Kitobni o'qish: «Неживой»
Парень лет двадцати, замерев, стоит на мосту. Одет просто: джинсы, черная футболка, кроссовки. Он находится в замешательстве, потому что совершенно не помнит, как очутился в этом месте. Наверное, гулял по городу?
Ему вдруг кажется, что он впервые в жизни дышит полной грудью, и от затхлого запаха реки кружится голова. Сырой ветер холодит кожу. Утренний свет, пробиваясь сквозь пелену облаков, слепит глаза.
Парень чувствует на себе взгляд и оборачивается.
У противоположной ограды моста стоит девушка в легком платье, джинсовой куртке и кедах. Она смотрит на парня со странной смесью удивления, восторга и испуга.
– Привет, – осторожно говорит девушка.
Ее плечи подрагивают – то ли от прохладного воздуха с реки, то ли от волнения. Темные волосы развеваются на ветру. Тонкая рука, согнутая у живота, держит красный блокнот.
– Привет. – Парень изумлен звуком собственного голоса: он кажется фальшивым. – Мы знакомы?
– Нет, но… – неуверенно начинает девушка, а затем, словно набравшись смелости, добавляет: – Я Нина. А ты…?
В сознании парня всплывает имя, и он, чуть замешкавшись, отвечает:
– Марк.
Нина кивает. Ее бледное лицо дергается в мимолетной улыбке.
– Рада знакомству, Марк. И давно ты здесь… стоишь?
Он смотрит на часы. Стрелки показывают 7 часов 7 минут.
– Не помню. – Марк растерянно улыбается, смущенный своей забывчивостью. – Даже не знаю, зачем сюда пришел.
– Наверное, загадать желание? – Нина подходит ближе, и становятся лучше видны ее сухие губы, покрытые трещинками, и серые тени у глаз. – Ты ведь понимаешь, что это за место?
Марк оглядывается. Они стоят в центре пешеходного моста, перекинутого на пересечении двух узких каналов в гранитных оковах. Рядом и чуть вдали можно рассмотреть еще несколько мостов – шесть штук, не меньше. На набережной видны деревья и невысокие старинные здания, раскрашенные в пастельные тона. За ними возвышается собор с тусклыми куполами.
– Это Семимостье. – Нина не сводит с Марка темных глаз: ее близость странным образом дарит ему тепло и тревогу. – Самое загадочное место города. Здесь из одной точки видно сразу семь мостов. Среди жителей города есть поверье: если на Семимостье загадать желание в семь часов семь минут седьмого числа седьмого месяца, то оно обязательно сбудется.
– И ты загадала?
– Да. – Нина улыбается, отведя взгляд.
– Оно сбылось?
Нина смеется, и глаза ее ярко блестят.
– Похоже на то! – Она убирает блокнот в карман куртки, берет Марка за руку и тащит прочь с моста. – Идем, я покажу тебе город!
* * *
Порой Марку кажется, что все дни слились в один.
Каждое утро он просыпается на матраце в пустой комнате: голые стены, белый потолок, стылый воздух.
Марк принимает душ, а затем, словно сомнамбула, тащится к шкафу в прихожей, где висит простой набор одежды – пара джинсов и несколько черных футболок. «Тебе идет темный цвет», – однажды сказала Нина, и всякий раз, натягивая футболку, Марк вспоминает ее слова.
Далее завтрак – всегда один и тот же. Марк вытаскивает из холодильника миску с молоком, в котором плавают куски сырого мяса, садится за стол и медленно пережевывает жилистые ошметки. Ни о чем не думая, Марк таращится на стену в коросте облезлых обоев. Когда к горлу подкатывает тошнота, он идет в туалет и выливает остатки молока и мяса в унитаз.
И так – каждое утро: пробуждение, душ, завтрак. Бесконечный цикл, разорвать который может только одно событие – встреча с Ниной.
Марк дышит ради нее. Нина целиком поглотила его существование, и в какой-то момент он понимает, что только рядом с ней чувствует себя живым: когда Нина держит Марка за руку, все обретает смысл и ясность.
Каждый день они встречаются на Семимостье, а затем идут куда глаза глядят. Гуляют по городу – по его паркам, аллеям и дворам. Обнимаются. Смеются. Кормят уток. Встречают закаты на набережной. Но каждый вечер расходятся в разные стороны: Нина – к себе домой, а Марк – в свою холодную конуру. Ночь становится временем, проведенным впустую – без Нины. Проваливаясь в глухую черноту, Марк думает лишь о том, как поскорее вновь ее увидеть.
Однажды, когда они сидят на берегу залива и любуются последними всполохами умирающего солнца, Марк произносит:
– Не хочу, чтобы заканчивался день. Ты снова уйдешь.
– Завтра уезжает моя сестра. – Нина кладет голову на плечо Марка. – Ты можешь остаться.
Нина никогда не рассказывает о семье, поэтому Марк понятия не имеет, с кем она живет. Упоминание сестры становится для него сюрпризом. Но вместе с тем Марк задумывается о другом: а что он помнит о своих родных? Есть ли у него сестра или брат?
Мысль, вспыхнув в голове, тут же исчезает, когда Нина зарывается лицом у груди Марка. Ее прерывистое дыхание обжигает кожу, и по спине Марка пробегают разряды тока.
– Ты мой, – шепчет Нина. – Я нашла тебя и не отпущу.
Марк улыбается, обнимает Нину. В руке она сжимает красный блокнот.
* * *
Вернувшись домой, Марк первым делом направляется в кладовку, в которой свалены пыльные коробки – должно быть, вся его прошлая жизнь? Сколько они здесь простояли – сказать он не мог.
Марк раскрывает коробки, жадно рассматривает содержимое.
Книги. Книги. Одни только книги: затертые обложки, потрепанные корешки, сладкий запах тлена.
Кьеркегор, Сартр, Камю, Ницше, Хайдеггер… Перед взором Марка пробегают диковинные имена авторов, о которых он ничего не знает. Неужели он когда-то их читал?
Марк раскрывает увесистый том с названием «Бытие и время», пролистывает – страницы оказываются пустыми. Озадаченный, Марк просматривает другие книги, с удивлением обнаруживая ту же картину: чистые, пожелтевшие листы без единой строчки текста.
Будто это вовсе не книги, а муляжи.
В глубине кладовки пылится последняя нераспечатанная коробка. Раскрыв ее, Марк находит внутри толстый фотоальбом в бархатном переплете. Здесь спрятано прошлое: детство, школьные годы и взрослая жизнь, о которых Марк ничего не помнит.
Он раскрывает альбом. Пролистывает. Марк чувствует, как горло перехватывает узлом, и дрожат руки.
Прозрачные кармашки, куда обычно вставляют снимки, блестят белизной.
Фотоальбом пуст.
* * *
На следующий день Марк отправляется к Нине. Адрес она оставила накануне, нацарапав его на листе из блокнота. Нина живет в старом доме на набережной узкой, закованной в камень реки. Крыльцо прячется в глубине двора, стиснутого со всех сторон грязно-желтыми зданиями. Из мусорного контейнера несет гнилью, и кажется, что спертый воздух застыл здесь навеки, как и серый клочок неба над головой.
Поднявшись на нужный этаж, Марк стучит в дверь, покрытую облупленной краской. Нина открывает, приглашая Марка.
– Проходи. Я как раз рассказывала Лизе о тебе!
В захламленной комнате девушка, похожая на Нину, чуть старше ее, собирает чемодан. Марк здоровается с ней, но сестра Нины будто его не слышит.
– Так как его зовут? – спрашивает Лиза, даже не взглянув на парня.
– Марк, – хором отвечают Марк с Ниной.
– Надо же! Я помню, когда ты была маленькой, ты постоянно говорила, что твоего мужа будут звать Марком. Нина и Марк – как ты и хотела!
Нина смеется, обнимает сестру.
– Ты не представляешь, как я с ним счастлива! – говорит Нина, не сводя с Марка лучистых глаз.
Смущенный, он отворачивается от девушек, и его взгляд падает на старый шкаф, снизу доверху забитый книгами. Пока сестры щебечут, обсуждая предстоящий отпуск Лизы, Марк рассматривает надписи на корешках. Имена, которые он уже видел: Хайдеггер, Сартр, Камю, Кьеркегор…
Вжикает молния: Лиза закрывает чемодан.
– Все, я полетела! – Она целует Нину в щеку. – Не скучай. Да, пока не забыла: выкинь из холодильника мясо в молоке, зачем ты его маринуешь? Оно же протухло.
– Новый рецепт, – смущается Нина. – Давай, беги, а то опоздаешь.
Лиза хватает чемодан, тащит его к выходу.
– Счастливого пути, – желает Марк, но Лиза, кажется, не обращает внимания на его слова.
Нина идет ее провожать. Из коридора доносятся приглушенные голоса: сестры прощаются. Наконец, хлопает дверь, и Нина возвращается в комнату.
Марк стоит у стены, рассматривая развешанные на ней фотографии в рамках. В основном – пейзажи, но на одном из снимков – старом, блеклом – улыбаются мужчина и женщина в обнимку с двумя смеющимися девочками.
– Когда погибли родители, мы с Лизой остались одни. – Нина подходит сзади, обнимает Марка: руки холодным обручем смыкаются у него на груди. – У меня не было друзей. Не было отношений. Вдруг я поняла, что одиночество оказалось моим единственным спутником.
Мысль, погребенная в сознании Марка, вскрывается нарывом: а кем были его родители? Он не может их вспомнить. Более того, Марк не понимает, кем был он сам?
Кто – «он»? Как он оказался в этом мире? Откуда у него это странное чувство, будто его просто поместили в действительность?
Голос Нины выдергивает Марка из замешательства:
– Сестра пыталась с кем-то познакомить, но меня это тяготило. – Нина на мгновение замолкает, а затем тихо продолжает: – Я много читала, но даже самые мудрые книги не давали ответа. Все как будто потеряло смысл. Пока я не нашла тебя.
Марк разворачивается к Нине. В ее глазах тлеет тоска с искрами надежды. Язык скользит по ее пересохшим губам. Нина тянется к Марку.
Поцелуй длится недолго, считанные секунды. Нина шумно выдыхает, хватает футболку Марка и тянет ее наверх. Он понимает, что делать дальше: вслед за футболкой на пол летит остальная одежда.
Нина в лихорадочной спешке сбрасывает платье, выскальзывает из белья и тащит Марка на диван.
Он входит быстро, порывисто: Нина вскрикивает (от наслаждения – или боли?), закрывает глаза – и выдыхает с долгим, томительным стоном.
Их губы смыкаются. Они не могут оторваться, жадно поглощая друг друга. Одиночество, боль, отчаяние – все сгорает в пламени страсти. Оно очищает, наполняет жизнью.
Но вскоре поцелуй начинает отдавать железом и солью. Марк отстраняется.
Из носа Нины струится кровь, заливая ей губы. Нина сжимает зубы, закинув голову. Бледная и хрупкая, она выгибается на диване, сотрясаемая судорогами.
– Нина?! – кричит Марк – и проваливается во тьму.
* * *
Холодный свет сочится сквозь веки. Ноздри Марка тянут сухой воздух с запахом химикатов, мочи и прелого белья.
Он приходит в себя, сидя на стуле в больничной палате. Справа, чуть поодаль, на койке лежит Нина с перебинтованной головой. Ее глаза закрыты. Лиза и врач стоят рядом.
Марк пробует пошевелиться и что-то сказать, но не может: руки и ноги обмякли, а вместо членораздельной речи из горла вырывается хрип.
Лиза и доктор игнорируют потуги Марка привлечь к себе внимание, словно им нет до него никакого дела. Нина – вот, кто занимает их мысли.
– Она слышит нас? – тихо спрашивает Лиза.
– Ей сделали укол седативного средства, – отвечает врач. – Она спит.
– Я нашла сестру дома. – Лиза отворачивается от кровати и глядит в сторону Марка, но ее взгляд странным образом смотрит сквозь него, будто на стуле никто не сидит. – Забыла паспорт и вернулась за ним. Нина лежала на полу без сознания, лицо в крови.
– Мы опасались сотрясения, но МРТ выявила более серьезную патологию. – Доктор показывает Лизе снимки. – Опухоль мозга.
Лиза как будто сжимается, и ее плечи трясутся от беззвучного плача.
– Нина последние месяцы жаловалась на головные боли, – бормочет Лиза. – Я несколько раз говорила ей сходить к врачу!
– Другие симптомы были? – уточняет доктор. – Потери сознания? Галлюцинации? Прочие странности?
– Вроде нет… – неуверенно начинает Лиза, но вдруг внезапная догадка озаряет ее лицо, и она произносит: – Нина замачивала сырое мясо в молоке!
Доктор кивает с безразличным видом: слова Лизы его не удивляют.
– Вкусовые извращения могут быть одним из симптомов.
– Она поправится? – Голос Лизы дрожит от волнения.
– О прогнозе нам лучше поговорить в ординаторской.
Они выходят, и Марк переводит взгляд на Нину. Ее грудь, укрытая застиранным одеялом, тихо вздымается, а под сомкнутыми веками беспокойно двигаются глазные яблоки.
Кажется, проходит вечность.
Вдруг Марк понимает, что может пошевелиться. Медленно и осторожно, словно немощный старец, он поднимается со стула. У его ножки стоит раскрытая сумка Нины, в которой виднеется красный блокнот.
Марк раскрывает его, пролистывает. Страницы исписаны аккуратным почерком, который ближе к концу становится все более неразборчивым. Взгляд замирает на записи, украшенной виньетками:
«7 июля. Сегодня в 7:07 я загадаю желание на Семимостье. Будь что будет. Я загадаю его. Моего Марка…»
Марк чувствует, как немеют руки. Его словно окатывает ледяной водой, и сердце пропускает удар.
Билось ли оно вообще все это время?
В сознании Марка крутятся вопросы и мысли, складываются фрагменты мозаики.
Аскетичный быт, непрочитанные книги, отсутствие родных, странные предпочтения в еде и люди, которые его не замечали, – все встает на места и наконец-то обретает смысл.
– Теперь ты знаешь. – Тихий голос Нины вырывает Марка из оцепенения.
Повернув голову на подушке, Нина смотрит на него тусклым взглядом. Ее губы и нос истончились, серая кожа напоминает пергаментную бумагу.
– Значит, меня не существует? – глухо произносит Марк. – Ты придумала меня?
Нина слабо улыбается, глядя на Марка затуманенным взором.
– Прости, Марк. Я сама не верила, что такое возможно. Ты – плод моего воображения. Эйдолон.
Он встает со стула, проходится по палате, глядит в окно. Пациенты с родственниками прогуливаются по больничному двору, отбрасывая на асфальт длинные тонкие тени: закатное солнце опускается за крыши домов.
– Это не твое воображение, Нина, – с горечью в голосе роняет Марк. – Это твоя болезнь, а я – ее симптом. Галлюцинация.
– Я знаю. Но разве это что-то меняет?
Марк оборачивается. Теперь Нина смотрит на него взволнованным взглядом, будто все силы, что еще теплятся в ее хилом тельце, концентрируются в двух гаснущих точках, сокрытых в провалах глазниц.
– Разве изменится моя любовь к тебе? – горячо шепчет Нина. – Разве ты перестанешь желать меня?
Они оба знают ответ.
Марк подходит к Нине, садится на кровать, сжимает ладонь девушки – сухую, холодную, тонкую.
– Что теперь будет? – хрипло спрашивает он.
Нина пожимает плечами, не сводя с него глаз.
– Меня ждет выбор. Врачи предложат операцию.
– Но это значит…
Марк замолкает, и Нина продолжает за него:
– Это значит, что если операция будет успешной, то ты навсегда исчезнешь.
Марк шумно сглатывает горькую слюну. Отводит взгляд. Его рука дрожит, и он боится, что волнение и страх передадутся Нине. Но она спокойно произносит:
– Я не хочу тебя терять, Марк.
– Но тогда ты умрешь! – Отчаяние ломает его голос.
Улыбка скользит по лицу Нину.
– Зато вместе с тобой.
Марк опускает голову. С каждой секундой молчания вокруг сгущается воздух. За стеной в соседней палате кто-то тихо стонет. Из коридора доносится грохот колес по щербатому полу: санитар везет на каталке еще одного пациента.
– Ты уже приняла решение? – Марк нарушает паузу.
Нина выдыхает – и словно вжимается в постель, растворяясь в одеяле и подушке.
– Марк, я сильно устала, – шепчет она.
Нина смыкает веки, соскальзывая в сон, и вместе с ней Марк проваливается в темноту.
* * *
Утреннее солнце мерцает сквозь ветхий саван облаков, сырой ветер холодит кожу, и от затхлого запаха реки кружится голова.
Марк снова на старом мосту. Почувствовав на себе взгляд, он оборачивается.
У противоположной ограды стоит Нина, ветер колышет ее волосы и летнее платье. Лицо, все еще осунувшееся и бледное, светится изнутри тихим светом, будто исполненное надеждой и радостью при виде Марка.
– Привет. – Нина улыбается, махнув ему рукой. – И давно ты здесь стоишь?
Марк пожимает плечами и расплывается в улыбке, безумно счастливый вновь видеть Нину.
– Не знаю, – отвечает он. – Просто жду тебя.
– Я вернулась. Выписалась из больницы.
Нина подходит ближе, берет ладонь Марка. Приближает лицо: круги под глазами, сухие губы, дрожащий подбородок.
– Ты сделала выбор? – зачем-то спрашивает Марк, хотя знает ответ наперед.
Нина его целует. Обнимая ее, Марк не хочет думать о том, сколько времени отведено им обоим на тонкой грани бытия.
В голове звенит одна простая мысль: последние дни он проведет вместе с Ниной – еще не мертвый, но уже не живой.
