Kitobni o'qish: «Всеволод Большое Гнездо из рода Мономаха. Византийские уроки Владимирской Руси»

© А. Н. Вершинский, 2014

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2014

Введение

Чье имя вынесено в заглавие книги, пояснять не надо. Мономашич Всеволод Юрьевич, в крещении Дмитрий, по прозвищу «Большое Гнездо», известен всем со школьной скамьи. Но учебник истории на детали скуп, а полная, достаточно подробная и непредвзятая биография этого выдающегося деятеля Средневековой Руси до сих пор не написана¹. И хотя Всеволод, получив образование в Византии, стал одним из проводников ее культуры в восточнорусских землях, эта роль его не раскрывается исследователями должным образом – обычно она лишь упоминается. Нельзя «расширить» сообщения летописцев, умолчавших по тем или иным причинам о некоторых эпизодах жизни князя и прежде всего – о его пребывании в Константинополе, но можно попытаться воссоздать такие эпизоды по косвенным данным. Не удастся в большинстве случаев документально подтвердить, какие приемы и навыки того или иного мастерства были позаимствованы русскими у византийцев, а какие – собственное изобретение русских, но сопоставление известных фактов и событий позволяет выстроить между ними причинно-следственную связь. Это – к вопросу, что за тема обозначена в подзаголовке книги.

Несколько слов о структуре издания. В книге семь глав. С первой по шестую главы построены как тематически связные и сюжетно законченные очерки, так что знакомиться с ними можно в любом порядке. Но проще и вернее – в той последовательности, в какой они даны. Седьмая глава особенная: по сути, это жизнеописание героя в виде хронологии, с реконструкцией тех событий и дат, о которых не сообщают летописи. С одной стороны, завершающая глава самоценна, с другой – раскрывает свое значение полностью лишь в контексте содержания всех предыдущих глав, подводя итог изложенным в них изысканиям автора. Поэтому читать седьмую главу рекомендуется напоследок.

Книга основывается на достоверных источниках – средневековых летописях, других надежных свидетельствах эпохи, а также на трудах ученых-медиевистов. Частые ссылки на использованную литературу пригодятся наиболее дотошным читателям (например, школьникам, готовящим рефераты по истории России, или студентам, подбирающим материалы для курсовых работ).

Выдержки из иностранных текстов даются в переводе на русский язык. Летописи и другие памятники отечественной словесности цитируются, как правило, на языке оригинала, в упрощенной транслитерации. Нетронутым остается ъ (ер) в середине и конце слова: в древности эта буква была не просто разделительным знаком – она отображала на письме редуцированный гласный заднего ряда [ъ] – сверхкраткий звук типа о. Аналогично буква ь (ерь) не просто смягчала предшествующую согласную, но обозначала редуцированный гласный переднего ряда [ь] – сверхкраткий звук типа е. До падения редуцированных² носители древнерусских говоров умели различать на слух и произносить эти звуки. Негоже обеднять их речь, донесенную до нас древними летописями. Не подлежит замене ѣ (ять), обозначавшая долгий гласный звук, средний между [е] и [и]; сохраняется буква i (и-десятиричное). Другие вышедшие из употребления буквы кириллицы заменяются буквами современного русского алфавита. Диграф оу, которым, следуя греческой традиции, русские книжники обозначали звук [у], сохранен. Вместо диграфа ъі пишется произошедшая из него буква ы. Сокращения под титлами раскрываются; выносные буквы вносятся в строку, пропущенные – восстанавливаются и записываются в квадратных скобках; обозначенные буквами числа передаются арабскими цифрами.

Отчества русских князей приводятся в изначальной краткой форме – так, как зафиксированы в летописных сводах (без позднего суффикса – ов-): «Святославич», «Ярославич», «Всеволодич». Соответствует источникам (там, где это уместно) и терминология. Например, в летописях отсутствуют «княжества» – есть «земли», «княжения», «волости». Именно эти исконные, подлинные обозначения русских владений употребляются в книге. В то же время широко применяются условные, не исторические, но «историографические» наименования стран: «Византия»³, «Киевская Русь»⁴, «Волжская Булгария» и т. п.

Датировка летописных событий уточнена с учетом изысканий отечественных историков – в первую очередь Н. Г. Бережкова (1886–1956), и об этом стоит сказать подробней.

В Византии началом года считалось 1 сентября, на Руси до 1492 г. – 1 марта. Даты византийской эры (от сотворения мира), которыми предваряются известия в русских летописных сводах, указывались разными источниками этих известий в различающихся календарных стилях – мартовском (с отставанием на полгода от сентябрьского стиля) и ультрамартовском (с опережением). Таким образом, ультрамартовская датировка на год «старше» мартовской. До начала XII столетия русские книжники пользовались преимущественно мартовским стилем, в XII–XIII вв. стали широко применять ультрамартовский. В летописных сводах, собравших известия многих источников, оба стиля перемешаны, и определить где какой – задача нетривиальная.

Эта задача даже не ставилась в XIX – начале XX в., когда увидели свет первые тома Полного собрания русских летописей. Историки отрицали сам факт существования в Средневековой Руси ультрамартовского стиля и все отступления от мартовской датировки летописных известий считали ошибками тех, кто летописи создавал, сводил и переписывал⁵. (Хотя не редкость и такие ошибки.)

В изданиях русских летописей на полях страниц приводится обозначение лет от Рождества Христова: эту дополнительную хронологическую сетку составили специалисты, готовившие летописи к печати. Перевод дат византийской эры на современное летоисчисление сделан по правилу, выведенному для мартовского стиля: из числового обозначения года от сотворения мира вычли 5507, если событие произошло в январе или феврале, и 5508 – для оставшихся 10 месяцев. Ультрамартовская дата должна уменьшаться еще на единицу. Историки, как уже отмечалось, таковых дат не признавали, все даты считали мартовскими, и в каждом случае, когда погодовая статья на самом деле датировалась летописцем по ультрамартовскому стилю, возникла ошибка в +1 год. Расстановка лет от Р. Х. на полях опубликованных летописей позволяет читателю быстро ориентироваться в тексте, не утруждая себя ежеминутными арифметическими вычислениями, и она же, как видим, нередко «обманывает» читателя.

Чтобы упорядочить датировку летописных событий, потребовалась кропотливая работа хронологов⁶. Как ни странно, ее результаты до сих пор учитываются не всеми исследователями; к тому же летописи переиздаются в прежней редакции: в сегодняшних перепечатках и публикациях в электронном виде попросту копируются издания прошлых лет – без должных уточнений и комментариев. (Позиция издателей таких перепечаток во многом оправдана: оригинальные издания летописей и репринты 1960-х гг. стали библиографической редкостью. Общее мнение своих коллег выразил главный редактор издательства «Языки славянских культур» А. Д. Кошелев в предисловии к новому репринтному изданию ПСРЛ, начатому в 1997 г.: «К сожалению, среди историков мы не встретили широкой поддержки данного издания. Некоторые из них даже выступили против него, считая целесообразным готовить прежде всего новые научные издания. Конечно, такие издания были бы весьма желательны. Однако, учитывая нынешнее положение научных институтов, состояние библиотек и музеев, вряд ли следует ожидать здесь быстрого прогресса. Поэтому сейчас главная задача нам видится в том, чтобы сделать рукописные памятники доступными широкому кругу исследователей. И тогда научные издания не заставят себя ждать»⁷.) В результате давнишние хронологические просчеты по сию пору тиражируются в книгах и периодике. Такие «неправильные» даты автором скорректированы, по каковой причине могут не совпадать с теми, что приводятся в устаревших учебниках и справочниках.

Важная содержательная часть книги – многочисленные иллюстрации: репродукции старинных миниатюр, икон, мозаик и фресок, фотографии архитектурных сооружений и скульптур, старинных артефактов и реликвий. Эти изображения снабжены подробными пояснительными подписями и познавательны сами по себе, но полностью их смысл и значение раскроются в сочетании с текстом глав, к которым они относятся. И уж если книга у вас в руках, то ограничиваться просмотром «картинок» не стоит.

Глава 1
Царьградский «ссыльнопоселенец»

Младший сын Юрия Долгорукого Всеволод Большое Гнездо, прозванный так за многодетность, собственное детство провел на чужбине, будучи выслан за пределы отечества вместе с матерью, вдовствующей княгиней, и другими ее сыновьями. Страну, которая приютила изгнанников, на Руси называли «Греческим царством», сама же она себя величала «Империей римлян»⁸. И была ли эта страна чужой для русского княжича, нам еще предстоит разобраться.

Планы и опасения

Согласно известию Тверской летописи, источника сравнительно позднего, Всеволод Юрьевич родился 19 октября 1154 г.⁹ Крестили княжича в честь святого великомученика Димитрия Солунского, а мирское имя к нему перешло от знаменитого прадеда – Всеволода Ярославича, титуловавшегося «князем всея Руси».

Участь потомка славного рода казалась безоблачной. С третьей попытки Юрий Владимирович, ростово-суздальский князь, утвердился на киевском троне и всех девятерых наследников от обоих браков наделил волостями: взрослых рассадил по южнорусским столам, а самым юным, Михалке и Всеволоду, завещал Ростов и Суздаль.

В 1157 г. Юрий Долгорукий скоропостижно скончался, и в Залесской земле¹⁰ княжить стал по воле горожан старший из его живых сыновей – Андрей Боголюбский. Судя по тому, что случилось дальше, его договор с городскими общинами не предусматривал дробления власти.

Ипатьевская летопись под 6670 (1162) г. сообщает: «…выгна Андрѣи епископа Леона исъ Суждаля, и братью свою погна, Мьстислава и Василка, и два Ростиславича, сыновца своя, мужи отца своего переднии, се же створи, хотя самовластець быти всѣи Суждальскои земли. Том же лѣте идоста Гюргевича Царюгороду Мьстиславъ и Василко съ матерью, и Всеволода молодого пояша со собою третьего брата.»¹¹.

В летописи по Воскресенскому списку это известие повторяется почти дословно; существенное отличие состоит в том, что в числе изгнанников назван еще один единокровный брат Андрея – Михалко¹².

Историки относят упомянутые события ко времени около 1161 г.¹³ Всеволоду было в ту пору примерно семь лет, и никто не мог предполагать, что Русь покидает будущий великий князь владимирский.

Следующее появление нашего героя на страницах летописей связано с конфликтом далеко не бескровным. Зимою 1168/69 гг. мы видим 14-летнего Всеволода в числе соратников Андрея Боголюбского, идущих под началом его сына Мстислава на Киев¹⁴. В роду покойного Юрия Долгорукого, чей первенец Ростислав скончался в 1151 г., главенство Андрея Юрьевича неоспоримо: младшие братья, сыновья и племянники подчиняются ему безоговорочно. После взятия города 8 марта 1169 г. на «золотой киевский стол» по воле Андрея садится его полнородный брат Глеб, а Всеволод остается при Глебе, у которого уже подвизается в роли служилого князя Михалко. Позже, в начале 1173 г., Всеволод и сам побудет у власти в Киеве. Правда, недолго: пять недель.

Забота Глеба Юрьевича о высланных из Суздальской земли братьях может навести на мысль о родстве его с ними более близком, чем единокровное. Действительно, в некоторых генеалогических справочниках и работах историков Глеб называется сыном Юрия Долгорукого от второго брака, то есть признаётся полнородным братом не Андрея, но изгнанных им младших Юрьевичей. Генеалог и геральдист Е. В. Пчелов убедительно показал, что Глеб родился от первого брака Юрия; сыновьями от второй жены были (в порядке старшинства) Мстислав, Василько, Михалко, Всеволод¹⁵.

Куда же подевалась к 1169 г. вражда Андрея Боголюбского к потомству мачехи и сыновьям Ростислава? Да и была ли вражда? Какова реальная подоплека высылки его единокровных братьев и племянников? Где они жили и чем занимались в изгнании? И почему в одном «проскрипционном списке» с родственниками Андрея, с ближними боярами покойного его отца оказался ростово-суздальский владыка? Начнем с последнего вопроса.

Киевский назначенец Леон, выходец из Византии, был удален из Суздаля уже вторично. Ранее, в 1159 г., за чрезмерное усердие в сборе податей с церквей его «выгнаша Ростовци и Суждальци», то есть на общем собрании постановили сместить с епископской кафедры и выдворить за пределы Залесской земли представители двух старейших ее городов. Изгнанный по решению веча, Леон, видимо, сумел возвратиться. Историк и археолог Н. Н. Воронин высказал мнение, что не устроивший горожан епископ мог найти приют и поддержку при дворе вдовы Юрия Долгорукого, которая к тому времени вернулась из Киева в Суздаль с малолетними сыновьями и сохранившими верность их дому соратниками покойного мужа: «Вероятно, вокруг княгини группировались недовольные политическим курсом Андрея старые бояре, члены княжеской думы – “передние мужи” Юрия. В Суздале образовалась крайне опасная для планов Андрея группировка, которую усиливал теперь опальный грек Леон. Как показывают дальнейшие события, эта антикняжеская группировка имела поддержку за рубежами Владимирской земли, почему была особенно опасна. Андрей и решил покончить с ней одним ударом»¹⁶.

Какие планы Андрея Боголюбского имеются в виду? Прежде всего, его намерение учредить во Владимире, новой столице Залесской земли, отдельную от Киева митрополию во главе с угодным князю иерархом, русским родом. С такой просьбой Андрей Юрьевич обращался к Луке Хрисовергу, патриарху Константинопольскому. Летописи сохранили перевод грамоты, которую патриарх направил в ответ князю. В этом послании отказ учредить митрополию во Владимире мотивируется тем, что единая земля должна иметь одного архипастыря: «…отъяти таковый град от правды епископьи Ростовския и Суждальския и быти ему митрополиею не мощно есть то… понеже бо… не иноя страны есть ни области таковый град… но тое же самое земли и области есть. в нейже едина епископья была издавна, и един епископ во всей земли той»¹⁷. Неназванной причиной отказа явилось, очевидно, законное опасение Константинополя в том, что появление новой митрополии углубит разделение Руси, политически раздробленной, но духовно целостной, и усложнит контроль над церковной властью в ее землях, традиционно осуществляемый патриархатом через Киевского митрополита – как правило, византийского ставленника. В конце 1150-х гг., незадолго до того, как владимиро-суздальский князь Андрей выступил со своей опасной инициативой, духовным и светским властям в Киеве с большим трудом, при поддержке патриарха, удалось избежать церковного раскола, которым грозило противоборство двух архиереев: смещенного с митрополичьей кафедры Клима Смолятича (1147–1155), русского родом, и сменившего его Константина I (1156–1158/1159), византийца. Недаром после этих событий знаменательно усложнился официальный титул главы Русской Церкви: «митрополит Киевский и всея Руси»¹³.

Поборники единства

Важно отметить, что наряду с Константинопольским патриархом к рассмотрению просьбы суздальского князя мог быть причастен и «греческий царь» – василевс Мануил I Комнин (годы правления 1143–1180). Исторически сложилось так, что исповедание Христовой веры первоначально утвердилось в пределах Римской империи, восточная часть которой на тысячелетие пережила западную, то теряя, то вновь обретая владения, но неизменно сохраняя целостность власти. «Как верховные правители Империи, в границах которой и существовала Вселенская Церковь, императоры в полной мере чувствовали свой долг перед Православием как православные владыки. Это привело к тому естественному состоянию дел, когда никакой формальной границы между церковной и общеполитической деятельностью как императоров, так и иерархов не существовало, византийским императорам, принадлежали административные прерогативы при определении границ епархий и патриархий, а также при поставлении патриархов и их отставке с кафедры»¹⁹.

Во 2-й половине XI в. власть церковной иерархии в Византии усилилась, императоры Дуки уже не вмешивались в дела духовного управления. Возврат к прежнему порядку произошел с воцарением Алексея I Комнина (1081–1118). Рядом своих новелл василевс регламентировал права и обязанности церковнослужителей, их взаимоотношения с мирянами, их продвижение по службе. Новелла 1107 г. гласит: «Мое императорское могущество, пользуясь правом, разрешаемым святыми канонами, изволило постановить, что ни один епископ отныне не будет возводим в высший сан архиепископа или митрополита иначе, как по собственному всякий раз побуждению императора,»²⁰.

Разумеется, обязательства перед Церковью василевсы могли выполнять беспрепятственно лишь на территории самой Византии. Но Церковь была едина и в державе ромеев, и в сопредельных православных странах, поэтому проблемы зарубежных митрополий, подчиненных Константинопольскому патриархату, тоже заботили императоров – независимо от степени их политического влияния на государства, чье население окормляли эти митрополии. Что касается внука Алексея I – Мануила I Комнина, то хорошо известно его ревностное отношение к вопросам веры: император «не раз участвовал в богословских спорах, отстаивая истины Православия и вынося на суд епископов спорные суждения»²¹. Не обошлось без его участия и дело Леона.

События развивались так. Повторно изгнанного (на сей раз Андреем) епископа пришлось принять обратно, но в Суздаль князь его не пустил, поселил в Ростове. Вскоре Леона обвинили в ереси по вопросу о порядке постов. Спор шел о том, разрешается ли скоромная пища в постные дни (среду и пятницу), если на них приходятся господские или богородичные праздники. Леон не допускал никаких послаблений, что шло вразрез с обычной практикой. И был выдворен в третий раз.

Поддержанный противниками Андрея Боголюбского – черниговским князем Святославом Ольговичем и киевским Ростиславом Мстиславичем, изгнанник отправился к Мануилу, которого нашел «в Болгарии, на пути из похода на Венгрию. Перед лицом Мануила, любителя богословских дискуссий, произошел диспут о постах между Леоном и епископом болгарским Андрианом, который и “упрел” Леона»²². Так «ересь Леонтианьская» была посрамлена в присутствии императора, самому же Леону, в пылу «прения» «молвящю на цесаря», то есть допустившему полемический выпад в адрес василевса, досталось от охраны: «оудариша слугы цесаревы Леона за шью и хотѣша и въ рѣцѣ оутопити.»²³.

Собор в Киеве, созванный митрополитом Иоанном IV (1164–1169), очередным ставленником Константинопольского патриархата, также разбирал дело Леона. Обвинения суздальского князя, предъявленные его послом, митрополичий суд посчитал надуманными и Леона оправдал.

Лука Хрисоверг поддержал решение киевского собора. В том же самом послании, где Андрею под страхом отлучения от церкви запрещалось учреждать отдельную митрополию, патриарх настоятельно, не стесняясь резких выражений, призвал его вернуть «епископа, главу церковную и людскую», в Ростовскую епархию, «оправлен убо сии епископ своим Собором… и оправдан есть нами, и в службу его с собою прияхом, и служил с нами»²⁴. Если же князь не станет повиноваться поучениям и наказам епископа, более того, опять начнет гнать этого Богом ему данного святителя и учителя, в таком случае – хоть бы весь мир наполнил он церквами и городами – «то не церкви, то хлеви.»²⁵.

Увещевания патриарха достигли цели: в дальнейшем ни Андрей Боголюбский, ни его преемники на владимирском троне уже не покушались на единство церковной власти в русских землях. И стольный город обширного Залесского края стал центром митрополии не в ущерб целостности этой власти. В конце XIII в. митрополит Максим перенес резиденцию из разоренного монголами Киева сначала в Брянск, затем в Суздаль, а в 1299 г. – в заново отстроенный Владимир на Клязьме. Но титул у владыки долго оставался прежним, и власть его распространялась на все русские епархии – от Сарайской на востоке до Галицкой на западе.

В 1458 г. Русская Церковь окончательно разделилась на две митрополии – самостоятельную Московскую, которая не признала Флорентийскую унию 1439 г., и Киево-Литовскую, вернувшуюся под юрисдикцию Константинополя. С 1461 г. иерархи, занимавшие митрополичью кафедру в Москве, стали титуловаться митрополитами Московскими и всея Руси.

А за полстолетия до расколовшей православный мир унии, в 1389 г., соборное определение Константинопольского патриарха Антония подытожило четырехвековый опыт церковного управления на Руси: «Изначала установлено, чтобы вся русская церковь была пасома и управляема одним митрополитом… так как великая русская земля разделена на многие и различные мирские княжества и на столько гражданских областей, что имеет многих князей, еще более [мелких] владетелей, которые не менее разделены по своим стремлениям, как по делам и местам, так что многие восстают и нападают друг на друга… то божественные оные отцы… принимая во внимание, что не на добро и не на пользу им будет, если и церковная область распадется на многие части, что, напротив, единый для всех митрополит будет как бы связью, соединяющею их с ним и между собою, установили там одну власть духовную, за невозможностию привести к единству власть мирскую»²⁶.

Последовательно отстаивая духовную целостность Руси, угасающая Империя словно бы готовила себе преемницу.

Корни раздора

Мысль историка о заговоре Юрьевых бояр, в центре которого оказалась мачеха Андрея Боголюбского, вдовствующая княгиня, – не более чем предположение. Реальная опасность если и грозила князю, то не сию минуту. Сначала должны были подрасти мачехины сыновья Михалко и Всеволод. Ведь именно им по «ряду» Юрия Долгорукого с городами Ростово-Суздальской земли – договору, скрепленному крестоцелованием, – предстояло княжить в ней после отца. Об этом обете, что дали Юрию горожане, вспоминает под 6683 (1174) г., уже после зверского убийства Андрея Юрьевича его придворными, владимирский летописец, причем ответственность за вокняжение Андрея в 1157 г. и высылку его единокровных братьев в начале 1160-х он возлагает на горожан, которые, крест «цѣловавше къ Юргю князю на менших дѣтех, на Михалцѣ и на братѣ его, и преступивше хрестное цѣлованье, посадиша Андрѣа, а меншая выгнаша»²⁷.

Корни этих событий уходят в 1130-е гг., когда в роду Мономашичей возник разлад, обернувшийся распадом отцовской державы.

Владимир Всеволодич Мономах княжил в Киеве с 1113 по 1125 г. Его преемником на киевском троне стал старший сын Мстислав, прозванный Великим. При нем еще сохранялось относительное единство Древнерусского государства. Умер Мстислав Владимирович в 1132 г., «оставивъ княжение брату своему Ярополку», сидевшему до того в Переяславле Южном, «ему же и дѣти свои съ Богомъ на руцѣ предасть»²⁸. Именно с этой даты принято отсчитывать начало политической раздробленности Руси. (Правовые предпосылки ее раздела создал состоявшийся в 1097 г. Любечский съезд князей. Для прекращения удельных распрей потомки Ярослава Мудрого, пять его внуков и один правнук, договорились о прямом, от отца к сыну, наследовании княжеской власти в русских землях: «кождо да держить отчину свою»²⁹.)

Взойдя на киевский трон, Ярополк поспешил исполнить обещание, данное Мстиславу³⁰: перевел его сына Всеволода из Новгорода в Переяславль Южный, номинально третий после Киева и Чернигова город. Младших Мономашичей, Юрия и Андрея, возмутило это решение, ведь переяславльский стол по традиции открывал путь к великокняжескому трону. Значит, своим будущим преемником, в обход меньших братьев, Ярополк избрал племянника? Юрий предпринял попытки установить контроль над Переяславлем.

Разгоревшаяся междоусобица, в которую втянулись черниговские князья Ольговичи³¹, и неудачные попытки Ярополка унять пожар, перемещая родичей с одного стола на другой, привели к обособлению Полоцка и Новгорода. Их вечевые собрания выдворили ставленников Киева (сыновей Мстислава) и призвали князей, угодных местным элитам. В Полоцк из византийской ссылки вернулся представитель здешней династии, в Новгороде начала складываться боярско-купеческая республика – торгово-аристократическое государство с верховенством выборной власти и ограниченными полномочиями князя, приглашаемого со стороны.

Способность к самоорганизации проявила и Ростово-Суздальская земля. Пока ее правитель утверждался в южнорусских землях, а с 1147 г. боролся за киевский трон, залесские общины управлялись с делами собственными силами. Горожане без княжьего догляда (изредка – под надзором его сыновей-наместников) достраивали заложенные Юрием укрепления, без его полков отражали набеги неприятеля (так, в 1152 г. ростовцы отбили от булгар Ярославль³²). И заранее присмотрели меж его наследников будущего князя.

Пребывая у власти в Киеве, Юрий Долгорукий передал старшим сыновьям княжения в Поднепровье, невеликие по размеру, но важные из-за близости к первопрестольному граду. Андрею, второму сыну Юрия, сначала достался Переяславль Южный, а затем, по смерти Ростислава, Юрьева первенца, – престижный Вышгород. Но Андрей Юрьевич нарушил волю отца и в 1155 г. вернулся в родную Залесскую Русь – по уговору с ее боярством, о чем свидетельствует статья «А се князи Русьстии», находящаяся в рукописи Археографической комиссии перед комиссионным списком Новгородской первой летописи: «Въ лѣто 6663. Приде из Киева… въ градъ Володимирь князь великыи Андреи Юрьевичь безъ отчя повелѣниа, егоже лестию подъяша Кучковичи…»³³. (Бояре Кучковичи, влиятельные родственники жены Андрея, в переговорах с ним наверняка выступали не только от своего имени.) Во Владимире Андрей Юрьевич обосновался на правах удельного князя.

После кончины Юрия Долгорукого в 1157 г. «Ростовци и Суждалци, здумавше вси, пояша Аньдрѣя… и посадиша и (его. – А. В.) в Ростовѣ на отни столѣ и Суждали…»³⁴. Иными словами, правоспособные горожане, каковыми являлись главы семей свободных людей, на вече постановили отдать Андрею в княжение всю Ростово-Суздальскую землю. Так Михалко и Всеволод лишились отцова наследства и, не будучи князьями-изгоями³⁵, фактически оказались в ситуации таковых – в положении потенциальных искателей столов.

Вряд ли Андрей Юрьевич испытывал чувство вражды к малолетним братьям. Но братишки росли; завтрашних соперников надлежало устранить сегодня. Был избран самый гуманный вариант – ссылка. Удаляя княжичей за пределы влияния враждующих сородичей Рюриковичей и соперничающих городских элит, Андрей Боголюбский тем самым лишал своих противников возможности использовать попранные права несовершеннолетних Юрьевичей как знамя в борьбе против его княжения. Вполне естественно, что с малыми детьми отбыла их мать, а сопроводили княгиню и ее сыновей близкие им люди – советники и слуги покойного Юрия Долгорукого.

Были выдворены за пределы Залесской земли и другие единокровные братья Андрея – Мстислав и Василько Юрьевичи. У главы семейства, которым стал Андрей по смерти отца, обязанностей оказалось не меньше, чем прав: младшие родичи искали у старшего покровительства. и, разумеется, княжеских столов – «взамен» тех, что утратили оба: первый – в 1157 г. в Новгороде, второй – в 1161 г. в Поросье.

В схожей ситуации оказались Андреевы племянники Мстислав и Ярополк, сыновья покойного Ростислава Юрьевича. Первенцу его, Мстиславу Ростиславичу, тоже не повезло с Новгородом: в 1160 г. он занял в нем стол, в 1161-м был вынужден оставить. О втором сыне Ростислава, Ярополке, в летописях до 1162 г. сведений нет. Ясно одно: своего удела у него не было.

Итак, в начале 1160-х гг. в Суздальской земле создалась нетерпимая для властей ситуация: здесь прозябали (иначе сказать нельзя) шесть обездоленных потомков Юрия Долгорукого: четыре сына и два внука. Каждому из них был нужен стол, а значит, стольный город и, следовательно, управляемый этим городом удел. Но рассаживать по столам родичей, отдавать им в управление залесские волости суздальский князь не хотел, а возможно, по договору с горожанами, и не мог (делами в пригородах и на подведомственных им территориях управляли знатные бояре – тысяцкие и сотские, и у них не было желания делиться с кем-либо властью). Вот и предложил старший Юрьевич братьям и племянникам поискать доли за пределами его княжения. Настоятельно предложил.

Очередное же выдворение ростово-суздальского епископа, вероятнее всего, просто совпало по времени с изгнанием родственников Андрея. У «гречина» Леона были свои «вины» перед князем и горожанами.

Приют для изгнанников

Злоключения Леона растянулись на несколько лет. Участь вдовствующей княгини, Андреевой мачехи, и ее сыновей решилась гораздо быстрее. Какое-то время они пожили в Поднепровье (вероятно, у сочувствующего им Глеба Юрьевича в Переяславле Южном), пока решался вопрос об их эмиграции в Византию. И, получив приглашение Мануила, отбыли в Царьград.

По мнению киевского летописца, решающую роль в событиях, изложенных в статье 1162 г., сыграл именно Андрей Боголюбский, желавший быть «самовластцем» «всей Суздальской земли». (Термин самовластец, позже самодержец, требует пояснения. Это калька с греческого оготократюр. Начиная с X в. звание «автократор» входит в официальную титулатуру византийских императоров: «василевс и автократор ромеев». В эпоху высокого Средневековья этот термин определял суверенного, то есть независимого от других государей, властителя, а вовсе не абсолютного монарха, каковое значение приобрел уже в Новое время.)

Владимирский летописец, осмысливая то, что случилось 12 годами позже, инициаторами высылки Андреевых родичей называет горожан. Видимо, истина по обыкновению лежит где-то посередине: и князь, и призвавшие его города в лице боярско-купеческой знати были равно заинтересованы в этой превентивной мере. По их практичному разумению, тем самым они сохраняли установившееся равновесие княжеской и общинной власти, оберегая Залесскую Русь от усобиц, чреватых ее разделением.

Что любопытно, в Суздальской земле отъезд родственников Андрея Боголюбского остался в свое время как бы незамеченным. Более того, под 6670–6671 (1162–1163) гг. в Лаврентьевской летописи вообще нет записей. Надо полагать, изначально таковые были, но в них содержались сведения, «неудобные» для владимирской династии, и эти статьи пришлось удалить при последующей редактуре.

Киевский же летописец под 1162 г. отметил не только факт изгнания Андреевых родственников, но и честь, оказанную им в Византии: «Том же лѣте идоста Гюргевича Царюгороду Мьстиславъ и Василко съ матерью, и Всеволода молодого пояша со собою третьего брата, и дасть царь Василкови в Дунаи 4 городы, а Мьстиславу дасть волость Отскалана»³⁶. Андреевы племянники, сыновья покойного Ростислава, не упомянуты в числе отбывших в Константинополь. Очевидно, они остались в Южной Руси. Неизвестна судьба «передних мужей» покойного Юрия Владимировича. По логике вещей, кто-то из них мог последовать за его детьми в Византию.

Среди отправившихся в Царьград не назван и Михалко. С начала 1168 г. его имя упоминается в источниках рядом с именем единокровного брата – переяславльского князя Глеба Юрьевича³⁷. Воскресенская летопись прямо указывает, где Михалко обосновался, представляя братьев следующим образом: «Юрьевичи Глѣбъ и Михалко изъ Переяславля»³⁸ (Южного). В. Н. Татищев под 1169 г. называет владением Михалка Юрьевича Городец³⁹ Остёрский – крепость, которая располагалась при впадении р. Остёр в Десну (ныне г. Остёр Черниговской обл. Украины) и принадлежала прежде Юрию Долгорукому.

Логично предположить, что после высылки в начале 1160-х гг. Михалко нашел приют у Глеба и стал его подручником. По возрасту он уже годился для походной жизни: генеалогические исследования показывают, что Михалко Юрьевич мог родиться либо между 1151 и 1153 гг., либо «самое раннее в 1149 г.»⁴⁰; в последнем случае ему в 1162 г. исполнилось бы 13 лет. Именно с этого возраста Владимир Всеволодич Мономах «трудился в разъездах и на охотах»⁴¹.

Из сообщения Татищева о походе 1169 г. на Киев следует, что Михалко в свою очередь приютил в Городце Остёрском младшего брата – Всеволода, вернувшегося из Византии, и племянника – Мстислава. К сожалению, ценность известия снижается из-за неточности, допущенной историком. Перечисляя участников антикиевской коалиции, Татищев называет полные имена молодых князей: «Всеволодъ Юрьевичь и сыновецъ его Мстислав Мстиславичь изъ Городца»⁴². Ипатьевская летопись, самый ранний источник сведений об этой кампании, именует Всеволодова племянника без указания отчества: «Мьстиславъ внукъ Гюргевъ»⁴³. Очевидно, киевский летописец не боялся оказаться непонятым современниками: ему были известны лишь два внука Юрия Долгорукого с таким именем. Один из них, Мстислав Андреевич, возглавлял поход и потому поименован среди князей первым. Отчество другого Мстислава, которого летописец назвал в конце списка, автор «Истории Российской», вероятно, домыслил, ошибочно решив, будто речь идет о сыне князя Мстислава Юрьевича. Проясняет картину Воскресенская летопись: в ней среди участников похода на Киев представлен «Мстиславъ Ростиславичь внукъ Юрьевъ»⁴⁴, то есть старший сын Ростислава, покойного брата Андрея Юрьевича, к тому времени сведенный в очередной раз с новгородского стола.

„Пройдут годы – и Ростиславичи, Мстислав и Ярополк, некогда разделившие участь изгнанников с младшими Юрьевичами, Михалком и Всеволодом, станут их непримиримыми соперниками в борьбе за власть в Залесской земле. Классический древнерусский сюжет: противостояние племянников и дядьёв!

Нецарская родня

Вернемся к старшим сыновьям Юрия (Георгия) от его второго брака. Свидетельство Ипатьевской летописи о том, что Василько получил владения в Восточной Римской империи, подтверждает византийский историк Иоанн Киннам. Описывая более поздние (1165 г.) события, он отмечает: «В то же время и Владислав, один из династов в Тавроскифской стране, с детьми, женой и всеми своими людьми добровольно перешел к ромеям. Ему была отдана земля у Истра, которую некогда василевс дал пришедшему Василику, сыну Георгия, который среди филархов Тавроскифской страны обладал старшинством»⁴⁵.

Не эта ли щедрость императора к пришельцу из Тавроскифии, как упорно называли ромейские книжники Русь, побудила позднейших летописцев, а вслед за ними историков сделать вывод о близком родстве Мануила со второй женой Юрия Долгорукого? Под 6670 (1162) г. Густинская летопись, старейшие списки которой относятся к последней трети XVII в., сообщает: «…пойдоста Мстиславъ и Василко и Всеволодъ Юрьевичи, со матерію, въ Цариградъ, къ царю Мануилу, къ дѣду своему; и даде имъ царъ градовъ нѣсколко, да живутъ тамо»⁴⁶. Таким образом, составители Густинской летописи считали вторую жену Юрия дочерью Мануила I Комнина. В. Н. Татищев, комментируя благосклонность императора к ее сыновьям, заключил, что она «Греческая Принцесса была»⁴⁷.

Н. М. Карамзин, как и его предшественники, считал вторую жену Юрия Владимировича гречанкой, но усомнился в ее царском происхождении: «Вероятно, что вторая Георгиева супруга была Гречанка, ибо она уехала в Царьград; но Историки наши без всякого основания именуют ее Греческою Царевною Еленою. Родословная Византийского Императорского Дому не представляет нам ни одной Царевны Елены, на которой мог бы жениться Георгий.»⁴⁸.

Так ли важно знать, откуда происходит мать Всеволода? Русская она или гречанка (точнее, византийка), царевна или княжна, это ничего не меняет в писаной биографии великого князя владимирского Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. А в неписаной? Между упоминаниями о нем под 1162 и 1169 гг. – пробел, пустота. Можно ли реконструировать его жизнь в изгнании? Попытаться – можно. Как раз для этого и важно знать происхождение его матери.

Сначала отсечем крайности. Простолюдинку, неважно из каких земель, не взял бы в жены владетельный князь: люди Средневековья вступали в брак исключительно по расчету: экономическому, политическому, тому и другому. И принадлежали жених и невеста, как правило, к одному сословию, к одному социальному слою. Не была Юрьева нареченная и дочерью Мануила I Комнина. Действительно, тот родился в 1118 г.⁴⁹ (по другим данным, в 1123-м⁵⁰), и в 1162 г. у него попросту не могло быть взрослых внуков, способных управлять областями Империи. Оттого и появилась в исторической литературе новая версия: женой Юрия Долгорукого была сестра Мануила⁵¹. То есть дочь его отца, василевса Иоанна II Комнина, а значит, по-прежнему царевна. Ну а как же иначе? Разве может столь славный государь жениться на особе менее знатной? Но громкую свою славу Юрий Владимирович снискал не ранее 1140-х гг., когда включился в борьбу за киевский стол. А вторично женился, как убедительно показал современный исследователь, «где-то на рубеже 1120-х – 1130-х гг.»⁵², когда сидел в Суздале, куда перенес свою резиденцию из Ростова после смерти отца, Владимира Мономаха. В ту пору Волго-Окское междуречье представлялось византийцам сущим захолустьем. Никаких царевен бы не хватило, чтобы повязать августейшими узами всех властителей даже на границах Империи, не говоря уже о задворках «Тавроскифской страны»⁵³. Законное сомнение Карамзина в царском происхождении второй жены Юрия подтвердили позднейшие исследователи, не нашедшие в анналах византийской истории упоминаний об этом браке⁵⁴.

Если не царевна, то кто? Рассуждая о возможных матримониальных притязаниях ростово-суздальского князя, не стоит забывать, что бабкой Юрия Владимировича по отцовской линии была дочь византийского императора Константина Мономаха, по коей причине Юрьев отец и получил свое знаменитое прозвище. Дату кончины Владимира Мономаха и предполагаемую дату второй женитьбы Юрия Долгорукого разделяет лишь несколько лет. За это время при дворе василевса Иоанна II Комнина (с чьим отцом Алексеем Владимир Всеволодич воевал за города на Дунае, а с ним, Иоанном, замирился и породнился) не могла развеяться память о подлинно великом князе земли Русской, не могли прерваться царьградские связи семьи Владимира, и новой супругой овдовевшего его сына должна была стать если не родственница, то хотя бы свойственница императора или иная знатная особа из его окружения.

Женитьба на царьградской «боярышне» не была зазорной для суздальского князя. Ведь и «своих» боярышень, а не только княжон брали в жены – из политической или экономической целесообразности – русские князья. Так, дочь богатого боярина Степана Ивановича Кучки, владевшего селами по реке Москве и казненного Юрием Долгоруким за оскорбление княжеского достоинства⁵⁵, была выдана замуж за его сына Андрея; Кучковы же «села красные», включая поселение, на месте которого вырос впоследствии город Москва, отошли к Юрию⁵⁶. Другой сын Юрия Владимировича, Мстислав (тот самый, что получит в управление таинственную «волость Отскалана»), княжил в 1154–1157 гг. в Новгороде и был женат на дочери местного боярина Петра Михалковича, игравшего одну из первых скрипок в новгородском самоуправлении. Внук Юрия Долгорукого Мстислав Ростиславич сочетался в 1176 г. вторым браком с дочерью другого знатного новгородца – боярина Якуна Мирославича. Генеалогически оправдать эти браки новгородских князей могло предполагаемое историками происхождение их невест от героя скандинавских саг ярла Рёгнвальда Ульвссона, чьей двоюродной сестрой была шведская принцесса Ингигерд (в крещении Ирина), вышедшая замуж за Ярослава Мудрого, а женой – старшая сестра норвежского конунга⁵⁷. Да и строптивец Кучка, полагают исследователи, был не простой боярин: скорее всего, он происходил из рода племенных князей-вятичей⁵⁸. И его проступком, судя по суровости наказания, явилось неисполнение долга вассала перед сюзереном.

Вторая женитьба Юрия Долгорукого, несомненно, имела политическую подоплеку. Генеалогическое обоснование этого брака, вероятно, также нашлось: если новобрачная не принадлежала к правящему роду (а клан Комнинов был весьма обширен), то таковой ее могли объявить: в истории международных связей Византийской империи подобные случаи известны⁵⁹. Так или иначе, ромейская родня суздальского князя была наверняка влиятельна.

„В 1150 г., в пору первого, довольно недолгого пребывания у власти в Киеве, Юрий Долгорукий сблизился с галицким князем Владимирком Володаревичем, отдав свою дочь Ольгу за его сына Ярослава. Общий враг породнившихся властителей, Изяслав Мстиславич, небезуспешный соперник Юрия в борьбе за киевский стол, выступал в альянсе с венграми и поляками; Владимирко был свояком и союзником византийского императора Мануила I Комнина, который вел затяжную войну с королем Венгрии Гезой. Отныне Юрия и Мануила связывали не просто взаимные симпатии близких по духу и не чуждых по происхождению людей, но общие интересы. Воюя с венгерскими пособниками Изяслава, Юрий Владимирович тем самым помог Византии. А имперские власти, светские и духовные, поддержали своего соратника при его повторном восхождении на киевский трон. В древности и Средневековье союзнические отношения государей нередко скреплялись династическими браками, и примеры таковых мы только что видели. Может быть, на этой благодатной почве зародилась легенда о царском происхождении второй жены Юрия? Уж коли соратники, значит свояки.

Из добрых побуждений

Царьградские связи Мономашичей – сами по себе несильный довод в пользу версии о византийских корнях второй жены Юрия Долгорукого. Что еще могло бы свидетельствовать об этом? Прежде всего – выбор страны, куда отправилась вдова Юрия, покинув Суздаль по воле пасынка. Тут Карамзин, безусловно, прав. Со времен печальницы Рогнеды, которую киевский князь Владимир Святославич отослал с их малолетним сыном в родную ей Полоцкую землю, так повелось на Руси, что изгнанные жены и вдовы князей возвращались в отчие пределы, увозя несовершеннолетних чад своих. Будь вдова Юрия Долгорукого русская родом, или половчанка, или булгарка, зачем бы она поехала на чужбину, в Царьград? Не зная греческого языка, византийской культуры, не имея родственников-ромеев. Логично предположить, что отправилась она с сыновьями на родину.

Противники этой гипотезы полагают, что Византия была выбрана из сугубо практических соображений: ставшие «лишними» на родной земле, русские витязи рассчитывали снискать славу в чужой, но единоверной стране, под началом ее воинственного властителя – православного монарха с повадками рыцаря. Византийские императоры издавна ценили русских ратников – со времен Олега Вещего их охотно брали на службу⁶⁰. Эмиграцию единокровных братьев Андрея, их дружинников, сохранивших верность князьям, и (возможно) бояр их отца некоторые исследователи рассматривают как «элемент альянса, выстроенного Мануилом I против Венгрии»⁶¹. Участником этого союза, о чем уже говорилось выше, был Юрий Долгорукий⁶², его кончина пробила в строе соратников заметную брешь.

Византия к 1180 г., после завоеваний Мануила I Комнина

Андрей Юрьевич уважал союзнические обязательства отца, но вряд ли был заинтересован в том, чтобы поставлять Византии воинов для покорения Венгрии. Есть свидетельства, что «Мануил… мечтавший о восстановлении могущества Римской империи, вынашивал и планы более непосредственной связи Руси с Ромейской империей: предполагая подчинить своей власти Венгрию, Мануил рассчитывал, что это сольет Русь с территорией его державы»⁶³. У владимиро-суздальского князя были свои намерения относительно южнорусских земель, и столь тесного сближения с Византией Андрей не желал, напротив, он стремился ограничить ее вмешательство в русские дела. Сохраняя добрые отношения с Империей, он видел их развитие не в послушании младшего старшему, а в уважительном диалоге суверенных государств. В ряде источников прямо декларируется равенство суздальского «самовластца» с византийским императором. Так, созданное при участии князя «Сказание о победе 1164 года над волжскими болгарами и празднике Спаса» открывается знаменательным посвящением: «Благочестивому и верному царю нашему князю Андрею оуставившоу сие праздновати со царем Маноуилом…»⁶⁴. В рассказе о тех же событиях Никоновская летопись, выдавая желаемое за действительное, характеризует отношения Андрея Боголюбского и Мануила Комнина следующими словами: «Симъ убо самодръжцемь обѣма межи собою въ любви мнозѣ живущемъ»⁶⁵.

Высылку знатной ромейки с детьми официальный Константинополь мог расценить как недружественный акт. Вряд ли такое развитие событий устраивало Андрея. Трудно сказать, чем формально князь мотивировал необходимость отъезда неугодных родственников, но легко представить, что о приезде их в Византию (а возможно, и об условиях пребывания там) он заранее договорился с имперскими властями. Только вот интересы «альянса» тут не причем: каждая из сторон решала не общие, а сугубо свои задачи. Князь бескровно избавлялся от возможных соперников. Император бесхлопотно получал храбрых и опытных воинов.

Как назывались четыре города, которые Мануил дал в управление Васильку Юрьевичу, мы не знаем. Но известно, что стояли они на Дунае или в непосредственной близости от него. А по Дунаю, на значительном протяжении его течения, проходила граница Империи с Венгрией. То есть речь, возможно, идет о четырех порубежных крепостях в регионе, охваченном войной. И поскольку эта область три года спустя «была отдана» некоему «династу» Владиславу, тоже русскому родом, а имя Василька Юрьевича больше не упоминается в летописях Руси и хрониках Византии, постольку мы вправе предположить: старший брат Всеволода пал в боях за расширение имперских пределов. (Война Византии с Венгрией за земли в Хорватии и Далмации длилась несколько лет; по мирному договору 1167 г. спорные территории отошли к Империи.)

Сложнее обстоят дела с «волостью Отскалана», которую Мануил I дал в управление Мстиславу. В ней комментаторы Ипатьевской летописи видят известный с библейских времен город Аскалон. Меж тем еще Карамзин писал: «Мстислав, по харатейным летописям, в 1166 г. удалился в Заволочье (земли в бассейне Северной Двины и Онеги, освоенные новгородцами. – А. В.). Император Греческий не мог сему Князю дать Аскалонской области, ибо она принадлежала тогда Королям Иерусалимским»⁶⁶. Тут требуется некоторое уточнение. В 1162 г. графство Яффы и Аскалона не являлось королевским доменом – оно принадлежало Амори, младшему брату иерусалимского короля Балдуина III. В 1158 г. Балдуин сочетался браком с племянницей Мануила, признал верховенство императора (хотя и не стал его вассалом) и заключил с ним союз против сирийского атабека Нур ад-Дина. Вскоре свойственные связи двух династий укрепились: овдовевший в 1159 г. Мануил женился в конце 1161 г. на кузине Балдуина и Амори – шестнадцатилетней красавице Марии Антиохийской (1145–1182). В 1162 г. Балдуин умер, детей у него не было, и королем Иерусалима стал Амори I (1136–1174). На следующий год графство Яффы и Аскалона обрело статус королевского домена. Можно предположить, что новому иерусалимскому королю понадобился надежный человек для управления графством (а затем доменом), достаточно знатный и грамотный, чтобы занять эту должность, но не замешанный в местных интригах, и такого человека предоставил свояку и союзнику Мануил. Так что Мстислав Юрьевич действительно мог оказаться в Палестине. Теперь относительно упомянутого Карамзиным похода в Заволочье в 1166 г. Источник не называет отчество предводителя – только имя: «Тое же зимы иде Мстиславъ за Волокъ»⁶⁷. Современные исследователи считают, что возглавивший экспедицию Мстислав – отнюдь не Юрьевич, не брат Андрея Боголюбского: по одной версии, это его сын Мстислав Андреевич, по другой – племянник Мстислав Ростиславич⁶⁸. Что же касается Амори I, его отношения с Мануилом становились все теснее: в 1167 г., по возвращении из завоеванного ненадолго Египта, он женился на внучатой племяннице императора Марии Комниной, а в 1171 г., теснимый Саладином, новым правителем Египта, прибыл за поддержкой в Константинополь и объявил себя вассалом императора. Где в это время находился Мстислав Юрьевич, да и был ли он жив, неизвестно.

Вид Константинополя с востока – со стороны Малой Азии. Из «Восточной Империи» Бандурия. Венеция, 1729 г.

С отступлениями от канонов

Есть еще один аргумент в пользу «греческого» происхождения второй жены Юрия Долгорукого, довольно неожиданный и достаточно спорный. Е. В. Пчелов, специалист в области генеалогии и геральдики, отмечает: «В этом контексте любопытно предположение о том, что на известной иконе Дмитрия Солунского (ныне в собрании Третьяковской галереи) изображен Всеволод Юрьевич, чьи византийские черты лица резко контрастируют с половецким антропологическим типом Андрея Боголюбского, выявленным в процессе реконструкции М. М. Герасимова»⁶⁹ (и, добавим, с мадьярским типом Мануила I Комнина, смуглолицего сына венгерской принцессы, – мнимого деда Всеволода).

Икона, о которой идет речь, была обнаружена в 1919 г. в подмосковном городе Дмитрове, в нижней церкви Димитрия Солунского Успенского собора. Устная легенда связывала ее с личностью великого князя Всеволода Юрьевича, в крещении Дмитрия. Действительно, большинство исследователей датировало икону концом XII – началом XIII в., то есть временем княжения Всеволода Большое Гнездо. Да и сам город Дмитров – изначально крепость, основанная по случаю его рождения и названная в честь его небесного покровителя. Известие об этих событиях содержит Тверская летопись: «О Дмитрѣ. Въ лѣто 6663. Сущу князю Георгію Суждальскому Володимеричу въ своей области на рѣцѣ на Яхромѣ и сь княгинею, и мѣсяца октобря 19 день родися ему сын Дмитрій, и нарече ему имя Всеволодъ, и постави на томъ мѣстѣ въ имя его градъ, и нарече его Дмитровъ»⁷⁰.

Учитывая время создания и место нахождения иконы, некоторые ученые предположили, что она представляет собой княжеский портрет. Такого мнения, в частности, придерживался Д. С. Лихачев: «Со стендов Третьяковской галереи смотрит на нас выразительное изображение известного всем по “Слову” Всеволода Большое Гнездо – в образе Дмитрия Солунского (святого патрона этого князя)»⁷¹.

Специалисты в области иконописи относятся к изложенной версии скептически: средневековые каноны не допускали портретного сходства изображаемого святого с конкретным человеком. «Более того, даже иконный образ самого святого отнюдь не является его портретом. Поэтому весьма опрометчиво усматривать в лике Дмитрия Солунского лицо Всеволода III»⁷². Но те же исследователи отмечают, что дмитровская икона «стоит особняком в иконографии Дмитрия Солунского. И лик, и поза, и жест святого необычны для иконных образов христианского воителя»⁷³. Особенно выделяется в их ряду лик: св. Димитрий изображен с усами и небольшой бородкой – вовсе не так, как на других иконах, где он представлен безбородым и безусым юношей. И тот факт, что иконописец отступил от канонического образа святого, внес в его лик особенности облика православного воина-мужа, говорит об исключительности стоявшей перед художником задачи. Учитывая личность заказчика, можно понять и содержание этой задачи. Разумеется, речь не идет о портрете в понимании живописцев более поздних эпох. Но типологическое сходство изображенного на иконе святого воина с нареченным его именем князем (соответствие этнического типа, православного обличия, даже характера – чего стоит полуобнаженный меч в руке Димитрия!) вполне могло иметь место.

В связи с этим достойно упоминания и другое живописное произведение – так называемая Ктиторская композиция, фреска, размещенная в аркосольной нише в юго-западном углу церкви Спаса Преображения на Нередице⁷⁴. Согласно атрибуции Ю. Н. Дмитриева, эта композиция могла быть создана около 1246 г., то есть примерно полувеком позже других фресок храма, построенного в 1198 и расписанного в 1199 г.⁷⁵; на ней в образе предстоящего перед Христом храмоздателя (ктитора) увековечен, по мнению исследователя, князь Ярослав Всеволодич; заказал же фреску в год его кончины, разумеется, сын Ярослава – Александр Невский, в ту пору новгородский князь⁷⁶.

Гипотезу искусствоведа и реставратора Ю. Н. Дмитриева поддержали многие специалисты, в том числе признанный знаток средневекового искусства В. Н. Лазарев⁷⁷. Их критики сделали упор на то, что Ярослав Всеволодич в принципе не мог быть изображен на ктиторском портрете, так как не являлся храмоздателем Спаса на Нередице: церковь не им была основана и в годы его княжения в Новгороде (1215, 1221–1223, 1224–1228, 1230–1236) не возобновлялась, не перестраивалась, не расписывалась.

Атрибуция Ю. Н. Дмитриева не была первой. Несколько раньше обнародовал свою версию историк искусства Н. Л. Окунев. В рассуждениях он опирался на опыт изучения аналогичных изображений в храмах Сербии. Заказчиком Спасо-Преображенской церкви являлся Ярослав Владимирович, княживший в Новгороде в 1181–1184, 1187–1196 и 1197–1199 гг., а значит, именно он изображен на фреске⁷⁸. Противники гипотезы Н. Л. Окунева напоминают, что церковь расписали после того, как Ярослав Владимирович в очередной раз (и уже окончательно) был выведен из Новгорода⁷⁹. Вряд ли у новгородских мастеров могло возникнуть желание запечатлеть неугодного князя на фреске храма⁸⁰.

Ктиторский портрет в аркосольной нише церкви Спаса на Нередице красноречиво свидетельствует о южных корнях изображенного на нем немолодого мужчины. Этому этническому и возрастному типу вполне мог бы соответствовать Ярослав Всеволодич (1190–1246), третий сын «гречина» по матери Всеволода Юрьевича и «ясыни»⁸¹ Марии Шварновны⁸².

В сокровищнице знаний

Подведем итог наших рассуждений. Внимательное прочтение наиболее ранних летописных известий об изгнании Андреем своих родственников и приведенные выше доводы в пользу гипотезы о принадлежности матери Всеволода к знатному ромейскому роду позволяют сделать два немаловажных вывода.

Во-первых, она сама и ее младший сын остались в Константинополе. Ведь им не выделили какой-то особой области для поселения, а направлять ищущую приюта соотечественницу, матрону с малолетним дитятей, в военный лагерь на Дунае или в живущую как на вулкане Палестину – такое могли приписать царю-рыцарю Мануилу лишь оторванные от реалий его времени книжники, составители позднейших летописных сводов.

Во-вторых, не будучи царской крови, Всеволод не мог воспитываться при дворе как византийский царевич или чужеземный принц (например, как его современник Бела, младший брат венгерского короля и в будущем сам король, покровителем и наставником которого был Мануил), а значит, русский княжич избежал сомнительного удовольствия с ранних лет познать и усвоить специфические нравы дворца, с его интригами и спесью вельмож, с его вездесущими евнухами, с регламентированным до мелочей распорядком. Но у греческой родни Всеволода, конечно же, были средства, чтобы дать ему начальное образование (пропедиа) на дому, наняв достойного учителя. Когда же ученик подрос и усвоил азы грамотности, он мог обучаться в одной из так называемых грамматических школ, где получали среднее образование (педиа) дети в возрасте от 10–12 до 16–17 лет⁸³.

Комнины, как и их предшественники Дуки, придавали важное значение воспитанию и обучению своих подданных, привлекали ко двору образованных людей, поощряли тех, кто обнаруживал тягу и способность к научным занятиям. Знание в Византии было великой ценностью, обладать которой стремились и василевс, и рядовой гражданин Империи. В наставники своим детям императоры приглашали лучших ученых страны. Не уступить государям старались их важные сановники. Дети простолюдинов тоже могли учиться: городские и сельские школы были открыты для всех… для всех, кто был способен заплатить за обучение. И люди незнатные и не слишком состоятельные на последние деньги учили своих сыновей, чтобы те могли выбиться из низов, ведь, получив образование, можно было изменить положение в обществе, дослужиться до высоких чинов, достичь власти и богатства… Вот такой страной была Византия XII в. Разве можно представить, чтобы талантливый и честолюбивый княжич остался неучем в такой стране?

Дмитриевский собор во Владимире на Клязьме – дворцовый храм владимирского великого князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. Ок. 1188–1191 (датировка Т. П. Тимофеевой; традиционно датировался 1193–1197 гг.). Вид с юго-востока. Фото 2004 г.

Поживи Всеволод в Царьграде подольше, он мог бы поступить в знаменитую Магнаврскую школу⁸⁴ или другое высшее учебное заведение византийской столицы. Но судьба распорядилась иначе: не позже конца 1168 – начала 1169 г., в возрасте 14 лет, царьградский «ссыльнопоселенец» вернулся на Русь. Разумеется, с позволения (а возможно, и по приглашению) старшего в отцовском роду – Андрея Боголюбского, которому для похода на Киев и последующего контроля над ним потребовались энергичные и грамотные сторонники. А византийский выученик, со связями в Константинополе, с прекрасным знанием греческого языка и ромейских обычаев, дорогого стоил. Мог ли догадываться Андрей Юрьевич, что некогда высланный им (а фактически отправленный учиться) младший братишка продолжит начатое им дело и стяжает славу, сравнимую со славой их великого деда – Владимира Мономаха?

Резная композиция в восточной закомаре северного фасада Дмитриевского собора. На рельефе, согласно одной из гипотез, изображен Всеволод Юрьевич с сыновьями

Вознесение Александра Македонского на небо.

Рельеф в восточной закомаре южного фасада Дмитриевского собора

В образованности Всеволода Юрьевича, его рассудительности, чувстве прекрасного убеждает вся деятельность князя на поприще устроителя и украшателя Владимиро-Суздальской Руси. Вот как писал об этом известный искусствовед В. Н. Лазарев: «Преемник Андрея Боголюбского, Всеволод Большое Гнездо (1176–1212), был хорошо знаком с византийской культурой. Юные годы Всеволод провел в Константинополе, где научился ценить красоту византийского культа и искусства. Недаром он пригласил для росписи возведенного им Дмитриевского собора константинопольских мастеров»⁸⁵.

О том, что Всеволод хорошо усвоил византийские уроки, писали многие исследователи. Наш вывод, что младший сын Юрия Долгорукого и внук Владимира Мономаха мог получить классическое образование в самой просвещенной из столиц тогдашней Европы, позволяет конкретизировать содержание этих уроков. Ведь чему учили царьградских школяров, мы знаем из сочинений византийских авторов. Но это тема следующей главы.

Глава 2
Первый ученик Второго Рима

Всеволод Ярославич, «князь всея Руси», был редкостно образован: знал, по прямому свидетельству сына – Владимира Мономаха, пять языков⁸⁶. Мономашич Юрий Долгорукий младшему наследнику дал мирское имя своего деда и оставил «Поучение» отца. Мог ли Всеволод Юрьевич не вдохновиться примером старших родичей, не перенять их пытливый нрав, их тягу к учености? Эту фамильную жажду знаний утолила бы и русская школа, но случилось так, что наставниками княжича стали царьградские учителя.

По византийскому образцу

Исповедание Христовой веры наши рассудительные предки восприняли от тех, кто сохранил ее в чистоте и неповрежденности. Вместе с православным учением русские люди усваивали византийский опыт учительства. Вводивший на Руси христианство Владимир «на[ча] ставити по градомъ церкви и попы, и людие на крещение приводити… и пославъ нача поимати оу нарочитои чади дѣти и даяти на оучение книжное»⁸⁷. «Нарочитая чадь» – именитые люди, знатные горожане. Расчет был на то, что уже спустя поколение местная власть сосредоточится в руках людей просвещенных. В руках единомышленников, признающих одного Бога – Святую Троицу и одного государя – киевского князя.

Жизнь, как водится, внесла поправки в державный план: единовластие продержалось по историческим меркам недолго. Зато просветительского запала хватило на века. Хотя поначалу реформа образования на Руси не слишком радовала вчерашних язычников. «Повесть временных лет» сообщает: «А матери же чадъ своихъ плакахуся по нихъ, и еще бо ся бяху не оутвѣрдилѣ вѣрою, но акы по мерьтвѣцѣ плакахуся симь же раздаянымъ на оучение книжное»⁸⁸.

Комментируя слова летописца, Б. Д. Греков отмечал: «Совершенно ясно, что “учение книжное” – это не обучение грамоте, а школа, где преподавались науки, давалось серьезное по тому времени образование. Грамоте обучали не в этой школе. Простая грамота была известна на Руси задолго до Владимира»⁸⁹.

Сведения о численности первых киевских школяров сохранила Вологодско-Пермская летопись: «.князь великии Владимер, собравъ дѣтеи 300, вдал учити грамоте»⁹⁰. Важное уточнение состава учащихся находим в хронике польского историка XVI в. М. Стрыйковского: Владимир отдал в учение «всех названных сынов своих и возле них несколько сот боярских сынов»⁹¹. Так закладывалась добрая традиция правящего рода Рюриковичей – не уступать в грамотности, а нередко и в учености своим придворным и подданным, более того, служить им примером. Эта традиция позже расцвела во Владимиро-Суздальской земле – во многом благодаря ее просвещенным властителям: Андрею Боголюбскому, Всеволоду Большое Гнездо, его старшему сыну Константину – и продержалась там до монголо-татарского разорения. (С приходом монголов школьное образование в землях Северо-Восточной Руси не исчезло – например, школа в Григорьевском монастыре Ростова продолжала действовать вплоть до XV в.⁹², но уровень грамотности населения, в том числе знати, заметно снизился. Еще П. Н. Полевой отмечал: в летописях «о Димитріи Донскомъ прямо говорится, что онъ не былъ хорошо изученъ книгамъ; о Василіи Темномъ, – что онъ былъ не книженъ и не грамотенъ»⁹³.)

Первыми православными священниками на русской земле были выходцы из Византии. Логично предположить, что и первыми учителями киевской школы стали ученые греки, а также те славяне, которые получили образование в городах Империи. Примером для них являлись премудрые солунские братья Кирилл и Мефодий, просветители славянские. Важно отметить, что Кирилл (в миру Константин) учился, а позже преподавал в Магнаврской школе, высшем учебном заведении Константинополя. В 863 г. в столице Великоморавского княжества Велиграде братья основали первую школу, где обучение велось на славянском языке. В его основу был положен говор македонских славян болгарской группы – солунский диалект, хорошо знакомый Кириллу и Мефодию. Многие богословские и школьные тексты перевели с греческого на славянский сами братья. В Болгарии учебные заведения по византийскому образцу открывали последователи Кирилла и Мефодия⁹⁴. Развитие книжной грамоты и школьного дела на Руси также нельзя представить без наследия солунских братьев, без участия тех, кто продолжил их труд на славянских землях.

В 1037 г. в Киеве была основана митрополичья кафедра. При ней, по мнению исследователей, и началось отечественное летописание⁹⁵. Русские летописи составляли те же люди, которые переводили на славянский греческие книги и переписывали сочинения, уже существующие на славянском языке (древний его вариант принято именовать старославянским; более поздний, русского извода, на котором у нас ведется богослужение, – церковнославянским). Естественно, что русские летописцы владели славянским языком и широко использовали книжную лексику и фразеологию. Но просторечных слов и выражений тоже не избегали. В результате в языке летописных сводов переплелись различные стилистические пласты: церковнославянские и восточнославянские элементы, общерусская и диалектная лексика. Это обогатило текст, усилило его художественную выразительность. И повысило информативность: из летописи можно узнать не только то, что хотел сказать ее составитель. К этой особенности нашего летописания мы еще вернемся, а пока продолжим разговор о первой реформе русского просвещения.

Учебные заведения, подобные киевскому, возникли позже в Новгороде (1030 г., 300 учащихся⁹⁶), Курске, Переяславле Южном, Суздале, Чернигове, Муроме, Владимире Волынском и ряде других русских городов. Эти заведения называли «училищами» (термин «школа» в древнерусской письменности впервые встречается в 1382 г.⁹⁷). Ко второй половине XII в. школьное обучение на Руси стало практически повсеместным. Так что младший сын Юрия Долгорукого, вернувшийся вместе с матерью из Киева в Залесскую землю после смерти отца, имел возможность прежде Царьграда какое-то время поучиться в Суздале.

Русские и ромейские мальчишки воспитывались примерно одинаково. В возрасте 5–7 лет из женских рук они переходили в руки наставников-мужчин: в школе таковыми были учителя, дома – воспитатели-дядьки, обычно родственники или доверенные слуги. Всеволоду к моменту высылки было около семи лет, значит, его тоже опекал такой воспитатель – «кормилец», как говорили на Руси в ту пору; вероятно, это был человек из ближнего окружения покойного отца⁹⁸. В числе дружинников Юрия Долгорукого, которых его сын Андрей выслал вместе со своей мачехой и единокровными братьями, несомненно, оказался и наставник Всеволода. В Константинополе он продолжил воспитание княжича – на пару с греческим учителем.

Начала грамоты учили на дому

Высокая образованность родичей Всеволода Юрьевича хорошо известна; ему было на кого равняться. Его прапрадед Ярослав Владимирович, величаемый Мудрым, один из выпускников основанной св. Владимиром школы, в свою очередь устроил училище в Новгороде (второе после киевского) и составил первый отечественный правовой кодекс – Русскую Правду. Сын Ярослава Всеволод был полиглотом: знал, как мы уже отмечали, пять языков. Своим блистательным «Поучением», обращенным к наследникам, прославился, помимо прочего, Ярославов внук Владимир, знаменательно прозванный Мономахом. (Movopa/og – по-гречески «единоборец». Владимир Всеволодич получил это прозвище, очень подошедшее к его бойцовскому характеру, в связи с тем, что из рода Мономахов происходила его мать, о чем он и сообщает в своем сочинении⁹⁹. Согласно официальной родословной князя, его дедом по материнской линии был византийский император Константин IX Мономах.)

Сестра Владимира Мономаха Анна отличалась начитанностью; приняв пострижение, основала в 1086 г. при Андреевском монастыре первое в Европе женское училище и много лет руководила им. Внучка Владимира Всеволодича Евпраксия Мстиславна, выданная замуж за сына и соправителя византийского императора Иоанна II и при коронации получившая, по одной из версий, имя Зоя, обладала, очевидно, высокой грамотностью: «Многие годы она провела в обществе образованной принцессы Анны Комнины, известной византийской хронистки, написавшей биографию своего отца, а также севастокриссы (придворная должность) Ирины, которая покровительствовала ученым и особенно интересовалась историей»¹⁰⁰. Популярна гипотеза о врачебных познаниях Евпраксии. В 1902 г. в библиотеке Лоренцо Медичи во Флоренции византинист Х. М. Лопарев обнаружил медицинский трактат на греческом языке, озаглавленный ’AZeippa тцд /ирод Zwifc всгаі/.іооцс – «Мази госпожи Зои-царицы», и его авторство приписал Евпраксии-Зое¹⁰¹. Дальнейшие исследования показали, что заглавием сочинения Х. М. Лопарев посчитал название одного из рецептов. Трактат представляет собой сборник-лечебник, и составил его – предположительно, по заказу императрицы Зои, жившей на столетие раньше Мстиславны, – практикующий врач, имя которого не сохранилось¹⁰².

Внук Мономаха Андрей Юрьевич, единокровный брат Всеволода, участвовал в создании нескольких богослужебных сочинений, а после успешного похода на Волжскую Булгарию написал (если не лично, то в соавторстве с другими книжниками) «Сказание о победе над болгарами и установлении праздника Спаса в 1164 году», называемое в ряде старинных рукописей так: «Слово о милости Божией великого князя Андрея Боголюбского»¹⁰³.

Вероятно, грамотной была и мать Всеволода Юрьевича. Сведений о византийских школах для девочек нет, но есть указания на то, что юные ромейки знатного происхождения учились грамоте у домашних наставников и просвещенных родственников. Обручали византийских барышень задолго до венчания, иногда в раннем детстве, и после помолвки девочка порой воспитывалась не в родительской семье, а в доме будущего мужа, беря с ним уроки у одних и тех же учителей¹⁰⁴.

В Византии эпохи Комнинов элементарное образование (пропедиа), соответствующее программе начальной школы (грамматиста), дети состоятельных родителей получали, как правило, на дому. Вряд ли стал исключением и наш герой. Под руководством нанятого педагога он учился читать и писать – теперь уже и по-гречески. (Говорить на родном языке своей матери Всеволод, безусловно, умел.)

Грамоте в ту пору обучали буквослагательным методом. Он был известен с античных времен, применялся во всей Европе, а в России продержался до 60-х гг. XIX в. В основе метода выделение единицы членения текста – буквы, которую однозначно связывали со звуком. Ученики заучивали буквы («альфа», «бета»¹⁰⁵, «гамма», «азъ», «буки», «вѣди», «глаголь».), составляли из них слоги и тоже заучивали их; затем читали слова «по складам», с обязательным произношением вслух, причем в школе ученики делали это хором. К письму приступали, уже освоив «склады»: сначала писали буквы и слоги, затем слова и предложения. Такое обучение было трудоемким и долгим.

Чтобы лучше усвоить слова и выражения, широко использовали приемы мнемоники – искусства запоминания, ведь разговорный язык того времени существенно отличался от классического греческого, который преподавали в школе и на котором были написаны учебные тексты. Аналогичные мнемонические приемы практиковались и в училищах средневековой Руси. (Мнемотехника существует издревле и никогда не выпадала из арсенала обучения. Наверняка многим читателям памятны так называемые «зубрилки», до сих пор бытующие в школьной субкультуре, – устные, часто рифмованные, тексты, облегчающие запоминание тех или иных правил, – скажем, геометрии: «Биссектриса – это крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам»; оптики: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан» и т. п.)

Искусство счета, как и в античные времена, средневековые школяры постигали в буквальном смысле «на пальцах», а также с помощью абака. Наряду с уроками чтения, письма и счета в программу начального обучения входили занятия пением, преимущественно церковным; знакомили учеников и с основными событиями истории, прежде всего библейской.

На Руси для копирования книг, в делопроизводстве и летописании применяли пергамен, а с XIV в. – и привозную бумагу. Для школьных штудий эти материалы были слишком дороги, и учащихся выручали пришедшие из античности церы – дощечки с углублениями, заливаемыми воском. Для записей на цере служил так называемый стиль (или стилос, а по-русски «писало») – инструмент, напоминающий современный стилус, используемый в мобильных устройствах для ввода информации. Стиль представлял собой металлический или костяной стерженек, один конец которого заострялся, другой же оформлялся в виде головки или лопаточки, служивших для затирания начертанного на воске.

Римский абак. Реплика из бронзы. XVII в. Jorns Online-Museum (URL: http://www.joernluetjens.de/museum-d.htm).

Такими счетными приборами в Европе пользовались до XVIII столетия

Цера – деревянная дощечка с углублением, заливаемым воском, по которому писали костяным или металлическим стержнем – стилем, по-русски «писалом». Новгородский государственный объединенный музей-заповедник

Писала – орудия для письма на бересте и вощеных дощечках (церах). XI–XV вв.

Новгородский государственный объединенный музей-заповедник

Использовали школьники и берёсту – самый доступный, самый «демократичный» писчий материал Средневековья. Буквы на берёсте обычно процарапывали тем же самым стилем. (В том, что берестяные грамоты, включая записи, сделанные школярами, сохранились преимущественно в Новгороде, заслуга его чрезвычайно сырой почвы, в которой из-за отсутствия доступа воздуха не гниет органика. Жители прочих русских городов не уступали в грамотности северянам.)

В Византии в бытовых и учебных целях применяли, разумеется, церы: благо, русский воск поступал сюда регулярно. Виды берез, чья кора пригодна для письма, в средневековых пределах Восточной Римской империи встречались нечасто, зато бумага стала к тому времени сравнительно доступной и вошла в школьный обиход, писали же на ней перьями: изредка – тростниковыми, гораздо чаще – птичьими, обычно гусиными. Гуси вновь спасали Рим, теперь уже Второй, и на сей раз – от неграмотности. (Школяров, у которых не получалось от нее спасаться, «наставляли на ум» розгами – как в ромейских, так и в русских землях. Прутьев для порки хватало везде.)