета сказания.
Раннее проявление задатков эпического героя может принять форму и благородных свершений (спасения/защиты попавшего в беду), и нейтральных по окраске богатырских подвигов в форме атлетических достижений, и, нередко, бесчинств, предстающих в виде детских забав. Пример последних находим в развлечениях юного Василия Буслаева со сверстниками:
«Которова возьмёт он за руку —
Из плеча тому руку выдернет;
Которова заденет за ногу —
То из гузна ногу выломит;
Которова хватит поперёк хребта —
Тот кричит-ревёт, окарачь ползёт…»
(«Про Василья Буслаева» #1, 32–37. «Новгородские былины» М. 1978).
Под нейтральными понимаем свершения, не приносящие окружающим ни пользы, ни существенного вреда, но демонстрирующие богатырскую силу, сноровку или мастерское владение оружием дитяти. Примерами может быть также преимущество в играх, но без сугубого членовредительства [пятилетний Кухулин одолевает сто пятьдесят юношей в игре с мячом, в упражнениях с палицами и копьями, хотя без ушибов и тут не обошлось («Похищение быка из Куальнге». М. 1985)]. К этому же ряду отнесём выбор оружия «по руке» [Кухулин семи лет сломал четырнадцать наборов оружия, чтобы выбрать подходящий (там же)] или охоту на диких животных [среднегреческий герой двенадцати лет голыми руками убивает медведей («Дигенис Акрит», IV, 125–138. М. 1960); иранский принц Кей-Хосров десяти лет охотится с луком на льва («Сиавуш». «Шахнаме», т. II. М. 1960); юный Кир на первой охоте убивает оленя и вепря (Ксенофонт «Киропедия» I, 4, 5–8. М. 1976)]. Существует и «гибридный» вариант: игры не со сверстниками, а с дикими животными [предок Пандавов и Кауравов сын Шакунталы «шестилетним мальчиком, могучий…привязывал к деревьям… тигров, львов и вепрей, слонов и буйволов. Он гонял их, то сидя верхом, то укрощая, то играя с ними» (Мбх I, 68)]. Для полноты перечня отметим спортивные достижения – стрельбу из (богатырского) лука по мишени [узбекский герой семи лет из великанского бронзового лука своего деда сбил макушку горы («Алпамыш» Л. 1982)].
Помощь соплеменникам/соратникам или спасение попавших в беду (т. е. важнейшая функция взрослого витязя) является, пожалуй, относительно редким вариантом эпического мотива детских подвигов, но несколько примеров нам известны: Парис в юные годы отражает набеги разбойников и защищает стада воспитавших его пастухов; семилетний племянник шаха Гоштаспа Нестур участвует в сражении иранских витязей с вражеским войском и мстит врагу за гибель отца («Гоштасп». «Шахнаме», т. IV. М. 1969); племянник графа Гильома пятнадцатилетний Ги сражается и побеждает сарацин в битве при Ларшане («Песнь о Гильоме». «Песни о Гильоме Оранжском» М. 1985); Фёдор Тырянин одноимённой былины восьми лет защищает православное Константинопольское царство от «силы жидовской»; исландский герой Урдаркотт двенадцати лет защитил служанок от свирепого быка, свернув ему шею («Сага о Финнбоги Сильном», VII. М. 2002).
Наконец, богатырство в детстве может проявляться и в своенравном, упрямом или решительном характере, конфликтах с родителями (Греттир, демонстрируя отвращение к хозяйственным работам, доходит до вредительства, уничтожая скот отца) и нежелании следовать общепринятым правилам (Василий Буслаев):
«…А и мать-та стала ево журить-бранить,
Журить-бранить, ево на ум учить.
Журьба Ваське не взлюбилася…»
(«Про Василья Буслаева» 44–46.
Древние российские стихотворения, собранные Киршёю Даниловым». М.-Л. 1958) (курсив наш – А. И.).
После этого по необходимости краткого обзора мы готовы рассмотреть применение сказанием перечисленных мотивов в конструировании образа Арджуны, а в своё время и по мере надобности – его братьев и кузенов. В отличие от эпоса многих других народов, где юный герой проявляет недюжинные качества самостоятельно или даже вопреки ожиданиям и обстоятельствам, древнеиндийская культурная традиция отводит особую роль воспитанию юнца и личности воспитателя: «Из темноты в темноту идёт тот, кого посвящает невежественный. Поэтому пусть стремится иметь посвящающего, который происходит из хорошего рода, учёного и обуздавшего свои чувства» («Апастамба-дхарма-сутра» I, 1, 11–13). И индийский героический эпос следует этой традиции. Отметим мимоходом, что мотив воспитания составляет важную часть героического детства и в якутских олонхо, где в качестве воспитателя юного героя выступает дух-хозяйка местности, и это очевидно иномирное существо «рассказывает герою о его происхождении, нарекает богатырским именем, указывает ему верное направление, снабжает божественной влагой илгэ или кормит своим молоком» (Л. Н. Семенова. «Эпический мир олонхо», с. 97–98. СПб. 2006).
Когда отшельники привели юных Пандавов из леса в столицу, многие выражали сомнение, что это сыновья Панду и наследные принцы. В это время «раздался громкий глас невидимых существ, потрясший все страны света. Полился ливень цветов, издающих приятный запах. Раздались звуки раковин и барабанов. Такое произошло чудо при вступлении Партхов» (метроним Пандавов – А. И.) «(в город)» (Мбх I, 1, 76–77). Так царское происхождение явившихся из леса отроков и, следовательно, право старшего Пандавы на трон были подтверждены небом.
«…Пандавы прошли очиститительные обряды» (очевидно, после поминок по Панду – А. И.), «предусмотренные в Ведах, и росли в доме отца» (возможно, имеется в виду Дхритараштра, заменивший сиротам отца и относящийся для Пандавов к «поколению отцов» – А. И.), «вкушая удовольствия. Забавляясь вместе с сыновьями Дхритараштры в отцовском дворце, Пандавы отличались во всех детских играх. В быстроте, в попадании в цель, в еде, в поднимании пыли Бхимасена побивал всех сыновей Дхритараштры» (Мбх I, 119). Далее сказание чрезвычайно подробно описывает все атлетические достижения Бхимы, ни словом не упоминая Арджуну. Это не должно нас удивлять, так как время детских триумфов Арджуны пока не пришло; они будут связаны не с грубой и сверхъестественной силой дитяти, но с обретением и применением отроком воинского искусства. Пока же именно успехи фольклорного силача Бхимасены породили конфликтную ситуацию и провоцировали начало распри двух фратрий: «Видя ту необычайную силу Бхимасены, могучий сын Дхритараштры» (старший из ста братьев-Кауравов принц Дурьйодхана; очевидно, конкурент Бхимы за звание силача – А. И.) «стал тогда выказывать к нему враждебность…У него от заблуждения и жадности к господству зародилось преступное намерение: «Этот Врикодара»» (Волчебрюхий, прозвище Бхимы – А. И.), ««сын Кунти, лучший из могучих… должен быть уничтожен посредством обмана. Затем, насильно заключив в тюрьму младшего из них (Арджуну) и старшего Юдхиштхиру, я буду править землёю»» (Мбх I, 119). Так намечается сюжетообразующий конфликт.
Бхишма в заботе о юных Пандавах и Кауравах как о своих внуках, нанял царевичам в качестве наставника в воинском искусстве воина-брахмана Дрону – это обстоятельство послужит сюжетной основой мотивов воспитания и обретения оружия. У Дроны, как и у царевны Кунти, есть скрытая от Пандавов предыстория: он лелеет план мести обидевшему его царю панчалов Друпаде. Вот почему, приняв Пандавов и Кауравов в ученики, брахман первым делом объявил, что у него есть заветное желание, и попросил у учеников обещания исполнить его, когда они постигнут «искусство владеть оружием». Все ученики «погрузились в молчание… но Арджуна… обещал тогда (исполнить) всё. И Дрона, нежно обняв Арджуну и целуя его в голову всё снова и снова, зарыдал от радости» (Мбх I, 122, 43–44). Так Арджуна выделяется из группы юных принцев, демонстрируя отменную преданность наставнику (возможно, это «детский» мотив, специфичный для индийской фольклорной традиции с её особым вниманием к ученичеству героя) и становясь любимым и преданным воспитанником Дроны. В будущем, когда Пандавам придётся противостоять Дроне на поле битвы, искренняя привязанность к почтенному учителю вызовет эмоциональный срыв Арджуны, тогда как Бхимасена никакого пиетета к престарелому Дроне не проявит, но весьма непочтительно опрокинет его колесницу.
В связи с ученичеством героя отметим два обстоятельства. Во-первых, Арджуна почти самый младший из учеников Дроны, если не считать близнецов: вся сотня Кауравов – погодки Бхимасены, то есть старше Арджуны на год. Во-вторых, Арджуне предстоит выделяться на фоне отнюдь не заурядных юнцов; и Кауравы, как Пандавы, имеют сверхъестественное происхождение и обо всех царевичах сказание говорит, что они растут необыкновенно быстро: «И пятеро их, а также сотня (сыновей Дхритараштры), приумножившие род Куру, выросли все за короткое время, точно в воде лотосы» (Мбх I, 116, 28).
Сказание подводит краткий итог постижения царевичами воинского искусства, а заодно и объясняет источник превосходства Арджуны. «Среди Кауравов два ученика Дроны, Дурьйодхана и Бхима, предавались особенно упражнениям на палицах. Ашваттхаман» (сын Дроны – А. И.) «превосходил во всех тайнах (применения оружия), а оба близнеца превзошли других мужей умением владеть мечом. Юдхиштхира же был наилучшим из бойцов на колеснице, но во всех отношениях отличался Дхананджая» (Арджуна – А. И.). «Благодаря уму, усердию, силе и настойчивости в упражнениях во всех видах оружия Пандава прославился (по всей земле) до самых границ океана как вожак вожаков колесниц. В военной (науке) и в преданности учителю Арджуна превосходил всех. Хотя наставления (учителя) по части оружия были (для всех) одинаковы, могучий Арджуна, благодаря одарённости, один среди всех царевичей сделался воином-атиратхом» (непревзойдённый колесничный воин – А. И.). «А коварные сыновья Дхритараштры не выносили Бхимасену, превосходящего (всех) силою, и Дхананджаю, овладевшего военным искусством…» (Мбх I, 123, 40–44) (курсив наш – А. И.). Здесь сказание впервые отмечает специализацию и уровень воинского мастерства будущего великого героя; но реализация его в этом качестве ещё впереди. [Ср. с превосходством Рамы над его братьями:
«Но лучшим из них был Рама,
Воплощение величия и мужества.
Любимый всеми людьми,
Он казался месяцем, лишённым пятен,
Был искусен в конных скачках,
В езде на слонах и колесницах,
В совершенстве знал виды оружия
И во всем был послушен отцу»
(«Рамаяна» I, 18, 26–28].
Первая демонстрация выдающейся сноровки и дарований Арджуны происходит, когда Дрона устраивает для учеников стрельбу по мишени – искусственному ястребу, помещённому не вершину дерева. Только Арджуне (а к Дроне, помимо Пандавов и Кауравов, стеклись «царевичи из различных стран») удалось поразить мишень; добился успеха юнец путём необыкновенного сосредоточения. Это важное обстоятельство: взрослый герой не раз проявит свои йогические способности.
Первый детский подвиг Арджуны не заставил себя ждать, когда Дрона «с учениками отправился к Ганге совершить омовение… И когда Дрона погрузился в воду, его схватил за ногу могучий крокодил… И хотя сам он был в состоянии освободиться от него, он вызвал на это всех своих учеников… И, по его повелению, Бибхатсу пятью острыми, неотвратимыми стрелами убил крокодила, погружённого в воду. Другие же в это время смутились и остались каждый на своём месте» (Мбх I, 123, 68–71). Можно видеть, что воинское искусство у Арджуны сочетается с достойной взрослого воина решительностью; кроме того, юный герой подтвердил, что предан наставнику не только на словах.
Мотив детского подвига Арджуны получает продолжение: в этой же сцене реализуется мотив обретения оружия. «Убедившись, что Пандава тот вполне подготовлен действовать, Дрона подумал о нём как о выдающемся среди всех учеников… Тогда сын Бхарадваджи» (Дрона – А. И.) «сказал благородному и могучему воину, сражающемуся на колеснице: «Возьми, о могучерукий, это необыкновенное и совершенно неотразимое оружие, именуемое «брахмаширас», вместе с правилами его метания и возвращения. Но оно никогда не должно применяться тобою против людей, ибо, брошенное в малосильного, оно может сжечь весь мир…Если какой-нибудь нечеловеческий враг нападёт на тебя, о герой, то для поражения его применяй в сражении это оружие». И Бибхатсу с почтительно сложенными ладонями дал ему обещание» (Мбх I, 123, 72–78). Обретением оружия не исчерпывается судьбоносная для героя сцена, в заключение восхищённый учитель пророчествует: «Ни один муж в мире, владеющий луком, не будет равным тебе!» (Мбх I, 123, 78). Пророчество приобретает особый смысл, если обратить внимание на инструкцию по применению дарованного герою оружия: эта инструкция и очевидная магическая природа оружия («может сжечь весь мир») предвещают схватки витязя со сверхъестественными существами.
Стоит заметить, что возможно «наложение» некоторых из перечисленных мотивов. Так, обретение оружия юным героем может быть обставлено, как полноценный воинский подвиг. Подобный пример находим в древнегреческой традиции: «…В Эпидаврской земле ему» (Тесею – А. И.) «довелось столкнуться с Перифетом, оружием коему служила палица (он так и звался «Палиценосным»); Перифет задержал Тесея и пытался не пустить его дальше, но был убит. Палица полюбилась Тесею, он взял ее с собой и с тех пор постоянно пользовался ею в боях…» (Плутарх. «Тесей», VIII. «Сравнительные жизнеописания», М. 1961). Аналогично, юный исландский герой, совершив подвиг спасения тонущих мореплавателей, получает от одного из них взрослое имя и оружие («Сага о Финнбоги Сильном», IX. М. 2002).
Кроме того, обретение оружия может служить цели испытания юнца, хотя и не всегда явно формулированной. Так происходит отбор среди трёх сыновей Геракла от женщины-змеи: только один из них способен натянуть лук, оставленный героем, и надеть его пояс, и в результате становится царём Скифии (Геродот. История IV, 10. Л. 1972). Примечательно, что в «Махабхарате» есть пример «отрицательного отбора», когда недостойный кандидат не выдерживает испытания оружием. Вот как Кришна рассказывает Юдхиштхире о попытке «злодушного» Ашваттхамана, сына Дроны, завладеть небесным оружием Кришны, его знаменитым диском: «Стремглав он бросился к чакре, схватил ее левой рукой, но не смог даже сдвинуть с места, о неколебимый! Тогда он попытался взять ее правой, но, несмотря на все усилия, не удалось ему завладеть ею. Злоумнейший Драуни» (патроним Ашваттхамана – А. И.), «прилагая все свои силы, не смог ни поднять, ни подвинуть (чакру); истратив все силы, о бхарата, он утомился и отступил» (Мбх X, 12, 21–23).
Повествование о свершениях героического детства персонажа не в виде единичного мотива или механически нанизываемых составителем разрозненных эпизодов из числа указанных выше, но в виде сюжетно обоснованного комплекса таких мотивов, как мы видели на примере Тесея и, особенно, Арджуны (детский подвиг – спасение наставника – обретение оружия – пророчество), встречается нечасто, но тем больше интереса представляют подобные примеры. В ирландском эпосе друид Катбад предсказывает, «что доблесть и слава станут уделом того юноши, что примет сегодня оружие, но скоротечны и кратки будут его дни на земле» («Похищение быка из Куальнге» М. 1985). Подслушав предсказание, юный Кухулин «отбросил свои игрушки» и поспешил к своему дяде королю Конхобару с требованием получить оружие, солгав для убедительности, что делает это по совету друида. Далее следует ещё один упомянутый выше характерный мотив испытания/ выбора оружия богатырём: один за другим четырнадцать наборов боевого оружия – два копья и меч – «вдребезги разлетелись в руках Кухулина», пока могучий король не вынес «свой собственный меч, щит и копья»; за оружием последовали семнадцать колесниц, «и ни одна не устояла перед ним», пока герой не получил королевскую колесницу и упряжку. В сюжете с Кухулином присутствует инверсия: обретение оружия оказывается следствием пророчества, а не наоборот, как в случае Арджуны. И если Кухулину пророчество явно говорит не только о свершениях, но и о судьбе героя, то о судьбе Арджуны до поры говорят только тёмные намёки. Сходство же состоит в том, что и к обретению оружия, и к пророчеству для обоих юных героев непосредственное отношение имеют их мудрецы-воспитатели, будучи, соответственно, друидом и брахманом и, очевидно, имея доступ к потусторонним сведениям.
Далее Кухулин получает новую порцию пожеланий-пророчеств (напоминающих акт воинской магии) в связи с обретённым оружием: «…Пусть дарует оно торжество и победу, да первым омоется кровью в бою!..». Затем неуёмный семилетний мальчишка, не слезая с колесницы и не выпуская оружия из рук, отправился на границу королевства, где в сражении отомстил троим могучим воителям за гибель своих соплеменников. Итак, полностью блок мотивов детского богатырства для Кухулина выглядит следующим образом: пророчество – обретение оружия – испытание оружия – пророчество – защита соплеменников. Комплекс эпических мотивов такой полноты, втиснутый в короткий рассказ, и ограниченный одним днём жизни юного героя, следует признать уникальным. Объяснение состоит в том, что уникален и сам герой, и сага использует нагромождение эпических мотивов, чтобы стандартными художественными средствами, находящимися в распоряжении сказителя, показать эту уникальность. Поясним, что под уникальностью мы понимаем выдающуюся доблесть повзрослевшего Кухулина, способного семнадцати лет в одиночку сдерживать атаку трёх вражеских армий, где, кстати, тоже присутствуют выдающиеся герои. Сходным образом иранский эпос готовит аудиторию к появлению первого витязя сказания: рождению Ростема предшествует пророчество вошебной птицы Симорг о его силе и доблести; за день младенец вырос как годовалый; девяти лет убил палицей бешеного слона, затем захватил вражескую крепость, отомстив за гибель своего прадеда Неримана; позже последовало обретение героем оружия и богатырского коня («Менучехр», «Гершасп». «Шахнаме» т. I, М, 1957). Щедрые предзнаменования и предсказания, сделанные Ростему, реализуются, и в его послужном списке окажутся не только бесчисленные витязи и целые армии, но и сверхъестественные существа: дракон, ведьма, дивы (могучие демоны иранской мифологии). В соответствии со сходным блоком мотивов великий герой древнеиндийского сказания «Рамаяна» совершает первый подвиг, по требованию риши Вишвамитры убив могучую и вредоносную якшини Тараку («Рамаяна» I, 26), после чего получает посредством Вишвамитры огромный арсенал божественного оружия (от Ямы, Дхармы, Индры, Вишну, Калы, Шивы, Брахмы, Нараяны, Варуны, Агни, Сомы и других небожителей) (там же, 27) и с помощью новообретённых средств избавляет лесных аскетов от страшных ракшасов (там же, 30). Не менее впечатляющие подвиги предстоят Арджуне, и сказание, очевидно, готовит аудиторию к тому, что младший сын Кунти займёт пьедестал первого витязя.
Важнейшей принадлежностью эпического героя является его прозвище, отражающее или предвещающее его свершения и нередко замещающее его «детское» имя. Так Парис становится Александром, отразив набег разбойников, Сетанта – Кухулином, расправившись с чудовищным псом, а могучий и воинственный Деваврата – «Наводящим ужас» – Бхишмой. Младенца Алкея, задушившего двух подосланных мстительной Герой змей, аргосцы назвали Гераклом («прославленный Герой»). Арджуна («яркий», тот же индо-европейский корень, что в древнегреческом арги – «сверкающий», хеттском харки – «светлый» и в лат. argentum – «серебро») необычайно богат прозвищами, отражающими блестящую карьеру первого витязя. В своё время Арджуна, не страдая излишней скромностью (что типично для эпических героев, за примечательным исключением русских богатырей), сам с удовольствием перечислит и объяснит своему временному вознице царевичу Уттаре свои прозвища: «Так как я, покорив все страны и захватив всё имущество, жил в богатстве, то поэтому меня называют Дхананджая (Завоеватель богатств). Так как я выступаю в сражении против (царей), несокрушимых в битве, и никогда не возвращаюсь (с поля битвы), не победив их, поэтому меня знают как Виджаю (Всепобеждающий). Так как в мою колесницу, когда я сражаюсь в бою, впряжены белые кони в золотых доспехах, поэтому я (зовусь) Шветавахана (Разъезжающий на белых конях). Так как я родился… в день, когда созвездия Уттара-и Пурвапхальгуни пришли в соприкосновение, поэтому меня знают как Пхальгуну (Родившийся под созвездием Пхальгуни)» (Льва – А. И.). «Так как некогда, когда я сражался с могучими демонами, Шакрой была мне возложена на голову диадема, поэтому меня называют Киритином (Увенчанный диадемой). Так как я, сражаясь, никогда не совершал отваратительного поступка, поэтому меня знают среди богов и людей как Бибхатсу (Испытывающий отвращение). Так как обе мои руки способны нарягивать лук Гандиву, поэтому меня называют среди богов и людей Савьясачином (Одинаково ловкий и на левую руку). Так как моя яркая внешность редко встречается на земле в четырёх её пределах и я совершаю дела безупречные, поэтому меня знают как Арджуну (Яркий во всём). Так как я неприступен и неодолим…так как я сын Пакашасаны» (Индра – А. И.), «поэтому я известен среди богов и людей под именем Джишну (Победоносный). И десятое имя – Кришна (Тёмный) дал мне мой отец из-за привлекательности смуглого мальчика очаровательной, сияющей внешности» (Мбх IV, 39,11–22). Отметим два обстоятельства. Прежде всего, несмотря на похвальбу собственной красотой, всё же большинство имён Арджуны непосредственно связано с его воинской доблестью, и их число беспрецедентно. Кроме того, прозвище Кришна объединяет его со знаменитым кузеном; когда они будут споборствовать, сказание нередко будет относиться к побратимам как к «двум Кришнам», подчёркивая их трансцендентную связь.
5. Вражда с Кауравами и соперничество с Карной
«Горе тому, кто себе на земле
позволяет неправду!
Должно в смиренье, напротив,
дары от богов принимать нам»
«Одиссея» XVIII
Теперь обратимся к внебрачному сыну Кунти. Вот как описан младенец Карна: «…В положенный срок прекраснейшая из женщин, оставшись девою благодаря милости бога, родила мальчика, похожего на бессмертного. Он был облачён в доспехи, (в ушах его) сверкали золотые серьги, глаза у него были львиные, а плечи – как у быка. Словом, (сын Сурьи был) вылитый отец» (Мбх III, 292, 5) (курсив наш – А. И.).
Итак, Карна не менее Арджуны отмечен счастливыми признаками и вдобавок родился в золотом панцире и с золотыми серьгами, приросшими к ушам; эти магические предметы – дар Сурьи – делают его неуязвимым; происходят они из амриты (небесного напитка бессмертия), добытой богами и асурами в мифологическое время при пахтании океана. [Ср. описание рождённого от бога Ра младенца, которому суждено стать фараоном: «…Его члены – в золоте, его головной платок – из настоящего лазурита» («Царь Хеопс и волшебники» «Сказки и повести Древнего Египта» Л. 1979). «Врождённые» драгоценности указывают и на божественное происхождение, и на великую долю]. По аналогии с Арджуной, сказание не даёт ускользнуть от внимания аудитории неясной пока «предназначенности» Карны: «Волны Ганги принесли корзину с младенцем в город Чампа, в ту его часть, где жили суты. (Корзина) уберегла того младенца с чудесным панцирем и серьгами, что вышли из амриты, с его провидением назначенной (необыкновенной) судьбой» (Мбх III, 292, 26–27) (курсив наш – А. И.). Далее, наречённое при рождении имя Васушена позже будет заменено взрослым – Карна; детское имя связано с пророчеством, а взрослое – с подвигом, что будет объяснено в своё время (подробнее об эпических мотивах в отношении Карны см. А. Ибрагимов. Образ Карны в «Махабхарате». Разыскания о трагическом герое индийского эпоса. М. 2009). Карна – приёмыш в семье суты, но божественное происхождение даёт себя знать: «…Вырастая, он становился могучим и искусным во всех видах оружия» (Мбх I, 104,16). Источник искусства Карны во владении оружием, кстати, тот же, что и у Арджуны: «…Царевичи пришли тогда к Дроне, лучшему из дваждырождённых, чтобы обучаться военному искусству…Также пришёл к Дроне и (Карна), приёмный сын Радхи из касты сутов» (Мбх I, 122, 47).
Важнейшей деталью биографии Карны, отличающей его от Арджуны, является его доля подкидыша. Примеры брошенных и чудесно спасённых младенцев в сказаниях самых разных народов бесчисленны, приведем, как наиболее яркий, пример «предельного» сиротства, предвещающего великую судьбу: легендарный основатель династии датских конунгов и дед вполне исторического короля Дании Горма Старого (ок. 936–958/959) Кнут Найденыш был, как можно полагать, благородного, но совершенно таинственного происхождения: «…Они увидели младенца…Голова его была повязана шелковой лентой, на лбу был большой узел, а в нем золотое кольцо весом в один эртуг» (9 гр. – А. И.). «Младенец был завернут в драгоценную ткань» («Сага о йомсвикингах» 1. М.-СПб. 2018). По аналогии можно заключить, что Карне, с его драгоценными серьгами и панцирем, также уготована великая судьба. Не обойдён подкидыш и пророчествами. Небесный отец Карны говорит, что на земле не будет «равных ему по силе», и ещё раз подтверждает, обращаясь к Кунти: «Я всё исполню, о прекраснобёдрая! Ты родишь сына, первого среди воинов, а сама останешься девой» (Мбх III, 291, 25) (курсив наш – А. И.).
По характерным признакам мы заключили было, что именно Арджуне отведена ниша первого витязя сказания. Но и Карне сказание предназначает настолько важную роль, что на протяжении эпопеи четыре раза (!) обращается к его происхождению и юным годам (Мбх I, 104, 7; III, 290–291; V, 139; XV, 38, 2-18). При этом аудитория каждый раз узнаёт новые детали биографии героя, включая его роль в сюжетообразующем конфликте и соперничество с главным витязем сказания: «Смелый (юноша), чтобы овладеть искусством стрельбы из лука, стал учеником Дроны и там подружился с Дуръйодханой. От Дроны, Крипы и Рамы он получил четыре вида оружия и стал известен в мире как прекрасный стрелок из лука. Сблизившись с сыном Дхритараштры, он проникся неприязнью к Партхам» (матроним Пандавов; их мать – Притха – А. И.), «и его заветной мечтой стало вызвать на бой могучего Пхальгуну. С тех пор как Карна и Арджуна увидели друг друга, они навеки стали врагами» (Мбх III, 293,19).
Итак, для Карны, как и для Арджуны излагается мотив обретения оружия, причём ни о ком, кроме Арджуны и Карны, сказание так не печётся. Более того, в случае Карны оказываются упомянуты не только придворные воспитатели Дрона и Крипа, но и великий знаток оружия Парашу-рама (примечательный факт – vide infra); Парашурама за выдающиеся способности наградил Карну небесным луком Виджая, полученным от самого Индры, и изрёк важное пророчество: «…Не будет такого кшатрия на земле, который сравнился бы с тобой в битве» (Мбх XII, 3, 32). Кроме того, не следует забывать о дарованных Карне его небесным отцом золотых серьгах и панцире, приросших к телу: божественный дар неуязвимости обеспечивает Карне преимущество над Пандавой,
Подведём предварительный итог. Старший и младший сыновья Кунти пользуются исключительным вниманием сказания, характерным для первого витязя; по отцовской линии оба происходят от богов; обоим юнцам небом предсказано некое исключительно важное предназначение (возможно, выходящее за пределы земных богатырских подвигов) и, самое парадоксальное, каждому из них обещано стать первым/ непобедимым/ не имеющим равных воином, то есть занять нишу первого витязя. Более того, всеведущий наставник Карны Рама, проклиная его за обман, прямо скажет о его равенстве Арджуне: «Оттого что, глупец, прибег ты к обману, желая [познать] оружие Брахмы, откроется тебе это оружие, но не тогда, когда сойдешься ты в смертном бою с тем, кто равен тебе» (Мбх XII, 3, 30). Возникает вопрос, как сказание собирается разрешить это противоречие – поделив пьедестал на двоих? Последнее решительно невозможно, так как эпическая традиция не терпит равновеликих героев. В качестве временного решения сказание может обеспечить каждому центральному персонажу особую нишу, хоть чем-нибудь отличную от соперника. А в решающей схватке проблема первенства одного из равных по силе героев будет решена с помощью «привходящих» обстоятельств, которые поставят одного из поединщиков в неблагоприятные условия (см. гл. 38).
Можно видеть, что перечисленные выше эпические мотивы, традиционно связанные с взрослением юных героев, сказание использует также для прояснения истоков сюжетообразующего конфликта двух фратрий, а заодно и соперничества будущих главных бойцов каждой из фратрий – Арджуны и Карны. Пока предположим, что этим и разрешается недоумение о двух персонажах, могущих претендовать на роль первого витязя сказания – они становятся первыми витязями враждующих лагерей и вечными соперниками (это не отвечает на вопрос о первенстве, но отодвигает его до момента решающей схватки). При рассмотрении указанного противоречия стоит учесть ещё одно любопытное обстоятельство. Когда осиротевшие Пандавы и Кунти были приведены отшельниками из леса в столицу, «старейший (отшельник), с косою и в шкуре антилопы» представил пятерых юнцов двору, но только в отношении Арджуны изрёк пророчество: «А сей, кто одарён подлинным могуществом, родился у Кунти же от Индры, и слава его затмит всех могучих стрелков из лука» (Мбх I, 117). Обратим внимание, риши не обещает, что Арджуна станет величайшим воителем, но только, что он прославится как таковой.
Яростное соперничество героев за славу и почести, причитающиеся первому витязю, – дело в героическом эпосе обычное; в конце концов, почти все поединки героев имеют в основе агон. При этом во всех известных нам случаях сказание не оставляет у аудитории сомнений в том, кто, несмотря на оговор завистниками, подтасовки соперников и временных неудач, является истинным первым витязем: это Ростем «Шахнаме», Зигфрид «Песни о Нибелунгах», Илья Муромец былин Киевского цикла, Гильом Оранжский соответствующих французских жест, Кухулин ирландских саг Уладского цикла. В качестве примера рассмотрим, как средневековый поэт аттестует Зигфрида:
«…Считаться мог по праву
Он первым между всеми, кто сиживал в седле.
Бойца грознее не было от века на земле»
(«Песнь о нибелунгах» XI, 723. Л. 1972).
Важно, что на протяжении всей поэмы данная характеристика нигде не подвергается сомнению, но только подкрепляется примерами:
«Меж государей первым по мощи Зигфрид был:
К нему, кто Нибелунга и Шильбунга убил,
Их земли и вассалы по праву перешли,
И не могли тягаться с ним другие короли»
(там же XI, 721. Л. 1972).
И только в «Махабхарате» на протяжении большей части собственно героического раздела сказания вопрос о первом витязе, как кажется, остаётся открытым. Более того, буквально с первых строк, ещё только излагая краткое содержание огромной эпопеи и метафорически очерчивая сюжетообразующий конфликт, сказание спешит провести недвусмысленную параллель между двумя героями: «Дурьйодхана – это могучее дерево, выросшее из гнева, Карна – его ствол, Шакуни – его ветви, Духшасана – его изобильные плоды и цветы, а его корни – недалёкий царь Дхритараштра. Юдхиштхира – это громадное дерево, выросшее из закона, Арджуна – его ствол, Бхимасена – его ветви, оба сына Мадри… – его богатые цветы и плоды, а его корни – Кришна…» (Мбх I, 1, 65–66) (курсив наш – А. И.). Можно видеть, что подчёркнута не только важность, но и идентичность роли каждого из героев в соответствующем лагере.
Рассмотрим, как в героической поэзии решается проблема первенства витязей. Прежде всего, следует предположить, что, поскольку эпическая традиция во многих случаях отражает реалии военной демократии родового строя, постольку исходным является равенство воинов. Ярче всего это проявляется чествованием дружинников на пиру. Вот как герой Кадм отмечает победу и основание Фив:
«…Время для пира настало. Делит Кадм это мясо,
Каждого одаряя равною долей от яствы.
Так пировала дружина за стол округлый воссевши…»
(Нонн «Деяния Диониса» V, 31–33. СПб., 1997)(курсив наш – А. И.).
Но сословное равенство не исключает особого чествования отдельных героев за выдающиеся заслуги. Афиней со ссылкой на Филохора свидетельствует, «что, когда лакедемоняне с помощью Тиртея победили мессенцев, они завели воинский обычай: после обеда и после пения пеанов каждому пропеть ещё что-нибудь из Тиртея, а военачальник решает, кто поёт лучше, и в награду победителю даёт мясо» (Афиней «Пир мудрецов» 630 f- 631. М., 2010) (курсив наш – А. И.). Конечно, со временем образуется общепринятая иерархия героев с соответствующей системой рассаживания участников, как это описано для коронационного пира короля Артура: «После того как всех рассадили в соответствии с достоинством каждого. кравчий Кай…сопровождаемый тысячей знатных юношей, стали разносить кушанья. Виночерпий Бедуер, за коим следовало столько же молодых людей, распоряжался поднесением гостям кубков со всевозможными напитками» (Гальфрид Монмутский «История бриттов» 157. М. 1984) (курсив наш – А. И.). Нас интересует, как устанавливается эта иерархия.
На примере ирландского эпоса, где этой теме посвящена отдельная и довольно пространная сага, можно увидеть, как витязи пытаются завоевать перманентную почесть, то есть утвердиться в положении primus inter pares, причём речь также идёт о пирах и мясе! Три ирландских витязя соперничают за «кусок героя» – первым угощение на пиру должен получить величайший из них. [Сказание в этом случае может буквально отражать обычай. По свидетельству историка о галлах, «достойных мужей они чествуют, поднося им лучшие куски мяса» (Диодор Сицилийский «Историческая библиотека» V, 28, 4. М. 2000)]. Одно за другим выполняют многие условия состязания Лоэгайре Буадах, Коналл Кернах и Кухулин. Условия состязания разнообразны: соперников должен рассудить король Круахана Айлиль, затем происходит метание колеса, сражение со злыми духами, с героем Эколем и его каннибальской лошадью; соперников испытывает оборотень У ат; они должны ночью сторожить крепость от нечисти и пройти страшное испытание секирой. Как почти всегда в фольклоре, происходят подвохи, оспаривание результатов, нарушения условий и замалчивание подвигов главного героя. В результате участники событий, включая арбитров, не обладают полнотой информации и могут ошибаться в выборе победителя. Но если аудитория была достаточно внимательной, она отменно осведомлена сказанием о всех перипетиях борьбы и не может иметь сомнений в том, что Кухулин по всем статьям превосходит соперников, и именно он достоин «первого куска» («Пир Брикрена». «Саги об уладах» М. 2004).
Указанное обстоятельство позволительно счесть эпическим клише: персонажи могут отчаянно выяснять собственное положение в иерархии героев, но аудитория по многочисленным признакам и подсказкам прекрасно видит, кто действительно является первым витязем сказания. Нам предстоит убедиться, что «Махабхарата» и по этой характеристике отличается от других сказаний: Карна и Арджуна до поры выглядят зеркальными отражениями друг друга. [Следует отметить, что сама проблема «табели о рангах» не чужда Мбх; достаточно вспомнить драматическую сцену при чествовании почетным питьём гостей на Раджасуе Юдхиштхиры (см. гл. 17)]. Правда, в самом начале Адипарвы сказание, забегая вперёд, в сжатом виде излагает великолепный послужной список Арджуны: завоевание царевны Драупади, приведение к покорности царю Юдхиштхире окрестных царств, похищение прекрасной Субхадры, обеспечение трёх великих жертвоприношений для Юдхиштхиры, подвиги в битве на Курукшетре. Но позже выясняется, что и Карна имеет впечатляющий список богатырских свершений: дважды добывал невест для своего царственного побратима Дурьйодханы – принцесс царства калингов и царства косалов, – завоевал и сделал данниками многочисленные народы (перечисление занимает полстраницы), одолел в схватке могучего царя Джарасандху, привёл к покорности Дурьйодхане окрестные племена и царства.
Вернёмся к поре юности наших героев. При дворе царя Кауравов почтенный наставник из двух наиболее многообещающих учеников явно отдаёт предпочтение Арджуне: «…Он сделался любимцем Дроны…Он подошёл к нему и, обняв его, сказал: «Я постараюсь сделать так, что не будет в мире другого держателя лука, равного тебе…» (Мбх I, 123, 1, 6). Далее следует примечательный эпизод, который мы рассмотрим в подробностях, так как он многое говорит и об аффектации учителя, и о том, как далеко может зайти Арджуна в ревностном желании стать первым витязем. «…К Дроне явился Экалавья, сын Хираньядхануса, царя нишадов. Но он, знаток закона, подумав «это нишадец», не принял его к себе в ученики… из уважения к своим (ученикам). А тот… припав головой к стопам Дроны, удалился в лес. Сделав из глины изображение Дроны и оказывая ему как учителю высокие почести, он стал сосредоточенно заниматься стрельбой из лука, проявляя большое усердие. Исполненный высочайшей веры и глубокого напряжения он достиг наивысшего искусства накладывать стрелу, прицеливаться и пускать её» (Мбх I, 123, 10–14). Прервём рассказ, чтобы объяснить происходящее. Нишады или нишадхи – неарийское племя, которое Дрона и его ученики относят к дасью – варварам. В действительности Экалавья по рождению близкий родственник Адржуны: его отец Девашара – брат Васудевы и Кунти, то есть Экалавья приходится двоюродным братом Кришне и Арджуне. Но он «с младенчества был отвергнут царём» (Девашарой – А. И.) «по какой-то причине. Его воспитали нишадхи и дали ему имя Экалавья» («Хариванша» 34). Родословная эпизодического персонажа Экалавьи для нас важна, так как в миниатюре повторяет трагическую судьбу другого подкидыша, соперника и неузнанного родича Арджуны – Карны.
Случайно наткнувшись на охоте в лесу на покрытого грязью Экалавью, который потряс их необыкновенным искусством стрельбы и назвался учеником Дроны, Пандавы рассказали об этом наставнику Дальше произошло следующее. «…Арджуна… размышляя об Экалавье, учтиво так сказал Дроне, встретившись с ним наедине; «Ведь (как-то однажды), обняв меня, когда я был один, ты сказал мне с любовью такое слово: «Не будет у меня ученика, лучшего, чем ты». Но почему же тогда у тебя есть ещё другой ученик, могучий сын царя нишадов, который превосходит меня и даже (всех) в мире?»» (Мбх I, 123,26–28) (курсив наш – А. И.). Конфиденциальность беседы показывает, что амбициозный и завистливый юный герой и сам понимает предосудительность своего чувства, но не может удержаться от упрёка наставнику, а тот готов действовать решительно. Найдя в лесу Экалавью и получив от него подтверждение его статуса почтительного ученика, Дрона в качестве платы за обучение потребовал и получил у юноши большой палец правой руки. «Вслед за тем нишадец (остальными) пальцами натянул (лук), но он уже не был так быстр, как прежде!.. И тогда Арджуна обрадовался всей душой и стал свободен от лихорадки ревности. А Дрона оказался верным своему слову: никто другой не мог превзойти Арджуну» (Мбх I, 123, 38–39) (курсив наш – А. И.).
Так поэт «приземляет» образ кандидата в первые витязи, и этот приём характерен для внимательного к этике героев сказания: даже великие праведники и брахманы оказываются подвержены приступам зависти. Легендарный Брихаспати – сын божественного Ангираса и жрец самого Индры – всю жизнь завидовал своему младшему брату Самварте: «…Процветание соперника причиняет нам боль. Вот почему я сегодня бледен..! Соперник мой ныне возвеличился» (Мбх XIV, 9, 6–7). Но это не значит, что подобные чувства и действия не осуждаются. Неприглядность действий Дроны и мотивов бенефициара этих действий подтверждают сказанные через много лет слова Кришны, адресованные Арджуне: «Ведь ради твоего блага и сын царя Нишадского, наделённый истинной отвагой, был вероломно лишен своего большого пальца Дроной, взявшим на себя роль наставника» (Мбх VII, 155, 77) (курсив наш – А. И.). Аудитории предстоит убедиться, что Арджуна до конца жизни наставника сохранил к нему пиетет и нежную привязанность.
Отношение наставника к безродному подкидышу Карне, очевидно принятому в учение вместе с блистательными принцами из милости, контрастирует с его любовью к Арджуне. Когда юный Карна попросил Дрону поведать ему мантры для овладения небесным оружием Брахмы (уже полученным Арджуной – vide supra) и наивно сообщил о желании сразиться с Арджуной, Дрона, «имея склонность к Арджуне» и «зная о нечестии» Карны, отказал настырному выскочке под солидным предлогом: «Только брахманы, соблюдающие все обеты, могут быть обучены применению оружия Брахмы, а также кшатрии, предающиеся суровому подвижничеству, и никто другой». Карна отправился в горную обитель великого подвижника Парашурамы, у которого и узнал секреты небесного оружия Брахмаширас; вот почему в списке наставников, обучивших Карну воинскому искусству, присутствовал и Рама. Чтобы быть принятым Рамой в учение, наученный горьким опытом Карна прибегнул к обману, выдав себя за брахмана. Позже обман раскрылся, гневный подвижник прогнал самозванца и подверг его проклятию: во время главного поединка своей жизни Карне суждено забыть оружие Брахмы, полученное ценой лжи наставнику. Можно видеть, что для Карны мотив обретения оружия оказывается уникальным образом модифицирован. Также модифицирован оказывается и важный для индийской эпической традиции мотив любви и покровительства наставника: Дрона не делится с Карной самыми важными знаниями, а Рама и вовсе подвергает ученика проклятию. Можно думать, что во время ученичества у Дроны Карна своими выдающимися успехами был обязан собственному таланту и усердию, а не особому вниманию учителя (ср. с Экалавьей). Предвзятое, почти враждебное отношение к Карне наставников Дроны и Крипы проявится и на первом состязании юнцов (см. гл. 6), и в сражениях повзрослевших героев. А в результате ученичества у Рамы к пророчествам о судьбе Карны добавится первое – но не единственное – проклятие. Так намечается дивергенция судеб двух претендентов на звание первого витязя «Махабхараты».
6. Первое состязание
«Жаден до зрелища битв невоинственных
люд возбуждённый.
…Доблесть к наградам своим могучих
мужей призывает»
Стаций «Фиваида» VI
Состязание героев – один из популярных эпических мотивов, являющийся, наряду с мотивом истинного поединка (с которым частично перекрывается), важным фактором карьеры героя и, одновременно, привлекательным элементом сюжета героической поэзии. Сказания не слишком изобретательны в обосновании повода состязаний. Спортивные игры могут быть частью ритуала, в том числе погребального («Илиада», «Фиваида», «Энеида») или благодарственного (Курций Руф «История Александр Великого Македонского», кн. 3, VII, 3. М. 2023), способом развлечь и почтить гостя («Одиссея»), но чаще всего это борьба за руку или сердце прекрасной дамы: «Женщины…веселые и остроумные, удостаивали своею любовью только того, кто в воинских состязаниях не менее, чем трижды, выходил победителем (Гальфрид Монмутский. «История бриттов», 157. М. 1984).
Порой наградой является не девица, а другой приз. Так происходит на поминальных состязаниях, когда Ахилл справляет тризну по своему побратиму Патроклу («Илиада» XXIII) или Эней – по своему отцу Анхизу («Энеида» V). Победителям в скачке колесниц, гонке кораблей, беге, стрельбе из лука, метании диска или копья, кулачном бою и борьбе в качестве призов предназначены рабыни, бронзовые треножники, венки, дорогое платье, скот, золото, кубки, доспехи и оружие. Далее, наградой может быть не материальный приз, а слава величайшего витязя – см. приведённый ранее пример Кухулина. Материальная награда и слава победителя в героический век не противопоставлялись, как можно заключить из описания борьбы Одиссея с Аяксом:
«…С ревностью в гордых сердцах одинакой
Оба алкали они и победы и славной награды»
(«Илиада» XXIII, 717–718) (курсив наш – А. И.).
Чисто атлетический агон мог сопровождаться не меньшей яростью и риском для здоровья, а порой и жизни, чем вооружённые схватки. На поминальных играх в память Анхиза происходит кулачный бой самоуверенного молодого атлета Дарета («Голову гордо подняв, Дарет, готовый к сраженью, ⁄ Встал, чтобы видели все могучие плечи, и руки…») с престарелым силачом Энтеллом («…Мышцы мощные рук и костистое мощное тело ⁄ Статный старик обнажил…»). В ходе поединка «ярость /В сердце старца росла и свирепый гнев разрастался», так что устроителю игр Энею пришлись силой остановить состязание:
««…Сломлены силы твои. Божество от тебя отвернулось!
Богу, Дарет, уступи!» Так сказал он, бойцов разнимая.
Тотчас друзьями Дарет (у него подгибались колени,
Кровь лилась по лицу, голова болталась бессильно,
Вместе с кровавой слюной изо рта он выплёвывал зубы)
Был отведён к кораблям…»
(«Энеида» V, 466–471. М. 1979)(курсив наш – А. И.).
Аналогично, борьбу атлетичного Одиссея с непомерно огромным Аяксом Теламонидом, от которой у соперников уже «трещали хребты», остановил распорядитель поминальных игр Ахилл («Илиада» XXIII).
Приговор распорядителя игр («Божество от тебя отвернулось!») напоминает об универсальных представлениях, бытовавших с древнейших времён вплоть до европейского средневековья. Вот как об этих представлениях в Древней Греции говорит филолог-классик: «Греческие состязания должны были выявить не того, кто лучше всех в данном спортивном искусстве, а того, кто лучше всех вообще – того, кто осенён божественной милостью. Спортивная победа – лишь одно из возможных проявлений этой божественной милости; спортивные состязания – лишь испытание, проверка обладания этой божественной милостью» (М. Л. Гаспаров «Поэзия Пиндара» с. 362. Пиндар. Вакхилид. «Оды. Фрагменты» М. 1980) (курсив наш – А. И.). Итак, победу в любом поединке и состязании дарует небо. Запомним это обстоятельство; оно сыграет роковую роль в главном поединке эпопеи. Упование на волю неба, пожалуй, яснее всего проявляется в наиболее экзотическом из состязаний эпической традиции. В норвежской саге об Олаве Святом «Олав, стремясь обратить в христианство язычника Эйндриди, выходит с ним на спортивный поединок; соперники соревнуются сначала в плавании, а затем – в стрельбе из лука…» (цит. по Я. Гримм «Германская мифология», «Герои», т. 1, с. 657–658. М. 2019).
Яростное соперничество героев-атлетов может доходить до намерения не только победить соперника, но и расправиться с ним. Могучий аргосец Капаней на Немейских играх в запале жаждет убить юного спартанца Алкидаманта, и устроитель состязаний аргосский царь Адраст спешно останавливает их кулачный бой:
«Тут же Адраст, увидав, что тот, с земли подымаясь, длани занёс и готов свершить нестерпимое, кличет:
«Быстро, молю, друзья, он взбешён, его удержите,
медлить нельзя, он взбешён; несите и ветвь, и награды:
вижу, теперь он уже не отстанет, пока не наполнит
мозгом исторгнутым рта, – уведите от смерти лаконца!»»
(Стаций «Фиваида» VI, 807–812. М. 1991).
О накале спортивных страстей героев сказаний свидетельствует сюжет о сыне Миноса Андрогее, победившем всех атлетов и убитом из засады завистливыми соперниками (Аполлодор. «Мифологическая библиотека» III, 15, 7. Л. 1972). Приведённые примеры состязаний героев в сказаниях классической традиции формирют контекст для оценки сходного сюжета «Махабхараты»: рассмотренное ниже противостояние Арджуны и Карны, начавшееся как безобидное спортивное соперничество (никакого приза не предусматривающее) и завершившееся вызовом на смертельный поединок, является общим местом героической поэзии в качестве одной из форм агона. Не предполагающее награды состязание является всё же относительно редким, Именно последний вариант состязания предлагает Дрона своим ученикам по завершении курса военного дела – нечто вроде публичного выпускного экзамена.
После того, как все принцы по старшинству, начиная с Юдхиштхиры, показали своё воинское искусство (причём вечных соперников Бхимасену и Дурьйодхану с их огромными палицами пришлось унимать – ср. с Даретом и Энтеллом «Энеиды»), «на арену вышел Дрона и, остановив оркестр, сказал..: «Теперь посмотрите на Партху, сына Индры, подобного младшему брату Индры, лучшего из всех знатоков оружия, – он милее мне моего сына»» (Мбх I, 125, 6–7). Ни у зрителей торжественного представления, ни у слушателей сказания не было оснований сомневаться в оценке почтенного брахмана-наставника. Предвкушая выступление любимца Дроны, публика восторженно приветствовала юного Пандаву, а гордая сыном Кунти заранее прослезилась от счастья. И Арджуна превзошёл всех участников, продемонстрировав владение магическим оружием: «Оружием «агнея» он производил огонь, оружием «варуна» он творил воду, оружием «ваявья» он вызывал ветер, оружием «парджанья» он вызывал облака, оружием «бхаума» он творил землю, оружием «парвата» он создавал горы, а от оружия «антардхана» (всё это) вновь исчезало» (Мбх I, 125,19–20). Отметим это удивительное деяние юного героя как первый, пусть мимолётный, знак его двойственной природы, одновременно земной и потусторонней. В дальнейшем подобные признаки умножатся, а свойства, несводимые к возможностям даже выдающегося смертного витязя, усилятся.
За применением небесных ресурсов последовала демонстрация непревзойдённой ловкости обращения с земным оружием. Но теперь, когда фаворит состязания вроде бы определился, сказание вводит новый мотив, один из самых популярных в фольклоре и знакомый нам не только по героической поэзии, но и по волшебной сказке.
На арене появляется Карна, причём его выход обставлен в лучших традициях представления истинного фаворита под личиной «тёмной лошадки» или явного аутсайдера. Во-первых, Карна приходит с опозданием, когда «состязание там было почти закончено, а собрание всё успокоилось и музыкальные инструменты умолкли» [ср. Давид выходит на поединик с Голиафом только на сороковой день, когда никто с обеих сторон уже не чаял, что Голиафу найдётся поединщик (1 Цар 17:16)]. Возникший шум вызывает недоумение и подогревает любопытство: «И тогда все зрители обратились лицом к воротам». Кроме того, Карна, очевидно, на состязания приглашён не был: по программе Дроны выступление Арджуны должно было триумфально завершить празднество [ср. Давида старший брат бранит и гонит из войска: «И услышал Елиав, старший брат Давида, что говорил он с людьми, и рассердился Елиав на Давида и сказал: зачем ты сюда пришел и на кого оставил немногих овец тех в пустыне? Я знаю высокомерие твое…» (там же, стих 28)]. Главное, что юный витязь, «величием подобный солнцу», публике (за очевидным исключением одноклассников-царевичей и наставников) неизвестен: «И люди все… пришли в волнение, охваченные любопытством (узнать), кто это» (Мбх I, 126, 7). [Аналогично в Ветхом Завете: «Когда Саул увидел Давида, выходившего против Филистимлянина, то сказал Авениру, начальнику войска: Авенир, чей сын этот юноша? Авенир сказал: да живет душа твоя, царь; я не знаю» (1 Цар 17:55). Мотив неузнанности героя в этом популярном сюжете достаточно важен, чтобы сказание «забыло»: Давид ранее развлекал царя Саула игрой на гуслях и даже успел послужить у него оруженосцем (там же, 16:21)].
В подтверждение упомянутых ранее неприязненных отношений с наставниками, что усугубляет образ фольклорного аутсайдера, Карна, «обозрев кругом арену, сделал, как бы не совсем почтительно, поклон Дроне и Крипе» (курсив наш – А. И.). {В Ветхом Завете положение аутсайдера для Давида подчёркивается всеобщей верой в непобедимость Голиафа [ «И все Израильтяне, увидев этого человека, убегали от него и весьма боялись» (там же, 17:24)] и сомнением в силах Давида: «И сказал Саул Давиду: не можешь ты идти против этого Филистимлянина, чтобы сразиться с ним, ибо ты еще юноша…» (там же, стих 33)).
Карна бросил триумфатору-Арджуне вызов: «…Тот необычайный подвиг, который совершён тобою, я исполню на глазах мужей…», – и действительно «исполнил всё то, что было сделано Партхой». Арджуне не удаётся сохранить хладнокровие, достойное уверенного в себе первого витязя; как только Карна бросил ему вызов, «смущение и гнев мигом охватили Бибхатсу». По исполнении Карной упражнений Арджуна и вовсе утрачивает контроль над собой. «Тогда Партха, сочтя себя как бы оскорблённым, сказал Карне, стоявшему среди толпы братьев» (Кауравов – А. И.) «точно гора: «Убитый мною, о Карна, ты достигнешь миров, предназначенных для тех, кто является туда непрошенным и кто вступает в разговор, когда его не приглашают»» (Мбх I, 126, 17–18). Слова неудавшегося триумфатора подтверждают, что на состязание Карну Дрона действительно не пригласил. Карна отвечает на дерзость Арджуны не менее задиристо: «Поговори лучше стрелами…пока я на глазах у (твоего) учителя не снесу сегодня стрелами тебе голову» (Мбх I, 126, 20). Перебранка героев, в том числе с элементами похвальбы – обычная преамбула схватки; аналогичным образом происходит перебранка и похвальба Давида с Голиафом (1 Цар 17:43–47).
Прервём повествование, чтобы проанализировать происходящее. Драматизм сцены сказание подчёркивает нагромождением множества обстоятельств и переплетением целого ряда эпических мотивов. Противостояние юных витязей трансформируется в противостояние двух кланов: Карна и Дурьйодхана прямо на арене клянутся друг другу в вечной дружбе [мотив побратимства, чрезвычайно важный для героического эпоса и судьбоносный для наших героев; точно так же сразу после победы Давида над Голиафом царский сын Ионафан «заключил с Давидом союз, ибо полюбил его, как свою душу» (там же, 18:3)]. В результате экстренного принятия Карны во фратрию Кауравов личное соперничество двух юнцов мгновенно и навсегда, то есть до конца земной жизни Карны, трансформируется в символическое противостояние Пандавов и Кауравов.
Далее сказание прямо аттестует Арджуну «неузнанным братом» Карны, а Кунти, видя готовых сразиться соперников, «потеряла сознание…Придя в сознание, она увидела опять своих обоих сыновей, облачённых в панцыри. Она страдала, но ничего не могла сделать» (Мбх I, 126, 29). Здесь видим также очень распространённый эпический мотив неузнанности родичей (чаще всего отца с сыном, но возможны варианты братьев, отца с дочерью, сына с матерью), приводящей к трагическим последствиям: смертельному поединку или инцесту Интересен состав противоборствующих групп: «Сыновья Дхритараштры оставались на том же месте, где был Карна, а сын Бхарадваджи» (Дрона – А. И.), «Крипа и Бхишма были там, где Партха» (Мбх I, 126, 26). То, что Карна, подружившись с Дурьйодханой, примыкает к противникам своих братьев Кауравам, признаем реализацией мотива неузнанности. Одновременно выясняется, что Арджуну поддерживают почтенные старейшины, против которых благородный герой в будущем обратит своё оружие; это важнейший момент его биографии, и апологии указанного выбора в VI книге будет посвящена знаменитая «Бхагавадгита».
Итак, Карна появляется на состязании как аутсайдер, а аутсайдеру по канонам фольклора суждена победа: это происходит с Одиссеем, который в обличье нищего на протяжении многих дней подвергается издевательствам женихов, а затем расправляется с ними; с Гильомом Оранжским, в виде монаха до поры терпеливо сносящим насмешки разбойников; с неизвестным пастушком Давидом, принявшим вызов могучего Голиафа только на сороковой день; с Алёшей Поповичем, из-за печи наблюдающим наглого Тугарина в палатах князя Владимира. Дополнительным фактором, подчёркивающим контраст между очевидным фаворитом и его неказистым соперником, может быть перебранка или, в редуцированном варианте – оскорбления и/или угрозы со стороны самоуверенного фаворита. Так, Одиссея, представшего в личине старого нищего, гордые своей силой и молодостью женихи аттестуют: «слабый, гнилой старичишка, земли бесполезное бремя». Могучий и наглый бретонец, с которым вышел на поединок юный Гильом, также поносит «мальчишку» и предрекает ему поражение:
«Бретонец на Гильома взгляд уставил
И счёл, что перед ним какой-то мальчик.
Возвысил грубо голос он на графа:
«Оставь-ка ты меня в покое, малый.
Клянусь тебе отцом небесным нашим,
Я с первого убью тебя удара»»
(«Отрочество Гильома», LVII, 2460–2465. «Песни о Гильоме Оранжском», М. 1985).
Особенно богат важными деталями рассматриваемый мотив в Ветхом Завете. Вот как могучий Голиаф относится к юному поединщику: «И взглянул Филистимлянин и, увидев Давида, с презрением посмотрел на него… И проклял Филистимлянин Давида своими богами. И сказал Филистимлянин Давиду: подойди ко мне, и я отдам тело твоё птицам небесным и зверям полевым» (1 Цар 17:42–44) (курсив наш – А. И.). Проклятие с особо отмеченным обращением к потусторонним силам выявляет архаическую основу мотива перебранки: это акт деструктивной магии, призванный нанести ущерб противнику. В своём диахроническом бытовании от архаических песней до авторского эпоса мотив перебранки-проклятия постепенно утрачивает исходную магическую нагрузку; при этом связь с магией, деструктивной или благотворной, может сохраняться сказаниями в арсенале небожителей: превращение Одиссея то в жалкого старика, то в статного чернокудрого богатыря магически осуществляет Афина. Для земных героев перебранка, утратив магический аспект, приобретает функцию демонстрации презрительного отношения фаворита к оппоненту, дополнительно подчёркивая «аутсайдерство» последнего. Именно так можно расценить обращённые к Карне реплики Арджуны и Бхимасены (vide infra). Подобную рациональную (т. е. «очищенную» от древней магии) цель перебранки прекрасно объясняет греческий историк, говоря о галльских воинах: «Если же кто примет вызов, они принимаются превозносить подвиги предков и восхвалять собственную доблесть, тогда как противника оскорбляют, унижают и словами своими лишают его душевной отваги» (Диодор Сицилийский «Историческая библиотека» V, 29, 1. М. 2000) (курсив наш – А. И.).
Сопутствующие происходящему унизительные реплики Пандавов усиливают мотив противостояния общепризнанного фаворита Арджуны и безвестного выскочки Карны. Но в соперничестве двух наших героев расхожий мотив неизбежной победы опоздавшего «Иванушки-дурачка» имеет быть извращён: Карна вместо следующего по законам жанра «нежданного» триумфа аутсайдера подвергается новому унижению. Поединок с царевичем Арджуной оказывается сорван распорядителями в последний момент из-за «внезапно» выясненного низкого происхождения Карны: «…Крипа…опытный в правилах поединка и знаток всех законов, сказал им обоим, уже приготовившим свои громадные луки: «Это младший сын Притхи и Панду, происходящий из рода Куру… Ты же, о могучерукий, расскажи о своей матери и отце и о роде царей, который ты продолжаешь. Узнав это, Партха (решит), будет ли он сражаться с тобой или нет». И когда так было сказано Карне, лицо его, казалось, склонилось от стыда, будто увядающий лотос, смоченный дождевою водой» (Мбх I, 126, 30–33). Вдобавок, Бхимасена «сказал тогда ему, как бы в насмешку, такие слова: «Ты недостоин смерти в бою от Партхи, о Сын возницы! Тебе немедленно следует взять кнут, который более подобает твоему роду» (Мбх I, 127, 5–6). Как видим, Крипа, требуя от Карны информации о его происхождении, оставляет решение о поединке на усмотрение Арджуны, а обычно столь решительный юный герой на поединке не настаивает: возможно, после демонстрации воинского искусства Карны пыл Арджуны угас? Через много лет на Курукшетре мы вновь засвидетельствуем удивительный недостаток рвения первого витязя, когда дело будет касаться решительной схватки с его главным соперником.
В результате поединок оказывается отменён и вопрос первенства Арджуны или Карны для аудитории остаётся открытым. Этот вопрос занимает и персонажей сказания, причём решение обеих сторон оказывается не в пользу Арджуны: «У Дурьйодханы… когда он приобрёл (союзником) Карну, скоро исчез страх, внушаемый Арджуной…У Юдхиштхиры же явилась тогда мысль, что нет на земле держателя лука, равного Карне» (Мбх I, 127, 23–24). Можно полагать, что и наставник Крипа опасался за исход поединка для Арджуны и лукаво осведомился о «царском роде» Карны – хотя не мог не знать о приёмных родителях ученика, – чтобы сорвать поединок. Да и сам Арджуна удовольствовался перебранкой, подхваченной его старшим братом, ни словом не возразив против отмены поединка. Но, в отличие от совпадающего мнения персонажей, даже принадлежащих противоположным лагерям, сказание не спешит развенчать Арджуну в качестве первого витязя. Подводя предварительный итог соперничества Арджуны и Карны, следует отметить особую связь этих персонажей, имеющую, как мы убедимся, трансцендентную основу. На уровне сюжета эта связь оказывается подчёркнута примечательным обстоятельством: первые на страницах эпопеи и последние (в эпопее и в земной жизни) речи Карны обращены к Арджуне. Кроме того, несостоявшийся, но чрезвычайно важный для обоих юнцов поединок является предвещанием центрального поединка будущей великой битвы. Точно так же, прерванная наставниками показательная схватка Бхимасены и Дурьйодханы на палицах предвещает последний и роковой для Кауравы бой грядущей войны, причём именно с применением указанного оружия.
7. Первый набег
«В тот век юноше не давали имени, пока
он не отрубил головы, не пролил крови»
«Песнь о Бамси-Бейреке, сыне Кан-Буры»
Апогей деяний юного Арджуны – успешную военную экспедицию в царство панчалов, захват в плен царя Друпады (будущего тестя Пандавов) и раздел его царства – можно счесть его воинской инициацией, фунционально аналогичной посвящению в рыцари бесчисленных юных героев французских жест. Набег на Панчалу предпринят по наущению Дроны, мстящего Друпаде за старую обиду, и совершён совместно всеми юными учениками наставника (Мбх I, 128, 7); правда, позже сказание «забывает» о полном составе военной экспедиции и приписывает подвиг исключительно Пандавам: «…Пятеро сыновей Панду победили в битве Друпаду и, связав его, представили вместе с его советниками Дроне» (Мбх I, 154, 22). При этом в одном из вариантов изложения набега на царство панчалов сказание выделяет Арджуну: «…Город Ахиччхатра со всем населением, завоеванный Партхой. был отдан Дроне» (Мбх I, 128,18) (курсив наш – А. И.). Очевидно, Арджуна в качестве самого искусного ученика Дроны отличился во время набега. Позже аудитория узнает, что условия сваямвары своей дочери Драупади царь Друпада «подгонит» под Арджуну, справедливо считая его величайшим героем среди всех принцев. Выбор царя выглядит особенно примечательным, так как ко времени подготовки сваямвары Пандавы будут лишены царства и окажутся в изгнании. Судя по тому, что до похода юнцов на Панчалу Друпада вряд ли был осведомлён о существовании отрока Арджуны, а между походом и сваямварой Драупади ни о каких публичных богатырских подвигах Арджуны сказание не сообщает (кое-что было совершено инкогнито – vide infra), можно думать, что именно в набеге на соседнее царство Арджуна прославился в качестве выдающегося витязя.
Теперь можно подвести предварительный итог повествования о происхождении и юных годах Арджуны. Как было указано в кратком введении к данному разделу, главный интерес для нас представляют сведения о герое, выделяющие его из череды большинства других героев сказания. Прежде всего, Арджуна имеет полубожественное происхождение, что характерно для великих воителей от Гильгамеша до Кухулина и греческих героев Фиванского и Троянского циклов (отметим мимоходом, что сам божественный Кришна – воплощение Вишну – по версии «Махабхараты» имеет полностью земное происхождение). Далее, Арджуна отмечен предвещанием и задатками первого витязя, пока не вполне ясными намёками на космически важное предназначение и, главное, ранним обретением яростного соперника в лице Карны – неузнанного старшего брата. (Чрезвычайно популярный эпический мотив соперничества братьев в применении к Арджуне и Карне заслуживает особого внимания и будет детально рассмотрен в связи с их последней схваткой). Симметрия образов Арджуны и Карны частично обязана сходству обстоятельств (общая мать, небесные отцы, предвещание великой доли, непревзойдённое воинское искусство), но в значительной и возрастающей по ходу сказания мере оказывается основана на зеркальности, то есть противопоставлении двух героев.
Наконец, отметим значительное достижение, завершающее череду «детских» подвигов героя – победу над царством панчалов. Это событие, как сказано выше, следует признать воинской инициацией будущего великого витязя. Другие традиции инициацию героя специально отмечают именно в этом качестве. В русском героическом эпосе внимание аудитории может быть привлечено к факту воинской инициации самим названием былины («Первый бой Ильи Муромца»); во французских жестах инициация формализована ритуалом посвящения в рыцари, неизменно находящимся в центре внимания песней о юности героев (Гильома, его братьев, а затем и племянников). «Махабхарата» данное свершение эксплицитно в качестве ритуала перехода не отмечает, но мы увидим, что вскоре Арджуне вместе с братьями суждено завершить богатырское детство и начать взрослую скитальческую и полную опасностей жизнь, к тому же под новой личиной – очевидный переход в следующую возрастную страту в результате инициации. Одним из важнейших признаков подобного перехода является обретённая доступность брачной жизни, что в героической поэзии может проявляться в виде подвигов богатырского сватовства героя или его преувеличенного эротизма. Нам предстоит убедиться, что для Арджуны сказание не поскупилось на оба варианта.
Часть II
Первый ход сказания. Завоевание невесты и царства
В этом разделе мы рассмотрим важные для наших разысканий изменения в жизни Пандавов. Интригами Кауравов братья лишатся своего статуса, едва избегнут гибели и примут новое обличье – совокупность событий, укладывающихся в рамки инициации. Затем, в основном благодаря подвигам Арджуны, получат жену, вернут себе прежний облик и обретут царство. Все три «обретения» представляют клишированный комплекс сцепленных эпических мотивов, умело координированы сказанием на уровне событийной канвы и в данном случае представляют результат перехода дитя – Первое странствие → юноша.
8. Первое странствие
«А сыновья – все пятеро —
…Друг друга стали побуждать
скорее в путь пуститься»
«Дигенис Акрит» I
Важнейшим этапом становления героя является его первое странствие, то есть выход за пределы своего мира. Содержание этого мотива представляет собой рассказ о том, что стало поводом для отправления героя в поход. Поход героя, в свою очередь, предоставляет сказанию почти безграничные возможности умножения его подвигов; мы убедимся в этом на примере Пандавов.
Странствие Пандавов и сопутствующие приключения и свершения составляют первый ход сказания, а его затравкой послужили важные события в царском семействе: подданные хотят провозгласить царём мудрого старшего Пандаву Чтобы избавиться от конкурента, Дхритараштра по наущению Дурьйодханы отправляет Пандавов и Кунти в увеселительную поездку (в действительности – в ссылку) в дальний город Варанавату, где для них уже построен готовый к поджогу смоляной дом. Мудрость и бдительность Юдхиштхиры и забота Видуры помогают Пандавам спастись бегством (спалив в смоляном доме исполнителя злодейского плана Кауравов Пурочану), после чего им приходится скитаться в обличье нищих брахманов по лесам и весям. Сделаем по необходимости краткое отступление. Тайно спасшиеся из спалённого дома Пандавы мертвы для всего мира, да к тому же сменили обличье; очевиден инициационный мотив: «…Горожане уведомили Дхритараштру о том, что Пандавы, а также и советник Пурочана сгорели в огне» (Мбх I, 137, 9). На сюжетном уровне мотив дома-западни связан с торжеством героев и наказанием злодеев. В японском сказании данный мотив также сопровождается роковым исходом для злоумышленника: старейшина Э-укаси, замыслив против государя, «для отвода глаз возвёл временный дворец, а в нём подстроил капкан». План был раскрыт, и посланник государя самого злодея, «меч на него направив», силой загнал во дворец, «так что он сам вступил в капкан, капкан захлопнулся, и он умер» («Нихон сёки», т. 1, 111,3. СПб. 1997).
В случае Пандавов благодаря спасению из западни реализуется мотив отбытия юного героя из отчего дома/ первого странствия. Герой может отправляться в подобную экспедицию в одиночку (исландец Греттир одноимённой саги), с единственным братом (армянские герои Санасар и Багдасар – «Давид Сасунский», Рама и Лакшмана «Рамаяны») или несколькими братьями (четверо отпрысков графа Эмери Нарбоннского едут ко двору императора Карла – «Отрочество Гильома»). Первое странствие юного героя может нести более или менее выраженные черты изгнания. Например, сводные братья-богатыри якутского олонхо «Элик Боотур и Ньыгыл Боотур» еще в раннем детстве из-за богатырских игр, производящих настоящие разрушения, были изгнаны из дома собственными матерями: «..Вытолкали их обоих кочергой» (цит. по Л. Н. Семенова. «Эпический мир олонхо». С. 109. СПб. 2006). Можно видеть, что мотив изгнания для Пандавов несколько смягчен (их сопровождает мать) и завуалирован (уход из столицы вызван интригами кузенов и дяди, но обставлен как увеселительная экскурсия). Мотив ухода из родительского дома может сочетаться с другими мотивами взросления; в упомянутом олонхо братья, покидая дом, получают взрослые имена, а затем добывают богатырских коней, что и является их первым подвигом. Странствие героя может быть самостоятельным звеном сюжета, на который легко и естественно нанизываются прочие мотивы; сказание щедро использует эту возможность как двигатель биографии Пандавов.
Как было кратко упомянуто во Введении, вместо Пандавов и Кунти в смоляном доме весьма удачно сгорела мать-нищенка с пятью сыновьями – очевидная заместительная жертва. Подобный мотив едва-не-гибели представляет один из вариантов маркировки важнейшего элемента отмеченной выше инициации, а именно смерти и возрождения в новом качестве; кроме того, важным обстоятельством является функционирование возрождённых героев в новом локусе – в лесу, то есть за пределами их мира. Скоро мы узнаем и о других событиях, указывающих на инициацию как переход юных героев в новую категорию. В данном случае важно, что для Арджуны это не единственный ритуал перехода, их в жизни героя будет необычно много.
В начале первого хода сказания Арджуна на время отступает в тень двух старших братьев. Лидером группы изгнанников неизменно выступает Юдхиштхира (пока не единолично, но совместно с Кунти), защитником и спасителем от всевозможных лесных опасностей – могучий и неукротимый Бхимасена. Отметим, что и в ипостаси главного героя (тем паче героя-любовника) Арджуна себя до поры не проявляет, а ведь эта ниша традиционно и прочно связана со званием первого витязя (Геракл греческих сказаний, Ланселот Артуровского цикла, Кухулин ирландских саг). Дело в том, что на данном этапе первый витязь Пандавов это, несомненно, Бхимасена. Вот характерный эпизод лесных приключений героев. Во время привала Пандавов в лесу ракшаси Хидимби увидела их и «непобедимого Бхимасену… И лишь только ракшаси увидела его, высокого как ствол дерева шала, она влюбилась в Бхимасену, по своей красоте не имеющего равных на земле» (Мбх I, 139,13). Вслед за ракшаси, принявшей облик прекрасной женщины, на сцене появляется её брат-людоед: он желает расправиться с предательницей-сестрой, а заодно поужинать Пандавами. Бхимасена выступает в роли благородного героя, защищая прекрасную даму (созданную для данной сцены буквально из подручных средств – это лесной оборотень) и спасая от чудовища братьев и мать. Бхимасена, как заправский витязь, не спешит с поединком, пускается в обстоятельное самовосхваление (напоминающее акт воинской магии, но сюжетно выступающее зачином типичной фольклорной перебранки), дожидается ответа противника, и только потом вступает в схватку. Противники успешно обходятся вырванными с корнем деревьями либо кулаками, что в очередной, но далеко не последний раз подчёркивает былинно-сказочный характер подвигов Бхимасены. Нахождение вне человеческой цивилизации и встреча с чудовищами дополнительно маркируют первое странствие юных героев как уход из своего мира: лес и его сверхъестественные насельники – общефольклорное клише пограничья мира смертных с потусторонним. Дополнительным признаком пограничного локуса является появление красавицы-оборотня, обманно принявшей облик земной девы и в частном случае (но не обязательно) пытающейся соблазнить героя.
Из всех братьев только Арджуна проявляет хоть какую-то активность: «Я готов помочь (тебе), о Партха! Я вступлю в бой с ракшасом, а Накула и Сахадева пусть охраняют мать» (Мбх I, 140, 19). Итак, главный герой и защитник – Бхимасена. Возможна помощь в схватке только от Арджуны, но Бхимасена, подтверждая реноме задиристого и самоуверенного богатыря, от помощи решительно отказывается (ср. с заглавным героем «Песни о Роланде» в Ронсевальском ущелье; с бургундскими королями «Песни о Нибелунгах», отправляющимися в царство гуннов; с самим Арджуной, отвергнувшим помощь царя Рукмина перед битвой на Курукшетре). И если младшим Пандавам может быть предложена роль охраны при матери, то ни о каком участии Юдхиштхиры в схватке речи вообще не идёт: старший Пандава – будущий царь – это мудрец и наставник братьев par excellence. Интересно, что Арджуне всё же не дают покоя лавры героя, и он вновь предлагает Бхимасене помошь, на этот раз почти назойливо: «Если ты считаешь, что тебе будет трудно (справиться) с этим ракшасом в борьбе, то я тебе помогу, – его следует убить немедленно. Не то я сам убью его, о Врикодара! Ты устал…» (Мбх I, 140, 26–27). Впрочем, Бхимасена обошёлся без помощи младшего брата. Через некоторое время он совершает ещё один подвиг фольклорного змееборца, на этот раз избавив от очередного ракшаса-людоеда целый город; Арджуна в этом приключении не участвовал даже в качестве зрителя, занятый сбором милостыни (не будем забывать, что Пандавы скрываются под личиной нищих брахманов).
В какой-то момент создаётся впечатление, что положение Арджуны как потенциального главного воителя и героя сказания затмевается его «растворением» в общей группе героев-Пандавов. Во-первых, как мы видели, несмотря на особое расположение Дроны и возлагаемые наставником на любимца надежды, роль Арджуны в набеге на Панчалу не акцентирована. Далее, в лесных странствиях роль лидера/ наставника делят Юдхиштхира и Кунти, а общим спасителем и благородным защитником группы героев и прочих страждущих выступает Бхимасена. Более того, первым жену себе также добывает Бхимасена, причём защиту влюблённой красавицы от её людоеда-брата можно зачислить по разряду богатырского сватовства. Бхимасена же первым из братьев обзаводится сыном-богатырём: Хидимби родила могучего и преданного Пандавам ракшаса Гхатоткачу, который вместе со своими «отцами» Пандавами будет сражаться и героически погибнет на Курукшетре.
В принадлежности нашего героя к группе братьев нет ничего уникального. В сказаниях нередко действуют подобные группы из двух, трёх, пяти, семи (в случае Гильома Оранжского) или даже двенадцати братьев (сыновья Иакова Ветхого Завета). Но, за редкими исключениями двух равных по достоинствам близнецов (Санасар/Багдасар, Кастор/ Полидевк, хотя в последнем случае у братьев всё же разная военная специализация), в группе братьев всегда выделяется лидер, являющийся по совместительству и самым искусным и доблестным воителем; эту нишу нередко занимает младший из братьев. Так, когда пятеро братьев-ромеев хотят освободить захваченную арабским эмиром сестру, поединщиком с могучим похитителем выступает младший из пяти: «На Константина жребий пал, на младшего из братьев…» («Дигенис Акрит», I, 131. М. 1960). А победитель Голиафа Давид – младший из восьми сыновей Иессея (1 Цар 16:1); лидерские качества Давида выделяют его не только среди братьев, но среди всех двенадцати колен Израиля: из пастуха «немногих овец» Давид становится царём еврейского народа. В случае Пандавов указанные ниши разделены: лидером среди братьев, как мы убедились, выступает старший и, по общему мнению, мудрейший, а главным воителем – до поры – второй брат, самый могучий.
Когда Пандавы впервые услышали от непоименованного брахмана о сверхъестественном рождении прекрасной царевны панчалов Драупади, они «были поражены, словно дротиком» и «пришли в смущение» (Мбх I, 156, 7). Примечателен механизм принятия решения семейной группой. Кунти, которая пока сохраняет функции водительницы юных витязей (именно она принимала решение о браке Бхимасены с Хидимби и даже составила для молодых нечто вроде брачного контракта), обсуждает план визита Панчалы с Юдхиштхирой, и получает примечательный ответ: ««Дело, которое задумано тобою, будет для нас высочайшим благом. Но я не знаю, пойдут или нет мои младшие братья». Тогда Кунти сообщила Бхимасене, Арджуне и обоим близнецам о (своём решении) отправиться в путь. И те сказали ей в ответ: «Хорошо!»» (Мбх I, 156, 9-10) (курсив наш – А. И.). Эта сцена позволяет сделать несколько важных наблюдений. Настоящим лидером богатырей-братьев, способных не только жениться, но и сражаться с лесными чудовищами, пока остаётся их мать, нежная красавица Кунти (именно так её внешность описывает восхищённая Хидимби); совещательный голос имеет мудрый Юдхиштхира. Четверо младших Пандавов безропотно подчиняются решениям дуумвирата, и в этих случаях сказание не выделяет среди них ни силача Бхимасены, ни многообещающего витязя Арджуны. Правда, Бхимасена уже выделился из слитной группы братьев своими лесными подвигами. Очень скоро проявит себя и Арджуна. Но пока мы видим, что сказание, отметив было ранние признаки богатырства Бхимасены и доблести Арджуны (в полном соответствии с канонами фольклора), затем в противоречие этим канонам «придерживает» развитие образов и карьеры героев, тогда как в типичном случае они без пауз идут по восходящей.
На пути к столице Панчалы Пандавов подстерегает новое приключение, и на этот раз возможность проявить себя получает Арджуна. Пандавы потревожили царя полубогов гандхарвов Ангараварну, забавлявшегося со своими жёнами «в усладительных водах Гаити». Перебранка надменного Ангараварны с горячим Арджуной перерастает в стычку. Отметим интересную деталь. Отважный и задиристый герой ввязывается в схватку с вооружённым противником, хотя сам пока безоружен; «…Ангарапарна разгневался и, натянув лук, пустил стрелы, сверкающие как змеи. А сын Панду Дхананджая, проворно размахивая факелом и действуя превосходным щитом, отразил все эти стрелы» (Мбх I, 158, 22–23) (курсив наш – А. И.). Сравним с поведением доблестного рыцаря Артуровского цикла, стерпевшего унизительное оскорбление, так как у него в руках был «всего лишь» меч, а противник был в доспехах, со щитом и копьём:
«В безумстве доблести не будет,
Никто Эрека не осудит
За отступленье»
(Кретьен де Труа. «Эрек и Энида» 231–233. М. 1980).
Ловко отразив стрелы гандхарвы подручными средствами, Арджуна объявляет, что теперь будет сражаться с «превосходящим людей противником» божественным оружием, полученным от наставника – очередной намёк на особые сверхчеловеческие способности героя, теперь уже готового применить их в деле. В соответствии с заявлением герой сжёг колесницу Ангараварны и «могучего гадхарву, лишившегося колесницы и обезоруженного, оглушённого оружием и с лицом, опущенным вниз….схватил за волосы… и приволок его, потерявшего сознание… к своим братьям» (Мбх I, 158, 28–30).
Разберёмся, что говорит этот поединок об эволюции Арджуны. Прежде всего, безмерно отважный герой готов защищать свою честь воина (гандхарва в унизительный терминах потребовал Пандавам убираться) против вооружённого противника даже почти голыми руками. Далее, символично, что первый «взрослый» триумф героя в поединке происходит с применением и, очевидно, благодаря небесному оружию и потустороннему знанию. Другой важной особенностью поединка с гандхарвой является то, что он пока ещё сопровождается непосредственным вмешательством старшего Пандавы: жена поверженного гандхарвы взывает к милосердию, но адресуется не к юному триумфатору, а к Юдхиштхире, титулуя его махараджей. Обращение Юдхиштхиры к Арджуне не нейтрально, но несёт оттенок укора мудрого наставника ученику: «Кто подобный тебе убьёт врага, побеждённого в бою, лишённого славы и силы, нашедшего защитника в жене?» (Мбх I, 158, 33). Арджуна с готовностью демонстрирует пиетет и, обращаясь к побеждённому гандхарве, ссылается на источник принятого решения: «Дарит тебе сегодня свободу от опасности царь Кауравов Юдхиштхира» (Мбх I, 158, 34). Кроме того, этот эпизод знаменует распределение ролей, которые отныне сохранятся до конца земного пути Юдхиштхиры и Арджуны – царя и его преданного (почти всегда) первого витязя. Позже мы увидим, что, верно служа царю, в схватках взрослеющий герой всё больше будет действовать по собственному усмотрению.
Далее, здесь впервые даёт себя знать двойственная природа героя, а именно его принадлежность, наряду с земным, и потустороннему локусу; в соответствии с этой двойственностью деяния героя ещё не раз будут представлены как в эпическом, так и в мифологическом «слоях» повествования. В данном эпизоде мифологический аспект функционирования героя не просто проявляется, но усиливается. Дело в том, что помимо сражения с «превосходящим людей противником» и применения божественного оружия, Арджуна заключает союз с побеждённым полубогом Ангараварной, получает от него потустороннее знание в ходе обстоятельного наставления, и в придачу – сверхъестественный дар: способностъ прозревать происходящее «в трёх мирах», то есть в мире смертных, на небесах и в преисподней. Отметим, что подобный дар герою не является уникальной особенностью индийского эпоса. Сходный дар получает Диомед от Афины, и для наших рассуждений важно, что в этом случае богиня объясняет его предназначение:
«Мрак у тебя я от глаз отвела, окружавший их прежде;
Нынче легко ты узнаешь и бога, и смертного мужа,
Если какой-нибудь бог пред тобой, искушая, предстанет…»
(«Илиада» V, 127–129. Л. 1990).
Можно полагать, что и для Арджуны дар божественного зрения предвещает выполнение особых подвигов, имеющих быть совершёнными в иномирном локусе.
9. Богатырское сватовство
«Иван Федорович сидел на своем стуле как на иголках, краснел и потуплял глаза; но барышня, казалось, вовсе этого не замечала и равнодушно сидела на диване, рассматривая прилежно окна и стены или следуя глазами за кошкою…»
Николай Гоголь«Иван Фёдоровой Шпонька и его тётушка»
Следующий подвиг Арджуны – завоевание царевны Драупади – имеет особое значение. Во-первых, как указано выше, это событие можно считать важнейшим признаком перехода к взрослой жизни юного героя и его братьев (пока отметим кратко, что, в отличие от менее масштабных сказаний, в данном случае переход будет не одноактным, но многостадийным и растянутым во времени). Во-вторых, данная матримония определит не только судьбу Пандавов и царской династии в целом, но и всей империи Кауравов совокупно с множеством окрестных царств, а также ознаменует смену юг – мировых периодов. Далее, помимо традиционных «земных» аспектов сюжета о героическом сватовстве Арджуны мы внимательно рассмотрим знаки его причастности потустороннему. Кроме того, не следует забывать, что богатырское сватовство в различных формах является одним из наиболее популярных эпических мотивов и двигателей сюжета в героической поэзии, так как может:
А) быть одним из ярких эпизодов в череде подвигов витязя
Б) служить локомотивом героической карьеры (приобретение славы и/или положения зятя/наследника правителя)
В) служить затравкой и оправданием многолетней вражды, представлющей основу сюжета сказания (добывание Зигфридом Брюнхильды для Гунтера ведёт к соперничеству, ревности, убийству и цепной реакции отмщений в «Песни о Нибелунгах», определяя судьбы героев на десятилетия вперёд)
Г) снабжать героя для его военных предприятий союзниками в лице тестя и/или шурина
Д) служить самостоятельным сюжетным звеном или даже исчерпывать сюжет целого сказания (былина «Дунай сватает невесту князю Владимиру»), подчас довольно сложный и разветвлённый (свершения и подвиги Кухулина в саге «Сватовство к Эмер», казахский романический эпос «Козы-Корпеш и Баян-сулу»).
Брак девушки с победившим на состязании женихом распространён во многих эпосах. Расхожим и возможно, самым узнаваемым в различных фольклорных формах остаётся наиболее архаичный вариант брачного состязания – поединок героя с девой-богатыркой [e.g., вариант русской былины:
«…Кто мене побьёт во чистом поле,
За тово мне, девице, замуж идти»
(«О женитьбе князя Владимира» 255–256.«Древние российские стихотворения, собранные Киршёю Даниловым». М.-Л. 1958)].
Индийским сказаниям эпический мотив поединка с невестой не свойствен. В то же время в индийском эпосе нет недостатка разнообразных способов обретения невесты; некоторые перечни видов брака насчитывают восемь вариантов (Мбх I, 67, S), но мы ограничимся четырьмя, имеющими непосредственное отношение к нашему герою. Это уже упоминавшаяся сваямвара (состязание женихов за руку девушки, осуществляющей свой выбор), гандхарва (союз, основанный на обоюдной любви, без участия родителей или других родичей), ракшаса (похищение девушки без её согласия, с последующей женитьбой на ней) и асура (брак с предоставлением выкупа родителям невесты).
Пример сваямвары – выбор царевной Кунти могучего Панду. Форма гандхарва реализовалась в добрачных связях Парашара – Сатьявати и Сурья – Кунти, причём в указанных случаях в роли любовника выступает либо божество, либо приравненный к нему по сверхъестественным способностям божественный мудрец (это важное обстоятельство: восхищённый любовник предоставляет чудесные дары избраннице и будущему отпрыску). Инициатором любовного союза способна выступать и девица, которая также может нести черты потустороннего существа – такую форму брака, наряду с другими, предстоит испытать Арджуне с царевной оборотней-нагов Улупи; и в этом случае не обойдётся без сверхъестественного дара, но не при первой встрече, а через много лет.
Пример брака ракшаса находим при похищении Бхишмой трёх сестёр, хотя в данном случае эта форма была осложнена сопутствующими обстоятельствами: а) похититель Бхишма выступает заместителем, добывая невест для сводного брата; б) царь Каши планировал для своих дочерей сваямвару, но Бхишма дерзко нарушил планы царя, самих девиц на выданье и претендентов-женихов, умыкнув невест; в) одну из похищенных царевен Бхишма отпустил, узнав, что у неё есть возлюбленный. К этой форме брака мы ещё вернёмся: и таким браком в определённый момент не погнушается наш герой, похитив сводную сестру Кришны и свою кузину по матери прекрасную Субхадру
Браком асура соединились Панду и красавица Мадри, купленная Бхишмой для племянника «за огромное богатство». Следует отметить, что выкуп может быть нематериальным; Сатьявати была сосватана для Шантану с условием, что её потомство наследует трон Кауравов. Этот вариант брака также реализуется в одной из матримоний любвеобильного Арджуны – с царевной Манипуры Читрангадой. Но сейчас мы обратимся к сваямваре – это форма первого, главного и судьбоносного брака Арджуны.
Отличительной чертой сваямвары является соревновательность; этой черты могут быть не лишены и другие способы обретения невесты (Бхишме при похищении царевен Косалы приходится сражаться с целой армией разгневанных женихов), но сваямвара является конкуренцией женихов за благосклонность невесты par excellence.
Вот как подготавливается главный брак Арджуны и Пандавов. Случайно встреченные Пандавами брахманы выполняют роль вестников, превознося достоинства невесты и подогревая (т. е. сюжетно оправдывая) интерес героев к участию в сватовстве. Вместе с Пандавами аудитория узнаёт: «У… благородного Друпады есть дочь, родившаяся из середины жертвенного алтаря. Её глаза подобны лепесткам лотоса. Прекрасная и безупречносложенная, она нежна и разумна. Драупади обладает… тонкой талией, от неё исходит благоухание, как от лепестков голубого лотоса…» (Мбх I, 175, 7-10). Далее словоохотливые вестники повествуют о сваямваре: «…Дочь Яджнясены… нетерпеливо ожидает времени выбрать супруга… Цари и царевичи….чистые и благородные, соблюдающие обет, юные и прекрасные – могучие воины, сражающиеся на колеснице, владеющие оружием, съедутся туда из различных стран» (Мбх I, 175,12–13). Заодно брахманы, обращаясь к Юдхиштхире как к старшему в группе, пророчествуют: «Увидев вас всех, прекрасных как сами боги, находящихся там, Кришна» (Драупади – А. И.), «может случиться, изберет одного из вас, лучшего из всех. Этот твой брат с могучими руками, счастливый и прекрасный, сражающийся в поединках, может случиться, добудет огромное богатство» (Мбх I, 175, 18–19). Интересно, что «случайные» вестники прозревают истинную сословную принадлежность «сражающегося в поединках» Арджуны, тогда как на сваямваре никто из толпы гостей, женихов и родичей невесты не усомнится, что перед ними всего лишь юный и вряд ли способный на богатырский подвиг брахман. Можно думать, что непоименованные брахманы занимают нишу безупречно осведомлённых иномирных вестников, характерных для фольклорно-сказочных сюжетов о сватовстве (e.g., чудесные гуси-посредники между ещё не встречавшимися Налой и Дамаянти). Это, в свою очередь, свидетельствует о небесном плане, определившем предназначенность Драупади Арджуне: девица является суженой нашего героя. Следует отметить, что в общем случае сюжетное приложение данного мотива не исчерпывается осведомлением героя о суженой. В странствиях герой, независимо от матримониальных сюжетов, встречает сверхъестественно осведомлённого советчика: в якутских олонхо это всезнающий старец Сэркээн Сэсэн. В русском эпосе и странствие не является обязательным: таинственные старцы, определяющие судьбу богатыря, навещают Илью Муромца в его избе.
Итак, первая и важнейшая сцена богатырского сватовства Арджуны тщательно подготовлена. Во-первых, сказание осведомляет аудиторию, что невеста прекрасна собою, к тому же имеет полностью потустороннее происхождение и готова выбрать суженого. Во-вторых, выясняется, что на руку невесты претендуют бесчисленные и воинственные конкуренты – предвещание настоящего агона, а не просто выставки красующихся женихов, как на сваямваре царевны Дамаянти. В-третьих, «прекрасному и могучему» Арджуне предсказана победа. И если предсказание об исходе сваямвары звучит не совсем твёрдо, то дополнительные сведения, доступные аудитории, но не участникам действия, добавляют уверенности в победе Арджуны. Оказывается, об этом позаботился сам отец невесты: «У Яджнясены» (Друпады – А. И.) «было всегда желание выдать Кришну» (Драупади – А. И.) «за Пандаву Киритина» (Арджуну – А. И.), «но он об этом (никому) не говорил. И царь панчалов для того, чтобы разыскать сыновей Кунти…велел изготовить тугой лук, который никто не смог согнуть!.. Кроме того, он велел построить машину, способную подниматься в воздух, а также золотую цель, прикреплённую к тому сооружению. Друпада сказал: «Кто натянет сей лук, снабжённый тетивой, и отличившись, пронзит стрелами, выпущенными из лука, цель, тот получит мою дочь»» (Мбх 1,176, 8-11). Существенной деталью сваямвары Драупади оказывается повышенное внимание к происходящему потусторонних сил, и сказание не скупится на детали: «Туда явились также сонмы богов на воздушных колесницах: Рудры и Адитьи, все Васу и оба Ашвина, садхьи и маруты все, предшествуемые Ямой и владыкою богатства; также дайтьи и супарны, и могучие змеи; божественные мудрецы, гухьяки и чараны, Вишвавасу, Нарада и Парвати, а также главные из гандхарвов вместе с апсарами» (Мбх I, 178, 6–8). Сходным образом было обставлено появление на свет Арджуны, и это сходство нельзя счесть случайным. Так же пышно будет обставлено еще одно важнейшее событие в жизни героя (см. гл. 19).
Если наши наблюдения над этой сценой верны, то на основе намёков сказания позволительно сделать следующие выводы. Прежде всего, главным героем сваямвары Драупади суждено стать Арджуне, хотя жена будет общей для всех братьев; как упомянуто выше, именно первый витязь сказания должен завоевать царевну. (Аналогично, в «Песни о нибелунгах» Зигфрид в качестве первого витязя добывает жену для своего побратима Гунтера). Кроме того, повышенный интерес потусторонних существ намекает на космическую по масштабу роль, которую предстоит исполнить Драупади в качестве супруги Арджуны и всех Пандавов. Далее, сходство визитов потусторонних персонажей при рождении Арджуны и на сваямваре панчалийской царевны может говорить о следующем: возможно, что и важное для насельников небес деяние, предвещанное Арджуне, как-либо связано с предполагаемой ролью Драупади.
10. Триумф Арджуны
«Лишь усмехнулся Зигфрид: «Отец, да что мне в том?
Коль я свою невесту не получу добром,
Её я силой вырву у братьев-королей,
А земли их и подданных возьму в придачу к ней»»
«Песнь о нибелунгах» III
Повествуя о сваямваре Драупади, сказание вновь щедро использует разнообразные аспекты мотива аутсайдера, но теперь роль «тёмной лошадки» принадлежит Арджуне. О бесчисленных великолепных женихах сказание сообщает: «И там в разнообразных дворцах поселились все цари, нарядившиеся в красивые одежды, соперничая друг с другом» (Мбх I, 176, 23). В противоположность этому, «Пандавы поселились там в доме горшечника. Там они стали вести набожный образ жизни, собирая милостыню» (Мбх I, 176, 6–7). Когда прекрасная царевна вышла на арену, её брат Дхриштадьюмна объявил условия состязания и стал «говорить Драупади, называя имена, происхождение и заслуги собравшихся там царей» (Мбх I, 176, 36). Разумеется, Арджуна невесте не был представлен (как на состязании учеников Дроны не был представлен публике Карна), так как Пандавы сохраняют инкогнито: «И этих героев, прибывших туда, люди совсем не узнали» (Мбх I, 176, 7). Далее, Пандавы присутствуют на торжестве в качестве зевак, сидя среди брахманов, а не среди кшатриев-претендентов. В противоположность скромному облику Пандавов, о царевичах и царях-женихах сказание сообщает: «И те юные мужи…собравшиеся там, соперничая друг с другом, поднимались, высокомерно гордясь своим оружием и силой» (Мбх I, 178, 7). Мотив сватовства героя под чужой личиной, иными словами, в неузнаваемом виде (хотя в данном случае отец невесты ждет именно его), дополнительно подчеркивает тему судьбы – небесного предопределения.
Когда после неудачных попыток всех претендентов на арену выходит Арджуна, поднимается ропот: «Если славными в мире царями во главе с Карной» (sic!) «и Шальей» (царь мадров и дядя Пандавов – А. И.), «могучими и искусными в военной науке, не был согнут лук, то каким образом он может быть согнут простым юношей, не владеющим оружием и слабейшим по силе?…Лучше пусть он не выходит. Пусть будет ему запрещено натягивать лук, ибо он решился на это либо из тщеславия, либо из дерзости, или же по опрометчивости» (Мбх 1,179, 4–7) (ср. с инвективой Елиава юному Давиду перед его поединком с Голиафом). Сомнения в способности юного героя справиться с богатырской задачей, независимо от цели агона, это эпическое клише; вот как этот мотив представлен в сюжете о богатырском сватовстве бурятского эпоса:
«Три метких стрелка,
Три удалых седока,
Увидели Нюргая – хохочут,
– А ты, сопляк, чего хочешь?
Каждый с презрением на него взглянул,
Каждый плетью его стегнул».
Реакция соперников не должна удивлять аудиторию, поскольку внешний вид и экипировка аутсайдера преувеличенно жалки:
«Лошадёнку взял он самую дрянненькую,
Седло на неё надел деревянненькое,
На спину лошадёнки костлявенькой
Попонку накинул дырявенькую,
Вид у лошадёнки понурый,
Сбруя вся из мышиных шкурок.
На себя надел он шубу из семидесяти лоскутков
…Лук он захватил из жиденькой ивы,
Стрелы он захватил из слабенькой липы.
…На правом глазу у него ячмень сидит,
У левого глаза распухший вид…»
(«Гэсэр», т. 1, ветвь 2. М. 1988).
Сам по себе рассматриваемый эпический мотив в применении к сваямваре Драупади выглядит стандартно, хотя «жалкость» Арджуны не слишком утрирована. Но исполнение этого мотива индийским сказанием готовит аудитории сюрприз, а именно уникальную для данного эпического мотива рокировку героев: теперь Карна является знаменитостью и общепризнанным фаворитом (ведь Пандавы сгинули в пламени смоляного дома), а Арджуна – неизвестным, необъявленным и незваным аутсайдером. Правда, на этот раз сюжет развивается в полном соответствии с канонами жанра: аутсайдеру, притом сохраняющему инкогнито, суждена победа. «…Арджуна остановился возле лука, неподвижный как утёс. Он совершил обхождение лука слева направо» (ритуальное выражение почтительности – А. И.) «и, склонившись челом, укротитель врагов, обрадованный, взял его. Он натянул его в мгновение ока. И, взяв стрелы числом полдесятка, он пронзил цель…» (Мбх I, 179,14–16).
Стрельба из лука отнюдь не является необходимой принадлежностью сваямвары: выбор жениха невестой может происходить и по другим критериям, как следует из вставного сказания о Нале и Дамаянти (Мбх III, 50–79), но в данном случае соревнование лучников вряд ли можно признать случайным условием сваямвары. Очевидна символика соревнования в стрельбе из лука для образа Арджуны как в качестве великого лучника par excellence, так и в качестве героя, которому пришла пора демонстрировать свою сексуальную мощь. Как указывает эпосовед в исследовании якутских сказаний, «лук и стрела являются ритуально-мифологической метафорой оплодотворённого космического лона» (Л. Н. Семенова. «Эпический мир олонхо» с. 148. СПб. 2006).
Но слишком легко Арджуна одержал победу. Сказание пытается придать сцене богатырского сватовства дополнительный драматизм, а заодно и возвеличить героя. Добиться этого с применением популярных эпических мотивов несложно: достаточно объяснить, почему выполнения условий предполагаемого тестя недостаточно для обретения невесты, и изыскать предлог для поединка. Оказывается, толпы женихов недовольны исходом сваямвары, и повод для недовольства раздосадованные претенденты приводят вполне солидный: «В Ведах хорошо известно такое предписание: «У брахманов нет права на такой брак, при котором дева сама избирает себе супруга, – сваямвара (допускается) для кшатриев». Если же эта дева не желает никого (из нас) здесь выбрать, то бросим её в огонь и отправимся в свои края…» Сказав так, цари-тигры… обрадовавшись, бросились с оружием на Друпаду с намерением уничтожить его» (Мбх I, 180, 6-11). Арджуна и Бхимасена ввязываются в схватку, чтобы защитить царя и царевну; Юдхиштхира и близнецы заблаговременно удалились. Предводителем разгневанных женихов и поединщиком Арджуны, естественно, оказывается Карна.
Подобной несложной и сюжетно привлекательной схеме удвоения брачного испытания следуют и другие сказания. Когда знатная молодая вдова Гида на смотре женихов (функционально это очевидная аналогия сваямвары) избирает неизвестного пришельца — им оказывается явившийся инкогнито норвежский конунг Олав Трюггвасон, – недовольство местного аристократа и, по совместительству, главного претендента на её руку приводит к незапланированному поединку двух отрядов по дюжине воинов (Снорри Стурлусон. «Сага об Олаве сыне Трюггви», XXXII. «Круг земной». М. 1980). Аналогично, в казахском эпосе заглавный герой Кобланды-батыр одержал победу в упражнении с луком, но для женитьбы на ханской дочери должен был «незапланированно» сразиться с великаном Кызылером. Дополнительные после выполнения исходного условия подвиги находим в сватовстве иранского героя Гоштаспа к принцессе Рума Кетаюн. Невеста сама выбрала мужа на смотринах (ср. со сваямварой), но позже он подтверждает своё богатырство, помогая двум витязям сосватать младших сестер Кетаюн, для чего повергает чудовищного волка и дракона, а позже побеждает витязей в спортивных играх («Лохрасп». «Шахнаме», т. IV, М. 1969). Кстати, выступление в роли бестиария может быть и основным условием богатырского сватовства: огузский герой ради невесты сражается с быком, львом и верблюдом («Песнь о Кан-Турали, сыне Канлы-Коджи». «Книга моего деда Коркута» М.-Л. 1962).
Итак, состязание на сваямваре Драупади неожиданно обретает второй акт: после демонстрации владения оружием нуёмные соперники навязывают победителю объявленного конкурса поединок. Если во время выпускного состязания учеников Дроны поединок Арджуны и Карны не состоялся, то теперь раздосадованные поражением цари не упустят случая расправиться с юным выскочкой.
Рассмотрим важные для нас детали поединка. Во-первых, вновь проявляется военная специализация братьев: Арджуна берётся за лук, тогда как Бхимасена устрашает воинство царей, вырвав дерево с корнем. Затем Бхимасена и могучий Шалья вступают в схватку, «колотя друг друга кулаками и коленями». В это время «Карна, сын Викартаны» (Сурьи – А. И.), «решительно пошёл на Арджуну, подобно тому, как слон, рвущийся в бой из-за самки, (идёт) на слона-соперника» (Мбх I, 181, 7) (обратим внимание на неслучайное в данном эпизоде териоморфное сравнение). Во-вторых, в этой сцене сказание впервые вводит важнейший персонаж – Кришну, – который находится среди зрителей со старшим братом Рамой (сказание не поясняет, были ли Кришна и Рама женихами или присутствовали в качестве зрителей). Всеведущий бог-герой Кришна единственный узнаёт «замаскированных» Пандавов и делится своими наблюдениями с Рамой, радуясь, что его кузены и тётка не сгинули в пожаре смоляного дома. Так происходит первая встреча будущих побратимов, но пока только один из них замечает и узнаёт другого.
Потрясённый воинским искусством противника, Карна принимается гадать, кто скрывается под личиной юного брахмана: Парашурама (один из его учителей), сам Индра, Кришна (как воплощение Вишну), или, наконец, Арджуна? Все догадки Карны неслучайны. Рама Джамадагнья – шестая аватара Вишну и великий истребитель кшатриев (предвещание сверхчеловеческого подвига Арджуны по истреблению кшатры на Курукшетре). Кузен Арджуны Кришна – восьмая аватара Вишну, а в перспективе возница, побратим и сверхъестественный помощник Арджуны на Курукшетре. Сам Арджуна является воплощением древнего божественного мудреца Нары, который, в свою очередь, ассоциируется с Вишну. Индра (архетипический кшатрий и достойный образец для любого героя) – небесный отец Арджуны, коего Арджуна также является частичным воплощением. Таким образом, предположения Карны намекают аудитории на грядущие бранные подвиги Арджуны, а также отсылают к потусторонним персонажам, с которыми Арджуна действительно связан. И, как бы подводя итог сужающемуся кругу догадок, под конец Карна бьёт точно в цель, называя самого Арджуну. Перечисленные Карной персонажи можно объединить и по другому признаку: все они непосредственно причастны к грядущей гибели Карны: в решающем поединке с Арджуной «сработает» проклятие Рамы, Индра загодя лишит Карну неуязвимости, а Кришна будет возницей Арджуны в его последнем поединке с Карной, защитником Арджуны от небесного оружия Карны, а также подстрекателем Арджуны к бесчестному убийству Карны.
В этом перечне Карна поминает Арджуну в примечательном контексте, впервые признавая паритет с вечным соперником: «Ведь никто другой, кроме самого супруга Шачи» (Индра-А. И.) «или же Киритина» (Арджуна-А. И.), «сына Панду, не в состоянии сражаться со мною, когда я разгневан в бою!» (Мбх I, 181, 18). В ответ на догадки оппонента Арджуна настаивает, что является брахманом, преуспевшим в изучении Вед и божественного оружия «паурандара» (ещё один намёк на связь с Индрой), и призывает Карну сложить оружие. «И когда так было сказано, Карна… могучий воин, сражающийся на колеснице, отвратился от битвы, считая, что брахманская сила неистощима» (Мбх I, 181, 21).
Итак, поединок соперников наконец произошёл, причём оба витязя продемонстрировали высочайшее искусство владения оружием. Но до конца он доведён не был, и вопрос о превосходстве одного героя над другим вновь остался открытым. Причиной прерывания поединка послужили хитрость одного героя и доверчивость другого. Говоря о хитрости Арджуны, следует уточнить, что это один из редчайших случаев прямой словесной лжи главных героев сказания. Другой пример подобного обмана ранее явил сам Карна: при поступлении в ученье к Парашураме он также назвался брахманом. Но и здесь находим зеркальное отношение вечных соперников: Карна был разоблачён и за ложь предан проклятию (которое станет одной из причин его поражения и гибели в грядущем главном поединке с Арджуной), тогда как Арджуне ложь сошла с рук, и благодаря ей он одержал победу над Карной на сваямваре.
Пока только заметим, что в сказании, помимо указанных случаев лжи Арджуны и Карны, а также упомянутого ранее случая с царицей Сатьявати (см. гл. 1), есть ещё всего один пример сознательной словесной лжи, и также с корыстной целью: на пятнадцатый день битвы на Курукшетре Царь справедливости Юдхиштхира скажет Дроне, что его сын убит, и это приведёт к отчаянию и гибели престарелого наставника, что и было целью обмана. При этом приверженности царей правде придаётся особое значение, вот что говорит царь Друпада своему зятю и молодому коллеге Юдхиштхире: «…Царям (более) приличествует правда, нежели жертвоприношение и благочестивые дела; поэтому не следует говорить неправду» (Мбх I, 187, 6). Дело, разумеется, не только в личной правдивости монарха, но в общепринятом представлении о том, что правитель олицетворяет принцип правды и является гарантом закона и справедливости:
«Король борец с бесчестьем: он
Обязан охранять закон…»
(Кретьен де Труа. «Эрек и Энида» 1797–1798. М. 1980).
Возвращаясь к зеркальным подобиям друг друга – Карне и Арджуне, – отметим, что оба героя на протяжении жизни при всяком удобном случае с подозрительной настойчивостью будут декларировать неизменную приверженность правде, «забывая» о своей лжи; примеры подобных заявлений будут приведены в своё время.
Сваямвара закончилась счастливо для Пандавов. По требованию Кришны (первый пример его судьбоносного вмешательства в дела кузенов) цари-женихи также прекратили сражение. Драупади радостно избрала победителя, с улыбкой последовала за Арджуной и Бхимасеной в дом горшечника и поступила в распоряжение Кунти. Здесь Кришна с братом Баларамой навестили Пандавов и представились им; создается впечатление, что это первая встреча Пандавов с кузенами. «Аджаташатру» (Юдхиштхира – А. И.) «… спросил Кришну: «Каким образом мы все, живущие здесь скрытно, были узнаны тобою, о Васудева?»» (Мбх I, 183, 6). По этой версии именно в момент тожества Пандавов происходит личное знакомство пары божественных героев – «двух Кришн», как их часто аттестует сказание. [Уже во введении Дхритараштра сообщает о «парности» героев как аватары двух божественных мудрецов-воплощения Вишну: «…Я услышал от Нарады во время его рассказа, что Кришна и Арджуна, оба они – Нара и Нараяна и что он всегда видит их в мире Брахмы…» (Мбх I, 1, 117)]. В дальнейшем визиты Кришны к Пандавам и, в частности, его контакты с Арджуной, часто будут сопряжены с поворотными моментами жизни первого витязя и его братьев. Следует отметить, что в сказании наличествует и другая версия знакомства «двух Кришн»: уже после битвы Нарада в беседе с Юдхиштхирой как об известном факте упоминает «о дружбе с самого детства между Владетелем лука Гандива» (Арджуна – А. И.) «и Васудевой» (Кришна – А. И.) (Мбх XII, 2, 7). Кроме того, позже выяснится, что Баларама был наставником (юных?) Бхимасены и Дурьйодханы в искусстве владения палицей (Мбх IX, 53, 37). Очевидно, сказание усиливает эффект матримониального триумфа Пандавов, дополняя его торжественным знакомством с героями-кузенами, и ради этого «забывает» о предшествовавших контактах двух групп родичей.
В силу ряда обстоятельств, рассмотрение которых выходит за рамки нашего исследования, Драупади станет общей женой пятерых братьев, но сказание не оставит сомнения в том, кто действительно завоевал красавицу и стал её избранником: «А Кришна» (Драупади – А. И.), «видя пронзённую цель и Партху, подобного Шакре» (Индре – А. И.), – «в белом покрывале и с гирляндой цветов пошла, улыбаясь, навстречу сыну Кунти. И этот исполнитель необычайного подвига, выиграв её победою на арене…покинул арену, и его супруга последовала за ним» (Мбх I, 179, 22–23) (курсив наш – А. И.). Итак, сказание называет Драупади супругой Арджуны и подчёркивает, что именно за ним последовала царевна, хотя в сражении участвовал и Бхимасена; он же сопровождал Драупади домой он вместе с Арджуной.
Победа Арджуны на сваямваре была сразу же отмечена небесными знамениями: «Тогда в воздушном пространстве раздались клики… И боги пролили дождь из дивных цветов на голову Партхи, сокрушителя врагов…И пролились там со всех сторон ливни цветов» (Мбх I, 179, 17–18). Можно видеть, что небо сначала указало на победителя (цветы на голову Арджуны), а затем ливнями цветов «со всех сторон» отметило космическое значение всего ритуала и возникшего в его результате брачного союза. Сходными знамениями отмечено бракосочетание первого витязя другого индийского сказания – Рамы – с Ситой:
««Прекрасно! Прекрасно!» – со всех сторон
Послышались крики богов и риши,
Прозвучал грохот барабанов,
И с неба посыпался дождь цветов.
… Слышались звуки музыки,
Плясали сонмы апсар,
Нежно пели гандхарвы…»
(«Рамаяна» I, 73, 28–29, 37–38).
Очевидно, наличие небесных знамений в обоих случаях связано и с грядущим необходимым небу подвигом великого героя, и с потусторонним происхождением его суженой, предназначенной по замыслу неба стать невольной причиной этого подвига.
Между тем в сюжете сваямвары Драупади сказание старательно разрабатывает всё разнообразие вариантов мотива героя-аутсайдера, не упуская ни увода невесты победителем, сохраняющим инкогнито, ни последующего узнавания и отложенного апофеоза героя. Естественно, запоздавшее «разоблачение» героя придаёт повествованию дополнительный драматизм, и делает триумф героя ещё ярче. Этот расхожий мотив присутствует в самых разных традициях. Король данов Хадинг, «узнав однажды, что дочь короля нидеров Хаквина Регнильда обещана в жёны какому-то великану… пришёл в негодование от этого позорного дела… Отправившись в Норвегию, он убил там этого домогавшегося девушки королевской крови мерзкого великана…Не знавшая, кем был её покрытый многочисленными ранами благодетель, девушка… старалась излечить его. И, чтобы… не забыть о нём, в его рану на голени она вложила колечко, оставив таким образом на нём отметину. Впоследствии отец даровал ей право выбрать себе мужа. И когда молодые люди собрались на пир, она принялась тщательно осматривать их тела… Отвергнув всех прочих, благодаря спрятанному кольцу, она узнала Хадинга и обняла его, выбрав себе в мужья…» (Саксон Грамматик. «Деяния данов» 1.8.13. М. 2017). Так Кухулин спасает королевну Руада, назначенную в дань фоморам (хтонические существа ирландских сказаний), та позже узнаёт его по перевязанной ею самой ране героя и король предлагает Кухулину дочь в жёны («Сватовство к Эмер». «Саги об уладах». М. 2004).
В соответствии с этим каноном, Арджуна и Бхимасена уводят Драупади, не представившись тестю. Интрига усиливается, когда на прямой вопрос посланного Друпадой жреца о происхождении семьи победителя Юдхиштхира решительно отказывается подтвердить или опровергнуть робкие надежды царя: «Тут нечего говорить ни относительно его касты, ни образа жизни, ни рода и семьи, ибо вопросы эти разрешены натянутым луком и пронзённой целью» (Мбх 1,185,23). Встревоженный Друпада находится в неведении о происхождении победителя сваямвары, а брат-близнец невесты выслеживает Арджуну и Бхимасену. Подслушав под окном разговор Пандавов о сражениях и оружии, новоиспечённый шурин с облегчением убеждается, что его зятья – отнюдь не нищие брахманы, но «быки среди кшатриев», и непостижимым образом приходит к смелому предположению, что это именно Пандавы. Как это подтвердить? Рассмотрим сходный классический сюжет. Чтобы узнать Ахилла, по воле его матери Фетиды жившего среди дочерей скиросского царя Ликомеда переодетым в женское платье, хитроумный Одиссей, наряду с украшениями, выставил перед девицами оружие, и Ахилл выдал себя:
«Дикий Ахилл, лишь заметив вблизи сияющий ярко
Щит, на котором битвы чеканены были, и дротик,
Весь покраснел, и ярость войны на лице проявилась.
Он зарычал, безумно задвигал глазами, и кудри
Дыбом поднялись, очистив чело. Ни к чему уж заветы
Матери строгой…»
(Стаций. «Ахиллеида» I, 852-7. М. 2011).
И в случае Пандавов воинственной беседой героев, выдающей их варну, сказание не ограничилось. Пригласив родственников жениха, Друпада приказал разложить во дворце разнообразное добро. Разумеется, из всего богатства, предложенного их вниманию, Пандавы «занялись предметами военного снаряжения. Заметив это, сын Друпады и сам царь вместе с главными советниками… с радостью установили, что это сыновья Кунти, сыновья и внуки царей» (Мбх I, 186,14–15).
Свадьбе Пандавов с Драупади посвящено отдельное «Сказание о бракосочетании». Для нас представляет интерес следующая сцена. Во дворце царя панчалов Кунти, принимая знаки почитания от женщин двора, торжественно наставляет новобрачную; наставление звучит как пророчество. Основные положения этого пророчества-заклинания (любовь супругов и преданность им, рождение сыновей, долгая жизнь в супружестве, участие в жертвоприношениях, почитание гостей, передача богатства во владение брахманам) (Мбх I, 191, 5-12) близко воспроизводят соответствующие пункты из свадебного гимна «Ригведы» («Ригведа» X, 85, 23–27. Мандалы IX–X. М. 1999), представляющего древний мифологический образец свадьбы. После сцены апофеоза Кунти и наставления новобрачной царица-мать уже никогда не выступит главой и водительницей семейства Пандавов, знаменуя их переход к зрелости. Отныне роль наставника и водителя братьев-героев возьмёт на себя их божественный кузен Кришна.
Помимо приведённой выше сцены, сказание тщательно описывает, как в течение пяти дней Пандавы один за другим под руководством домашнего жреца сочетаются с общей женой, и её девственность чудесным образом восстанавливается для очередного мужа (Мбх I, 190,13–14). Данный деликатный аспект бракосочетания Драупади также находит параллель в указанном гимне, в качестве важной части свадебного ритуала специально упоминающем дефлорацию («Ригведа» X, 85, 28. Мандалы IX–X. М. 1999), которой, как известно, придавалось исключительное магическое значение (традиционные представления об «обезвреживании» девицы настолько универсальны, что не требуют дополнительного комментария). Отчасти резюмируя сказанное выше, можно заключить, что брак Пандавов с добытой Арджуной невестой не только происходит по замыслу богов (т. е. предполагает некую космическую цель), но и следует освящённому авторитетом Вед небесному образцу.
11. Обретение царства
«Хродгар возвысился
в битвах удачливый…
выросло войско
из малой дружины
в силу великую.
Он же задумал
данов подвигнуть
на труд небывалый:
хоромы строить,
чертог для трапез,
какого люди
вовек не видывали…»
«Беовульф» 64–70.
О женитьбе Пандавов на Драупади становится известно Дхритараштре, и старый царь после бурных дебатов с советниками, родичами и старейшинами приглашает некстати «воскресших» племянников с матерью и молодой женой прибыть в столицу Кауравов. Судьбоносное решение Пандавов с Кунти и Драупади отправиться в Хастинапур принято с участием Кришны. После почётного приёма царь под давлением Бхишмы предлагает Юдхиштхире полцарства, с отменной откровенностью мотивируя свою щедрость: «… Дабы не возникло снова раздора у вас (с моими сыновьями), отправляйся в Кхандавапрастху. Ибо, когда вы будете жить там, никто не сможет обижать вас, охраняемых Партхою» (Арджуной – А. И.), «подобно тому, как боги (охраняются) Громодержцем» (Мбх I, 199, 24–25). Характерная деталь: и старый царь отмечает особую роль Арджуны в качестве первого воителя Пандавов, которому предстоит защищать царя Юдхиштхиру, семейство и вновь обретённое царство; неслучайно и уподобление Арджуны его небесному отцу – архетипическому кшатрию.
Для истолкования дальнейших деяний Арджуны важно понимать, что за «полцарства» получили герои. Очевидно, это территория в глуши: доставшаяся им доля царства Кхандавапрастха носит говорящее название – область леса Кхандава. Действительно, Пандавам выделена дикая местность, возможно, вовсе лишённая населения: «И, вняв тому слову царя и поклонившись ему, все быки среди мужей отправились тогда в тот дремучий лес… На священном и благоприятном месте… совершив очистительные обряды, стали строить город» (Мбх I, 199, 26, 28). Наконец обретшие царство Пандавы не унывают и основывают на берегу Ямуны прекрасную столицу, названную Индрапрастхой в честь небесного отца Арджуны. Дарованная Дхритараштрой территория, очевидно, с обременением – необходимостью вести пограничные войны с окрестными царями: «Покорив своих врагов, премудрые сыновья Панду, преданные закону и правде, жили там в великом счастье» (Мбх I, 200, 7) (курсив наш – А. И.). Причём дело не (только) в экспансионистском задоре Пандавов, о чём пойдёт речь ниже, но в планах старого царя и Бхишмы: «Живя в Индрапрастхе, Пандавы по велению царя Дхритараштры и сына Шантану убили других царей» (Мбх I, 214, 7) (курсив наш – А. И.). Возможно, любезно предоставленная Пандавам территория и вовсе не контролировалсь правителем Кауравов? Это обычная часть биографии и подвигов выдающихся воинов героического эпоса. В сходном положении находится великий франкский герой; император Людовик Благочестивый жалует Гильому фьеф, который тот должен отвоевать у неверных в далёкой и неподвластной «щедрому» сюзерену Испании:
«Пожалуйте Вальсур мне, государь,
И город Ним, что крепок и богат.
Оттуда изгнан будет мной Отран.
Язычник и французов лютый враг…
Я большего не попрошу у вас»
(«Нимская телега» XX, 494-7, 500)(курсив наш – А. И.).
Как видим, Гильом сам вызывается отвоевать владения у сарацин (правда, только после того, как достойного графства в «милой Франции» ему не нашлось). Очевидно, это признак великого героя и верного вассала: обрести владения в боях, одновременно увеличив территорию, подконтрольную сюзерену. Аналогично, король Кастилии Альфонс любезно оставляет под властью испанского героя Сида Кампеадора Валенсию, отвоёванную Сидом у мавров («Свадьба дочерей Сида». «Песнь о Сиде» М.-Л. 1959).
Итак, обретение Пандавами царства связано с успешными захватническими походами под предводительством Арджуны. Кроме того, оно происходит после и, опосредованным образом, вследствие завоевания Арджуной жены, ведь именно услыхав о сваямваре Драупади Дхритараштра признал племянников и призвал их на царство. Более того, именно в результате сваямвары Пандавы приобрели могучего союзника в лице царя Друпады, и этим также может объясняться сговорчивость старого царя Кауравов. В обустройстве царства Пандавов важная роль отведена Кришне: «Предводительствуемые Кришной, непоборимые Пандавы, явившись туда, украсили это место, как небеса» (Мбх I, 199,27) (курсив наш – А. И.). Наше предположение об отсутствии населения в диком краю косвенно подтверждается рассказом о заселении основанного Пандавами города: «И туда приходили дваждырождённые…лучшие из знающих Веды, и знатоки всех языков… Туда стекались купцы из различных стран… Туда на жительство приходили также знатоки всех видов искусств» (Мбх I, 199, 37–38). Но, самое главное, «как громадная куча облаков, пронизанная молниями, сверкал там на красивом и благоприятном месте дворец потомков Куру, полный богатства и подобный жилищу владыки сокровищ (Куберы)» (Мбх I, 199, 36). Сказание придаёт обретению Пандавами дворца такое значение, что обращается к этой теме дважды. Помимо краткого упоминания, приведённого выше, мы находим подробный рассказ о постройке демоном-зодчим Майей дворца, «какого не мог бы воссоздать, даже рассмотрев его со всем вниманием, никто из людей во всём этом земном мире». Эта постройка затеяна через двенадцать лет после обретения царства и первого упоминания о дворце Пандавов; очевидно, речь идёт о новом проекте. Кстати, идея постройки нового дворца и его базовые параметры («небесные, асуровы и человеческие») предложены Кришной. А демон был готов оказать услугу Арджуне, спасшему его во время сражения с Индрой (см. гл. 15), то есть и этим достижением Пандавы обязаны Арджуне. [Позже сказание сообщит: «Партха» (здесь Арджуна – А. И.), «получив превосходнейший лук и два неистощимых колчана, колесницу, древко знамени и дворец собраний, сказал Юдхиштхире…» (Мбх II, 23, 1) (курсив наш – А. И.)]. Подробному описанию проектирования и строительства дворца, занявшего четырнадцать месяцев, и его украшению небесными сокровищами сказание отводит три главы Сабхапарвы. Разберёмся, в чём значение этого мотива, очевидно, важного для полной картины достижений героя.
В фольклорных традициях самых разных народов дворец представляется сакральным символом монаршей власти. Поэтому мотив постройки или (при)обретения дворца универсален и находит отражение в сказаниях о многих земных владыках. Вот описание палат датского конунга, возведённых им после военных побед:
«В холмах воссияла
злато слепящая
кровля чертога,
жилища Хродгара:
под небом не было
знатней хоромины,
чем та, озарявшая
окрестные земли»
(«Беовульф» 309–312. М. 1975).
Рассматриваемый мотив присутствует и в мифах о богах, обретших верховную власть в своём пантеоне [e.g., о «силаче» Ба’лу угаритских мифов («Поэма о постройке дворца для Ба’лу», табл. V. «О Ба’лу». Угаритскиие поэтические повествования. М. 1999) или о Мардуке, после военной победы над древними богами возглавившем сонм вавилонских богов («Энума илиш», табл. 6. «Когда Ану сотворил небо». Литература древней Месопотамии. М. 2006)]. Этот признак обретения суверенной власти настолько универсален, что даже чудовище Асаг, временно узурпировавшее власть богов Шумера, спешит обустроить достойное пристанище:
«Боги всех городов склоняются пред его силой.
…Он уж престол построил, руки его не лежат без дела»
(«Нинурта и Асаг», 40–41. Шумеро-аккадский эпос Нинурты. СПб. 2023) (курсив наш – А. И.).
С мотивами утверждения во власти и постройки жилища оказываются сюжетно сцеплены не только победы, но и женитьба героя, о чём прямолинейно свидетельствует исландская сага: «…Захотел Эймунд посетить свои владения, и берёт большое и хорошо снаряжённое войско… Вот идёт Эймунд из Гардарики» (Русь – А. И.) «с большим почетом… и приходит теперь в Свитьод» (Швеция – А. И.), «и утверждается там в своем государстве и владениях, и тотчас задумал он жениться… Вот живёт Эймунд в своем государстве, управляет им и распоряжается, как подобает конунгу, и расширяет свое государство, становится у него всё больше людей. Он велит построить себе большой зал и достойно убрать его, и каждый день там накрывали стол для многих людей…» («Сага об Ингваре Путешественнике» М. 2002) (курсив наш – А. И.). Здесь особо отмечена социально-политическая функция жилища вождя как места собраний (ср. с залом Собрания Кауравов).
Выделенный нами в саге набор мотивов важен для изложения нашей темы и составляет, очевидно, устойчивый комплекс; его можно усмотреть и в ближневосточной традиции. «И пошёл Давид и люди его на Иерусалим… Давид взял крепость Сион… И поселился Давид в крепости, и назвал её городом Давидовым… И преуспевал Давид и возвышался, и Господь Бог Саваоф был с ним. И прислал Хирам, царь Тирский, послов к Давиду и кедровые деревья и плотников и каменщиков, и они построили дом Давиду. И уразумел Давид, что Господь утвердил его царём над Израилем и что возвысил царство его… И взял Давид ещё наложниц и жён из Иерусалима… И родились ещё у Давида сыновья и дочери» (2 Цар 5:6–7, 9-13) (курсив наш – А. И.). В этом отрывке нас интересуют выделенные курсивом взаимосвязанные (как и у конунга Эймунда, vide supra) обстоятельства жизни героя сказания, сделавшего головокружительную карьеру, – пастушка, царского зятя, разбойника, инсургента и, наконец, царя Давида. Перечислим эти обстоятельства.
1. Обретение царства, причём с санкции Господа (ср. с участием Кришны в случае Пандавов, т. е. с обязательным благословением небесных сил); важным фактором обретения царства служат победоносные военные предприятия (ср. с Пандавами, покорившими окрестных царей). Можно думать, что необходимое для военных побед и обретения царства покровительство неба, это не измышления панегиристов и сказителей, но отражение универсальных взглядов традиционных обществ. Вот как соратники Александр Македонского рассматривали источник его побед: «Им уж давно казалось, что он ничего не предпринимает без божественного содействия: всюду сопутствовала ему фортуна…» (Курций Руф. «История Александра Великого Македонского» кн.1, VI, 18. М. 2023).
2. Очевидным символом утверждения героя в новом статусе является постройка жилища, достойного монарха (ср. великолепный дворец в Индрапрастхе).
3. Координированные с обретением царства матримониальные планы.
Внутри этой универсальной схемы возможны вариации и причинно-следственные инверсии. Франкский герой Гильом Оранжский обретает графство (т. е. фьеф, а не суверенное королевство), отвоевав у неверных Ним и Оранж, а заодно с последним, то есть как непосредственное следствие своих военных успехов, приобретает роскошный мавританский дворец Глорьет и прекрасную сарацинку Орабль – свою будущую жену. Указанные достижения Гильома происходят в результате победоносной войны с басурманами, то есть также Божьим попечением.
У западных семитов многоженство не возбранялось, и победоносный Давид, утвердившись на царстве, не только строит достойное жилище с привлечением заграничных мастеров и импортных стройматериалов, но и расширяет гарем и обзаводится дополнительным потомством. Сцепленность рассматриваемых мотивов универсальна, о чём свидетельствуют и японские анналы. Божество Аматупико-по-но ниниги-но микото, спустившись с небес и пройдя много земель, находит подходящую местность, затем требует и получает от местного «хозяина» в распоряжение страну: «Тут есть страна. Поступай с ней по своему изволению». Дальше последовательность событий следует общему образцу: «Возвёл тогда царственный внук» (титулование божества – А. И.) «дворец и там поселился. Потом вышел он на берег моря и увидел там красавицу…Рек царственный внук: «Я хочу взять тебя в жёны»» («Нихон сёки», свиток II, 9.2. Т. 1, СПб. 1997).
В случае Пандавов речь идёт не об индивидуальном герое, а о пятерых, между которыми мы отметили «разделение труда». Женой, добытой Арджуной при участии Бхимасены, обладают все братья; победоносные войны ведут четыре младших брата с Арджуной во главе; царская власть достаётся старшему брату; построенный по настоянию Кришны демоном-архитектором (который обязан жизнью Арджуне) волшебный дворец делят все братья (хотя принадлежит дворец царю Юдхиштхире), а главному витязю Пандавов, как и Давиду, предстоят новые матримониальные свершения, которые будут рассмотрены в следующей главе. При этом сказание неустанно напоминает аудитории, что основным бенефициаром указанных достижений является Царь справедливости, тогда как достижения принадлежат его первому витязю: «Партха, обретя… дворец собраний, сказал Юдхиштхире: «Лук… сторонники и владения, слава и мощь – все это, всегда трудно достижимое, хотя и желанное, добыто мною, о царь!»» (Мбх II, 15, 6–7) (курсив наш – А. И.). Особое значение этому утверждению придаёт то тот факт, что фраза об обретении дворца собраний дословно повторяется сказанием ещё раз (Мбх II, 23, 1). По аналогии с сюжетом о царе Давиде, воспоследует и обзаведение Пандавов наследниками.
Подводя итог обретению Пандавами царства, сказание вновь упоминает особую, хотя и до поры не формулируемую явно, роль их божественного кузена: «А герой Кешава» (Кришна – А. И.) «…поселив там Пандавов. с их дозволения отправился тогда в Дваравати» (столица ядавов – А. И.) (Мбх I, 199, 50) (курсив наш – А. И.). Отмеченную нами роль Кришны-агента неба, покровительствующего Пандавам, осознают и персонажи сказания. Вот как Юдхиштхира обращается к божественному кузену: «Ведь ты никогда не (стоишь) во главе тех, от кого отворачивается Лакшми» (богиня, персонифицирующая царскую удачу-А. И.) (Мбх II, 18,10).
12. Покаяние и побочные матримонии
«Афанасий Иванович женился тридцати лет, когда был молодцом и носил шитый камзол; он даже увёз довольно ловко Пульхерию Ивановну, которую родственники не хотели отдать за него…»
Николай Гоголь «Старосветские помещики»
Благоденствующие в своем дворце Пандавы по совету божественного мудреца Нарады устанавливают правила общения с женой, «чтобы не возникло… тут раздора»: ни один из братьев не должен входить к другому, уединившемуся с Драупади. Нарушитель подвергнется покаянию – двенадцатилетнему изгнанию с обетом полового воздержания. Адржуне презрел мудрое правило, когда его защиты от грабителей потребовал брахман: оружие хранилось в покое, где уединился Юдхиштхира с женой. Герой нарушил tete-a-tete царской четы, взял оружие, наказал грабителей и вернулся во дворец объявить об уходе в изгнание. На замечание Юдхиштхиры, что он извиняет младшего брата и не требует наказания, Арджуна высокомерно возразил: ««Не должно соблюдать закон посредством самообмана», – так я слышал от тебя. Ия не отклонюсь от правды. В правде я имею оружие» (Мбх 1,205,29) (курсив наш – А.И.). Очевидно, герой не кривил душой, просто он своевременно «забыл» о своей лжи Карне на сваямваре Драупади. На протяжении оставшейся долгой и полной приключений жизни он действительно больше не позволит себе прямого словесного обмана, хотя совершит ряд вполне предосудительных поступков, в основном на поле боя и преимущественно по наущению Кришны.
В лесном изгнании покаянный Арджуна усердно посещает места священных омовений и, кажется, искренне намеревается соблюдать обет воздержания, но результат будет прямо противоположным – мы увидим преувеличенный эротизм героя, далеко превосходящий достижения его братьев. Значительная сексуальная мощь и/или привлекательность являются важным эпическим мотивом, маркирующим выдающегося героя в пору его молодости/взросления в сказаниях разных народов. Вот сообщение саги о Кухулине, первом витязе Ирландии: «Превыше всех прочих любили его женщины Улада за ловкость в играх, отвагу в прыжках, ясность ума, смелость речей, прелесть лица и ласковость взора…Задумались тогда улады, как быть им с Кухулином, ибо уж слишком любили его их жёны и дочери, а юноша в то время ещё не выбрал себе жену…Думали улады, что, имея добрую и заботливую жену, не станет он соблазнять их дочерей и женщин» («Сватовство к Эмер». Саги об уладах. М. 2004). Реноме героя подтверждает его возлюбленная: «…Нет среди них» (женщин Улада – А. И.) «ни одной, которая бы не любила тебя и не принадлежала тебе хоть частью» («Болезнь Кухулина и единственная ревность Эмер». Там же). Не отстаёт от Кухулина и главный фаворит Каллиопы: Геракл в течение пятидесяти ночей сочетался с пятьюдесятью дочерьми беотийского царя Феспия, причём в подтверждение мощи героя каждая царевна в положенный срок родила сына (Аполлодор «Мифологическая библиотека» II, 4, 9-10. Л. 1972), а две принесли по двойне (Павсаний «Описание Эллады» IX, 27, 6. М. 2002). Откровенно живописует достижения юного красавца финское сказание:
«Так весёлый Лемминкяйнен,
Молодец тот, Каукомъели,
Оборвал смешки красавиц,
Прекратил девиц насмешки:
Ни одной не миновало,
Ни одной из дев невинных,
Чтобы он её не обнял,
Чтоб не переспал он с нею»
(«Калевала» XI, 3)
О древнейшем эпическом персонаже – великом шумерском герое царе Урука Гильгамеше – сказание сообщает, ссылаясь на экспертное мнение блудницы Шамхат:
«…Прекрасен он мужеством, силой мужскою,
Несёт сладострастье всё его тело…»
(«О всё видавшем», таб. 1, V, 16–17. М.-Л. 1961).
Готовая проявиться сексуальная мощь и подчёркиваемая мужская привлекательность Арджуны имеют трансцендентный источник: это естественное наследие его небесного отца, в своём ведическом аспекте бога грозы и освободителя мировых вод, воплотившего силы плодородия.
Покаянные странствия Арджуны неожиданно направляются в новое русло, когда во время его ритуального омовения в священной Ганге с целью ублажить усопших предков царевна нагов [змеи-оборотни индийских мифов (рис. 1)] Улупи увлекает прекрасного витязя в подводное царство своего отца (очевидный катабасис героя) и недвусмысленно требует: «Осчастливь же меня, терзаемую из-за тебя богом любви». Речь идёт о союзе гандхарва, вот как характеризует свои романтические намерения сама Улупи: «У меня нет никого другого, отдайся же мне тайно» (Мбх I, 206, 20). Прекрасная царевна-оборотень действительно одинока, позже сказание сообщит о её вдовстве (Мбх VI, 86, 7). Препираясь с влюблённой дамой в не слишком убедительной попытке соблюсти целибат, Арджуна между прочим замечает: «Никакая неправда и ранее никогда не изрекалась мною» (Мбх I, 206, 22), – но против чар искусительницы устоять не может, тем более, что в случае его отказа Улупи угрожает расстаться с жизнью. Проведя с возлюбленной ночь, Арджуна покидает царевну-змею ради новых приключений. Улупи родит сына-змея Иравана, который, применяя колдовские способности оборотня на пользу Пандавов, будет доблестно сражаться и погибнет на Курукшетре.
Рис. 1. Статуи нагов
Чтобы оценить значение краткого союза Арджуны с Улупи, расссмотрим сходное по природе романтическое приключение, которое традиция приписывает греческому герою в стране скифов: «Геракл… прибыл в землю по имени Гилея. Там в пещере он нашёл некое существо смешанной природы – полудеву, полузмею. Верхняя часть туловища от ягодиц у нее была женской, а нижняя – змеиной. Увидев её, Геракл с удивлением спросил, не видала ли она где-нибудь его заблудившихся коней. В ответ женщина-змея сказала, что кони у неё, но она не отдаст их, пока Геракл не вступит с ней в любовную связь» (Геродот. История IV, 9. Л. 1972) [в пантеоне скифов действительно присутствовала змееногая богиня (рис. 2)].
Рис. 2. Скифская змееногая богиня земли и плодородия
Змеи во многих культурах являются символом плодовитости, и в архаичных сказаниях связь со змеёй (и вообще с существом чуждой природы) демонстрирует сексуальную мощь героя. Кроме того, таким образом сказание подчеркивает сверхчеловеческую природу персонажа, безнаказанно нарушающего общепринятые нормы поведения простых смертных, для которых разрешённые половые контакты повсеместно были ограничены не только противоположным полом, но и своим видом. Вот предписание Ветхого Завета: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость. И ни с каким скотом не ложись, чтоб излить семя и оскверниться от него… это гнусно» (Лев 18:22–23). Сходные запреты находим в древнеиндийской традиции: «Мужчине, имевшему сношение с самкой животного», предписывается особое покаяние («Зоны Ману» XI, 174. М. 1992), включающее такие неприятные процедуры, как «питание коровьей мочой и коровьим помётом» (там же, 213).
Видимо, в соответствии с этими нормами в «Махабхарате» соединение мужчины с самкой чуждой природы является редчайшим исключением, происходит только с лесными аскетами, а не с рядовыми людьми, но и для этих незаурядных персонажей требует оправдывающих обстоятельств. Знаменитый вставной сюжет о об аскете Ришьяшринге, рождённом ланью от брахмана-мудреца Вибхандаки, «через совершенство обретшего знание Атмана», оправдывает последнего отсутствием собственно соития (лань выпила воду, куда почтенный риши излил семя) (Мбх III, ПО, 13–18). Другой пример ещё красноречивее. «Царь Панду, бродя в дремучем лесу, населённом антилопами и хищниками, увидел вожака стада антилоп, сочетавшегося с самкой… То был… (не кто иной, как) богатый аскетическими подвигами, блистательный сын мудреца, который под видом антилопы-самца сочетался со своею супругой» (Мбх I, 109, 5, 7) (курсив наш – А. И.). Аскет сообщает царю: «Ведь я отшельник, по имени Киндама, несравненный по своим аскетическим подвигам. Стыдясь людей, я совершил соитие с антилопой» (Мбх I, 109, 26) (курсив наш – А. И.). Необходимость оправдания подобных действий даже самых «заслуженных» аскетов позволяет предположить, что фривольное обращение с особями чуждых видов ограничено наиболее древними слоями сказания и без серьёзных оговорок допустимо только для мифологических персонажей, к коим в рассматриваемом эпизоде следует отнести Арджуну. Но даже такие выдающиеся и отменно мифологизированные герои, как Арджуна и Геракл, нуждаются в некотором оправдании соития с женщиной-змеёй: первый уступает угрозе самоубийством влюблённой красавицы, второй – шантажу похищенными конями. Принуждение героя к соитию с феминой змеиной природы достигает предельного выражения в позднем варианте этого сюжета в южнославянском эпосе, где о плодовитости союза речи уже не идёт, но сохраняется мотив соблазна хтонической искусительницы:
«Лицом хороша змеиха,
Когда на нее глянули,
Лицо ее светит, как солнце.
Стан у нее тонкий,
Коса у нее золотая»
(«Овчар и змеиха». Песни южных славян. М. 1976).
В пережиточном варианте мотив соития со «змеихой» уже безусловное зло, и сербского героя ведовством спасает его матушка с помощью «травы от змеев, отсушки» (там же).
Как видим, Арджуна не только вступает в связь с потусторонней барышней (Драупади) и дамой нечеловеческой природы (Улупи, в этом случае даже совершая катабасис), но и обзаводится неземным потомством. Далее, союз с Улупи и рождение ею сына, которого отец увидит только через много лет на поле боя, знаменует ряд матрилокальных браков героя; о значении этого обстоятельства его семейной жизни будет сказано ниже, но здесь уместны некоторые предварительные замечания. Мотив матрилокального брака героя может служить самостоятельным авантюрным сюжетом (e.g., заблудившийся в лесу конунг Гаути и девица Снотра «Саги о Гаутреке»). Но «Махабхарата» ни в одном из сюжетных звеньев о матрилокальных союзах Арджуны этой привлекательной возможностью не пользуется; очевидно, в применении к первому витязю цель данных сюжетов иная. Пока только отметим, что матрилокальность браков может использоваться сказаниями как способ организовать полигамную брачную жизнь героя (в качестве мерила его сексуальной мощи): «У Харальда конунга было много жен и много детей…Дети Харальда конунга воспитывались там, где жила родня их матери» (Снорри Стурлусон «Сага о Харальде Прекрасноволосом» XXI. «Круг земной» М. 1980).
При посещении царя Маналуры Читраваханы Арджуна, «увидев прекраснобёдрую дочь Читраваханы…влюбился в неё. Явившись к царю, он объявил ему о своём намерении» (Мбх I, 207,16) (курсив наш – А. И.). Выделенный курсивом эпитет подчёркивает «плодородные» достоинства невесты, как это было в случае Кунти при обсуждении её потомства от богов. Союз Арджуны с Читрангадой, очевидно, предполагает брак асура, так как обсуждается выкуп за невесту, и царь ставит оригинальное условие: «Да будет твоим свадебным подарком то, что (сын), родившийся от неё, пусть станет здесь продолжателем рода» (Мбх I, 207, 22) (курсив наш – А.И.). Можно видеть, что и этот брак Арджуны матрилокален, а наследование царства матрилинейно: с принцессой Маналуры Арджуна провёл три года, а когда через некоторое время снова наведался туда, его юный сын Бабхрувахана уже правил страной.
Затем следует встреча с пятью апсарами, которые за фривольное поведение были на сто лет превращены в огромных крокодилов; Арджуна не испугался страшных рептилий и освободил их от заклятия. Приключение напоминает известный фольклорный сюжет о расколдовывании спящей красавицы, но в данном случае освобождение от чар несёт не всякий заезжий прекрасный принц – роль магического избавителя, по слову божественного риши Нарады, обращённому к апсарам, предвещана именно Арджуне: «…Тигр среди мужей – Дхананджая, сын Панду, одарённый чистой душою, скоро избавит вас от этого несчастья; тут нет сомнения!» (Мбх I, 209,18). Герой не подвёл: «И вытащенный (на берег) достославным Арджуной крокодил тот обратился в прекрасную женщину, украшенную всеми украшениями. Очаровательная, наделённая божественными формами…она сияла красотою» (Мбх I, 208, 10–11). Опасная процедура – ведь сначала требуется вступить в схватку с безжалостным хищником – повторена пять раз.
Важнейшая из побочных матримоний Арджуны оказывается, как и обретение Пандавами царства, связана с Кришной. Здесь Кришна впервые выступает не в роли величественного покровителя и наставника Пандавов, но в роли близкого друга и побратима Арджуны. Кришна неожиданно посетил Арджуну в пору его изгнания и после дружеских объятий пригласил кузена в увеселительную поездку. Дальше события следуют привычному сценарию: в столице ядавов любвеобильный герой узрел сводную сестру Кришны Субхадру и «лишь только Арджуна увидел её, им овладел бог любви» (Мбх I, 211, 75). Кришна даёт побратиму дельный совет: «Уведи силою мою прекрасную сестру, ибо кто знает, что она задумала сделать на сваямваре?» (Мбх I, 211, 23).
Далее сказание, несмотря на сходный с предыдущим браком зачин, отклоняется от общей схемы и вводит драматические детали, подчёркивая богатырский характер данного сватовства. Испросив и получив согласие на очередной брак от Юдхиштхиры (всё сделано в срочном порядке с помощью гонцов), герой в полном вооружении подстерёг Субхадру «и насильно посадил в свою колесницу. И, схватив деву с ясной улыбкой, тигр среди мужей отправился тогда на быстролётной колеснице в свой город» (Мбх I, 212, 8); пример брака ракшаса. Похищение было предпринято не зря: дополнительные сведения, содержащиеся в «Хариванше», говорят о наличии у Субхадры жениха. При виде похитителя «вооружённая охрана с криком убежала». После предшествовавших мирных и относительно безопасных любовных приключений героя (даже катабасис с Улупи не выглядел опасным предприятием) похищение Субхадры – типичное богатырское деяние индоевропейского героического эпоса – призвано напомнить о доблести лихого воителя.
Оскорблённые наглым похищением родичи готовили погоню, но после вмешательства Кришны последовали примирение, свадьба и жительство Арджуны в семье новобрачной в течение года. Здесь находим очередной матрилокальный брак и рождение сына-богатыря Абхиманью, который героически погибнет на Курукшетре, но успеет продолжить почти истреблённую войной династию. Отметим, что сомнения в исходе сватовства, высказанные Кришной, и невосторженное отношение других родичей не уникальны для героических сказаний. Даже величайший греческий герой Геракл оказывался в подобном положении: «…Геракл прибыл к царю Ормению и посватался к его дочери Астидамии. Поскольку он был уже женат на Деянире, дочери Ойнея, то получил отказ». Геракл не растерялся, «захватил город, убил отказавшего ему царя и, взяв себе Астидамию пленницей, вступил с ней в связь» (Диодор Сицилийский. «Историческая библиотека. Греческая мифология» IV, 37, 4. М. 2000). Вскоре неуёмный герой «потерпел неудачу в сватовстве к Иоле», дочери эхалийского царя Эврита, со сходным результатом – город несговорчивого царя разрушен, его сыновья убиты (там же, 5). Очевидно, не менее решительно настроен герой германских сказаний Зигфрид перед сватовством к Кримхильде (см. эпиграф к гл. 10), как и датский герой саги: «Когда Горм возмужал и стал конунгом, он покинул свою страну, чтобы посвататься к дочери Харальда-ярла. А если ярл не захочет отдать ему свою дочь, он решил пойти на него войной» («Сага о йомсвикингах», 2. М.-СПб. 2018). Отец прекрасной Елены спартанский царь испытывает вполне обоснованные опасения: «Видя, что женихов столь великое множество, Тиндарей испугался, как бы не подняли мятеж остальные женихи после того, как выбор падет на одного из них» (Аполлодор «Мифологическая библиотека» III, 10, 8. Л. 1972). И «Махабхарата» не лишена подобного примера: вспомним о попытке недовольных исходом сваямвары Драупади женихов расправиться с Друпадой. Ещё красноречивее другое древнеиндийское сказание, устами царя Джанаки повествующее о войне, развязанной отвергнутыми женихами, не сумевшими даже поднять богатырский лук:
Bepul matn qismi tugad.
