Kitobni o'qish: «Четыре четверти. Учебное пособие для учителей»

От автора

Знакомство с научно-методическим исследованием, изложенным в классическом стиле, требует предварительной подготовки и некоторых волевых усилий. Но у среднестатистического читателя, как правило, нет такой подготовки, так же как и стимула вникать в сложные формулировки, таблицы и схемы. Именно поэтому многие интересные идеи в области педагогики так и не получают широкой огласки и практического применения.

Изложение этих же идей в жанре художественного произведения более понятно неискушенному читателю, но при этом утрачивается лаконичность, точность и обобщенность теории излагаемого вопроса.

Именно эти соображения легли в основу построения книги, которая состоит из двух частей различных жанров: первая является повестью об учителе физики, начинающем работу в деревенской школе, вторая представляет научное исследование проблемы управления саморазвитием учащихся. Одна и та же проблема рассматривается и раскрывается с двух различных позиций: начинающего учителя и ученого-методиста. Каждая из частей является самостоятельным, законченным произведением и может быть прочитана независимо от другой части.

Первая часть, называемая «Четыре четверти», будет интересна учителям и все тем, кого интересуют профессиональные проблемы современной школы. Если после прочтения этой половины книги возникает желание ознакомиться с теоретическим основанием действий, приписываемых молодому педагогу, то можно перейти ко второй части, содержание которой будет полезно исследователям в области педагогики, теории и методики обучения физике, учителям, методистам, работникам управления образованием.

Часть I Повесть об учителе физики

Посвящается всем учителям, которые любят свою работу и не бросают ее, несмотря на неустанную заботу государства.

Mezzo forte

Один год – это много?

Глупый вопрос – для кого как. Для холма, хмуро нависающего над рекой и деревней, – это краткий миг, а для колорадского жука, без прописки проживающего в деревенской картошке, – это целая жизнь: он еще и внучков на картофельном листочке по осени покачать успеет.

А для молодого специалиста, закончившего педагогический университет и приехавшего в эту деревню учителем, – это много? Не знаю. Мне кажется, достаточно. Хотя бы для того, чтобы определиться, нравится ли тебе жить не по астрономическому году, а по учебному, готов ли ты всю жизнь мерить не месяцами, а школьными четвертями, не устанешь ли каждое утро мчаться на работу, именуемую угрожающей аббревиатурой «МОУ СОШ».

Так вот: представленное повествование охватывает один год – учебный.

Один год школы. Обычной общеобразовательной средней школы в глубинной российской деревне.

В этой школе нет Учителя с нимбом над головой, как нет и училки с хвостом и рожками.

В этой школе нет ни героев, ни злодеев, а есть ученики. Ученики, которые учатся, и ученики, которые учат.

Учитель или родитель, читающий эту книгу, не найдет в ней готовых к применению методических рецептов, а получит горчичники новых вопросов. А что вы хотели от молодого специалиста, который не знает, что такое «наполняемость оценок» и как формулируется «триединая цель урока»?

В рассказанной истории нет моей личной жизни. Не потому, что она у меня отсутствует или мне есть что скрывать. Пожалуйста: у меня была городская девушка Настя, потом, когда я начал учительствовать, она как-то постепенно заменилась на деревенскую Машу, которая стала моей женой. Двое наших детей народили нам четверых внуков.

В окружении любимой жены, детей, внуков, благодарных учеников и верных друзей я и умер в счастливой и глубокой старости…

Вот так примерно можно описать мою прошлую, настоящую и даже будущую личную жизнь, мало отличающуюся от жизнеописания вышеупомянутого колорадского жука с точки зрения «молодого специалиста», увлеченного исключительно вопросами повышения эффективности обучения.

Итак, я перечислил то, чего в моем повествовании нет.

Все остальное – есть! Ну, во всяком случае, я так думаю. Наверное, как всегда для молодого специалиста, весьма самонадеянно.

Четверть первая. Largo

Август

Бытие определяет сознание…

Известная часть высказывания основоположника

…а сознание – бытие!

Неизвестное продолжение известного высказывания основоположника

– Поздравляю вас с назначением! Молодежь нам в школе нужна! Мужики нам в школе нужны! – прокричал энергичный крепкий дядечка с аккуратным кругленьким брюшком, запнулся и замолчал.

– Физики нам нужны! – подсказал я.

– Да! – обрадовался он. – Физики нам нужны! Успехов вам и новых творческих педагогических находок!

Затем заведующий районным отделением образования решил, что поздравительная речь, посвященная молодому специалисту, обрела завершенность. Он молча и интенсивно потряс мою руку, затем отпустил ее для того, чтобы вложить в нее букет гладиолусов. Так я был благословлен на работу учителем физики в Тюленёвскую среднюю школу.

Грунтовая дорога, единственная ведущая в деревню, после дождя превращалась в непреодолимое препятствие, надежно охраняющее ее от тлетворного влияния цивилизации. В начале дороги висел знак, запрещающий движение грузового транспорта. За знаком сразу начинались две глубокие, заполненные водой глинистые колеи, наводящие на мысль, что легковому автомобилю, которому тут ездить разрешено, будет непросто воспользоваться своим законным правом. Колея, судя по верстовому столбу, должна была закончиться через 50 километров в Тюленёвке. В память о погибших на этом пути легковых автомобилях я положил гладиолусы под знак и смело сделал первый шаг за него…

Ноги все время разъезжались на скользкой грязи. Вернуть их обратно было сложно – тонны глины, налипшие на сапоги, подчинялись моим усилиям лениво и неохотно. Комары противно звенели где-то за затылком. Через два часа к этому звуку присоединился еще один. Он нарастал, и, наконец, оформился в звук работающего агрегата славной семьи двигателей внутреннего сгорания. Через какое-то время возле меня остановилась молоковозка.

– Куда идешь, парень? – спросили меня из кабины.

– В Тюленёвку, куда еще-то! – ответил я с раздражением, так как понял, что в кабине уже сидят и мне нет места.

– Я хотел спросить, к кому идешь-то? – дружелюбно уточнили из машины.

Як вам в школу, учителем физики.

– Поедешь в бочке? – спросил меня шофер, и я понял, что другого выхода у меня нет…

В цистерне молоковоза противно пахло молоком, сильно мотало, открытая крышка люка ужасно гремела о цистерну. Машина надсадно выла, временами о цистерну что-то шлепало, стучало и скрежетало.

Наконец мы остановились.

– Эй! Ты там живой? – по цистерне гулко постучали.

– Живой! – откликнулся я и вылез из люка.

Снизу, рядом с водителем, стояли два его попутчика и три женщины. Они с любопытством и без стеснения пялились на меня. Я почему-то обратил внимание на глубокие галоши на ногах всех трех женщин.

– Ково это ты нам привез? – спросила та, у которой галоши были новые и черно блестели.

– Учителя физики! – ответил мой спаситель с гордостью охотника, добывшего редкий и ценный трофей.

Я спрыгнул с машины и хотел представиться, но вместо этого быстро побежал на другую сторону машины. Городская пища рванулась из меня на жирную деревенскую траву.

– Облевался! – удовлетворенно констатировали за молоковозкой.

Таким впечатляющим было мое первое появление на сцене. Здесь мне предстояло играть роль учителя. И играть довольно долго – до возраста, ограничивающего взгляд военкомата на мое единственное и родное тело как на пушечное мясо.

Теперь о декорациях.

Деревня до революции была большим, богатым и процветающим селом с красивой церковью, в селе насчитывалось семь речных мельниц и одна большая, ветряная. В годы советской власти вместо множества крепких частных хозяйств появился один совхоз, который нетвердо стоял на пьяных ногах в прямом и переносном смысле. Крестьяне спивались, деревня хирела. Когда восторжествовала демократия, совхоз превратился в «ООО», но метаморфоза не повлияла на устойчивость хозяйства и его работников. В общем, это была обыкновенная деревня, которых в России тысячи.

Достопримечательна деревня парком культуры и отдыха. Парк почему-то назван именем Патриса Лумумбы, хотя никакой Лумумба здесь отродясь не был и, более того, нога негра на эту землю вообще никогда не ступала. До революции это было кладбище, после могилы снесли и заасфальтировали под танцплощадку, церковь разрушили, могильные плиты положили в фундамент крайне необходимого в деревне здания – партбиблиотеки.

При демократах танцплощадку растащили на дрова и на тес. На единственный асфальтированный кусок деревенской поверхности между разрушенной церковью и рухнувшей партбиблиотекой ходят гулять по вечерам.

На постой меня определили к бабушке – Татьяне Константиновне.

Внешне божий одуванчик, Татьяна Константиновна была стальной бабкой, натерпевшейся в жизни столько, сколько обычный человек вынести не может. Отца ее раскулачили, семью сослали. По дороге ее братья и мать померли от голодухи и морозов. Жила в людях. Потом вышла замуж, ломалась в колхозе практически задаром и рожала детей, которых у нее было сначала пятеро. В Отечественную муж пропал без вести, двое детей умерло. Остальных она сумела в одиночку поднять на ноги и дать им образование. Сама при этом научилась только читать по слогам и писать печатными буквами.

Главное, чему научилась Татьяна Константиновна, – не верить никакой власти, а рассчитывать только на себя. На печке у нее всегда был стратегический запас соли, хозяйственного мыла, спичек и сухарей.

Для Татьяны Константиновны я был выгодным постояльцем, за меня ей бесплатно давали дрова и электроэнергию, а я помогал ей в нехитром хозяйстве – наколоть дров, принести воды.

Деньги, выделяемые мною на харчевание, расходовались бабой Таней очень экономно. Их с лихвой хватало на завтраки, обеды и ужины, накрываемые неизменно, как по расписанию.

Баба Таня относилась ко мне со снисходительной любовью, которой любят убогих дурачков. Я не курил, не пил, не ругался матом, не умел водить трактор, косить и работать бензопилой. Поэтому в глазах бабы Тани я был недомужиком, достойным жалости и участия.

При доме – огромный огород, крошечная, но уютная банька, деревянный сортир, низкий, узкий и неудобный, а также ветхозаветный сарай, покрытый то ли рубероидом, то ли мхом.

За огородом, сразу после хилой оградки, без предисловий начинается Лес. Он дает жителям землянику, клубнику, чернику, малину, костянику, бруснику, клюкву, грибы, дрова, стройматериал, траву для скотины. Лес круглогодично снабжает озерной рыбой, а иногда балует козлиным и утиным мясом. В мироощущении местных аборигенов Лес – кормилец и безоговорочный и полноправный хозяин всего местного уклада жизни. В ветреную погоду Лес могуче шумит, подобно морю. Когда тихо, можно слышать разнообразные и загадочные для горожанина звуки населяющих его белковых существ: уханье, стрекотанье, чириканье и свист.

От дома до школы в хорошую погоду можно дойти за пятнадцать минут, наслаждаясь неторопливым физическим упражнением перестановки ног. После хорошего дождя ноги утяжелялись сапогами, дорога размокала, переброска своего туловища по той же траектории становилась нетривиальной задачей и занимала добрых полчаса.

Школа стоит на самом высоком месте и видна издалека. Вблизи ее вид портит грубая, небрежно-торопливая кирпичная кладка советских времен. Широкие окна, много раз размороженная и восстановленная местными умельцами отопительная система, плохой уголь и пьяный кочегар создают в школе незабываемо свежую атмосферу в течение всей зимы, половины весны и половины осени. Школьная кочегарка успевает за год «выпустить в трубу» весь сельский бюджет, почти целиком формируемый за счет налогов с винного магазина. Поэтому каждый раз в черном дыму кочегарки я вижу вылетающие души местных деревенских мужиков, пропитые в винном ларьке.

Над входной школьной дверью висит транспарант с загнутым правым краем. Он гласит: «Здравствуй, школ».

По сколу школьной двери (как по годовым кольцам дерева) можно определить количество покрасок, совпадающее с числом пережитых ею школьных реформаций. Их было три: первая – при реформировании образования, вторая – при его модернизации и, наконец, третья – при реализации национального проекта «Образование». На первые две покраски деньги давал совхоз, на последнее кардинальное обновление деньги «стрясли» с родителей.

Без мелких придирок можно сказать, что это большая светлая трехэтажная школа на «вырост», со спортзалом и огромной столовой, заполняемой едва наполовину. В школе 365 учащихся, 13 классов – с первого по одиннадцатый, два десятка учителей, в основном предпенсионного, пенсионного и далеко запенсионного возраста, завуч, директор, секретарь, иногда пьяный завхоз, иногда трезвый сторож и всегда пьяный электрик-сантехник-плотник, триединый в одном лице.

Через некоторое время, когда дети в деревне совсем переведутся, здесь будет какой-нибудь склад. Хотя что хранить в таком большом складе в деревне, в которой ничего нет?

В школе учатся не только «родительские» дети, но и ребята из детского дома, находящегося в живописном месте за бугром, в двух километрах ходьбы от деревни. Детский дом является реальным воплощением утопической идеи Ж. Ж. Руссо о необходимости изоляции воспитательного учреждения от внешнего мира. Если детдом надежно укрыт от внешнего мира косогором, то нельзя утверждать обратное: что внешний мир находится в безопасности от воздействия детского дома. Деревенские огороды постоянно страдают от набегов охочих до домашних огурцов детдомовских архаровцев.

Все эти детали я узнал, естественно, позднее. А сейчас я совершал мой первый ознакомительный променад, имеющий целью рекогносцировку театра военных действий и ревизию всего доступного мне пространства.

Мир, в котором мне предстояло тянуть срок, был невелик и скуден. Ограниченный лесом и рекой, он составлял площадь, едва достигающую шести квадратных километров. Добрую половину этой вселенной занимает «поскотина». Так местные жители называют кочковатое, как бы бородавчатое, в общем-то, пустое и совершенно никчемное пространство, покрытое жидкими волосиками вытоптанной скотиной травки.

Сейчас я находился на восточном краю этого довольно убогого мирка, возле детского дома. На ржавой карусельке, из тех, что обычно показывают в фильмах ужасов, бесцельно крутился щуплый пацаненок. Наконец ему это надоело и он попытался спрыгнуть. Каруселька предательски крутнулась под его ногами, и он, не удержавшись, шмякнулся на землю.

Когда я подбежал, стало ясно, что ничего страшного не случилось. Мальчик потирал ушибленное колено и плакал. Это не был нарочито призывный и громкий плач избалованного шалопая, которому мама не покупает очередную дорогую игрушку. Так плачет престарелый отец над посмертной наградой единственного сына. От стариковской безысходности и тоски плача маленького детдомовца стало жутко и неуютно.

– Тебе подуть? – спросил я.

Пацан удивленно поднимает на меня большие карие глаза, которые в сочетании с очень коротко подстриженными волосами и тонкой шеей кажутся еще больше.

– А что, помогает? – недоверчиво осведомляется он.

– Еще как! – убеждаю я и дую на коленку изо всех сил.

Безотказный метод подействовал и сейчас, даже через трико.

– Чо-то я, как дура, упала, – неожиданно сказал мальчик и улыбнулся. Теперь мне становится понятно, что это не мальчик. Просто я еще не привык видеть почти наголо бритых девочек, да еще с яркими пятнами зеленки на голове.

– А я знаю, как вас зовут! – вставая, замечает девочка.

– Да ну! – удивляюсь я. – И как же?

– Вы физик. Новый.

– Точно! Хотя меня зовут немного по-другому. А тебя как зовут?

– Люся. А еще вы будете у меня классным руководителем.

– А вот и не угадала. Я буду классным в 7 классе.

Люся кокетливо улыбнулась.

– А я и буду учиться в 7 классе.

Только через некоторое время я научился отличать детдомовских детей и определять их возраст. Дело в том, что детдомовские дети, как правило, отстают от своих домашних сверстников в развитии.

Два воспитателя и нянечка, отрабатывающие смену, должны уделить внимание двадцати детям. Никто не будет «детдомовскому» ребенку перед сном читать книжку, которая ему нравится. Книжка читается одна на всех. Кушать он будет не тогда, когда захочет, а тогда, когда наступит время обеда, и не то, что любит, а то, что сегодня заказано в меню. Все недостатки массового характера воспитания детского дома приводят к тому, что ребенок, пусть даже с хорошими задатками и способностями, неизбежно начинает отставать от своего «домашнего» сверстника.

Парадокс заключается в том, что недостаток внимания сказывается даже на чисто физиологическом развитии. В детском доме кормят не так уж и плохо, иногда даже лучше, чем в иных деревенских семьях, но все равно «детдомовские» дети отличаются от «родительских» так же, как инкубаторские цыплята от деревенских, бегающих за несушкой.

– А меня зовут Леш… э-э-э Алексей Петрович, – я протягиваю Люсе руку.

Она быстро и как-то опасливо ее пожимает. Ее ладошка узкая и холодная. Люся отступает на шаг назад и говорит:

– До свидания.

Затем достает затемненные очки и гордо водружает их на свой нос. Очки дешевые, пластмассовые, почти игрушечные. Видно, что в них практически ничего не видно. Узкие черные очки в сочетании с бритой головой в зеленых пятнах смотрятся очень комично. Я едва удерживаюсь от смеха при этой неожиданной демонстрации нечеловеческой красоты и гламура.

В конце моей первой прогулки произошел конфликт с местным жителем, стремительно завершившийся физическим контактом. Где-то посередине между школой и домом из подворотни выскочил мелкий истеричный кобелек, который без всякого объяснения причин с мерзким шавочным лаем укусил меня за лодыжку. Небольно, но очень неожиданно и оттого обидно. Еще обиднее стало потому, что камень, запущенный мною в агрессора, не достиг цели. Пока я наклонялся, резвый крысенок-переросток успел нырнуть в спасительную щель под воротами.

– Один-ноль в твою пользу! Но я круче, и я еще албибэкнусь, бэби! – пригрозил я. Но настроение, и так не мажорное, после инцидента установилось самое мерзопакостное. Способ косить от армии оказался более поганым, чем предполагалось.

Мой первый день работы совпал с педагогическим советом. Директор поздравил всех с началом учебного года, представил меня как молодого специалиста, а затем с видимым облегчением предоставил слово завучихе. Завучиха, дородная женщина с большой, даже, можно сказать, угрожающей волосяной шишкой на голове начала свою речь словами: «Дорогие товарищи и господа! Хочу вам еще раз напомнить о том, как правильно заполнять Журнал и какие новые изменения и требования будут в этом году».

Народ, оживившийся при моем представлении, при первых же словах завучихи впал в летаргическое состояние. Из дальнейшей речи я понял, что в университете меня не учили самому главному – заполнению Журнала. Об этом тонком и важнейшем педагогическом искусстве не писал никто из великих педагогов, что, конечно же, характеризует этих педагогов не как великих, а как посредственных и даже никудышных людишек в образовании.

Они не знали, что, во-первых, уроки должны быть в Журнале написаны не той датой, когда проходили, а как должно быть по расписанию; во-вторых, оценки, полученные сразу всеми учениками за один урок, например за контрольную работу, нельзя, почему-то ставить в одну колонку одним числом, а надо «разносить», в-третьих… (и так далее).

– Но! Самое главное изменение, какое будет в этом году, – завучиха сделала эффектную мхатовскую паузу, – заключается в том, что все записи должны вестись не фиолетовым, а черным цветом!!!

Она сказала это так, как говорят новость о высадке инопланетян. Но сидящий здесь народец, по скудости своего умишка, не оценил новаторства и отнесся к нему равнодушно. Это так удивило завучиху, что она чуть не закончила выступление, но, собравшись с духом, обиженным голосом продолжила перечислять менее судьбоносные изменения в деле бумагомарания.

Первое, что я начал усваивать в своей педагогической деятельности, – ведение Журнала. Раньше, в своем наивном детстве и даже в восторженной юности я ошибочно полагал, что человек – царь природы. Скоро я понял, насколько был далек от страшной истины. Владычество человека закончилось тогда, когда была изобретена Бумага. С тех пор человек без Бумаги не человек, а подозрительный субъект без документов.

Для чего человек рождается? Бросьте всякие наивно-языческие мифы о смысле жизни, о миссии и божественном предназначении. Все намного проще – человек рождается, чтобы получить свидетельство о рождении. Для чего человек умирает? Правильно – чтобы его родным выдали свидетельство о смерти. Вся жизнь человека прошла бы впустую и не оставила бы следа, если бы не документы, которые, подобно капелькам в камере Вильсона, отмечают жизненную траекторию, своего рода бумажный трек.

Собирать учеников в кучу и держать их в одном помещении 45 минут нужно не для того, чтобы они чему-то научились, а для заполнения графы Журнала. Только бестолковый идеалист думает иначе.

В цепочке «учитель – организация учебного процесса – ученик – успехи ученика – Журнал» оказалось много лишних элементов. Стараниями чиновников от образования цепочка приобрела восхитительное совершенство в своей краткости «учитель – Журнал». Это позволило при заполнении Журнала избежать всяких недоразумений, всегда имеющихся в реальном учебном процессе: то «двойку» не тому поставишь, урок не по плану проведешь, темы местами поменяешь. Журнал обрел канцелярскую красоту и четкую соответственность содержания чиновным идеалам. Небольшой побочный эффект, связанный с тем, что Журнал перестал отражать реальность, конечно же, оказался слишком мелким, чтобы быть принятым во внимание.

Любой чиновник будет судить о вашей работе не по результатам (бог его знает, в чем он заключается – этот пресловутый результат образования!), а по ведению школьной документации: записаны ли в Журнале все темы в соответствии с программой, какова «наполняемость» оценок, стоят ли там, где должны стоять, точки, запятые и т. д. В некоторых, особенно продвинутых в педагогическом плане, школах требуется заполнение Журнала цветом только одной пасты, чтобы было красиво. Естественно, что заполнение Журнала осуществляется не по количеству уроков и фактическому времени их проведения, а так, как положено по учебному плану и учебной нагрузке. Это окончательно доказывает, что документ начинает жить своей жизнью, мало связанной с реальностью. Он становится самодостаточным.

В конце каждой четверти каждый классный руководитель садится в опустевшем классе и в полной тишине начинает творить: он считает, сколько уроков пропустили его подопечные чада, сколько из них они пропустили по болезни, сколько по уважительной причине, а сколько без таковой. В результате мучительных арифметических расчетов (надо, чтобы числа в строчках сходились с числами в колонках) учитель получает четыре заветные цифры, которые по большому счету ни о чем не говорят. Например, за четверть в классе было пропущено 235 уроков, из них по болезни -160, а по уважительной причине – 25. О чем читателю говорят эти цифры? Какой вывод можно сделать без дополнительных данных? Это мог быть класс малокомплектной деревенской школы, где в классе три ученика, и класс в переполненной школе, где по тридцать с гаком учеников. Эти пропуски могли быть совершены несколькими учениками или одним. Они несут информацию только для того человека, который знаком с конкретной ситуацией, а это сам учитель, завуч и, может быть, директор школы, если это директор, вникающий в подобные дела. Для остальных – это цифры и ничего более. Но далее эти цифры, подобно электромагнитным волнам, отрываются от порождающего их источника и начинают самостоятельную жизнь.

Эти цифры стекаются в кабинет завуча и там суммируются. Полученные результаты завуч любовно и бережно доставляет в районный отдел образования. Дальше цепочка становится для меня ненаблюдаемой, но я мысленно представляю, как в результате титанической работы тысяч людей от образования эти цифры, подобно речным потокам, сливаются и становятся все шире и полноводнее, пока наконец где-то в сияющей высоте самый большой и главный считальщик не получит последние четыре окончательных числа. Он торжественно их огласит, как истинное имя бога, и эти волшебные звуки вызовут чудо и всеобщую благодать.

И если кто-то выскажет крамольную мысль о бессмысленности большей части этой писанины, то он покусится на самые основы государственного образования. Те, кто искренне считают бумагомарание важнейшим занятием, тут же хором заорут: «Слово и дело». Богохульник будет безжалостно распят, колесован, четвертован и уволен по собственному желанию. А прах его сожженного тела послужит материалом для создания чернил.

Поэтому я должен аккуратно и своевременно приносить Журналу ритуальную жертву своего времени, чтобы никто не догадался, что я в это божество не верю.

К моему сожалению, Штирлица из меня не вышло – провалы следовали за провалами. Всегда находится дело, по моему мнению, более важное, чем заполнение Журнала: то надо в перемену приготовить опыт, то после уроков проконтролировать дежурство по классу и т. п. Поэтому последняя страница Божества, посвященная оценке моего религиозного рвения, называемая «Замечания по ведению Журнала», несмотря на мои старания, пестрела замечаниями завуча, как дневник плохого ученика.

Но все это было еще впереди. А пока я сидел на педсовете и некомпетентно удивлялся, почему большая часть, да какая там часть, весь педагогический совет посвящен ведению Журнала.

Наконец наступил конец! Педагоги быстро рассосались на группы по интересам и разбежались по школе. Завучиха повела знакомить меня с кабинетом физики и лаборанткой. Я шел чуть впереди завучихи, и наша пара напоминала арестованного и тюремщика. Сходство усиливалось от длинных коридоров, пугающе называемых «рекреациями» и зачем-то покрашенных в тоскливый темно-синий цвет. Хотелось бы посмотреть на человека, решившего, что этот цвет является вполне красивым и подходящим для школы.

Под игривым словом «лаборантка» подразумевалась Анна Галактионовна, дородная и грозная на вид тетенька, которая все время смотрела на меня оценивающе-подозрительно, как управдом Яковлев на Милославского-Куравлева. И это было непонятно, потому что замшевых курток (ни штуки) в кабинете физики не было, а была всякая стеклянно-деревянно-металлическая дребедень, бывшая новым оборудованием во времена Ломоносова Михаила Васильевича. Его портрет сурово смотрел со шкафа в лаборантской, будто обижался на меня. Понятно, он-то босиком из деревни в Москву сбежал, а теперь серчает, так как понять не может, почему я совершил обратный путь. Я вдруг понял, что Анна Галактионовна и Михайло Васильевич – родственники!

Ночью мне снились Михайло Васильевич и Анна Галактионовна. Они пили мою кровь, а Ломоносов давил мелких, летающих кровососущих насекомых и называл их корпускулами.

А через три дня наступил ОН! День Первого сентября.

Сентябрь

Образование – это процесс метания фальшивого бисера перед натуральными свиньями.

Ирвин Эдман

Учителя и ученики живут по своему летоисчислению, не совпадающему ни с григорианским, ни с юлианским календарем. Год для них начинается первого сентября, а заканчивается в конце мая. Он состоит не из двенадцати месяцев, как у всех людей, а из четырех четвертей. Лето – это другое измерение, в год не включается.

Первое сентября – это рубеж, разделяющий два мира, портал, соединяющий два измерения. Только что было лето, а ты был стрекозой. Бац! И ты – рабочий муравей, обреченный целый трудовой год перетаскивать неподъемный груз знаний. Так вот «бац» – это и есть Первое сентября. После его наступления ждут последнего звонка, как ждут восхода Солнца после долгой полярной ночи. Но вот отзвенел последний звонок, и уже через месяц вы с ужасом и нетерпением начинаете ждать Первого сентября.

Только в этот удивительный день загорелые ученики искренне рады увидеть не только своих друзей, но и учителей, мучивших их в прошлогодней жизни. За лето все они неправдоподобно выросли, и ты с грустью отмечаешь, что сам находишься в таком возрасте, когда происходящие с тобой изменения незаметны. Будь тебе 25 или 70 лет, все равно для учеников ты – старый вечнозамшелый дуб.

Первое сентября – день великого перемирия и братания. Уже завтра кто-то в сердцах скажет: «Пропади она пропадом, эта дурацкая школа! Скорей бы каникулы!». Но это будет завтра, а сегодня все искренне рады. Двоечник, занимавшийся летом ненавистной ему алгеброй, трогательно дарит учителю математики цветы. Математик, тихо ненавидевший этого двоечника за его непонятливость и проклинающий себя за излишнюю принципиальность, сегодня увидел в своем летнем мучителе простого ребенка и сам удивился этому открытию.

Первое сентября – день, который навсегда поселится в глубинах памяти испуганных и нарядных первоклассников. С этого дня их начнут готовить к жизни, а она, жизнь, уже началась, сегодня – первого сентября!

Первое сентября – день, когда общество вспоминает, что, кроме войн, кризисов и выборов, у него есть дети.

Первое сентября – день, когда преуспевающий бизнесмен, бывший учитель, наливает стакан водки и выпивает залпом, чтобы заглушить какую-то тоску и ощущение неполноты своего бытия.

Но я пока еще не учитель, для меня сегодня – просто вторник, рабочий день.

Народ толкался у главных дверей школы. Учителя броуновскими частицами хаотично перемещались среди учеников, разукрашенных цветами, бантами и воздушными шариками. На лестнице появился директор. Разноцветная орда выжидательно уставилась на него.

– На стадион! – выкрикнул директор и энергично вытянул руку, показывая вектор требуемого перемещения. Масса запузырилась и постепенно, преодолевая инерционность, начала набирать ход. На подходах к стадиону это уже была неуправляемая лавина.

На стадионе, посреди поля одиноко и беспечно стоял мужичок со свистком на шее и докуривал сигаретку. Он был непразднично одет в старый спортивный костюм советского покроя с вытянутыми коленями. Орда, размахивая портфелями и цветами, устремилась на него. Воздушные шарики, подобно воинским штандартам, реяли над армией школяров. Учитель физкультуры (а это был он) затушил сигарету пальцем, спрятал окурок в карман и повернулся лицом к смерти.

– Как же он справится? – мелькнула мысль.

Но он справился. Школьная масса, как вода об утес, разбилась об Илью Муромца и через некоторое время из дикой монгольской орды превратилась в стройные римские легионы, поставленные в соответствии со стратегическим планом, утвержденным на педсовете. В середину вышел директор. Торжественная линейка началась.

Прошла она по-деревенски просто, наивно, банально и искренне.

В лучших традициях советского времени выступил председатель сельского совета. Он поблагодарил президента за счастливое детство, вспомнил свою трудную юность и неоригинально пожелал всем успехов в учебе.

Директор отметил быстротечность времени и оригинально пожелал всем почему-то здоровья.

Председатель совхоза кратко рассказал об успехах своего умирающего предприятия и выразил надежду, что дальше будет еще лучше.

Затем учительница вытолкала вперед первоклассников с квадратными от впечатлений глазами. Они прочитали стишки о школе и при этом так старались, что порой забывали дышать. Родительницы и бабушки на заднем плане промакнули платочки.

Потом вперед выдвинулись длинноногие дивы и хмурые молодые люди из 11-го класса. Они уныло пробубнили свои слова, но, в отличие от первоклассников, часто забывали текст и бессовестно подсматривали в бумажки.

Затем строй сломался, ученики побежали дарить цветы своим учителям. Ко мне подбежала конопатая девушка и вручила гладиолусы, очень похожие на те, которые я оставил на дороге под знаком.

– Это мне? – удивился я.

– Да.

– За что?

– Да ни за что! – непосредственно ответила девица. – Маргарита Ивановна приказала.

Когда вручение закончилось, вышел молодой человек в черном костюме. На плече он держал первоклассницу с огромными белыми бантами, в ослепительно белом фартуке. Должен признать, что это было очень красиво. В руке ее искренне, без пафоса запел школьный колокольчик. Казалось, звук поднимается в небеса. И только тогда, когда этот звук до предела насыщается синевой чистого и свежего лесного воздуха, он возвращается к нам обратно.

Это был Первый Звонок. Мой Первый Звонок.

– Вот тебе, Алексей Петрович – учитель физики, и первый годик пошел! – подумалось мне перед дверями с надписью «Кабинет физики».

– С днем рождения! – вслух поздравил я себя, толкнул дверь и вступил в класс.

Народ приветствовал меня вставанием.

– Здравствуйте, садитесь, – произнес я.

Народ сел, гремя стульями. Наверное, это была единственная фраза за урок, которую услышали все учащиеся.

Нет, сначала, безусловно, установилась тишина. Единая, неразличимая масса выжидательно и изучающе уставилась на меня множеством глаз. И тут я допустил первую и фатальную для первого урока ошибку – я начал называть фамилии детей по списку журнала, чтобы отметить отсутствующих. В общем, шоу началось.

– Дымкова Таня.

Общий легкий смех.

– Я не Дымкова, а Дымкова.

– Хорошо. Дымкова.

– Я!

– Понял. Заматова.

Смех усиливается.

Недовольный голос: – Я не Заматова, а Заманова.

– Извините. Заманова.

– А чо вы фамильничаете? Я – Галя.

– Хорошо, буду знать. Заманова Галя.

– Нет меня. Ушла я.

Гоготанье.

– Кожин!

– Кто-то услужливо подсказывает: – Вообще-то его зовут Будильник! – Взрыв смеха.

– За Будильника ответишь! – злобно кричит какой-то толстенький парень, действительно похожий на будильник.

– Дзынь, дзынь, дзынь, – слышится в ответ.

Дикое ржание.

Дочитываю до конца список. Последняя безобидная оговорка в фамилии Шибалов вызывает у аудитории какой-то уж совсем несуразно гипертрофированный приступ хохота.

Простое зачитывание списка фамилий ввергло аудиторию в состояние, похожее на предсмертную конвульсию. Я беспомощно и затравленно озираюсь.

Из всей этой массы вдруг выделяется первое человеческое лицо. Это единственное лицо, которое не смеется, а жалостливо смотрит на меня. Это знакомая мне Люся. Как-то я при перекличке ее и не заметил.

Наличие в этом многоголовом гогочущем чудовище знакомого человека мобилизует меня.

– А ну тихо! – ору я. – Ничего смешного и нет. Правда, Люся?

– Правда, – кивает Люся, явно польщенная тем, что я наконец-то узнал ее и обратился к ней за помощью.

– Она у нас дура, – комментирует сидящий за ней Будильник, а затем, для внесения вклада в общее веселье, добавляет: – У нее не все дома, и у нее отец мать убил!

Общий смех обрывается, но Будильник не понимает, что сказал что-то не то, и продолжает ждать заслуженных оваций.

Я не нахожу для него вслух произносимых слов и приказываю:

– Открываем тетради и пишем число – первое сентября.

Наконец-то устанавливается относительная тишина. Многоголовое чудище склонилось над тетрадками и множеством своих рук приготовилось шаркать в тетрадях число и тему урока. Это длилось недолго. Я поворачиваюсь к чудищу спиной и пишу на доске дату. Но всякий дрессировщик знает, что к зверю нельзя поворачиваться спиной – это провоцирует нападение. Тут же раздается смачный и увесистый звук удара книгой о тупой предмет и крик:

– Ты чо, совсем с ума сошла!

Резко поворачиваюсь. Будильник держится за голову. Люся аккуратно кладет учебник на край стола и с достоинством собаки, притащившей хозяину тапочки, смотрит на меня. Упавший было градус веселья снова начинает подниматься.

Я спешно начинаю рассказывать первый параграф учебника. Но надежда завлечь этих поганцев в «удивительный и прекрасный храм Физики» не сбылась, так как приготовленный мною глагол наотрез отказался жечь сердца слушателей.

Многотуловищная гидра после моральной победы надо мной утратила к поверженной жертве всякий интерес, оглохла, ослепла и рассыпалась на множество отдельных групп, каждая из которых занимается своими важными делами, никак не связанными с достижением поставленных мною целей урока.

Большая, крупная дылда на последней парте сосредоточенно ковыряет в носу, исследует полученный результат на пальце, затем показывает добычу меланхоличной соседке.

Двое оболтусов гоняют по парте наперегонки мух с оборванными крыльями. Сидящие перед ними повернулись ко мне затылками и увлеченно наблюдают за этими бегами, подбадривая умирающих бегуний возгласами.

Девочка у окна достала вязание и, шевеля губами, считает петли. Ее сосед по парте дремлет.

Даже Люся покинула меня. Она рассматривала картинки в учебнике.

Дирижер остался без оркестра, Суворов – без солдат, Ленин – без рабочих, колхоз – без крестьян. Я мог бы лечь на пол или, например, спеть песню, меня все равно никто бы не заметил. Аэроплан летел по собственному маршруту и плевал на пилота.

Наконец, раздался звонок с урока, которому я обрадовался больше, чем Хома Брут третьим петухам. Так прошел мой первый урок.

Впрочем, особенность этого урока заключалась только в том, что он был первым. Остальные уроки от него мало чем отличались.

Когда гидра оживала, она была сильна, непобедима и издевалась надо мной как хотела. Если мне удавалось чуть-чуть потеснить ее позиции или когда ей просто надоело забавляться со мной, она рассыпалась на бесчисленные мелкие споры, воевать с которыми – все равно что толочь воду в ступе. Враг был неуязвим, потому что его не было.

Я пробовал воздействовать на отдельных особей. Вырванные из среды они были похожи на нормальных детей, каялись, осознавали, давали слово, что «больше так себя вести не будут», но, вернувшись в лоно коллектива, снова превращались в вурдалаков.

Как только я начинал говорить, гидра тут же принималась гундеть всеми своими головами, и звук, создаваемый ею, был подобен океанскому прибою, он шел отовсюду и ниоткуда конкретно. Стараясь перекричать этот шум, я постепенно все сильнее повышал голос и, сам того не замечая, начинал отчаянно орать, как буревестник в бурю. Если бы М. Горький присутствовал на моем уроке, он не смог бы расслышать в этом крике не только жажды бури, но и физического содержания, запланированного к изучению.

Каждое утро я шел в школу с такой же радостью и желанием, с какими ходят к зубному врачу. Я начал считать, сколько осталось до выходных и каникул, которые представлялись мне призрачным, недосягаемым раем. Служба в армии стала казаться не таким уж и страшным мероприятием.

В один из таких батально-провальных дней после уроков ко мне навязался нежданный попутчик, вернее попутчица. Люся выскочила откуда-то сбоку и бесхитростно спросила:

– А можно я вас провожу?

– А тебя воспитатель не потеряет? – спросил я.

– Нет, конечно. Они сейчас в воспитательской чай пьют, а нас начнут потом считать, на обеде, да и то не всегда.

– Ну пойдем, – согласился я, и мы зашагали по главной деревенской улице в сторону моего дома.

– А вы, наверное, очень умный! – неожиданно заключила Люся.

– Почему это? – удивился я.

– Как почему? Вы же физику хорошо знаете, институт педагогический закончили. В учителя же не всех берут, а только самых умных. А я физику никогда знать не буду, – горестно вздохнула Люся.

Я не стал разочаровывать внезапную поклонницу. В пединститут я попал только потому, что при поступлении в один московский вуз завалил экзамены, причем именно физику.

Люся продолжала бомбить меня вопросами.

– А у вас семья есть? Жена и дети?

– Нет.

– Мама и папа есть?

– Есть, – ответил я и прикусил язык, потому что чуть не спросил: – А у тебя?

Но Люся как будто поняла мой вопрос, легко и непринужденно ответила: – А вот у меня никого нет, я с семи лет в этом детдоме. А до этого я еще два года была в другом детдоме. Но я его плохо помню. Там только одна нянечка была, она на нас ругалась, и я ее очень боялась. А здесь, в этом детдоме, ничего – воспитки в моей группе все хорошие, не то что в третьей группе! А когда я вырасту и замуж выйду, у меня будет мальчик и девочка. И собака. Я им всем буду покупать мороженое.

– И собаке? – хотелось спросить, но Люся тараторила и не давала мне вставить ни слова. Да я, собственно, и не пытался. Видимо, ребенку надо пообщаться со взрослым.

– А еще к нам шефы приезжают. Только редко. Они всегда подарки привозят. Там тетка одна с ними ездит, дура какая-то, все время ревет. Зачем же она ездит, если ей у нас так плохо? Пусть тогда не ездит. А то ездит да ревет!

Под непрерывное малоинформативное Люсино тарахтенье мне вдруг вспомнился родительский дом, весь до мелочей, трещины в штукатурке, домашний запах, отцовская «Прима», вечно лежащая у плиты. Этот дом впаян в мою память намертво, образ этого дома – это и есть я. И подумалось: а что будет помнить Люся? Что составляет ее внутренний дом – детприемник или комната, похожая на казарму, со злобной нянечкой?

– Стой! – резко остановил я Люсю.

– Почему?

– Сейчас поймешь.

Я подобрал с земли камешек, взвесил его в руке: – Вот теперь пошли.

Мой недруг выскочил из подворотни как всегда неожиданно. Но увидев мою уже поднятую в замахе руку с камнем, кобелек как будто наткнулся на стену и бросился обратно. Я подождал долю секунды, пока он скроется, а затем бросил камень в ворота. Рефлексы животного надо поддерживать.

Из-за забора послышался бессильный лай. И поделом, счет к этому времени был уже 3: 1 в мою пользу.

– Она меня уже кусала. Теперь я мимо всегда с камнем прохожу, – объяснил я свои действия.

Люся понимающе кивнула: – У нас в детдоме тоже собака была, Найда. Она ничья была, жила под деревянной горкой во дворе. Она была хорошая, но потом у нее щенята пошли и она медичку покусала. Так ее Евграф Семенович приказал убить. А щенят, наверное, утопили. Потому что для собак не бывает детского дома. А жалко. Они такие были смешные.

– А зачем ты Буди… Кожина тогда так сильно книжкой ударила? Да еще на уроке? – во мне неожиданно даже для самого себя взбрыкнул зарождающийся педагог.

– Потому что он дурак! – резко ответила Люся, подумав, добавила: – Дебильный.

– Ладно, – согласился я, – ты только на уроках больше так не делай.

– Да ну его! Он на перемене только пусть попробует подойти, я ему всю морду расцарапаю!

Далее Люся мило и непосредственно добавила пару непечатных выражений, услышав которые, я чуть не упал и ошалело уставился на Люсю. Но она, как ни в чем не бывало, уже рассказывала, как их летом возили в лагерь отдыха, где она одному «родительскому» так въехала, что ему потом в медпункте шов накладывали. Скорее всего, она и не догадывается о значении сказанных выражений и о недопустимости их использования в светской беседе.

Позже я понял, что Люся не врала о своих боевых возможностях и одержанных победах. Несмотря на физическое превосходство, «родительский» школьник никогда не сможет в драке одолеть «детдомовского» сверстника, с пеленок закаленного в боях со своими многочисленными «братьями» и «сестрами». Недостаток веса детдомовец с лихвой компенсирует бесстрашием, умением и нахрапом.

– Ну вот мы и пришли, – сказал я, показывая свой дом.

– А давайте мы у вас чай попьем! – предложила Люся.

Так бесцеремонно ко мне еще никто и никогда не напрашивался, но отказать было неудобно. Да и что мне, жалко что ли?

По прибытии домой я обнаружил бабу Таню, внимательно смотревшую телевизор. Выступал симфонический оркестр. Она услышала, как я вошел, и повернулась ко мне: – Ну-ка, иди сюда. Вот скажи, эти все мужики, они нигде чо ли не работают?

– Почему не работают? – удивился я. – Это и есть их работа.

– Такие лбы и только играют? – изумилась баба Таня. – У нас после войны мужиков в колхозе вообще не было, да и сейчас-то негусто, а тут же целая артель, если их на покос, сколько пользы-то бы было! Вон тот, который палочкой машет, шибко здоровый, он бы, наверное, по целому центеру навильники на зарод кидал, а он какой-то вицей машет, будто комаров гонят!

Она с сожалением и осуждением покачала головой.

Тут из-за моей спины выступила Люся.

– Здравствуйте! Я к вам чай пришла попить, в гости.

Татьяна Константиновна гостье не удивилась, но особенной радости не выказала.

– Мойте руки и на кухню обедать проходите, – хмуро буркнула она, неодобрительно зыркнув на Люсю.

Но Люся этого не заметила, она жадно озиралась по сторонам, затем спросила: – А вы мама Алексея Петровича?

Татьяна Константиновна не слышала или не захотела ответить. Ее спина выказывала полное неприятие происходящего.

– Нет, – ответил я за бабу Таню. – Это Татьяна Константиновна, я у нее на квартире живу.

За столом Люся сначала вела себя несколько стеснительно. Но затем раскрепостилась и, наевшись, сказала, что суп у нас вкуснее, чем в детдоме, но вот чай ей не нравится, а нравится компот.

Дальше я уже не знал, что мне делать и как развлекать свою гостью. Возникла неловкая пауза, которую Люся, естественно, не заметила. Но баба Таня легко разрешила мое затруднение. Она сунула Люсе кулек с домашними плюшками и голосом, не терпящим возражений, произнесла: – Ha-ко тебе каралек, и давай, голуба, дуй к себе домой, там тебя уже, наверное, потеряли.

– Спасибо! – Люся вскочила из-за стола. – А можно я к вам в гости буду приходить?

– Конечно! – искренне ответил я, на что баба Таня подарила мне красноречивый мрачный взгляд.

Я проводил Люсю до крыльца. Когда вернулся, баба Таня сидела за столом. Было понятно, что она ждет меня и будет разговор.

– Ты, это, не приваживай девку! – сказала она мне и пригрозила своей узловатой рукой.

– Да я и не приваживаю, она сама напросилась, неудобно отказывать как-то, – начал я оправдываться.

– Смотри, они детдомовские хуже цыган, прилипнут, не отлепишь! Будет у тебя все время харчеваться.

– Да ладно вам, – махнул я рукой, – много ли она съест? Заплачу я за нее!

Кажется, я бабу Таню обидел. Она сложила руки перед собой: – У нас в войну кажный едок на счету был, а по весне лебеду ели. Теперь не война, понятно. Чай, девке найду кусок хлеба, не обедняю! Ты, ежели бестолковый, как сельповский Гнедко, дак я тебе объясняю. Пригреешь ее к дому, а потом вдруг не рад будешь, чо делать будешь? Жалко отваживать будет, да и не по-людски.

– Извините меня, баба Таня! Приваживать я не буду, но и гнать тоже.

– Ладно, чего попусту болтать! – подвела итог баба Таня, – иди воды принеси, в бачке уже закончилась.

Люся быстро осознала, что ее не гонят, и почти каждый обед проводила у меня. Баба Таня хоть и ворчала, даже при Люсе, но лучший кусок за обедом всегда подкладывала ей и стряпать стала чаще, все больше любимых Люсей каралек.

Надо отдать Люсе должное – в школе она никогда не подчеркивала своего особого положения и дружескую связь со мной никак не афишировала.

В конце сентября нас вдруг внезапно собрали на незапланированный педсовет. Старожилы сразу вспомнили, что последний раз такое было, когда умер товарищ Брежнев. Но времена были другие, и причина была другая, совершенно в духе времени: в связи с предстоящими выборами в Государственную думу к нам ехал агитатор самой правильной, то есть правящей, партии.

Пока гость задерживался, наша завучиха, Маргарита Ивановна, рассказывала в цифрах и примерах, каковы успехи национального проекта «Образование» в целом по стране и в частности в нашей школе. В стране успехи были грандиозны, это можно увидеть по телевизору. В школе тоже, наверное, какие-то успехи были, но почему-то значительно более скромные. Настолько скромные, что увидеть их невооруженным глазом не представляется возможным. Наверное, пока общероссийские успехи добирались до нас по плохой дороге, они сильно измельчали и подусохли, или, что наиболее вероятно, наоборот, пока наши небольшие успехи двигались до телевизора, они сильно подраздулись.

Сто тысяч рублей с широкого и щедрого государственного плеча никто из наших педагогов не захотел выиграть. Галина Алексеевна, как самый реальный кандидат, заслуженный учитель, ее все знают, почитают, уважают и все такое прочее, проявила удивительную несознательность и оформлять заявку отказалась. Мол, либо работать, либо бумажки оформлять. И эта позиция была названа Маргаритой Ивановной непатриотичной.

Интернет, который пришел во все школы России, добрался и до нашей школы. К сожалению, в пути заморский гость так ослаб и замедлился, что практически им пользоваться нельзя. Но это и неважно. Главное, что он есть! И это значительно повысит уровень образования в нашей деревне, в которой доселе Интернета не было.

Главный успех в нашей школе – это, оказывается, Я! Мое появление – первая ласточка, возвещающая о грядущем наплыве в школу молодых и амбициозных мужиков, жаждущих работать за 800 (восемьсот) рублей 00 копеек классного руководства и за перспективу получить сто тыщ премии в аккурат перед выходом на пенсию.

Я же, глядя на волосяную шишку завучихи, почему-то вспомнил, что ее прозвище – МЧС. Эта случайная мысленная флуктуация унесла мои размышления совсем в иное русло – я предался размышлениям по поводу прозвищ.

Прозвище – это не данный от рождения набор звуков, персонально означающий твою уникальную личность, а некая характеристика, заслуженная по ходу жизни. Прозвище, особенно школьное, всегда метко характеризует человека, даже если дано на первый взгляд случайно. Из тысяч слов, которыми в жизни тебя пытались обозначить, только одно показалось окружающим тебя людям наиболее точно тебя характеризующим. Это слово пристает, как выжженное клеймо, так, что за всю жизнь потом не отодрать. Теперь ты навеки какой-нибудь Пиня, дядя Федор, Усатый или Жвачка. Через двадцать лет, разбирая в сарае старые вещи, ты найдешь свою школьную тетрадь, на обложке которой твоей гневной рукой написана сакральная надпись «Пиня дурак!», и сразу вспомнишь своего учителя физики, настоящее имя которого ты уже забыл.

Попробую дать классификацию учительских прозвищ по природе их происхождения на примере сидящих здесь учителей. Благо, за месяц я уже со всеми познакомился.

Первая группа, самая примитивная, – по предмету. Дается обычно до появления настоящей, заслуженной клички.

Учительница биологии – Биологичка. Ничего особенного сказать про нее не могу, кроме того, что ее кабинет находится рядом с моим и она всегда опаздывает на первый урок. Сейчас она сидит на последней парте за широким Глобусом и смотрит журнальчик мод двадцатилетней давности.

Вторая группа – по официальному имени или фамилии.

Яркий пример: Ульяна Шарифовна Усамова, учительница русского языка, сокращенно – УШУ. В данный момент занимается тем, что старательно выказывает своим видом отвращение к выступающему, т. е. к завучу.

Когда речь заходит о вещах, задевающих душевные струны УШУ, – о муже, начальстве, заполнении классного журнала и о нерадивых учениках, можно насладиться достаточно редко встречающимся и очень интересным явлением – изысканным, интеллигентским матом. Для этого требуется кулуарность обстановки и соответствующий душевный настрой исполнителя. Мат в ее исполнении никогда не играет роли связки между словами, как это бывает у простого народа, вроде нашего сантехника. Каждое слово открывает новые бездны возможностей великого русского языка Луки Мудищева. Матерные слова удивительным образом усиливают передаваемые рассказчиком эмоции: негодование, восхищение, ужас и даже безразличие.

Следующая группа прозвищ – по внешнему виду.

Учитель географии, очень толстый мужик с вечной одышкой – Глобус. Вот и сейчас сзади меня сидит и пыхтит. Глобус – добродушный, огроменных размеров, с большими ручищами и ногами под ботинки 45-го размера. Единственное, из-за чего он может выйти из себя и даже убить, – это нарушение порядка и чистоты в его кабинете. Каждый день после уроков тщательно осматривает любовно окрашенные летом поверхности вверенной ему мебели. При обнаружении малейшей почеркушки сильно огорчается, непедагогично выражается и начинает священное действо удаления чернил посредством резинки, губки и жидкости для мойки посуды.

Четвертая категория кличек определяется по некоторым качествам.

Например, директор – Черпак, потому что как начнет нотацию в кабинете читать, нудно и монотонно, так будто из ведра воду черпаком черпает: пока тебя до дна не вычерпает – не успокоится. Он внимательно слушает доклад завучихи и кивает головой в такт ее словам, будто дирижирует.

Следующая, пятая, группа – по внешним атрибутам, которые, тем не менее, точно характеризуют сущность обзываемого (см. предыдущие пункты).

Например, физрук – Свисток. Без свистка его никто не видел, свисток – нательный крест нашего физрука, он его даже в бане, наверное, не снимает. Сейчас дремлет. Разморило его – со стадиона да в тепло. Когда свисток касается парты, он вздрагивает и выпрямляется.

В миру называемый Федором Михайловичем, Свисток всегда в трико с вытянутыми коленками. Кроме пенсионного возраста он имеет очень хриплый голос. Курит непрерывно, прерываясь для того, чтобы посвистеть в свой свисток. Странным является то, что, несмотря на такой неказистый вид, дети его любят, а вся школа занимается спортом, как олимпийская деревня. У Свистка создана стройная и глобальная классификация всех людей. Категорий в этой фундаментальной классификации немного – всего три.

Первая, самая уважаемая – это «бойцы». К ним относятся те, кто имеет «морально-волевые» качества и может дистанцию добежать «на бровях», но во что бы то ни стало обогнать, перегнать, выиграть и что-то доказать себе и окружающим. Даже когда это и не особенно требуется. Слово «боец» в устах Свистка является высшей похвалой для ученика, которой он удостаивает очень редко и в исключительных случаях.

Вторая категория – это люди, которым бог дал здоровье, но не дал достаточной силы воли и стремления к победе. Такие товарищи попадали в категорию «чайников». «Чайников», по наблюдениям Михалыча, по жизни больше всего.

И наконец, третья категория включает человеческие особи, не имеющие ни здоровья, ни воли. Эту хилую и безвольную братию Михалыч называет «трупами». К ним он относится бережно, жалостливо и чуть-чуть брезгливо, как и положено относиться к покойникам.

Но вернемся к предмету систематизации. Еще один пример прозвищ пятой группы – Мензурка. Это химичка, худая и длинная, действительно очень похожа на мензурку. В данный момент заполняет классный журнал. В ее классификации учеников категорий еще меньше – всего две. Первая – «сволочи обыкновенные». Это те, кто открыто игнорирует химию и мешает на уроках нести Мензурке Химию в мае-сы. Вторая категория – «скрытые сволочи». Это – все остальные, которые хитро умудряются скрыть свою нелюбовь к Химии. Ясное дело, что постепенно «скрытые сволочи» проявляют свою сущность и переходят в категорию «сволочей обыкновенных».

Шестая группа кличек определена мною – «по случаю». Например, мальчик бежал по лестнице, упал и вывихнул ногу, а тут завучиха рядом. Ну и оказала ему первую помощь. А через день на школьном участке девочка в обморок упала – солнечный удар. Завучиха почему-то и тут оказалась первой и, естественно, помогла, в тенек оттащила и тряпочку мокрую на лоб положила. Черпак ей за эти два эпизода на общешкольной линейке благодарность высказал: «Маргарита Николаевна, вы у нас МЧС!». С тех пор она – МЧС.

К седьмой группе я отнес клички непонятного происхождения. К этой категории я причислил нашего завхоза по прозвищу Яндекс. Никакого отношения ни к Яндексу, ни к поисковым информационным системам, ни к компьютерам, ни к информации, даже в широком философском понимании, наш завхоз не имеет. История этой клички уходит корнями в далекое ненаблюдаемое прошлое человечества, в те дикие времена, когда Яндекс еще только появился.

Седьмую группу я мог бы и не выделять, так как завхоза на педсовете не было. Но совесть ученого не позволила мне замолчать эту категорию, которая портила и рушила всю стройность классификации. Видимо, для завхозов должна быть другая классификация.

Наконец-то приехал долгожданный товарищ, и я был вынужден прервать увлекательное научное изыскание.

Хотя всем было понятно, что в нашу глухомань партийные паханы «не ездяют», но надо отдать должное, представитель ее имел весьма представительный вид. Чего-чего, а уж представительный вид у всякого рода наших людей «от власти» всегда в наличии, независимо от должности и внутреннего содержания.

Наш не был исключением, а даже, наоборот, – молод, красив и солиден. На нем уже была благородная патина холености и причастности к власти, пусть даже районного масштаба. Правда, приехал он не с тем блеском, коего был достоин: его машина увязла в самой большой луже, охранявшей деревню от чужаков на ближних подступах. Остаток пути высокий гость проделал на тракторе, вследствие чего он (гость, а не трактор) был слегка помят и оглушен.

– Дорогие… (чуть заметная пауза) учителя! – начал он. – Поздравляю вас с началом учебного года! Желаю от себя лично и от партии «Сами-знаете-какая» здоровья, счастья… (снова пауза) и новых педагогических находок! (про педагогические находки я уже слышал в самом начале своей педагогической карьеры).

– Нам бы старые-то не потерять, – полушепотом замечает УШУ.

Далее голос у паренька окреп, и он довольно бодренько довел до

нашего сведения две основные мысли, нет, даже не мысли, а два очевидных факта:

1) во-первых, жить нам, учителям, стало значительно лучше и веселей на 15 % по сравнению с прошлым годом;

2) во-вторых, все это потому, что про нас неусыпно думает президент, а когда думать ему одному становится тяжело, партия ему в этих сложных думах помогает и тоже начинает думать в ту же сторону.

И уже совсем на мажорных тонах он обрисовал радужные перспективы, которые станут явью, но только если мы проголосуем на выборах именно за эту партию. А именно: жить нам будет еще прекраснее, а образование возвысится очень высоко, на еще более высокие высоты.

– Какие будут ко мне вопросы? – закончил партиец, раскрыв руки и подавшись туловищем вперед, демонстрируя полную готовность к радостному восприятию учительских вопросов.

– Наши 15 % надбавок инфляция съела, как сидели с голой… (пауза) без денег, так и сидим! – громко сказала УШУ.

Партиец улыбнулся: – Позвольте, инфляция была всего 8 % за год. Поэтому не съела!

– Это по телевизору 8 %, – завелась УШУ, несмотря на отчаянные флажковые знаки директора за спиной партийца, – там в Москве, наверное, икра и «мерседесы» несильно подорожали, а у нас хлеб с 9 рублей стал стоить 13, а до города проезд вообще в два раза стал дороже, а мы деньги-то больше ни на что и не тратим. Так что спасибо за заботу, картошка вырастет – не сдохнем! Вы, главное, к нам пореже приезжайте и думайте о чем-нибудь другом. Чем меньше вы об образовании думаете, тем оно целее!

Педагогическая общественность, до этого чинно внимавшая речам, проснулась.

– Вы дорогу нам еще прошлый раз обещали сделать, – вспомнил трудовик, – вот бог-то вас и наказал, «мерседес» свой щас будете из лужи долго доставать!

– У меня не «мерседес», а БМВ, – глупо оправдался гость и тем самым совершил фатальную ошибку

Упоминание про БМВ педагогов разозлило. Как палкой об улей.

– Когда ставку увеличивают, то все остальные надбавки убирают, некоторые после вашего повышения стали даже меньше получать!

Я в больнице лежала, так меня там бесплатно только градусником лечили! Я за неделю на еду и лекарства всю свою получку за полгода истратила!

Директорские конвульсии на заднем плане стали напоминать подтанцовку, но атавистическое чувство свободы обуяло распоясавшихся шкрабов.

– Почему у работников прокуратуры, например, бесплатный проезд по городу, а у нас нет? Они что, беднее нас, а дачи по три этажа им дедушка из Швейцарии строит?

– Если получишь свои сто тысяч, так тебе коллеги всю оставшуюся жизнь этого не простят, а на эти деньги и полмашины не купишь!

– Вы за тысячу рублей сами возьмите классное руководство, за год на дворники к своему БМВ заработаете!

Партийный товарищ пытался оправдываться: – Без машины нельзя, приходится много ездить. У меня даже от езды хронические болезни обострились!

Но делал еще хуже. Все, что он говорил, тут же использовалось против него.

– Купил бы подержанный уазик, а эту машину можно продать и по всем сельским школам района теплые туалеты для детей настроить! – неслось из класса. – К вашему-то заду теплый БМВ прилеплен, а вы его в январе в нашем школьном сортире на сквознячке заголите! Сразу геморрой свой вылечите!

Градус напряженности повышался. Товарищ умел держать удар. И хотя чувство стыда или хотя бы неловкости в ходе партийной деятельности у него атрофировалось, но он начал злиться и раздражаться из-за несознательности народных масс: – Машина не моя, а партийная, геморроя у меня нет, а наше образование – лучшее, а вот педагоги у нас – не очень! Недавно один учитель в соседнем районе ребенка по голове ударил, даже два раза, а тоже, наверное, зарплатой не доволен! Поэтому вы сначала детей перестаньте бить, учите их хорошо, а потом уж и других критикуйте.

Но защита по принципу «а сами вы козлы» оказалась малоэффективной, поскольку партийца уже никто не слушал, а все обличали, можно сказать, в состоянии самостоятельного разряда, не нуждающегося в каких бы то ни было внешних ионизаторах. Директор сделал шаг вперед и закрыл собою пространство между окончательно разъяренными туземцами и отважным гостем. Учителям он продемонстрировал львиный рык и оскал своей лицевой части, а задней, филейной, стороной директорского тела он ловко выдавил гостя в двери. Через несколько минут гвалт сам собою утих. За окном взвыл стартер, затем солидно зарокотал дизель. Лязг гусениц возвестил, что гостя торжественно повезли за околицу, где за лужей его дожидалась другая жизнь и черная пижонистая «беха».

Вернулся директор. Красный и злой:

– Ну и чего вы добились своими выступлениями? Пар выпустили, так и полегчало? А то, что я хотел через него добиться, чтобы нам, наконец, канализацию сделали и теплый туалет в школе, вам, конечно, в голову не пришло? Теперь, если он главе района на нас нажалуется, ничего нам не будет – даже мела с фермы! А дороги как не было, так и никогда не будет! И вы, – он ткнул рукой в трудовика, – это хорошо понимаете! Но лезете со своим дурацким вопросом. Ну ладно! Как вы ко мне, так и я к вам! Никаких досок на труды я вам больше не дам, мы их на обновление туалета пустим! А вы мне, как обычно, нервы будете пилить вместо досок! Но запомните – демократия закончилась!

Директор удалился, громко хлопнув дверью. В наступившей тишине зловеще зашуршала облетающая от сотрясения штукатурка. Секунду все скорбели по поводу кончины демократии.

– Да, чо-то ты погорячился! – нарушила траур биологичка, сочувственно глядя на трудовика, реплика которого была, пожалуй, самой безобидной из всех. Он пытался что-то возразить, но по напряженным взглядам бывших товарищей понял, что на ближайшую неделю роль козла отпущения принадлежит ему.

– Да ну вас тут всех, еще тут вы мне будете, – пробормотал он, словно заговор, и вышел вслед за директором, эффектно распахнув дверь ударом твердой трудовической ладони.

Однажды вечером, когда я любовался закатом солнца в огороде, вдруг раздался вой, такой тоскливый и мощный, как будто выл по меньшей мере взвод собак баскервиллей. Я помчался к бабе Тане:

– Там кто-то воет!

– Дак кто, собака. Известное дело, – рассудила баба Таня.

– Нет не собака, послушайте!

Баба Таня неохотно вышла на крыльцо, некоторое время вслушивалась, потом спросила: – Где?

– Так вот же! – удивился я. – Вы что, не слышите? – Вой, действительно, был отчетливо слышен и стал даже громче.

– Где?! Тебе мерещится, что ли? – стала раздражаться баба Таня.

– Да вот же! – отвечаю я и даже показываю руками направление.

– A-а! Вот это? – и баба Таня сделала пасс руками, показывая звук.

– Да!

– От ты, прокшатое (термин мне не понятен) место! Это же не вой, это сушилку на заготзерне включили – зерно сушат. Она с месяц, а то и боле выть будет. Ты уж на крыльцо не бегай!

Октябрь

Существуют три вида лжи: бахвальство, вранье и отчетность.

Юзеф Булатович

Отзвуки моей титанической битвы с учащимися на уроках наконец дошли и до начальства.

Завучиха завела меня к себе в кабинет, закрыла дверь, что означало приватность беседы. Предложила сесть и спросила участливо, как врач у больного:

– Как вам работается у нас в школе? Как процесс адаптации?

– Процесс адаптации протекает хорошо, – как можно бодрее ответил я.

– А с дисциплиной у вас проблем нет? – конкретизировала Завучиха.

– С дисциплиной у нас проблем нету! – нарочно ответил я, чтобы было понятно, что ставить себе диагноз «педагогическое бессилие» я не собираюсь.

– Хорошо. Тогда почему у вас в кабинете стоит такой шум во время уроков, что он мешает урокам в соседних кабинетах? – обличающе спросила завучиха, и мне стало понятно, что теперь мы уже не доктор и больной, а преступник и следователь.

Я пошел в несознанку и замолчал, так как крыть мне было нечем.

– В общем, так, – завучиха поднялась для зачтения приговора. – Завтра приду к вам на урок в 7-й класс. Посмотрим, что к чему. До свидания.

Говорят, что перед казнью всегда надевают самое лучшее и чистое белье. На следующий день я пришел в галстуке и костюме.

Глобус спросил: – У вас сегодня, Алексей Петрович, наверное, какое-то знаменательное событие? Свадьба или получка? Или просто решили прилично одетым походить?

УШУ невинно поинтересовалась судьбой того миленького свитера, в котором я похож на Виктора Цоя в период его работы кочегаром. Но мою сосредоточенность не поколебал даже дружеский стеб учительского коллектива, на который я обычно с удовольствием велся.

Но казнь не состоялась, а точнее, несколько отсрочилась. Как только многоголовая гидра узрела завучиху, она сразу рассыпалась и превратилась в нормальных детей. Доску – вытерли, тряпку – намочили. Все, что я говорил, – слушали, все, что я просил делать, – выполняли. Это был мой первый урок, который я провел в качестве учителя, а не Пьеро, над которым издеваются двадцать дубовых Буратин.

В хорошем настроении, крайне для меня нетипичном в последнее время, я сел рядом с завучихой для разбора урока и последующих похвал. Похвалы оказались скупее, чем я думал. Автографов никто не просил, руку не жал, чепчики в воздух не подбрасывал.

– Материалом владеете неплохо! Но когда рассказываете, вы, как глухарь на току, ничего не видите, ничего не слышите. У вас на последней парте Черепанов ничего не писал – вы не видели. Вы даже не заметили, как Бондарчук Шибалова в зад циркулем тыкал. Чижова руку тянула, что-то спросить хотела, так и не дождалась. Итоги урока не подведены. Оценки не поставлены. Но самое главное – совершенно не продумана деятельность учеников. Вы сами по себе, они – сами по себе. Но вы не расстраивайтесь, это же начало. Рекомендую посетить уроки Галины Алексеевны. Она у нас заслуженный учитель. Поучитесь.

Домой я возвращался в своем обычном, довольно меланхоличном настроении. Даже точное попадание в мерзкого кобелька, традиционно мечтавшего о моей лодыжке, не доставило никакой радости. Видел я эту Галину Алексеевну – серенькая такая тетенька, невысокая. Ни стати, ни куражу. За серость свою, наверное, и «заслуженного» получила.

А пойду вот завтра учиться, как каких-то недоделанных охламонов задом к парте приткнуть на 45 минут. Эвон наука! А я, между прочим, на курсе лучший по физике был! А физику сдать – это вам не педагогику столкнуть, победу науки над разумом!

С мрачной действительностью всякий раз меня примирял приготовленный бабой Таней обед. Так было и на этот раз.

– Я тут шанег картовных напекла, – встретила меня баба Таня, – попей с холодненьким молочком, а то с этими шпиенами мучаешься, лица уж нет. Ты сходи к Алексеевне, она научит, к ней и практиканты, и учителя, почитай, со всей области приезжают!

– Вот и славно, – думал я, уплетая шаньги, – сходим и посмотрим, авось не зря. А невмоготу станет, уволюсь на фиг. Армия тоже вариант.

Не было общепринятого ритуала приветствия, знаменующего первый этап урока, под названием «оргмомент». Галина Алексеевна просто вбежала в класс, на ходу поздоровавшись, раздвинула доску, на которой под заглавием «Разминка» было заранее четко и красиво написано множество примеров для устного счета.

Я ждал объяснений, чего и как надо делать, но не дождался. Несколько человек уже вскинули руки.

– Шибалов Андрей.

– Семь!

– Неверно. Тюленёв Саша.

– Пятнадцать целых пять десятых.

– Второй пример, Шибалов.

– Двадцать пять!

– Бестолочь! Сосчитай сначала, а потом руку поднимай. Следующий пример, Леша.

– Два икс.

– Молодец. Следующий, Толя.

– Не знаю я, пусть лучше вон опять Шибалов ответит, а то он руку вывихнет сейчас.

– Руку я вывихну тебе. И голову. Ну давай, Андрюха, срази ответом!

– Ноль!

– Наконец-то. Пестова.

– Все. Картина: красный партизан у белых на допросе. Садись.

– Настя.

– Графиком будет прямая.

– Координаты лежащих на ней точек?

– Ноль, ноль и пять, десять.

– Молодец. Бондарчук, почему Настя назвала координаты двух точек, а не семи или одной, например?

– Потому что прямую рисуют по двум точкам.

– Только не рисуют а, скажем, определяют.

– Ну, определяют.

Сидящий сбоку от меня Миша-Будильник очень осторожно и медленно, как факир в клетке с королевской коброй, достает под партой калькулятор. Отчаянно кося глазами, он пытается нажимать на кнопки.

Окрик: – Кожин!

Миша вздрагивает и роняет калькулятор на пол. По звуку падения становится понятно, что калькулятор сломался сильно и непоправимо.

Короткий смех в классе, обрываемый взмахом руки учителя.

– Бог видит, кого обидеть, – комментирует ГАИ, – сколько раз тебе говорила, устный счет без калькулятора.

ГАИ спрашивала, оценивала, хвалила, ругала, и все это в бешеном темпе. Она видела всех и каждого, не было секунды, чтобы расслабиться и перевести дух.

Последний пример. И вдруг тишина. Ни одной поднятой руки. Слышно, как муха бьется о стекло.

– Что, никто не знает?

Грозный вопрос ГАИ заставил всех в ужасе замереть.

– Ну вы совсем уж, Галина Алексеевна! Тут не то что устно, тут вообще не понятно как решать! – выразил общую точку зрения Тюленёв, как отличник, пользующийся индульгенцией на такого рода реплики.

Я, поддавшись общему ожиданию последующего разноса, тоже машинально вжал голову в плечи и скукожил пальцы в ботинках.

Но внезапно ГАИ громко и искренне рассмеялась: – Это очень просто. Если, конечно, знаешь как. Вот этим мы сегодня и займемся, а к этому примеру вернемся позже.

Она закрыла часть доски с устным счетом, и на открывшейся части мы узрели тему урока и четыре основных пункта, которые предстояло усвоить.

Дальше все было в том же железобетонном духе и галопном темпе.

По приказу открыть нужную страницу учебника начиналось дружное шуршание, напоминающее звук большой кучи гонимых ветром сухих листьев. Через три секунды ветер прерывается окриком: – Быстро открыли! Кто не успел, не шелестеть!

Мгновенно наступает полный штиль. Черепанов, не уложившийся в норматив, имеет вид человека, которому сейчас выстрелят из нагана в затылок. Он продолжает перелистывать страницы, для бесшумности поддерживая их с обеих сторон ладонями.

Звонок. Выжатые ученики не верят, что урок закончился так быстро, и только через некоторое время приходят в себя. Они вываливаются из кабинета математики, как из бани, – распаренные и изможденные. Сочувствую учителю, у которого следующий урок. Думаю, что даже анализы, взятые от учеников в этот момент, будут насыщены математикой.

Вот тебе и серая тетенька! Боевые награды за поедание тушенки в тылу не дают! Я сидел, расплющенный осознанием собственного профессионального дебилизма.

– Что, все так плохо? – спросила меня ГАИ.

– Еще как, – мрачно ответил я.

Удивительное дело, но нам обоим как-то сразу было понятно, что речь идет именно о моих уроках.

– Да ты не расстраивайся так, все через это проходили, – успокоила ГАИ.

– И вы? – недоверчиво спросил я.

– Конечно. У меня вначале еще хуже бывало, – вздохнула ГАИ.

– Хуже не бывает, – возразил я, мрачнея еще больше.

– Бывает, – с оптимистичной улыбкой напутствовала ГАИ, – дальше будет еще хуже!

Она снова рассмеялась. Я тоже невольно улыбнулся.

– Вопросы по уроку есть?

– А как вам удается дисциплину такую поддерживать? – с надеждой спросил я.

– Не знаю, – она пожала плечами, – это со временем приходит. Но ты для начала глуши их работой, самый верный способ. Рассчитывай по секундам, кто что делать будет.

– А еще один вопрос можно?

– Давай.

– А как вы догадались, что Кожин калькулятор достал под партой.

– Да очень просто, – ГАИ пренебрежительно повела рукой. – Он когда чего-нибудь не то делает, у него это на морде написано.

По коридору я передвигался в задумчивости. Можно ли еще в университете учить студентов определять намерения учеников по их мордам или это приходит после долгой практики мордочтения? Почему ученики боятся ГАИ на уроках, а после уроков за ней табунами ходят? Почему они всеми своими мерзопакостными возможностями стремятся на уроках «балду» гонять, а любят уроки, на которых их заставляют работать? И наконец, самый главный, можно сказать, философский вопрос: можно ли радоваться жизни, будучи учителем, так, как это делает ГАИ?

Размышления прервала Люся.

– Вы видели!? – вопросила она с горящими глазами.

– Чего?

– Как чего? Как меня Галина Алексеевна на уроке похвалила!

– Ну и как? – осторожно спросил я, чтобы не обидеть Люсю, так как особых похвал в ее адрес я что-то не слышал. Но она все равно обиделась.

– Я так и знала, что вы не увидите. Она сказала, что я не такая бестолочь, какой кажуся. Вот!

Радостное настроение от такой сомнительной похвалы снова захлестнуло Люсю, она опять заулыбалась.

– Видел, видел, – успокоил я Люсю, но все же не удержался и едко добавил, – твое содержание действительно не такое глупое, как форма.

Но Люся, к счастью, не поняла сказанной мною в раздражении грубости, а наоборот, приняла ее еще за один комплимент. Она радостно сверкнула своими большими глазищами и устремилась вперед по коридору, стуча какими-то безразмерно большими и ужасными башмаками. Откуда она их только выкопала?

Сегодня произошло ЧП. Шибалов выбил оконное стекло в моем кабинете физики. Напрочь. Бондарчуком.

Пока я бегал в учительскую менять журнал, Бондарчук пристроился своим уставшим задом на подоконник в классе. Шибалов схватил расслабленного Бондарчука за ноги и резко дернул вверх. Зачем он это сделал, непонятно даже ему самому. Что-то «типа я просто пошутить хотел». Шутка удалась на славу и превзошла все ожидания. Бондарчук выбил огроменное стекло головой. Ему сильно повезло. Во-первых, он не упал с высоты второго этажа на асфальт, а во-вторых, не поранился стеклом.

Когда я мысленно моделирую замедленную кинематику произошедшего, мне видится одна и та же картина: верхняя часть разбитого стекла, как гильотина, опускается на шею Бондарчука… От представления возможных последствий мои колени подгибаются, а слабеющие руки еле удерживают журнал. Бондарчук поехал бы на кладбище, а я резко сменил бы род деятельности.

Наверное, я виноват, не надо было оставлять детей в классе. С другой стороны, в коридоре такие же окна, и Шибалов или кто-нибудь другой мог отмочить эту шутку сотни раз. Десятки Бондарчуков могли валяться на асфальте с разрезанным горлом. А разного рода инспектора потом могли бы брать взятки с директоров по всей России, не выполнивших предписания о закрытии с внутренней стороны всех окон решетками.

На звук бьющегося стекла появился слесарь-столяр-сантехник Чекушкин – неувядающий, а точнее, непросыхающий символ школы. Он представлял из себя явление загадочное. Он был в школе не то что очень давно, он был тут всегда! Его помнят самые древние выпускники. При этом он практически не меняется, видимо, механизм старения организма растворился в спиртовом растворе, составляющем его кровь. Какова его настоящая фамилия – помнят только в бухгалтерии. Я склоняюсь к мысли, что его зовут Маклауд.

Он трудолюбив, как муравей, а когда выпьет – добродушен, как сытый бегемот. Каким он бывает, когда не пьет, сложно сказать, так как в это время он спит. Если построить график зависимости его работоспособности от количества выпитого, то получается кривая, идентичная распределению Максвелла. Он совершенно не может работать в состоянии, близком к критической трезвости, так как руки начинают трястись, а зубы – лязгать. Высшая степень опьянения вводит Че-кушкина в нирвану, какое-либо умственное или физическое движение представляется ему крайне несовершенным, а потому излишним. Как и положено по распределению Максвелла, наиболее вероятным для него является полупьяное состояние, характеризуемое максимумом работоспособности. Постоянное поддержание оптимального опьянения странно сочетается у Чекушкина с быстрой и качественной работой.

Чистка канализации, вставление стекол, замена предохранителей, сколачивание полок в овощехранилище, кладка печи, бурение скважины, ремонт бензопилы – все это он умел и делал с видимым удовольствием. Он споро вставил новое стекло, и я заключил, что он подвыпивши. На всякий случай он без всякой надежды попросил на чекушку. Получив вежливый отказ, печально удалился. А я снова принялся размышлять о значении случая в профессиональной карьере педагога. Будущий хрустальный пеликан учителя года России только что мог превратиться в кайло зека.

Никогда не думал, что выставление четвертных оценок – такая ужасная мука.

Вот Шибалов, например. Ну что ему поставить? Вспоминаю: он же стекло разбил! Только «трояк», не выше. Но поставить «трояк» – значит на одну доску поставить с Пестовой. От ее медлительности и, пардон, тупости мухи дохнут, а Шибалов на месте дыру вертит, все ему надо, все интересно. Никак не равнозначно.

Может, «четверку» ему забубенить? Значит, приравнять к Урванцеву Лехе. Опять же криво получается. Леха – парень обстоятельный и все делает всегда правильно, хотя и не без ошибок. А Шибалов сначала семь раз отрежет, а потом так ни разу и не отмерит. Урванцев Шибалову все самостоятельные помогал делать, и на тебе – у обоих одинаковые оценки! Черт его знает, прямо хоть монетку кидай! Наконец, принимаю мудрое решение – оставляю пока пустую клеточку в журнале. Отложи все проблемы на завтра и проживи день без проблем.

Оставив половину клеток в четвертном столбике пустыми, я с чувством исполненного долга радостным галопом помчался в учительскую. Журнал просили не задерживать – всем оценки надо выставлять.

– У вас что у Тюленёва за четверть выходит? – спросила меня УШУ возле стойки с журналами.

– У которого? У умного? Или у спортсмена? – уточнил я, так как в деревне Тюленёво половина населения носила фамилию Тюленёвых. В моем классе Тюленёвых было двое.

– У Саши.

– «Пять». А что?

– Ничего. Просто не вздумайте ему что-нибудь ниже поставить, – приказным тоном сказала УШУ.

– Да с чего бы? – удивился я.

– Ну и правильно, а пану спортсмену вы что поставили?

– «Два».

– «Два»? – УШУ загадочно усмехнулась. – Ну-ну, безумству храбрых поем мы песню.

И вдруг внезапно для себя я спросил: – А почему от Саши всегда какой-то странный запах?

– Да вот еще загадка парфюмерии, – фыркнула УШУ, – навозом от него пахнет.

– Каким навозом? – удивляюсь я.

– Коровьим. Это не «шанель», но вот свиной навоз пахнет куда как ядренее и пикантнее, я…

– Но почему навозом?! – перебиваю я завязку сюжета про виды и запахи навозов.

– Да потому, Ватсон, что ученик твой, Саня Тюленёв, живет, спит и уроки готовит в конюшне.

– В конюшне?!

– Да, в конюшне, это такое крытое помещение, где содержат домашний скот. В конюшне – всегда трезвая корова, а дома у него – всегда пьяная мать, две дебильные сестры и три пьяных брата. Впрочем, братья, когда даже и трезвые, тоже полные дебилы.

– Но ведь Тюленёв-то – умница, – удивляюсь я.

– Загадка генетики, – хмыкнула УШУ. – Все ее детки от местного производителя, скотника на второй ферме Васьки Тюленёва. Все в отца – каждый дебил дебильнее предыдущего дебила. А Сашка, по деревенским гипотезам, от солдата, что на уборочной с автобатом был. Поэтому Сашка и выбрал для общения самого умного из всей семьи.

– Кого? – не понял я.

– Корову! – УШУ взяла свой журнал под мышку и уже на ходу сказала: – А вам бы, товарищч классный руководитель, было бы неплохо посмотреть, как ваши дети живут.

Ошарашенный услышанным, я машинально взял из ячейки обратно свой журнал.

– Эй! – я вздрогнул от окрика над самым ухом. – Дай-ка ты мне свой журнальчик – у меня только твои «чайники» остались невыставленными.

Свисток выхватил у меня журнал и убежал, хлопнув дверью.

После уроков я, не заходя домой, отправился искать дом семьи Тюленёвых. Дом обнаружился в самом конце улицы. Он представлял из себя жилую единицу с минимальной площадью, называемую в деревне «пятистенком». Название указывает на количество стен дома: четыре внешние стены и еще одну, разделяющую дом на кухню и жилую комнату.

Забор из старого горбыля явно тяготится своим далеким от вертикали положением, от падения его удерживает перекошенная дверь, вросшая в грязь в полуоткрытом состоянии. После того как я с трудом в нее протиснулся, взору открылся двор. В серой пыли бегают грязные цыплята, ведро с помоями стоит на большом чурбаке, на ведре сидит воробей.

Дверь дома утеплена снаружи какими-то рубищами серого цвета. Стучу. Молчание. Захожу.

В доме царит тот же минимализм и запустение. Грязный стол с немытыми алюминиевыми тарелками и стаканами. Один из них разбит. Осколки валяются тут же, на полу. Пол так давно не мыт и так грязен, что непонятно, он деревянный или земляной. Три табуретки. С потолка на двух неизолированных алюминиевых проволоках свисает голая лампочка, засиженная мухами до последнего предела. В углу, прямо на полу кто-то спит под неопределенного цвета и назначения дерюгой.

Дерюга шевелится. Из-под нее появляется заплывшее от синяков и запоя лицо. Я понимаю, что это – мать семейства.

– Здравствуйте, Анна Ивановна, – я осознаю всю глупость ситуации, но продолжаю, – я классный руководитель вашего сына Саши, знакомлюсь с условиями быта.

Последние слова про условия быта прозвучали особенно глупо.

Анна Ивановна внимательно уставилась на меня щелками в синяках. Я ждал, пауза неловко затягивалась. Наконец, Анна Ивановна произвела звук – громко икнула. Диалог начал налаживаться.

– А где Саша? – как можно жизнерадостнее спросил я.

Но Анна Ивановна, видно, уже была утомлена свалившейся на нее информацией. Она уронила голову обратно на пол с четко выраженным деревянным стуком, затем царственным жестом укрыла ее дерюгой, давая понять, что аудиенция окончена.

– Вы зачем пришли?

Я обернулся. На пороге стоял Саша.

– Да так. Надо ко всем сходить как классному руководителю, – начал я почему-то оправдываться.

– Мама у нас сегодня болеет.

От произнесенной лжи и мне, и ему стало неловко, мы оба покраснели и замолчали.

– А где ты готовишься к урокам? – я достал тетрадку, которая, на мой взгляд, должна придать беседе некую формальность и сгладить возникшую неловкость.

– Здесь. – Саша неопределенно и вяло махнул рукой.

– Что-то я тетрадей и книг не вижу! – начал злиться я.

Саша уставился в пол и встал по стойке «смирно». Но руки он то вытягивал по швам, то прятал за спину. И по этому судорожному движению рук я вдруг понял, что ему стыдно. Просто ужасно, до боли в зубах стыдно за свой дом, за свою пьяную до невменяемости мать.

– Пойдем в конюшню, – просто говорю я. Он поворачивается и выходит, я иду следом.

Нагибаемся и входим в темноту. Пахнет коровой и сыростью. Саша щелкает выключателем. Я вижу отгороженный двумя жердями угол. В нем помещается аккуратно заправленный топчан, рядом столик, как в вагоне. Над столиком настольная лампа, еще выше полочка из грубой нетесаной доски, на ней с десяток книг. Вполне уютно, если не считать, что все это – в конюшне.

– Тебя что, домой не пускают? – спрашиваю я.

– Нет. Просто здесь спокойно, да и удобно.

– Эх, – думаю я, – моя бы воля, поставил бы я тебе, Шурик, по всем предметам «пятерку» с плюсом, а по окончании школы взял бы без экзаменов в самый престижный столичный вуз. Ты более этого достоин, чем всякие избалованные городские мажорчики.

– А что книг-то маловато? – замечаю я.

– Дак откуда? – Саша разводит руками. – И эти-то – библиотечные. Я уже всю библиотеку перечитал.

– Приходи, дам чего-нибудь интересного почитать. У меня много.

– Ладно, – соглашается он и внезапно добавляет: – Вы не подумайте. Мама у меня хорошая. Она только сегодня не очень.

– Конечно, – соглашаюсь я и мысленно чищу заплывшей мордой его мамашки пол конюшни.

Еще одним плодом путешествия по родителям стало познание генезиса клички Будильник. На подходе к самому богатому в деревне дому (после дома директора совхоза) стали попадаться синего вида личности. Одна шла навстречу, а другая за мной, попутным курсом. Мой попутчик тащился не порожняком, а с огромным ржавым ведром, в которое было налито что-то грязно-синее.

Грузонос поинтересовался у встречного, дома ли Часики.

На что был получен ответ, что дома, но в долг сегодня не дает, а принимает только наличными.

Я притормозил и стал наблюдать за своим случайным попутчиком. Он подошел к дверям глухого и высокого забора. Надавил на черную кнопку, выведенную наружу. Из глубины дома раздался еле слышный звонок и громкий собачий лай.

Дверь приоткрылась: – Чего тебе?

– Иван Кузьмич. Дай мне пол-литру. Я потом отдам.

– Ты еще за вчерашнее не расплатился.

Я с получки сразу отдам.

– С какой получки? Тебя давно уж уволили.

– Со мной же еще за посевную не рассчитались.

– Ты уже все деньги авансом пропил за посевную на территории всей Российской Федерации. Иди отсюда, а то Тарзана спущу!

– Кузьмич. У меня краска есть, ведро. Синяя. Хорошая. Возьми.

– Да иди ты со своей краской! Куда она мне?

– Ну ты чо, Кузьмич? Христом-богом прошу тебя, добрый человек. Я это ведро со второй фермы три километра пер. Куда я его теперь? Покрасишь в конюшне чо-нибудь, чтоб не гнило. Что тебе, спирта раз-бодяженного жалко, крысоед?

– Ладно, – буркнули из-за двери, – жди.

Дверь захлопнулась.

Через минуту она открылась. В руку, протянутую оттуда, мужичок вложил ведро. Получив заветную поллитровку и избавившись от груза, мужичок приобрел завидную резвость и умчался в счастливую пьяную даль.

Я нажал на кнопку.

– Больше не дам! – сказали изнутри. Потом добавили нецензурно. Смысл выражения в том, чтобы я уходил. И быстро.

– Извините, но я классный руководитель вашего сына.

Дверь открылась. Глазам предстал полноватый, но крепкий мужик с цепким взглядом. Увеличенный Будильник с усами обшарил меня глазами.

– Извините, издержки бизнеса. Проходите.

Я с опаской продвинулся вдоль стены мимо рвущегося ко мне с цепи огромного кавказца. Это было так близко, что его слюни брызгали мне на лицо.

Мы прошли множество сеней и навесов и наконец попали в дом. В доме было идеально чисто, довольно уютно и даже не без некоторого вкуса.

Мы прошли в большую комнату. Меня посадили в кресло напротив телевизора. В телевизоре очередная мыльная героиня в соответствии со сценарием страдала от неразделенной любви, а еще больше от собственной непроходимой глупости.

– Зачем ты пришел? Что тебе нужно? – с надрывом вопрошала она.

– Извините за беспокойство, но я проверяю жилищные условия моих учеников и знакомлюсь с родителями, – ответил я Ивану Кузьмичу на вопрос, заданный из телевизора.

– Да, конечно, знакомьтесь. Мы для сына ничего не жалеем, пусть учится, – как-то неопределенно ответил Иван Кузьмич и уставился в телевизор, наверное, ждал помощи от блондинки.

Ждать пришлось недолго.

– Уходи! Я не хочу тебя видеть! Ты мне противен! – вдруг завопила блондинка.

Видимо, Иван Кузьмич не ожидал такого прямолинейного подхода.

– Как видите, мы не бедствуем. У Миши отдельная комната, компьютер новый, – кратко отчитался Будильников папа о проявленной родительской заботе.

– А чем вы занимаетесь? – осторожно спросил я.

Этот вопрос показывал мои дружественные намерения, мол, ничего не видел, ничего не знаю, хочу услышать официальную версию. Мне было неловко оттого, что я оказался случайным свидетелем незаконной торговли паленой водкой. Я попал в двусмысленное положение: должен ли я как учитель читать этому крепкому и неглупому мужику нотацию о плохом примере, который он подает сыну? Или должен ли я как законопослушный гражданин бежать к участковому с заявлением?

– Я на пенсии, – ответил Иван Кузьмич. – Военный пенсионер.

– Ты опасен для общества! – вынесла вердикт блондинка. – Твое место в тюрьме!

– Но вы, наверное, видели, чем я занимаюсь. Да и чего в деревне скрывать, если и так все знают? – продолжил Иван Кузьмич.

– Почему ты бросил меня с детьми на улице? – укоризненно спросила блондинка.

Иван Кузьмич выключил ей звук и продолжил:

– А чем еще здесь заниматься? Только самому пить. А качество у меня отменное, спирт у меня нормальный, вода чистая, из колодца. Никто с моей водки не умер и даже не залимонил. А народ пьет по-черному. Если я не буду торговать, так другие найдутся. Хотя у народа денег нет, вот барахло всякое и тащат.

– А почему вас мужик Часиками называл? – осторожно спросил я. Боязнь обидеть Мишиного родителя уступила жажде продолжения классификации деревенских кличек.

– А! – махнул рукой папа. – Минутку.

Он удалился и вынес трехлитровую стеклянную банку, доверху заполненную наручными часами.

Не мне одному зрелище показалось фантастическим. Блондинка в телевизоре, увидев банку, беззвучно погрузилась в обморок или даже в кому.

– Откуда это?!

– Это в залог оставляли. А теперь я уже часы не беру ни в оплату, ни в залог. Мне до конца жизни этих хватит, – объяснил счастливый владелец трехлитровой банки со временем. – Поэтому меня Часиками зовут, а Мишку – Будильником. Он у меня действительно толстоват, как будильник.

На обратном пути Тарзан снова недружественно обрызгал меня слюной, а Иван Кузьмич дружественно чуть не сломал мне пальцы при пожатии и предложил в случае затруднений обращаться за водкой к нему. Бесплатно!

Все-таки посещение родителей имеет свой глубинный жизненный смысл.

Апофеозом одиссеи по родителям стало посещение самого большого дома – детского.

Молодая сотрудница Верочка, занимающаяся документацией детей, кокетливо строит мне глазки. Строить глазки и одновременно искать личные дела получается плохо, поэтому Верочка долго копошится. Наконец, она с трудом тащит стопку серых, картонных папок к столу и грохает ею по столешнице. Углубляюсь в личные дела моих подопечных.

Верочка еще некоторое время ведет пальбу глазами, затем обиженно уходит.

Первым делом, конечно, смотрю личное дело Люси.

Итак, мама погибла, папа за убийство мамы сидит. В детском доме Люся с пяти лет, в этом – с семи. В примечании отмечено, что трагедия произошла на глазах маленькой Люси. Но, видимо, не настолько маленькой, чтобы не понимать всего ужаса происшедшего, поэтому Люся долго не говорила.

Бондарчук Витя определен в детский дом с 7 лет. Поступил сначала в больницу в состоянии дистрофии и завшивленности. Родители оба живы, но лишены родительских прав по причине своей болезни – хронического алкоголизма.

Родители Дымковой Тани в розыске. Если после запросов в пять ближайших областей они не найдутся, она получит статус сироты. Таня успела побывать в четырех детских домах разных регионов, площадь которых в несколько раз больше площади Европы. Из этих детдомов она «делала ноги». Находилась милиционерами преимущественно на вокзалах, один раз даже на водном вокзале в Волгограде. Помещалась в детприемник, откуда препровождалась в очередной приют.

Заманова Галя имеет биографию, почти в точности повторяющую историю Бондарчука. Имеет старшего брата, обучающегося в 9-м классе. Подчиняется только ему и никому другому (это в личном деле не написано, это – из собственных наблюдений).

Интересна история жизни Черепанова Толи. Его родители – торговцы наркотиками. Когда их посадили, Толя жил с дядей по отцовской линии. Дядя, судя по всему, был вор и бандит, причем мелкого пошиба. Через два года дядя погиб в драке, а Толя определен в Тюленёвский детский дом. Под руководством дяди Толик осваивал сложную и интересную профессию форточника, за что и был поставлен на учет в милицию. В детском доме Толик квалификацию оттачивал, воровал деньги из воспитательских сумок, лазил по домам местных жителей и практиковался в мелком бандитизме.

Подведем итог: реальных сирот в моем классе нет. У каждого есть хоть один живой предок, который одарил своего ребенка лишь одним – дурными генами.

Вдруг я вспомнил ужасные Люсины ботинки и решил попутно сделать доброе дело, попросить дать ей нормальную обувь. Знакомство с воспитателями и завхозом прошло очень успешно, но безрезультатно. Все они были милы и обаятельны, но обуви другой дать не могли. В поисках черевичек я добрался и до царя – директора.

Евграф Семенович лет так через десять мог с натяжкой называться Семенычем, но на Евграфа не тянул принципиально. Средних лет мужичок, небольшого роста и обычной рабоче-крестьянской внешности, из особых примет имеет только одну – во время разговора все время вставляет фразу – «етс самое».

– Здравствуйте, Алексей Петрович, подождите меня, я, етс самое, на минутку отлучусь, посидите, етс самое, вот тут на диванчике, на рыбок посмотрите, нервы успокойте, – поприветствовал меня Евграф Семенович и скрылся за дверью.

Рыбки действительно забавны. Смотреть на рыбок я любил, потому что их толкотня в аквариуме отчетливо доказывает бессмысленность бытия. Если и был какой-то смысл существования их ограниченного стеклянными стенками мира, то только в загадочном и периодичном появлении корма.

Мой мир ограничивался с одной стороны рекой, с другой – лесом, зарплата также появлялась загадочно и периодично, но думать, что смысл заключается только в ней, не хотелось.

Директор зашел в дверь задом вперед, его толкала длиннющая и узкая коробка, по окончании которой обнаружился работник детдома дядя Ваня. Они долго кряхтели, совершая сложные пространственные манипуляции с целью помещения коробки внутри пространства директорского кабинета. Наконец, в ходе топологических исследований было выяснено, что коробка размещается только по диагонали. Когда свободная диагональ комнаты была задействована, дядя Ваня кратко, в емкой нецензурной форме выразил глубочайшее сомнение в целесообразности этого предмета и удалился с чувством выполнившего свою работу пролетария.

– Шефы, етс самое, подарили, – туманно пояснил директор, перешагнул коробку и уселся за свой стол.

– Евграф Семенович! Я уже с воспитателями беседовал и с завхозом вашим, никто не может помочь!

– Я слушаю, слушаю, – рассеянно произнес директор, задумчиво уставясь на коробку.

– Евграф Семенович! Почему Люсе нельзя выдать нормальную обувь? У вас что, обуви нет?

– Нет, – просто ответил Семенович, оторвал взгляд от коробки и честно и открыто посмотрел в мои глаза.

– Вообще? – тупо спросил я.

– Вообще – есть, нормальной – нет.

– Почему?! – продолжал я задавать вопросы, не имеющие ответа.

Ответ «по кочану» был бы, наверное, самым логичным, но Семенович дипломатично проглотил это слово, поэтому осталась незаполненная пауза.

– Но есть же государственное снабжение, на это же выделяют деньги, можно же на них купить ребенку нормальную обувь, а не эти черные колоды, – несколько раздраженно сказал я и несколько запоздало подумал, что в моих словах есть какой-то намек на воровство.

Но директор, если этот намек и уловил, то никак на него не отреагировал.

– Ах, бросьте! – он вяло взмахнул рукой и продолжил: – Должно – еще не значит есть. Вы знаете, что к нам в область собирается президент с проверкой работы детских домов, поэтому деньги нам вообще перестали давать практически по всем статьям, кроме, естественно, еды и зарплаты.

– Как это?! – поразился я такой логике. – Должны же, наоборот, все средства на детдома кинуть!

– Правильно! – обрадовался директор, услышав от меня нечто разумное. – Только вы логику-то дальше, етс самое, развивайте. Средства надо кинуть не на все детдома, а только на тот, в который президента повезут. Поэтому в областном детдоме, наверное, уже унитазы, етс самое, золотые поставили, а мы в нашей глухомани на голодном пайке из-за этого еще полгода сидеть будем.

Директор вяло пнул коробку:

– Зато вот, подарили!

– А что это? – не удержался я от вопроса, мучившего меня с самого начала разговора.

– Длинное что-то, – исчерпывающе ответил директор, встал и подвел итог: – В общем, так: это хорошо, что вы за Люсю переживаете, к нам нечасто классные руководители бегают обувь нашим детям выбивать, будет возможность – в первую очередь. А пока, етс самое, в этом походит, обувь хоть и страшненькая, но добротная. До свидания.

– Так что же в этой коробке? – думал я по дороге домой.

Вечером меня почтил дружественным неофициальным визитом Свисток, в миру – Иван Михалыч. Он вызвал меня на крыльцо, долго кашлял, наконец решился: – Ты, это, моему Тюленёву, говорят, за четверть «пару» влепил?

– Влепил.

– А что так?

– А что, ему можно еще что-то другое ставить? – возмутился я. – Он же даже цвет учебника по физике не знает.

– А если мы выучим? – после некоторых раздумий молвил Свисток.

– Что выучим? – с надеждой спросил я.

– Цвет учебника.

– Да вы что, Иван Михайлович, издеваетесь что ли? – вознегодовал я. – Вы хотя бы выучите все формулы и определения, которые я к зачету давал, тогда «трояк» поставлю!

– Срок? – сухо уточнил Михалыч.

– Завтра после уроков – край, я уже оценки должен в журнале выставить! – отрезал я.

Михалыч подумал и авторитетно молвил: – К этому сроку только цвет учебника.

Я развел руками.

– Слушай, будь человеком, войди в положение, парень на сборах в лагере целое лето пахал, как конь, сейчас вот, как вол, с лыжными палками по горкам объемы мотает. Он уже в прошлую зиму первый разряд по лыжам выполнил, бежал любо-дорого: сопля – пузырем, трусы – парусом. Он – «боец»! Будет заниматься, ей-богу, мастера сделает. Ну на фига ему твоя физика сдалась? – начал ломать меня Михалыч.

– Может и на фига, но требования ко всем одинаковые, в том числе и к волам с палками, – не сдавался я.

Михалыч описал все тяготы и лишения подготовки лыжника к сезону, перечислил лыжников – олимпийских чемпионов и даже показал технику переменного бесшажного лыжного хода. Я был тверд.

Тогда Михалыч перешел к шантажу.

– Я же твоему Тюленёву поставил «четыре», а надо тоже «два» ставить, потому что он, наверное, в физике разбирается, но у меня на физкультуре – полный «труп»! Если к завтрашнему дню не научится на километре хотя бы из пяти минут выбегать, ей-богу, поставлю «двояк». Так что давай, обмен равнозначный: Тюленёва меняю на Тюленёва! – бессовестно заявил он.

Но что-то подсказывало мне, что Михалыч блефует, не сделает он такой подлости. Сашка, он же умница, зачем ему физра?

– Нет! Извините меня, но ничего я менять не буду, – закончил я.

– Ладно, ты тоже извиняй, но пободаемся! – Михалыч пошел к калитке, потом вдруг повернулся: – А цвет-то какой у учебника? Вдруг мы выучим и ты передумаешь?

– Цвет – синий, но я не передумаю, – рассмеялся я.

На следующий день, прямо с утра, еще до уроков завучиха пригласила меня в кабинет.

– Вы догадываетесь, зачем я вас позвала? – спросила она так, как спрашивают нашкодившего ученика.

– Нет! Даже никаких предположений, – искренне ответил я.

– Вы Тюленёву действительно «два» поставили? – сразу перешла к делу завучиха.

– Нет, конечно, я ему с удовольствием поставил «пять», он у меня еще на олимпиаду поедет, – не удержался от стеба я.

У моей начальственной собеседницы промелькнула некая тень улыбки. – Вы же понимаете, что речь сейчас о другом Тюленёве.

– Значит, вам Михалыч уже успел настучать? – возмутился я.

– Во-первых, я не думаю, что слово «стучать» уместно в отношении уважаемого и пожилого человека, которого зовут не Михалыч, а Иван Михайлович, во-вторых, попробуйте общаться без уголовного сленга, в-третьих, коли вы уже используете это слово, то должны знать, что оно означает тайное сообщение, а Иван Михайлович ничего не скрывает, а честно пытается помочь своему воспитаннику, о чем он вас вчера и предупредил.

– Простите, – смутился я.

Но, умножив меня на ноль, завучиха не остановилась на достигнутом, из полученной величины она решила взять еще и логарифм. Причем по основанию «два».

– Так вот. Своими «двойками» вы, голубчик, портите нам всю отчетность школы, так как понижаете процент успеваемости. Если вы все же не измените своей точки зрения, то я прошу вас предоставить мне журнал индивидуальной работы с неуспевающими, тематический план дополнительных занятий конкретно с Тюленёвым и все конспекты этих занятий. Кроме того, прошу представить отчет о работе с родителями Тюленёва, так как вы должны были предупредить их недели за две до конца четверти. Все это мне хотелось бы видеть сразу после окончания шестого урока.

– Но у меня нет этих планов, мне никто не говорил, что они нужны, – растерянно пробормотал я. Мои войска были разбиты и в панике уходили за Березину.

– Вот и хорошо, – завучиха облегченно откинулась на кресле, – и не надо. – Спросите еще раз Тюленёва, изыщите в нем, так сказать, умственные резервы. Пусть он о физике лыжного бега расскажет, что ли.

Гвардия, опомнившись от натиска противника, заняла последний рубеж на мосту моих педагогических убеждений.

– Вы знаете, Нина Ивановна, я так просто не могу. Я обещал, что, если он не выполнит моих требований, я ему «пару» вкачу. Он не выполнил. Если я ему сейчас «трояк» поставлю, то как же я его дальше буду учить?

– Значит, требования надо было выдвигать приемлемые и ребенка стимулировать к их выполнению! А не вспоминать об этом в конце четверти!

– А я стимулировал! – запротестовал я.

– Значит, плохо стимулировал! – отрезала МЧС.

– Алгоритм такой: ставите «двойку» – ко мне с планами работы, нет планов – к директору.

И по старой смоленской дороге я поплелся к себе в кабинет.

Если бы я выучился на таксидермиста, моим первым чучелом стал бы Тюленёв.

Директор разговаривал по телефону с завхозом, заброшенным в город с утренним автобусом для выбивания угля на зиму. Увидев меня, он махнул рукой на стул. Я сел.

– А если уголь будет таким же, как в прошлый год, то лучше сразу пошли его в ж…у! – этими словами руководитель муниципального общеобразовательного учреждения напутствовал своего зама и злобно бросил трубку.

Затем он не менее злобно посмотрел на стену сквозь меня. Наконец тормоз сработал, стало физически слышно, как потрескивают раскалившиеся тормозные колодки в его мозгах. Но скорость была все еще большой. – Так, в общем надо Тюленёву поставить «тройку». В общем, все! Вопросы есть?

– Есть! Я все же педагог, и мне решать, какую отметку ставить моему ученику! – я стал смелым, как загнанная в угол крыса. – В конце концов, если меня принимают на работу, то мне и должны доверять как специалисту, а если так на меня давить, то зачем я тогда нужен. Пусть вон Чекушкин уроки ведет, он добрый – всем поставит, как вам надо. Будете школой с лучшим качеством образования в районе или даже в мире!

– Это хорошо, что у вас есть убеждения, – зловеще произнес директор, – но очень плохо, когда эти убеждения отстаиваются за счет других.

– Кого же, кроме меня и Тюленёва, это касается? – удивился я.

– Да всех, в общем, касается. Знаете, что по стране идет масштабный проект «Образование»? По этому проекту нам в район дали целых две пары пластиковых лыж. Михалыч под перспективного Тюленёва выпрашивает одну пару в районе. Эти лыжи, между прочим, как корова стоят. А корова в деревне – это состояние. Это первое. Второе. Если успеваемость у нас будет самой низкой в районе, как я буду выпрашивать деньги на теплый туалет? Мне заврайно скажет, у тебя там сплошные двоечники, зачем таким засранцам теплый туалет? Стоят ли ваши принципы теплого туалета? Принципы ваши, туалет– общий. Да и принципы ваши не шибко пострадают, если разобраться. Там не одному Тюленёву надо «двойку» ставить, а еще доброму десятку лоботрясов. Вы им, однако, «троечки»-то налепили. А если всем объективно поставить, то школу закроют и мы все останемся без работы, а дети без образования. В конце-то концов, у Тюленёва, можно сказать, что есть профессия. Вот у вас в седьмом классе была профессия? Нет. А у него есть. Считать, что на вашем предмете свет клином сошелся, – глупо. Вы знаете, что такое коацерваты?

– Что? – удивился я последнему вопросу.

– Коацерваты, – повторил директор.

– Нет, но при чем они тут?

– А притом, что вы это на географии в школе учили, а не знаете. И ничего, живете себе и считаете себя, наверное, полноценным человеком. А географ или биолог так не считает, потому что не может быть счастья у человека, если он про коацерваты не знает. А был бы у вас учитель географии принципиальный и поставил бы вам «двойку», вы бы, может, не физику сейчас преподавали, а географию изучали. Колымы.

Дальше директор снова вернулся к туалетной теме.

– Если здоровье вам позволяет или дом рядом, то вы не почтили бы своим присутствием наш школьный сортир. Сходите, пожалуйста, туда на экскурсию. Рекомендую в декабре. С ветерком под минус двадцать. Утром, пока темно. И подумайте – стоит ли избавление от всего этого всех детей и учителей школы за «тройку» в журнале для одного оболтуса.

Директор меня не убедил. Вор должен сидеть в тюрьме, а двоечник – получать «двойку»! В этом заключается важный воспитательный момент и сермяжная правда. Никто и ничто не может заставить меня поступить иначе. Поставить Тюленёву «тройку» – значит предать свои педагогические убеждения.

В воскресенье мы с Люсей решили прогуляться по увядшему осеннему лесу. Баба Таня к таким праздным прогулкам, естественно, относилась отрицательно.

– Чо там делать? Грибов нет, ягод тоже. Чего впустую по лесу бродить? Далеко только не ходите, тут за огородом погуляйте, а то начнете блудить, уйдете в Паклинские леса, ищи вас там до заговенья.

Строго следуя наказу, мы вышли за огород и стали дрейфовать вдоль опушки. Скоро мы наткнулись на тропинку, уходящую вверх на самый высокий господствующий над деревней взгорок.

Тропинка была более чем странной. Посередине она была слегка взрыта, как будто по ней недавно пробежало небольшое стадо баранов. Слева и справа от этой полосы тянулись еще две узкие полоски, состоящие из множества неглубоких отверстий, как будто кто-то с маниакальным упорством долго тыкал в землю шпагой. Будь я уфологом, то обязательно бы написал статью об инопланетянах, гуляющих по ночам на паучьих ножках.

Пройдя половину подъема вдоль этой тропинки, мы устали и сели отдохнуть. Мой талант следопыта и фантазия уфолога не успели проявиться во всей своей красе, так как стала известна причина загадочного следа. Вверх по горе бежал Тюленёв-спортсмен. Он ритмично пыхтел, как хорошо отлаженный паровоз. В руках его мелькали лыжные палки, поэтому издалека было похоже, что он вбегает в гору на лыжах. Когда же лыжник приблизился, стало понятно, что лыжи он надеть забыл. Увидев нас, он уменьшил скорость, а потом перешел на шаг.

– Здравствуйте! – сказал Тюленёв, вытирая пот тыльной стороной тряпичной перчатки.

– Привет, – ответил я, – это у тебя тренировка?

– Да.

– И сколько ты пробегаешь?

– Еще четыре круга осталось. Каждый – по три кэмэ.

– Ничего себе! И сколько всего?

– В первую тренировку – пятнадцать.

– А что, еще и вторая есть? – искренне удивился я.

– Только в воскресенье. Скоро сезон, надо объемы мотать.

– Тяжело? – сочувственно спросил я, так как не представлял, как можно ребенку столько бегать, да еще в гору.

– Не очень. Только вот мозоли достают. Зимой на лыжах почему-то мозолей никогда не бывает, а летом, когда на роллерах или имитацию бегаешь, все руки истерешь!

Тюленёв снял свои дешевые, купленные в хозмаге перчатки с синими пупырышками, и я с ужасом увидел, что все его руки в пластырях, а на правой руке из-под пластыря бежит кровь…

Тюленёву за первую четверть я поставил «трояк». И за вторую четверть, и за год. А педагогическим убеждениям я не изменял, просто сами эти убеждения как-то вдруг изменились.

А кто недоволен, пусть возьмет палки и побегает вместе с Тюленёвым.

Четверть вторая. Vivace

Ноябрь

Политик не представляет большинство, а создает большинство.

Стюарт Холл

Наступили настоящие зимние холода. Распотрошенная тракторами дорога замерзла и стала походить на карликовую копию гималайского хребта. Его пересечение требовало значительной координации движений и равновесия.

Для свиней наступила Варфоломеевская ночь, по всей деревне стоял поросячий визг, противно пахло паленым. Снег укрыл многочисленные помойки, создаваемые жителями на задах своих огородов. Наверное, природа устает от свинства россиян и поэтому надолго задергивает загаженную землю постоянно обновляемым покрывалом, чтобы солнце отдохнуло от вида везде разбросанных банок, пакетов и прочей бытовой дряни.

После пытки выставления итоговых оценок за четверть наконец-то наступили долгожданные каникулы. Слов нет – это кайф! Приятно пройтись по тихим школьным этажам, где никто тебя не пытается сбить с ног, не орет в ухо. И идешь ты не на боевой вылет к седьмому «Б» классу, а в учительскую обстоятельно точить лясы и перемывать кости отсутствующим в данный момент коллегам. А вместо проверки тетрадей и подготовки к урокам очень приятно до одурения гонять с охламонами мяч на стадионе или играть в волейбол в спортзале.

В естественной среде обитания охламоны ведут себя не так, как на уроке, а как нормальные, понимающие русскую речь люди. Поэтому с удивлением обнаруживаешь в них не только недостатки, но, как ни странно, достоинства. Например, Черепанов на футбольном поле просто бог. Он настолько хорошо играет в футбол, что я начал более снисходительно смотреть на его маленькие человеческие слабости, такие как незнание физики и воровство сигарет в сельмаге.

Однако наступившее внеземное блаженство оказалось слегка испорчено думами о будущем. Одна из таких мыслей приобрела назойливый характер умственного зуда. Это дума об Оценке. Хотелось избежать мучений с ее выставлением в конце четверти, чтобы не было конфликтов с учениками, администрацией и, самое главное, с самим собой.

Зуд завершился созданием гениальной, как мне тогда казалось, десятибалльной системы оценивания. Ее использование по замыслу педагога-новатора должно позволить официально отделить «тройку с плюсом» от «тройки с минусом», а «четверку с плюсом» сблизить с «пятеркой с минусом». Вместо уточнения скудных деревенских новостей в учительской я засел в кабинете.

В результате был рожден и торжественно прибит к стене плакат общей площадью 0,6 м². В начертанных на нем скрижалях отныне и навеки четко определяются критерии оценки. Издалека они очень похожи на десять заповедей. Вблизи же можно прочитать следующее:

Критерии оценки по физике:

10 – превосходно;

9 – отлично, лучше некуда;

8 – отлично, но можно и лучше;

7– хорошо, почти отлично;

6 – хорошо;

5 – так себе;

4 – удовлетворительно, на грани фола;

3 – плохо, но бывает и хуже;

2 – хуже некуда;

1 – ни бе, ни ме, ни кукареку.

Однажды по возвращении из школы на крыльце своего дома я обнаружил трезвого, а потому до крайности грустного Чекушкина. Увидев меня, он встал и изобразил некое подобие полупоклона, выражая высочайшую степень почтения и уважения.

– Не проси, не дам! – вместо приветствия сразу выпалил я.

Но Чекушкин, будучи в потребности опохмелиться, был лучшим переговорщиком всех времен и народов.

– Пойми! – он приложил руки к груди. – Человек, если он человек, должен помогать другому человеку в беде. Всегда! Таков закон жизни! И неважно, отчего у него эта беда, от стихийного бедствия или от собственной душевной слабости.

Далее мне было указано на фатальное стечение двух обстоятельств: на стихийное бедствие в виде Чекушкиной жены, нашедшей опохмельную заначку, и некоторую душевную слабость самого Чекушки, выражавшуюся в очередном усиленном стремлении к спиртному.

Через десять минут я сдался и направился в свою комнату, чтобы дать денег Чекушкину на чудесное возрождение его погибающего организма.

Но денег, оставленных мною утром перед работой в ящике стола, не было. Я перерыл все ящики и все места, куда я мог бы в задумчивости затолкнуть полученную накануне зарплату.

– Нет денег, – озадаченно сказал я вожделеющему Чекушке.

– Эх ты! На чекушку жмешься! – опечаленный несовершенством моей души Чекушкин удалился.

Я снова принялся искать деньги, пока со всей отчетливостью не понял, что их украли. И сделать это могла только Люся, которую с ключами от дома я посылал за забытыми мною тетрадями.

Люся появилась ближе к вечеру, судя по всему – в хорошем настроении. Она загадочно улыбалась и прятала что-то за спиной.

– Люся, – мрачно спросил я, – ты брала у меня деньги?

– Да, – на удивление просто созналась она.

– Ты украла у меня всю зарплату! – не выдержал я спокойного тона. – А потом приходишь как ни в чем не бывало!

Улыбка исчезла с ее лица.

– Я не украла, а взяла! – возмущенно крикнула она и бросила на стол целлофановый кулек с конфетами. – Вот. Просто сладкого захотелось, а это я вам же купила!

– На всю зарплату конфет! Да еще целый килограмм! Да ты меня совсем что ли за идиота принимаешь! Мне что, теперь у себя дома деньги надо прятать!

– Я конфет не килограмм купила, а много, на всю нашу группу рассчитывала!

Губы ее задрожали, но она быстро справилась с секундной слабостью и обычным, немного развязным тоном нараспев произнесла: – Ладно, извините. Хотела всем сделать приятно, я же не знала, что вы такой жадный!

Она резко развернулась к двери и подчеркнуто торжественно вышла, высоко задирая голову.

– Я не жадный, а ты просто воровка! – успел крикнуть я вслед Люсе.

Опомнившись, через минуту я бросился за ней, но Люся бежала со всех ног и ее стриженая голова мелькала в самом конце улицы.

Услужливая память подленько подсунула мне достаточно давнюю и уже забытую мною беседу с одной их трех Люськиных воспитательниц, и чувство стыда физически ощутимо заполнило грудную клетку.

После одного из педсоветов Люськина воспитательница подошла ко мне, деликатно взяв за локоток, отвела в угол и сказала: – Люся у вас часто бывает.

По интонации было непонятно, это вопрос или утверждение.

– Да, – ответил я, а потом агрессивно добавил: – А что, нельзя?

– Можно, конечно, – вздохнула она, – но поймите, эти дети в такой ситуации подсознательно начинают считать вас родителем, хотите вы этого или нет. А потом она сделает что-нибудь плохое, например, разобьет у вас дорогую хрустальную вазу, вы же родному ребенку простите, а ей – нет. Пара таких случаев, и вы будете тяготиться ее посещениями и в конце концов дадите ей от ворот поворот. А она живой человек, ребенок. И так в жизни натерпелась. Вы готовы стать ей вместо отца?

– Нет, – растерялся я, – такой вопрос мне даже и в голову не приходил, да и вазы у меня не то что дорогой, а никакой нет.

– Неважно. Пример с вазой может быть и неудачный, но вы меня прекрасно поняли. Поэтому вы уж ее сразу перестаньте у себя дома привечать.

– Да что они, с бабой Таней сговорились что ли! – подумал я тогда. Теперь я вдруг понял, как они обе оказались правы! А я оказался полным дураком! Или сволочью!

Чужим детям ошибок не прощают и скидки на их недостатки не делают, как хорошо изначально к ним бы ни относились. Люся этот урок усвоила быстро и в гости ко мне уже больше не приходила, даже после объяснения и примирения.

Началась вторая четверть. Сразу неудачно. Великолепная система оценивания под варварским административным напором рухнула в первую же неделю, хотя дети оценили нововведение по достоинству.

– Прикольно! – оценил Леха Урванцев. Остальные, для виду подумав, согласились. По взаимному удовольствию я начал ставить девятки, восьмерки, семерки, шестерки. В тетради. В дневники. И в ЖУРНАЛ!!!

Большего надругательства над святым для каждого педагога документом история еще не знала. В среду кощунство было обнаружено МЧС. В четверг над восьмерками и семерками рыдали классные руководители. Грех мой был так велик, что меня даже не ругали. Слов не было таких, чтобы выразить всю бездонную глубину моего святотатства.

Все педагоги были вооружены половинками безопасной бритвы когда-то существовавшей фирмы «Нева» и посажены в учительской для экзекуции над моим оценкотворчеством. Педагоги, как хирурги, выскребывали мои веселые оценки из своих журналов. Абортация плода моих каникулярных педагогических размышлений сопровождалась шутками и дружным ржанием.

Начал Глобус. Пыхтя от усердия, он еле справлялся со своим инструментом, кажущимся очень маленьким в его огромных лапах. В очередной раз уронив скальпель на пол, он недружелюбно взглянул на меня и произнес: – Воистину сказано, голова, не занятая работой, – мастерская диавола. Не давать Петровичу зимних каникул, пусть хоть уголь в кочегарке грузит.

– Ну что вы, Валерий Андреевич, Алексей Петрович на этом не должен остановиться! – душевно предположила Мензурка. – Следующий раз он что-нибудь более интересное введет, например аббревиатуру. Я даже могу предположить некоторые из них: доснопр – достоин нобелевской премии или дебнувиз – дебил, нуждающийся в изоляции.

– Точно! – подхватила УШУ, – представляете, какой простор для творчества, можно ввести очхорзад и задползад.

– И что это будет означать? – преувеличенно заинтересованно спрашивает кто-то.

Очхорзад – очень хорошо решает задачи, а задползад – напротив, означает, что с задачами полная задница.

Когда все отсмеялись, вступила ГАИ: – Петрович, наверное, в университете круглым девяточником был?

– А почему не десяточником? – услужливо спросил кто-то.

– Потому что по заполнению журнала у нашего молодого новатора, скорее всего, было «хуже некуда» или даже «кукареку».

Так я получил первую боевую кличку – Девяточник, которая, по моему мнению, мне не подходила.

За массовую смехотерапию учительского коллектива мне надо было бы дать премию. Но администрация была несколько другого мнения. В пятницу перед уроками ко мне зашел Черпак. Мои оценочные заповеди он молча изучал минуты три. Затем вынес вердикт «Плакат убрать» и направился к выходу. Но мое молчаливое несогласие так сверлило его спину что он не вынес, обернулся и пояснил: – «Хуже некуда» – это значит, что некуда хуже, а оказывается, что есть куда – «кукареку» еще хуже. Чем же эти два критерия отличаются? Непонятно. Кроме молодого и задорного стеба, особых принципиальных отличий от существующей системы оценки я не увидел. Правда, градаций отличной оценки стало больше, а неудовлетворительной – меньше. Гуманизм – это хорошо. Дурость – это плохо. В общем, система у вас «так себе», то есть неважно, но можно значительно хуже. Именно поэтому очень прошу, согласовывайте все ваши эксперименты со мной, чтобы нам потом в районо за ваше творчество не мекать, не бекать и не кукарекать!

Мензурка оказалась права, я не смог остановиться на достигнутом. В результате, как принято говорить, анализа литературы, немногочисленно представленной в школьной библиотеке, я нашел то, что искал. Рейтинговая система – спасение нации!

Все воскресенье я производил арифметические расчеты и чертил на ватмане таблицу.

В понедельник я понес сей труд на суд администрации.

В кабинете была представлена вся исполнительная власть в лице директора и завуча. Законодательная власть в форме попечительского или какого другого совета была номинальной, поэтому в расчет не бралась.

– Что это такое за восемь тысяч рублей? – вопрошал директор у МЧС в момент моего появления.

Она быстро взглянула: – A-а, это Солнечная система. Надо посоветоваться, будем брать или нет. Мне, кажется, что дорого.

– Да, восемь тысяч за Солнечную систему – многовато, – вздохнул директор. – Но нам за эти деньги можно что-то другое купить, например, мячи футбольные?

– Нет, конечно. По этой статье осталась только Солнечная система. Сказали, берите, пока дают.

– И то верно, на халяву уксус можно стаканами пить и хлорку ложками хлебать! – выдал довольно известную сентенцию Черпак и поставил свою закорючку в счете.

Так обыденно нашей школой была куплена Солнечная система: светило, планеты, астероиды и всякая прочая мелочь в пределах орбиты Плутона.

Наконец, император всея Солнечной системы заметил меня: – Здравствуйте, Алексей Петрович. Что-то принесли посмотреть? – он кивнул на свернутый ватман в моей руке.

– Рейтинговая система! – я развернул ватман на столе.

– Так! На этот раз рейтинговая система, – опасливо произнес Черпак и задумчиво потер подбородок. – И в чем смысл? В двух словах.

– Если коротко, то так: оценка ставится не как среднее арифметическое, а по сумме всех набранных баллов. Например, ученик, набравший более 75 баллов, получает «5», больше 55 баллов – «4», не менее 35 баллов – «3». Баллы ставятся за выполнение любого задания: за работу на уроке, за контрольную работу, за высказывание оригинальной идеи решения задачи, за изготовление самодельного прибора, за ремонт физического оборудования, за участие в физической олимпиаде. При этом выставляемые баллы соответствуют традиционным оценкам, исключение составляют отметки «2» и «1», которые я буду ставить за выполнение очень легких и несложных заданий. Результаты будут отображаться на этом планшете, чтобы все могли видеть.

– Что это даст? – спросила МЧС.

– О, это даст много чего! – воодушевился я и вывалил все заготовленные аргументы.

– Во-первых, система имеет достаточно большое число градаций. По набранной сумме баллов можно наблюдать даже малые изменения в активности ученика. Троечник троечнику будет рознь, а уж отличник отличнику – и подавно.

Во-вторых, теперь я смогу более гибко учитывать сложность и значимость различных заданий. За решение сложной задачи я могу поставить и 10 баллов, а за изготовление самодельного прибора – и все 12. Я даже мытье пола в кабинете могу 1 баллом оценить.

В-третьих, ученику всегда предоставляется возможность выполнить не сделанное вовремя задание и получить за него баллы. Результат не будет зависеть от отдельных оценок. Надо будет получать отметки на каждом уроке, а не несколько раз в четверть.

В-четвертых, каждый всегда может сравнить свои результаты со средним по классу результатом. Четкое распределение мест по рейтингу позволяет организовать капиталистическое соревнование как между отдельными учениками, так и между группами и целыми классами.

В-пятых, я лишаюсь соблазна решить проблемы выставлением «двоек» и «колов», и мне надо будет придумывать систематичный ежеурочный контроль.

В-шестых, чтобы у тех, кто двоечник по существу, не вышли «двойки» в натуре, придется пыхтеть дополнительно. И учителю, и ученику. Надо балл набрать любыми способами, хоть передвиганием шкафов. Я тогда Тюленёва-спортсмена даже привлеку, он не за махание лыжными палками «трояк» получит!

В-седьмых, выставляемая отметка за четверть зависит только от набранного рейтинга, а следовательно, является однозначной и объективной. Учитель не может изменить итоговую отметку по собственному усмотрению или под внешним давлением администрации или там Михалыча, например.

– Это получается, что «двойками» и «тройками» можно и «пять» в конце получить? – возмутилась МЧС.

– В теории – да. На практике просто не успеть. Поэтому результат не должен сильно отличаться от традиционного. Вот видите, – я показал на ватман. – В четверти каждый должен обязательно получить по

10 оценок. Это и так почти на каждом уроке. Если он одни «колы» будет получать, как же он успеет 55 баллов набрать? Так как?

Директор и завучиха ответили одновременно.

– Да!

– Нет!

– Ну почему, нет, Маргарита Николаевна? Пусть попробует! – встал на мою сторону директор, – нет худа без добра, мы энергию товарища используем в мирных целях и под контролем. В отчетах разных об инновации будем говорить, у нас с ними, с инновациями, как-то туговато.

– А как все же с оценками в журнале быть? – задала убойный вопрос МЧС, – опять будем «семерки» ставить? Да и представьте картину: у ученика в журнале стоит четыре «пятерки», а итоговая – «два»! Это, видите ли, потому, что он рейтинг не набрал. Вас родители и воспитатели съедят, а я – первая.

– Мда! – крякнул директор. Я понуро начал сворачивать разлинованный ватман.

– Постойте, – остановила меня Маргарита Николаевна, – если вы в журнал будете выставлять не все, а только отметки за контрольные, лабораторные работы и за зачеты, то итоговые оценки будут им соответствовать. Никто и не догадается, что они выставлены как-то по-другому.

– И еще, – добавил директор, – у меня условие: чтобы «двоек» за четверть не было! Как хочешь вытягивай свой рейтинг.

Так был получен руководящий посыл на проведение эксперимента.

Народ принял очередной эксперимент настороженно. После того как я объяснил смысл рейтинговой системы, повисло настороженное молчание электората.

– Это надолго? Или опять на неделю? – спросил Урванцев.

– Надолго, с Чер… с директором и Маргаритой Николаевной уже все согласовано, – отвечаю я.

– Теперь «двойка» уже не «пара», а два балла и вроде это как «хорошо»? – спрашивает Бондарчук.

– Да, – киваю я.

– Ура! – искренне радуется Бондарчук и подбрасывает вверх отгрызенный с обоих концов карандаш.

– Дурак! – мрачно замечает Черепанов, – это замануха такая, а в конце тебе за четверть нормальную «двойку» запентюрят, из-за которой и на второй год можно влегкую остаться.

Черепанов все-таки талант! Настоящий будущий авторитет. Как дух и смысл статьи просекает!

– В общем, так, – неохотно признаю я, – действительно, если кто 30 баллов за четверть не наберет, то получит за нее «пару», даже если у него там три «пятерки» стоят.

Электорат насупился.

– Зато можно всегда долг сдать и набрать ту сумму, которая тебе нужна. Пришел, взял задание, сделал – получи балл! – принялся я уговаривать.

– Вот ты хочешь «пятерку»? – спрашиваю я Бондарчука.

– Кто ж не хочет? – удивляется он.

– Так получи! Набери больше 75 баллов, и я, даже если захочу, то не смогу ничего ниже «пятерки» поставить, уговор дороже денег, – убеждаю я его.

Эта шитая белыми нитками аргументация его убеждает. И всех двоечников.

Интеллектуальная элита понимает что к чему, но у них свой интерес. Они уже просчитали, что конечный результат теперь не будет определяться успехами в одной отдельно взятой контрольной. И это хорошо, потому что на старуху тоже проруха бывает. А уж дополнительными заданиями их не испугать и не огорчить. Они благосклонно молчат.

Черепанов тоже молчит, но молчит довольно злобно.

Я торжественно водружаю плакат с таблицей на стену вместо старого как символ моего консенсуса с массами и властями.

Начальный эффект введения инновационной системы оценок оказался не столь позитивным, как ожидалось. Вся шушера дружно явилась на урок без выполненного домашнего задания. На мой официальный запрос о причинах происходящего был получен неофициальный и вполне дружественный ответ: «А на кой? «Двойки» вы все равно ставить теперь не будете».

Ответ врагу был придуман в тот же вечер.

На следующий урок я заявил, что система модернизируется. Установленный балл на каждую оценку за четверть увеличивается ровно на ту величину, которая дается за домашнюю работу. За все домашние в сумме дается 15 баллов. За каждое не выполненное в срок домашнее задание 1 балл из этой суммы будет удаляться.

Урванцев отреагировал так, как и положено правозащитникам.

– Это что же, вы теперь на каждом уроке будете рейтинг повышать? – вполне справедливо вопросил он и вынес вердикт, что так поступать нечестно.

Процесс кипения пошел, народ начал возмущаться по всему объему своей биомассы. Я призывно поднял руку и торжественно поклялся, что рейтинг больше не изменится никогда и ни при каких обстоятельствах. Если же я нарушу свою клятву, то пусть меня покарает рука администрации, моих товарищей и учеников.

Клятве нехотя поверили и для гарантий просили дать слово пацана.

– Слово пацана! – ответил я и разрядил обстановку.

– Мы не против изменения рейтинга, но только в сторону уменьшения! – уточняет Урванцев, окончательно и уже вполне благосклонно.

Теперь появилась возможность разнообразить процесс оценки. Объявляю охламонам, что за решение задачи даю 6 баллов. Читаю задачу: «Четыре лягушонка репетировали гимнастический этюд на надувном матрасе. В какие моменты давление в матрасе было больше: когда все лягушата стояли на матрасе по отдельности или когда лягушата взгромоздились все на одного?».

Охламоны, естественно, считают, что давление будет одинаково, так как количество лягушат на матрасе не меняется. Даю первую подсказку, что надо бы формулу давления вспомнить. Рейтинг задачи усыхает до 5 баллов. Ежели учащиеся продолжают тупить, пардон, по-прежнему затрудняются, даю следующую подсказку: надо бы площади лягушачьих зеленых лапок на матрасе сравнить в первом и во втором случаях.

Чаще всего догадывается Тюленёв, интрига пропадает. Поэтому я частенько подбрасываю ему задачку баллов на десять и выключаю тем самым из общего процесса. А остальные начинают врубаться на уровне 2–3 баллов. Оно, конечно, понятно, что придуманная задача с лягушатами и без рейтинга неплохо пойдет, но с рейтингом каждое задание приобретает в глазах ученика некоторую официальную ценность, которая в ходе решения может понижаться или, наоборот, повышаться.

Внедрение рейтинговой системы способствовало решению еще одной задачи, которую я поставил перед собой после посещения уроков ГАИ. Я решил заглушить детишечек работой. Так, чтобы их работа не позволяла им мешать работать мне.

Появился даже некоторый спортивный интерес, сколько времени с начала урока я удержу бразды правления в своих руках? Здесь начали работать нехитрые приемы типа: «А ну, открыли тетради и быстро записали число и тему урока!» или «Пишем определение в тетрадь. Пишем, я сказал!».

Если кто-то начинал возгудать, что у него нет авторучки, конфликт быстро и кардинально решался выдачей недостающей принадлежности из запасенных мною заранее. Если не было другого форс-мажора, не предусмотренного мною, например выпадения чьей-нибудь сопли на тетрадку, то в течение секунд двадцати удавалось насладиться редким на моих уроках природным явлением относительной тишины.

Последовательное и непрерывное использование этой методы довело время управляемых реакций до рекордных для меня значений -7-8 минут.

Дальше было хуже. На уроке надо было не только писать, но и что-то еще объяснять. Но как только начинался мой рассказ, кончалась тишина. Почему-то такой приятный вид деятельности, как слушание хорошего и умного человека, эти охламоны не признавали.

Ответ был на поверхности, до пошлости банален и известен всем, кроме меня. Детям не надо ничего рассказывать, им надо задавать вопросы. Сложность в том, чтобы заставить их на эти вопросы отвечать. Поэтому надо сразу как-то взять быка за рога и ошарашить так, чтобы в широко открытых детских глазенках читалась одна мысль: «Ну ни фига себе!» или «Ёк-макарек!», ну, на крайний случай, хотя бы слабенькое «Ишь ты!».

И тут мне, как Френелю, пришел на помощь спасительный эксперимент. И я начал творить, иными словами «Остапа понесло».

В 8 классе изучение темы «Виды теплопередачи» я начал с вопроса, написанного на доске вместо темы: «Греет ли шуба?»

Задав этот вопрос детишкам, я вытащил из-за кафедры огромный демонстрационный термометр и торжественно, можно сказать, ритуально замотал его в здоровенный армейский тулуп, а полученную овчинную горку бережно накрыл шторой, специально для этого снятой с окна. Пока детишечки обалдевают, я успеваю кратко изложить суть изучаемого вопроса. Наконец, кто-то не выдерживает: – Так чо, греет шуба-то? Давайте уже посмотрим!

Я неторопливо разворачиваю все это дело, а затем победно демонстрирую термометр, показания которого не изменились.

Перед уроком в 10 классе под крышку одной из парт я приклеил скотчем шоколадку, вторую – закинул на плафон, а яблоко в целлофановом пакете затолкал за батарею. И наконец, учебник физики я спрятал за доску. Школьникам на уроке я предъявлял бутылку с бумагой, в которой содержалось описание местонахождения клада, спрятанного моим почившим в бозе прадедушкой. Мы выбирали тело отсчета (мусорное ведро в углу) и систему связанных с ним координат (единица длины – квадратик рисунка линолеума вдоль стен).

Таким образом мы находили яблоко. К нему была привязана следующая записка, из которой становилось ясно, что прадедушка был еще тот экономист и не прятал яйца в одну корзину. Следующий клад обнаруживался под партой и т. д. Каждый следующий найденный предмет был вкуснее и больше предыдущего. И когда уже все ждут в конце чего-то очень огромного и вкусного (торта или арбуза), я достаю… учебник физики!

По моему замыслу в этом моменте заключался большой воспитательный посыл. Это завершающее действие должно вложить в сознание и душу учащихся следующую философскую мысль: знания по физике ценней яблока, шоколадки и жрачки вообще! Да и если получится, неплохо было бы объяснить, что такое система отсчета и в чем заключается основная задача механики.

При практической реализации задуманного мною приема получилось именно так, как задумано, кроме кульминационного момента.

После вытаскивания книги из-за батареи, после секундной паузы кто-то выразил общую мысль: – А ваш прадед нас всех конкретно лоханул!

Все тут же согласились, что последний предмет логически выбивается из общего ряда. И этому есть два объяснения: или прадед мой в детстве не играл в игру «съедобное – несъедобное», или он был хомяком. Моя версия о значимости физики была отвергнута как полностью идиотская.

Перед изучением закона Джоуля-Ленца в 11 классе я устраивал короткое замыкание. Загоревшаяся на проволоке бумага впечатлила учащихся, а задымившийся выпрямитель впечатлил меня и лаборанта, Анну Галактионовну, которая проработала в школе с этим выпрямителем бок о бок целых 20 лет. Она не ударила меня только потому, что при падении я мог повредить какой-нибудь другой, не менее дорогой ее сердцу прибор.

Но апофеозом изобретательности была выдумка с яйцом. Один из тихих деревенских вечеров я посвятил изготовлению наглядного пособия. В курином яйце были проткнуты две дырочки с противоположных сторон, затем содержимое яйца выдувалось до получения результата и боли в ушах. Баба Таня неодобрительно наблюдала за моими кощунственными манипуляциями с продуктами питания. Затем яйцо, произведенное отечественной деревенской курой, набивалось мелкой свинцовой дробью, а дырки заклеивались импортной жвачкой. Процесс разжевывания жвачки также был встречен недружелюбным молчанием, но по другой причине. Баба Таня жвачку к священному классу продуктов питания не относила, а напротив, считала ее бесовским и буржуйским изобретением, заброшенным к нам исключительно для растления молодежи. Поэтому всякие манипуляции с этой гадостью считала для учителя недопустимыми. В этом я был с нею полностью солидарен: ежедневное отскабливание и отдирание этой дряни с парт, стульев, пола, стен и с собственных штанов также склоняло меня к мысли приравнять жвачку к легким наркотикам со всеми вытекающими последствиями. Но я, кажется, отвлекся. Так вот. Заклеенное яйцо внешне ничем не отличалось от простого, во всяком случае издалека. Но при этом понятно, что оно было ужасно, нереально, неправдоподобно тяжелым. Это яйцо я поместил в черный кубический футляр для линз из набора по оптике, который изнутри выстлал красным материалом, который я условно считаю бархатом. Это должно было подчеркнуть гламурность и ценность помещенного в футляр предмета. На поверхность футляра я приклеил красивую переливающуюся блямбу с упаковки от вышеупомянутой жвачки.

Урок я начинаю загадочно и торжественно. – Дети! – с надрывом произношу я, – сегодня я покажу вам такую вещь, которую вы никогда раньше не видели. Все вы знаете детскую глупую сказку про Курочку Рябу и золотое яйцо. И вы, конечно, считаете, что золотых яиц не бывает?! Дальше идет пауза, которую, как известно, надо держать. Но это, как я и предполагал, длится недолго.

– Конечно, не бывает! – замечает кто-то.

И вот тут я выдаю свой рассказ: – В Голландии, высоко в Альпийских горах, на золотых рудниках у старателей жила курица, которая по зернышку, по крупиночке клевала золото, а затем снесла яйцо. Оно имеет обыкновенную скорлупу, но внутри – полностью золотое! Когда об этом сказали в новостях, то я не поверил, но его привезли для показа с выставкой в наш городской краеведческий музей. А директор музея – мой друг! И вот мне удалось на два дня выпросить у него это яйцо. И я показываю его вам!

С этими словами я осторожно достаю черную коробку, благоговейно открываю крышку и показываю лежащее в красном бархате яйцо.

Все выпадают в осадок, но ненадолго, потому что кто-нибудь тут же высказывает сомнение в достоверности рассказанной мною истории. – Да вы гоните! – говорит он, – в Голландии нет гор, и яйцо не золотое! Народные массы тут же с ним соглашаются.

Но этого я и ждал со свойственной мне прозорливостью: – Давайте проверим! Как вы думаете, как это можно сделать?

Вопрос вызывает дискуссии. Преобладает, естественно, одна идея – раздолбать яйцо и посмотреть, что там внутри, но я, конечно, не могу на это согласиться, так как крупно подведу своего друга – директора музея. Наконец, кто-нибудь да скажет, что яйцо должно быть тяжелым. Я радуюсь, подхватываю эту идею и достаю из-под кафедры весы и пяток обыкновенных вареных яиц. На одну чашу весов осторожно укладываю золотое яйцо, а на другую все вареные яйца. Золотое яйцо их все перевешивает! Все возвращаются обратно – в осадок, из которого они наблюдают, как я открываю доску, на которой написана тема урока: «Плотность». Дальше уже дело техники, пока мною не освоенной. Но все же я надеюсь, что на волне достигнутого успеха мне удастся вполне внятно объяснить, чем это яйцо отличается от других, что такое плотность и даже в каких единицах она измеряется. Последнее объяснение, видимо, будет осуществляться на грани срыва внимания аудитории в неуправляемый штопор. Поэтому я снова обращаюсь к спасительной теме яйца и предлагаю разоблачить мой гнусный обман. Это позволит продержаться почти до конца урока и удержать внимание слушателей на процессе решения экспериментальной задачи по определению плотности и даже заставить заглянуть в учебник, найти плотность золота и сравнить с полученной.

В моем родном классе урок прошел в точности с планом, за исключением нескольких мелочей: про Голландию никто не догадался, а сомнения в моей правдивости были высказаны в более экспрессивной и энергичной форме, несколько выходящей за рамки цензурных выражений. Но так как это было сказано в пылу позитивных и созидательных эмоций, я сделал вид, что не слышал.

На последующий урок в параллельном классе вдруг пришла завучиха. Ее присутствие обогатило науку еще одним экспериментальным подтверждением фундаментальнейшего из законов природы – закона подлости. Применительно к демонстрациям закон формулируется следующим образом: вероятность отказа пропорциональна значимости опыта для демонстратора. Если опыт может не получиться, то он не получится именно в момент демонстрации на уроке. Например, на открытом уроке отказ техники практически гарантирован. В полном соответствии с этим законом на уроке яйцо выскользнуло из чашки весов, упало и разбилось. Дробь со звуком проливного дождя раскатилась по классу. Следом посыпались простые яйца, они бились об пол с обидным крякающим звуком. Даже присутствие грозной Маргариты Николаевны не спасло от радостной реакции учеников на события, максимально приближенные к тексту сказки. Комментарии и смех прекратились только после первого предупреждения, выраженного в грозном вставании Маргариты Николаевны. Дальше мне была предоставлена возможность продолжить урок, который мне как-то все же удалось довести до звонка без значительных материальных и моральных потерь.

По окончании урока я ждал разноса, но Маргарита Николаевна неожиданно дала очень высокую, можно сказать, заоблачную оценку увиденному: – Неплохо! Продолжайте дальше в том же духе. Только яйца берегите.

Затем, уловив некую двусмысленность в последней фразе, уважаемая Маргарита Николаевна как-то тихонько хрюкнула и сосредоточилась на борьбе со смехом. Поэтому дальнейший разбор методических огрехов не состоялся. Видимо, и ей, как Карлу Марксу, ничто человеческое не чуждо.

Эта случившаяся конфузия при постановке опыта была далеко не единственной. Одна из них навсегда оставила свой след в моей биографии.

Я решил продемонстрировать получение электроэнергии от ветра, заглянуть, так сказать, в экологически благополучное будущее. Для этого собрал найденный в недрах одного из шкафов тщедушный ветрогенератор, способный зажечь лампочку от карманного фонарика. Для имитации ветра на него было решено дуть ветродувкой, состоящей из электродвигателя, вращающего пластмассовый вентилятор довольно внушительных размеров.

– Такого вы еще никогда не видели! – самоуверенно заявил я ученикам и явил их глазам установку: ветрогенератор, соединенный с лампочкой, и рядом – черного цвета ветродувка с черным вентилятором на черном штативе. Такая вот мрачная эстетика.

При демонстрации, естественно, ветрогенератор впал в ступор и отказался крутиться. Я начал повышать напряжение на ветродувку, вентилятор угрожающе зашумел. Нет эффекта. Еще прибавил. Штатив с ветродувкой исступленно затрясся и поехал по столу. Я прижал его рукой и еще добавил «напруги». Наконец, лопасти ветрогенератора дрогнули и нехотя закрутились. В лампочке я заметил едва засветившуюся нить, но не успел поделиться своим наблюдением с учениками… Вентилятор сорвался с оси двигателя (видимо, открутился удерживающий его болтик) и очень быстро, в мгновение ока фыркнул мне под правый глаз так сильно, что я упал за кафедру. Я как-то очень быстро вскочил на ноги и выключил воющий без нагрузки электродвигатель. Вентилятор агонизировал на полу одна из его лопастей, ударившая меня, отломилась. Пришла боль, и я прижал рукой наливающийся под глазом огромный синяк. Класс пораженно молчал.

– Да-а! – восхищенно протянул кто-то в наступившей тишине, – такого мы, действительно, никогда не видели!

Я улыбнулся сквозь слезы.

Неуклюжий «девяточник» канул в Лету, а я получил новое имя, которое сопровождало меня всю дальнейшую жизнь. Оно сразу понравилось мне значительно больше, чем прежнее. Познакомьтесь – Вентилятор!

Зачет я решил проводить в форме, опять же подсказанной мне ГАИ. Форма, надо признать, не очень замысловатая. Весь класс делится на экипажи по 4 человека. В каждом экипаже выбирается капитан. Он назначает штурмана. Остальные товарищи, чтобы им не было обидно, условно называются пилотами. Так сказать, предпосылки ситуации успеха. Капитан рассказывает все вопросы команде. Экипаж коллективно определяет отметку, достойную знаний капитана. Затем штурман оценивается капитаном, а пилоты снова слушают все ответы. Понятно, что если пилот не глухонемой, то после двух повторов он по-любому сможет воспроизвести хоть некоторые обрывки прошедшей через него туда и обратно информации. За это каждый пилот получает свою отметку: один – от штурмана, а второй – от самого капитана. После этого экипаж доводит до моего слуха выставленные отметки.

И вот тут начинается самое интересное. Капитан вытягивает из моих рук одну из трех бумажек. Если на ней написано «Выбор», то отвечающего выбираю я, надпись «Делегат», естественно, предполагает выбор ответчика командой. В любом случае выделенный товарищ гоняется по полной программе. Если он подтверждает оценку, данную своими товарищами, то всем остальным сохраняются указанные ими отметки. Если же результат оказался завышен, то и отметки всех членов команды уменьшаются на разницу между декларацией и фактом. Если же капитан был фартовый и вытягивал «Доверие», то всем автоматически выставлялись отметки в журнал без всякого опроса. Последняя бумажка и является той морковкой, за которой бежит осел с телегой. Неистребимая надежда «халявы» заставляет учеников активно работать и выучить незаметно для себя те вопросы, за которые они хотели срубить дармовые «пятаки» и «четвертаки» в журнал.

Итак, объясняю правила зачета в своем классе.

Урванцев выражает общее опасение: – А в чем тут накол?

– Ни в чем. Все по-честному! – отвечаю я ясным голосом, глядя Лехе в глаза.

– А не будет, как в прошлый раз, обещали победителям в игре поставить по «пятерке», а потом побрили? Причем тупой бритвой.

– Так как же «пятерки» ставить, если победители из 10 вопросов всего на один ответили! – возмутился я.

– Вот и я о том же. Нет вам нашего доверия после сотворенного вами произволу! Поэтому вопрошаю: а вы точно всем поставите оценки без вопросов, если «Доверие» вытянем али опять зло с невинными дитями сотворите?

– Точно, слово пацана! – уже привычно клянусь я.

– Ладно. С богом! – неохотно дает разрешение Леха.

Началось активное деление, которое закончилось появлением на свет четырех, довольно колоритных образований. Поэтому кратко обрисую каждый из образовавшихся субъектов.

В первый экипаж попали брат и сестра Баклановы, Тюленёв-спортсмен и Люся. Капитаном был назначен как знающий физику, естественно, Бакланов, штурманом – его сестра. Баклановы принялись одновременно рассказывать вопросы, спорить и перебивать друг друга. Тюленёв, убаюканный множеством незнакомых ему слов, начал слегка подремывать. Так его натренированное и наученное опытом тело запасает энергию для тренировки. Люся честно пытается что-то понять в одновременном оре Баклановых, но это невозможно сделать. Этот экипаж я назвал про себя «Бакланами».

Второй экипаж получился чисто девчачьим и с минимальной концентрацией интеллекта на душу населения. Дымкова Таня, по моей объективной оценке, знала физику на «кол с плюсом», но ее познания превышали знания Гали Замановой и Лены Пестовой, вместе взятых. Галя на всех моих уроках вязала какие-то бесконечные носки, на замечания жутко раздражалась вплоть до бросания в меня спиц и носков. Что касается Лены, то еще со второго класса было установлено, что она нуждается в отдельных занятиях, но в связи с отсутствием такой возможности она меланхолично сидит вместе со всеми и успешно переводится из класса в класс. Лично я не уверен, умеет ли она читать.

И только Смирнова Снежанна (именно с двумя нн) имеет некоторые смутные представления об изучаемом предмете. Она твердо знает, что масса инерции измеряется в килограммах, а плотность измеряется не в килограммах, а как-то значительно сложнее, поэтому ученые записали ее в таблицу. За это она была единогласно и беспрекословно выбрана капитаном. Эту группу, да простят меня блондинки, я условно назвал «Блондинки».

Следующая группа вышла мальчуковая. В нее вошел Кожин Миша по кличке Будильник, Бондарчук Витя, все время дурно пахнущий помойкой, Газизов Зулкарнай, слабо понимающий по-русски, так как недавно переехал из Таджикистана. Или Узбекистана. И наконец, Черепанов Толя, вор и бандит, который, если бы не был малолеткой, то имел бы общего сроку лет на пятьдесят за всякого рода крупные и мелкие кражи. Он как неформальный лидер объявил Будильника марионеточным президентом образовавшегося государства, от чего тот не смог отказаться в связи со значительным силовым преимуществом диктатора. Сие государство было мною названо «Гондурас».

Последняя группа собрала всю интеллектуальную элиту класса. Урванцев Леха, штатный классный скоморох и правозащитник. Некоторые из учителей его очень даже не любят за злые и остроумные шутки. Правозащитников нигде не любят. Чижова Настя – зубрилка, отличница, дочь директора колхоза. Этим, собственно, все сказано. Шибалов Андрей вне всякой меры активный мальчик. В целом неглупый, но его маленькое, деятельное тельце всегда опережает более медлительный мозг. «Живчик», одним словом. Капитаном выбран Саша Тюленёв. В отличие от Насти, зубрившей все от корки до корки, он сразу ухватывает самую суть предмета изучения, а потом методично раскладывает все детали по полочкам. Эта группа названа мною «Сливки общества», или просто «Сливки».

Конечно, наверное, было бы правильным раскидать эту последнюю команду по другим экипажам, в которых каждый из них стал бы капитаном. Но раз уж пообещал добровольное деление – придется работать так. Посмотрим, что получится.

Получалось по-разному.

«Бакланы», разобравшись друг с другом, набросились на Люсю. Тюленёв впал в летаргию. Пришлось его разбудить.

В «Гондурасе» Будильник тянет, в общем-то, неплохо. Все объясняют Зулкарнаю по буквам, даже Черепанов включился в педагогический процесс. Ему полезно – будет вором в законе, надо будет молодых учить своему воровскому искусству.

«Блондинки», как им и положено, ничего не понимают, но делают это красиво. Читают друг другу ответы из тетрадки, иногда не те. Пусть так, все равно прогресс.

«Сливки» уже закончили, Тюленёв тянет руку. Подхожу к ним. Интеллектуальная элита оценила себя вполне соответственно без излишней скромности. Поставили себе все «пятерки». Вытягивают «Выбор». Только «пятерка» Шибалова вызывала во мне смутные сомнения, с остальными отличными оценками я был солидарен, поэтому указываю на Шибалова, как на слабое звено. Команда несколько грустнеет, но зря. Андрюха отвечает с куражом, даже какие-то примеры пытается привести, хотя я и не спрашиваю. Всем ставлю «пятаки», даю им олимпиадные задачи, пусть до конца урока копошатся.

«Бакланы» тоже уже закончили. Братья-сестры себе поставили по «пятаку». Люська удостоилась «четвертака», Тюленёв одарен «тройкой». Вытягивают «Делегата». Баклановы начинают спорить, кому из них отвечать. Побеждает Бакланов-брат, как более ленивый, поэтому отвечает Бакланова-сестра. Отвечает неплохо. Правда, не может перевести кубические сантиметры в кубические метры, но «четыре» ставить ей не хочется, потому что тогда Тюленёву надо ставить «два», а потом он будет приходить сдавать зачет с Михалычем. Поэтому утверждаю поставленные ими себе оценки. Баклановы ликуют, Люся сверкает глазищами, Тюленёв-спортсмен просыпается и тоже сдержанно радуется.

В «Гондурасе» проблема. Будильнику поставили «пять», Бондарчук оценен на «три». Черепанов, как реалист, позволил оценить себя также на скромную «троечку». Газизов получил «пару».

– Как это «пару»? – удивляюсь и возмущаюсь я, – так нельзя.

– Почему это нельзя? – возражает Черепанов, – мы чо, из-за этой чурки должны рисковать.

У меня начинают чесаться руки. – Если еще раз Газизова обзовешь как-нибудь, я тебе морду разобью! – непедагогично говорю я Черепанову и буравлю его злобным взором.

– Я ничего, я на самом деле не знал, – миролюбиво подает голос Газизов, который вследствие философического склада своего восточного характера не обиделся ни на «двойку», ни на «чурку», – я потом сдам!

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Тяните свой жребий.

Будильник тянет руку, но отдергивает ее и вопросительно смотрит на Черепана.

– Давай, давай, тяни! Вытянешь не «Доверие» – убью! – подбодрил Черепан своего капитана.

– Сам тогда тяни! – огрызнулся Будильник.

– Тихо! Тянет всегда капитан! – прекратил я спор. – Тяни!

Будильник вытягивает «Выбор».

– Сам вытянул, сам и рассказывай, – сразу пресекает возможные дискуссии Черепанов.

Будильник старательно и методично отбарабанивает выученные наизусть определения и формулы. Некоторое время думаю, задавать ему вопросы на вскрытие, так сказать, сущности. Потом решаю, что не стоит этого делать, потому что Будильник на «пять», конечно же, не знает и никакой сущности не вскроет. Поэтому, когда он срежется, во-первых, Черепанов его побьет, во-вторых, впереди еще «Блондинки», которых я не успеваю спросить. Подтверждаю его результат. В «Гондурасе» государственный праздник, в том числе и у Газизова, которому радоваться вроде не с чего.