Kitobni o'qish: «Русское масонство. Символы, принципы и ритуалы тайного общества в эпоху Екатерины II и Александра I»

© ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие
Русское масонство в XVIII веке

В духовном развитии русского общества за XVIII и XIX вв. далеко не все черты ясны и отчетливы. Из огромного запаса, накопленного былой жизнью, – памятников литературы, источников, рисующих общественные настроения, политическую борьбу и прочее, – многое уже изучено или подготовлено к изучению; стали возможными и попытки охватить «историю русской интеллигенции» или «историю русской общественной мысли». Тем не менее остается сделать еще не мало. Необходимо и подвести итоги всей уже исполненной работе, чтобы вполне была осознана основа изучения духовной жизни прошлого.

Исследования А.Н. Пыпина представляют собой именно такую основу. Извлечь разыскания Александра Николаевича из старых журналов, где они погребены, собрать их в одно целое – прямая обязанность тех, кто понимает огромное значение его научных трудов.

Областью нашей духовной культуры, в пределах которой особенно много работал Александр Николаевич, было начало XIX в., Александровская эпоха. Корни ее, уходящие вглубь веков, не остались также вне круга наблюдений ученого.

Заметное явление русской жизни первой четверти XIX в. – масонские организации. Масонство давало значительной части общества готовые рамки для религиозных и философских взглядов, литературных вкусов, политических симпатий.

Исследуя времена Екатерины II или общественное движение при Александре I, Александр Николаевич не мог оставить масонство за пределами своего кругозора. Не склонный к мистике и ее проявлениям, он направил, однако, на них свое внимание. Чуждые ему алхимические рукописи он изучал так же настойчиво, как и образцы политической литературы.

Основанные на этом изучении и на трудах С.В. Ешевского, М.Н. Лонгинова, П.П. Пекарского, Н.С. Тихонравова, очерки А.Н. Пыпина дают последовательную картину развития русского масонства; очерки эти сохраняют притом всецело свое значение и теперь, через много лет после того, как были написаны.

Новейшие работы по истории русского масонства XVIII в. (Я.Л. Барскова, А.В. Семеки, Т.О. Соколовской, Е.И. Тарасова, В.Н. Тукалевского и др.) составляют ценные дополнения к трудам Александра Николаевича, но не заменяют их, да и не ставят себе такой цели. Для первой четверти XIX в. новые материалы позволили исследователям (В.И. Семевскому, Т.О. Соколовской и др.) пойти дальше вперед, но и для этого времени отправная точка дана «Материалами» А.Н. Пыпина.

Александр Николаевич готовил переиздание своих очерков. Текст первых его статей (Русское масонство в XVIII веке // Вестник Европы. 1867. Кн. II, III, IV, и Русское масонство до Новикова // Там же. 1868. Июнь и июль) был им переработан еще в 1870 г. и получил единый, законченный вид – истории русского масонства в XVIII в. Книга не была издана, так как автор отвлечен был дальнейшими исследованиями в той же области (Материалы для истории масонских лож // Вестник Европы. 1872. Январь, февраль, июль, и Хронологический указатель русских лож. 1873). Позднее Александр Николаевич предполагал свести в одно целое уже все названные работы, и это задержало переиздание очерков, потребность в котором между тем давно назрела.

Текст очерков печатается теперь в том виде, какой ему был придан Александром Николаевичем. В качестве приложений помещены «Материалы», «Указатель лож» и позднейшая статья «Homunculus» (1896 г.). Приложения составляют, по внутреннему своему содержанию, одно целое с основным текстом.

Много усилий потрачено редактором на переработку «Указателя лож»; иные сведения пришлось выбросить как неверные, некоторые свести воедино, многое добавить; вместо прежних 142 лож отмечено теперь 187. Конечно, и в таком виде «Указатель лож» не может считаться законченным и по-прежнему сохраняет характер издания «для дополнений и поправок».

В остальных частях книги редактор старался сохранять в неприкосновенности текст Александра Николаевича, предпочитая выносить поправки в «Примечания» после текста¹. То, что тем не менее пришлось вставить в текст, отмечено прямыми скобками. Изменения или перестановки оговорены в «Примечаниях».

Г. Вернадский

Введение

«Имя Новикова, – так начинает свою книгу его биограф², – стало пользоваться громкой известностью в России более восьмидесяти лет тому назад, и в течение целого десятилетия общее внимание образованных людей было обращено на деятельность этого необыкновенного человека и его друзей. Несчастие, постигшее Новикова, положило конец не только этой деятельности, но и толкам и рассуждениям о ней. Предмет такого рода не мог подлежать, по весьма понятным причинам, ведению печати в течение длинного периода времени. Последователи Новикова, так называемые мартинисты и масоны, ограничивали также очень долго свои беседы и воспоминания о нем тесным кружком немногих избранных. Причины тому были преимущественно следующие. Люди эти не хотели выступать перед публикой с рассказами о прошедшем и подвергать заветные свои убеждения презрительным насмешкам несведущих и легкомысленных людей, которых ободряло осуждение, поразившее официально Новикова и его действия. Притом же после гонения, испытанного Новиковым, рассказы о нем могли возбуждать подозрения в сочувствии к делу его, ославленному как опасное, и к людям, провозглашенным зловредными. Таким образом, молчание об обстоятельствах, касавшихся Новикова, происходившее из скромности и из опасений, обратилось надолго в некую привычку. Даже в то время, когда масонские учения, близкие по духу к новиковскому, опять взяли силу и стали (около 1810 г.) проповедоваться в довольно значительном числе книг, оригинальных и переводных, выходивших не только в столицах, но и в провинциях, – молчание о лицах, составлявших новиковский круг и участвовавших в его деятельности, все-таки почти не нарушалось. Разве изредка прерывалось оно в печати полунамеками и загадочными иносказаниями…»

Эти замечания достаточно объясняют, каким образом могло случиться, что личность, подобная Новикову, личность, имевшая в свое время чрезвычайно обширное влияние, несмотря на то, могла на долгое время почти совершенно изгладиться из памяти общества, так что теперь историк не без особенного труда восстановляет факты жизни и деятельности этого человека, будучи почти лишен прямых преданий (Новиков умер в 1818 г.) и вынужденный ограничиваться почти одними официальными документами, изображающими последнюю насильственную катастрофу этой деятельности. Вместе с личностью Новикова оставалось недоступно для истории и целое общественное движение, в котором он играл господствующую роль. Таков фатум, не один раз падавший на наших общественных деятелей.

К сожалению, такая неизвестность лежит в большей или меньшей степени на всей внутренней истории нашего общества. Мы знаем военные деяния и внешнюю официальную историю государства, но внутренняя история общества, представляющая наиболее глубокий нравственный интерес, до сих пор остается для нас покрыта или полным туманом, или теми же полунамеками и загадочными иносказаниями. Ревнивые патриоты очень нередко упрекали общество за его равнодушие к прошедшему и к его славным деятелям; но эти упреки, конечно, были справедливы, когда общество, вместо истории, находило в существовавшем запасе одни послужные списки, восхваляющие реляции, или один сырой материал, без связи и без освещения, или когда оно чувствовало, что предлагаемая ему история обходит много самых существенных событий, умалчивает о его собственной внутренней жизни. Та часть общества, которую сколько-нибудь можно назвать образованной, всегда интересовалась теми книгами, где она могла находить нечто похожее на настоящую историю, особенно новейшую.

Таким образом, общество можно было бы винить за равнодушие разве к той только истории, какая ему обыкновенно предлагалась. А предлагались, почти всегда, вещи, едва ли заслуживающие названия истории. Мы не будем входить здесь в мудреное перечисление причин, которые делали невозможным появление настоящей вполне правдивой истории. Они довольно понятны из всего характера нашей общественной жизни и положения литературы. Еще очень недалеко время, когда из литературного изложения были положительно исключаемы целые исторические эпохи и изложение исторических событий затруднялось разнообразными ограничениями, которые, в конце концов, часто делали это изложение совершенно невозможным. История есть публичность и критика в прошедшем, и в прошедшем она может быть только тогда, когда получает какое-нибудь право в настоящем, потому что настоящее и прошедшее тесно связаны между собою. Поэтому история растет с публичностью и общественным мнением; наше время в этом отношении несколько выгоднее прежнего, а вместе с тем и история стала несколько возможнее прежнего. Пожелаем, чтобы она еще больше имела успеха в этом направлении, – это не может принести ничего иного, кроме пользы, и пользы глубокой и существенной.

В самом деле, изучение истории своего отечества есть один из самых верных путей к достижению общественного самосознания, без которого невозможна никакая разумная общественная жизнь, никакая деятельность, желающая руководиться истинными интересами общества и истинными нравственными началами. О необходимости этого самопонимания говорилось в последнее время очень много (хотя большинство не уразумевало, в чем именно оно должно состоять), так или иначе, все чувствовали его недостаток. Но одно из лучших и действительнейших средств к этому само-пониманию и дает именно историческое изучение. Польза истории, конечно, не такова, как понимали ее в старину; ее уроки не похожи на мораль басни: будь послушен, будь прилежен и т. д.; потому что прямо и непосредственно история, к сожалению, дает слишком много примеров успеха зла и несправедливости, гибели добра и правды. Ее уроки шире и глубже: объясняя великие внутренние движения общества, определяя условия, содействующие или мешающие его развитию, она учит понимать основную идею фактов и явлений, отличать то, что бывает в них живым требованием времени и здорового развития и что составляет только тупую инерцию отживающей старины, дошедшей до конца своей роли; объясняя брожение и борьбу элементов человеческого общества, она указывает его истинные цели, истинные причины его процветания и вместе наилучшие средства достижения этих целей. Поэтому и в настоящем история может указывать в явлениях жизни, что является в ней новым элементом, справедливо требующим себе места, и рано или поздно долженствующим достичь его, и что бывает только упрямой неподвижностью старых преданий, упорство которых только усиливает напряжение борьбы и делает ее только более тяжким трудом и испытанием для общества. Такая наука не дает правил ходячей морали, но она может определять всю деятельность мыслящего человека, указать ему светлый идеал, которому должен отдаться человек, уважающий свое достоинство и желающий служить своему обществу, и может помочь ему извлечь из этого идеала твердое понятие о своем человеческом и гражданском долге. В здоровой и сильной нации, идущей с действительным сознанием путями цивилизации, историческое движение может быть только прогрессом, постоянным совершенствованием, – иначе надо было бы считать бесплодными все усилия гениальных людей, все успехи наук и искусств, все громадные труды наций. Движение это прерывалось и нарушалось, в исторических переворотах гибли нередко богатые памятники науки и искусства, – но в результате историческое движение шло вперед. Судьба отдельных исторических деятелей, гениальных умов или друзей человечества часто бывала печальна, но их труд редко пропадал, и, если потомство наконец оценивает их, эта оценка есть нравственное и умственное завоевание, которое сделано обществом с тех пор, и сделано во имя стремлений и при помощи этих самых людей. А если таково значение исторического развития, то изучение истории может быть одним из самых благотворных изучений, указывая смысл идей, составляющих предмет общественной борьбы, и укрепляя часто упадающее перед трудностями мужество тех, кто стоит за дело истины и действительной пользы общества.

Назидательность этого рода имеет всякая история или всякая историческая книга, которая рассказывает не одну внешнюю смену фактов, но затрагивает внутреннюю жизнь человеческого общества. В самом деле, как ни бесконечно разнообразие исторических явлений, как ни различна бывает обстановка исторического процесса, которую производят раса или нация, географическая местность, климат, предания, религия, правление, формы общественной жизни, нравы и т. д., но самый внутренний процесс до замечательной степени единообразен и прост по своей сущности, потому что он весь построен на физических и нравственных потребностях человеческой природы, а эта природа везде одна и та же. Для тех, кто способен понимать уроки истории, может быть чрезвычайно поучительна и история Англии, Германии или Франции, и даже Турции или Бухары. Но естественно, что история отечественная, изложенная в упомянутом смысле, имеет для нас высокую степень этого интереса и назидательности, потому что передает судьбу народа, личностей и идей, совершавшуюся если не при совершенно тех же, то при значительной доле тех же самых условий, в каких совершается наша судьба и судьба наших идей. Не говорим уже о том, что естественная привязанность к своему сообщает нам несравненно большую степень восприимчивости и участия к историческим событиям, идеям и личностям нашего народа.

Такой исторический интерес и поучительность представляет и масонское движение XVIII столетия, в котором наиболее заметно выдвигается личность Новикова.

Общий исторический смысл этого движения состоит в том, что оно было одним из первых проявлений общественной инициативы, или самодеятельности, и вместе одним из многих фактов европейского влияния, начавшего сильно действовать на русскую жизнь, в особенности с Петра Великого. Эта общественная инициатива была совершенно последовательным результатом реформы; это было доказательство, что реформа действительно возбудила умственную жизнь в самом обществе, которое стало искать себе деятельности в силу тех новых понятий, какие были принесены преобразованием. Общество начало выходить из того патриархального периода, где оно совершенно подчинялось государству, где безраздельное господство последнего держалось средневековой патриархальностью понятий, общих и самой власти, и всем классам нации. Новая улучшенная жизнь, начавшаяся с реформой, естественно возбуждала новый разряд понятий, которые по необходимости расходились с патриархальными преданиями, новые нравственные представления, которые не были знакомы старой жизни. В обществе являются признаки самосознания; оно перестает видеть за собой одно только служебное назначение, начинает чувствовать потребность и обязанность самостоятельной деятельности. Это новое возбуждение выразилось главным образом возникновением новой литературы и масонским движением. И то и другое были собственным делом общества, где оно само отыскивало себе цели и образцы, употребляло свой труд материальный и нравственный, стремилось к национальному благу своими путями. Впоследствии оказалось и у нас, что стремления общества не совпадали с данной формой государства, – последнее вообще упорно поддерживало старые традиции власти, но на первое время общество не доходило и не могло дойти до этого сознания: его собственные труды только что начинались, оно ставило первые элементарные вопросы общественной нравственности и не думало нисколько противиться существующим порядкам. Такой смысл имело первое масонство, которое даже в своих европейских источниках в числе первых своих принципов ставило полное повиновение предержащим властям, воле их оно подчиняло даже собственное существование. Но сама власть уже в это время заявила, впрочем, некоторую подозрительность. Тем не менее ложи, слишком невинные в этом отношении, продолжали существовать, и первые слабые признаки политической мысли можно уследить в них разве только за последние годы их существования в XVIII столетии.

Естественно было, что и самую форму новой деятельности общество заимствовало из Западной Европы; там взяло оно образцы для своей новой литературы; оттуда переняло масонские ложи. И в XVIII столетии, и теперь много говорили в осуждение этой подражательности; но эти осуждении совершенно забывают об истории. Невозможно было требовать, чтобы люди, только что покидавшие патриархальную грубость, в состоянии были производить оригинальные создания в умственной и нравственной области, чтобы они надолго не подчинились высшему развитию других народов. К сожалению, мы и до сих пор должны слишком часто убеждаться в том, что если не недостаток самостоятельных дарований, то недостаток простора общественных условий до сих пор держит русскую мысль и русскую литературу в состоянии бессилия, которое неизбежно продолжает ее подчиненность и незначительность в сравнении с независимыми литературами Европы. Признак развития и возникающей силы заключался, в первой половине XVIII столетия, уже в самом порыве к новому содержанию, а это содержание, по исторической неизбежности, не могло быть иное, как европейское.

Заимствование, выразившееся в масонстве, было не вполне удачно отчасти потому же, почему было неудачно и многое в заимствованиях литературы, хотя эта последняя и была ограничена внешними стеснениями, но всего больше ее недостатки происходили от ее собственного младенчества: ей не были под силу лучшие и смелейшие создания европейской мысли, вследствие низкого уровня образования. В масонском движении тот же недостаток образования дозволил войти многим худшим формам масонства и не давал возможности проникнуть и утвердиться лучшим, возбуждая против них подозрения и ненависть. Так пришло к нам строгое наблюдение, мартинизм, розенкрейцерство, но не имели места иллюминатство и другие более рациональные ветви масонства, развившиеся под влиянием «просвещения»³. Дело в том, что эти последние требовали большого умственного развития, больше духа критики относительно настоящего, более высокого развития нравственных идеалов.

Как ни было скромно русское масонское движение, оно вызвало в массе, по-видимому, сильную вражду. Франкмасон, в понятиях грубейшей массы общества, казался врагом религии и врагом общества; «фармазонство» стало синонимом какой-то злонамеренности, которую, впрочем, не умели ясно определить его противники. Эта ненависть была одним из многих проявлений того застоявшегося невежества, которое враждебно относилось ко всяким нововведениям; масонство в особенности своими странными формами возбуждало благочестивый страх людей, которые в его обрядах увидели не что иное, как служение Антихристу. Другого рода вражду испытывало масонское движение со стороны правительства. Так же как масса, правительство не могло вынести этого необычного движения в обществе, за которым не признавалось никаких прав на какую-либо самостоятельность. Оно смотрело сначала сквозь пальцы на заведение лож, на масонские собрания, потому что видело в этом только моду и забаву; но, как только оно стало подозревать в этом движении нечто серьезное и независимое, не могло простить ему этого и начало преследование, исполненное крайней нетерпимости. Его собственные опасения приписали деятельности Новикова политическую важность, которой она никогда не имела, и Новиков без всякого суда был заключен в крепость, все учреждения московского кружка были уничтожены…

Но дело Новикова не осталось бесплодно. Мы крайне далеки вообще от понятий Новикова; многое из них для нас совершенно антипатично, потому что вело не к просвещению, а к обскурантизму, – но, несмотря на то, за ним остается заслуга для русского образования. Как вообще в масонском движении, так и в деятельности Новикова было много ложного и ограниченного, но важно в них было именно пробуждение общественного сознания, возникновение нравственных требований, которых еще не знало прежнее общество, важны были первые опыты самостоятельной мысли, которые могли быть неудовлетворительны, но давали начало для дальнейшего развития. Это был действительно первый пример общественной инициативы, в развитии которой заключалась вся будущность общества. Энергия, которую Новиков обнаружил в своих образовательно-масонских трудах, дружное содействие его сотрудников, значительное влияние на общество свидетельствовали о глубоком убеждении, которое руководило этими людьми, и вместе о силе той общественной потребности, которая обнаруживалась в этом движении.

Масонское движение вообще и деятельность московского кружка окончились преследованием, в котором следует, конечно, видеть не случайное обстоятельство, вызванное одними личными условиями и соображениями, а естественное столкновение общественной инициативы с властью, которая в то время видела в ней нарушение своего авторитета. По старым нравам власть оберегала неприкосновенность этого авторитета столь сурово, что малейшее движение общества, выходившее из рамок ее собственных предписаний, казалось ей непокорством, требующим строгой казни. В наше время уже нет спора о том, на чьей стороне была правда в этом столкновении. Никому не приходит в голову обвинять Новикова, напротив, ему, несомненно, принадлежат все сочувствия, и сами панегиристы императрицы Екатерины ищут только объяснений руководивших ею мотивов, а не оправдания ее решений. Несмотря на преследование, историческая жизнь взяла свое. Преследование не убило сущности его стремлений; напротив, общественная самодеятельность с тех пор развивается все шире; самое учение Новикова не погибло под ударами, потому что несколько лет спустя его школа снова выставила свое знамя, – к сожалению, даже в такое время, когда можно было оставить это учение, – и старое поколение мистиков нашло в преследовании только новую опору для своего позднейшего влияния. Таким образом, еще раз была доказана бесплодность преследования там, где шло дело об исторической потребности; оно действовало в слишком тесно понятом интересе власти, не принесло ей никакой победы и причинило положительный вред обществу, потому что много отдельных личных сил было подорвано, многих оно, несомненно, запугало; к самой себе власть внушила лишнее недоверие.

Глава I
Начало общества свободных каменщиков в Англии. Распространение его в Европе

Старинные масоны твердо верили в глубокую древность своего общества. Они возводили его основание до самых отдаленных веков, какие знает история: одни считали его основателем самого Адама, который вынес из рая наследие божественной мудрости, которая потом верно сохранилась в преданиях их общества; другие видели его начало в эпохе строения Соломонова храма, легенда о котором составляет основную часть масонского ритуала, и строители храма считались вообще первыми «свободными каменщиками», в искусстве которых преобразовалось высокое нравственное учение. Предание о строении Соломонова храма было вообще самой распространенной версией сказаний о начале масонства. Но кроме того, историки общества и члены его связывали его основание с множеством других исторических событий, в особенности с различными древними мистериями, таинственными сектами и философскими обществами. Так, с историей масонского братства связывали египетских царей-пастырей, таинства египетских жрецов, еврейскую секту ессеев, элевсинские мистерии, таинства пифагорийской школы, учение Талмуда, древнюю магию, средневековую алхимию и т. д. и т. д. Было бы длинно и бесполезно исчислять эти и подобные генеалогии, на которых упорно стояли ортодоксальные масоны старого века; довольно сказать, что ордену приписывалась вообще глубокая древность, учение его считалось высоким откровением, которое хранилось в тайне избранными людьми и переходило, по преданию, от поколения к поколению… С конца XVIII столетия между масонами (преимущественно немецкими) нашлось достаточно ученых людей, которые подвергли эти предания исторической критике и мало-помалу разъяснили действительную историю масонского братства. Но и до сих пор между «братьями» остается много людей, которые все еще верят старому баснословию. Мы приводим в примечании образчики подобных мнений, какие нам встретились даже в последнее время⁴.

На самом деле для объяснения исторического значения масонства вовсе не нужно идти до Адама. То масонство, о котором мы говорим, начинается не дальше полутораста лет тому назад. Все толки самих масонов о строении Соломонова храма, об элевсинских таинствах, об ессеях и пифагорейцах, даже о происхождении свободных каменщиков от заговора приверженцев Карла I, хотевших отомстить за его казнь, или, наоборот, происхождении их от коварных мер Кромвеля для утверждения своей власти – все эти и подобные толкования, повторенные и Лонгиновым, не имеют исторического значения, и новейшие изыскания о происхождении масонского общества представляют его гораздо проще⁵.

Масонство, как дружеское и братское общество людей, соединяющихся для собственного нравственного совершенствования, восходит только к началу XVIII в. Единственное историческое родство его с давним прошедшим есть внешняя связь его с средневековыми строительными гильдиями или цехами. Эти гильдии, труд которых создал великие готические соборы Западной Европы, существовали и в Англии, здесь, как и в других местах, и, как многие другие корпоративные учреждения (например, университеты), эти гильдии имели свои различные корпоративные отличия и привилегии, между прочим право суда, и этим некоторые объясняют название свободных каменщиков (Free-Masons), название, оставшееся за новейшими франкмасонами; но другим это название принято было тогда, когда в старые собственно ремесленные общества начали вступать новые члены, из которых потом и образовалось новое, не ремесленное масонское братство. Старые обычаи и нравы строительных цехов в Англии и в других странах представляли много сходного с обычаями других средневековых цехов: их внутреннее устройство имело целью сохранение и распространение переходивших по преданию правил и секретов искусства, нравственную дисциплину между товарищами и общественное равенство среди цеха. Но понятно, что эти цехи вовсе не имели никаких тайных знаний о природе, ее силах и свойствах, о числе и мере и т. п., никаких преданий незапамятной древности, которые приписываются им масонскими историками и которыми хвалятся сами масоны. Фактическое исследование средневековых цехов показало, что все рассказы подобного свойства – совершенная выдумка и обман, как, например, мнимая Йоркская конституция принца Эдвина 926 г. Этот последний обман был достаточно разоблачен известным ученым Шнаазе в его «Истории искусства». Другие обманы, например производство известных отраслей ордена от средневековых тамплиеров, разоблачались даже в глазах самих масонов. Но если в этих цехах не было преданий, идущих от Сотворения мира, от египетских таинств или даже от строения Соломонова храма, и не было глубокого знания таинственных сил природы, то в них были, однако, оригинальные учреждения, любопытные обычаи и символическая обрядность – как подобная обрядность вообще проникала средневековый быт; была своя особая дисциплина и стремление к нравственному образованию.

Общество делилось и тогда на степени: ученика, товарища (подмастерья) и мастера, стоявших между собой в известной естественной иерархии; каменщики имели свои условные знаки, слова и т. п., по которым они узнавали друг друга; происходили особые обряды, когда являлся странствующий товарищ или вступало в корпорацию новое лицо. Как и многие другие цехи и учреждения в Средние века, каменщики имели своих святых и свои легенды, естественно относившиеся к их цеховым качествам. Наконец, место собраний корпорации называлось обыкновенным словом, означавшим квартиру или помещение для рабочих и их инструментов (англ. lodge, нем. Bauhьtte, фр. logis, ит. loggia). Итак, обрядовые формы корпорации были довольно общей чертой средневекового быта, чтобы в них можно было видеть какую-нибудь исключительную принадлежность одного цеха. Понятны также благочестивые и нравственные тенденции корпораций или лож. Это было время полного и безраздельного господства мистицизма, обнимавшего все слои народа. Если этот мистицизм мог увлекать целые народные толпы в крестовые походы, то могло весьма естественно случиться, что этот же мистицизм, только с большей силой, чем в других примерах, мог отражаться и на тех корпорациях, которые по самому свойству ремесла должны были быть к нему восприимчивы, служа народному благочестию строением великих готических кафедралов и аббатств.

Одним словом, старые общества каменщиков в Англии, строительные гильдии Германии и т. д. не представляют по сущности своей ничего исключительного в общем религиозно-мистическом характере и в корпоративном устройстве Средних веков. В Англии, где это учреждение, быть может, развилось сильнее и, по обыкновенной инерции английского быта, сохранилось дольше своими особенностями, старинные ложи процветали до конца XVI в.; но с упадком готического искусства, которому они особенно служили, и с успехами стиля возрождения упали и самые ложи. Поэтому с начала XVII столетия больше и больше входило в обычай, что знатные покровители и любители искусства стали принимать непосредственное участие в делах и положении цехов, как думают, для того, чтобы сблизить рабочих и строителей. Они назывались принятыми каменщиками (accepted Masons). Так, в последние годы XVII в. вступил в ложу Вильгельм Оранский, и с той поры ремесло каменщиков получило название «королевского ремесла», – что позднейшие масоны стали употреблять в символическом смысле. Но старый дух гильдий уже исчез. Знаменитый лондонский пожар 1666 г. и постройка собора Святого Павла снова оживили старое учреждение, но не надолго; ложи опять пришли в упадок – и восстановление их относится уже к 1717 г., когда лондонские ложи, оставленные в пренебрежении престарелым Кристофом Ре-ном (Wren), строителем собора Святого Павла, решились сблизиться, имея одного общего великого мастера или гроссмейстера и общий порядок. «В своем начале, – замечает один историк, – эта Великая ложа (имевшая такую знаменитость между масонами), быть может, и сама не сознавала, какая здесь совершилась перемена и какое глубокое направление должно было из нее выйти». Но действительно, великая перемена произошла: если Кристоф Рен, заключивший собою старую историю цеха, был еще сам архитектор и имел к ложам простое практическое отношение, то в новой ложе являются уже не одни только ремесленники, но и образованные люди из всех сословий. Великая ложа должна была получить новое устройство, которое, сохраняя известный смысл от старого учреждения, удовлетворяло бы вместе и потребностям новых, «принятых» членов братства. Таким образом, вместо чисто ремесленных целей старой цеховой корпорации на первый план выдвинулась ее нравственная сторона: мало-помалу она стала господствующей, и ремесленная ложа дала новому масонству только его наружные технические формы и метафорический язык. Требование нравственного совершенствования, которым прежние каменщики освящали свой ремесленный труд, стало теперь единственной целью, соединявшей в братство людей всякого звания, которые стали теперь быстро стекаться в ложи, надеясь найти в них ответ на свои личные нравственные потребности.

Итак, старые ложи дали только приблизительную форму, в которую вылилось новое содержание. Это содержание дано было характером времени, стремления которого искали в преобразованной ложе своего исхода и выражения.

«Вся эта эпоха, – говорит Геттнер в своей книге о литературе XVIII в., – проникнута была глубоким стремлением сделать человека, чистого и свободного по своей природе, еще прекраснее и сильнее, освободить его от всех внешних пут и предрассудков, дать ему опору его в нем самом, в чистоте и благородстве его собственного существа! Вся Англия была в это самое время под живым впечатлением кровавых религиозных войн, которые свирепствовали, не переставая, со времен Кромвеля и обоих последних Стюартов. Все благородные сердца были утомлены бесплодной враждой; везде раздавался призыв ко всеобщей терпимости и любви к ближнему. Локк и великие английские деисты, Шафтсбери, Коллинз и Толанд, открыто оспаривали господствующие церковные понятия и искали так называемой естественной религии, в которой человек, удовлетворяемый простым почитанием всемогущего Творца, извлекает истину и добродетель не из учений библейского Откровения, а из собственного человеческого разума; за христианством оставалось его достоинство и значение только потому, что его содержанием было чистейшее нравственное учение и самое благородное счастье было его целью». Если образование Великой ложи в это самое время и было чистой случайностью, то эта случайность вполне совпадала с потребностями времени; и если Великая ложа стала рассадником целого множества лож, распространившихся по всей Европе, то это могло произойти именно потому, что сама Великая ложа уже заключала в себе те влияния и черты духа времени, которые одни и могли дать этому учреждению такую силу над обществом Англии и других европейских стран, представлявших те же и подобные условия.

«Разве в этом товариществе, – продолжает тот же автор, – уже не были уничтожены всякие отличия сословий и вероисповедания? Поэтому легко было сделать еще шаг дальше и так же уничтожить всякие другие рамки, отчуждающие человека от человека, или, если бы это не удалось, по крайней мере ослабить и смягчить самые вредные их стороны. Почему бы из этого товарищества не мог образоваться мало-помалу союз, в котором братски встречались бы люди всяких вероисповеданий, сословий и климата? И если вся эта эпоха уже давно чувствовала потребность, чтобы этот чистый и свободный человек для своих новых воззрений имел и осязательное выражение, новый культ и обряд, где бы те вещи, которые могли казаться делом головы и пытливой мысли, стали также и делом фантазии и сердца, – то здесь и были именно такие осязательные символы и обряды… Дело состояло только в том, чтобы этим старинным словам, знакам и формам дать теперь новое значение и осветить их в духовном смысле. Теперь надо было строить уже не внешний видимый храм, а храм внутренний и невидимый. Материалом для „королевского ремесла“ должны были служить с этих пор не дерево, не камень или другие земные средства и вещи, а жизнь и душа человека. Семена, заключавшиеся в этом новом обществе, были, конечно, так плодотворны и жизненны, что нужен был только опытный и старательный уход нескольких благородных и умных людей, чтобы довести их до неожиданно высокого развития».

Такие люди нашлись в Великой ложе, и отсюда началась история масонства, которое быстро распространилось но Европе, потому что везде находило себе удобную почву в общественных отношениях, благоприятствовавших его утверждению тем или другим способом. Главнейший документ этого масонства есть знаменитая в свое время «Книга конституций» Андерсона (The book of Constitutions of the Free Masons, containing the History, Charges, Regulations etc., или также просто: Old Charges), утвержденная и принятая за основной закон английскими масонами в 1723 г. Она заключает в себе руководящие нравственные и общественные идеи, которых держалось и европейское масонство в своих лучших формах. Существенными чертами этого «старого английского» масонства были – внешняя обрядность средневековых лож, растолкованная и измененная в символическом смысле, и деистические и филантропические идеи XVIII столетия. Читая «Книгу конституций», не трудно видеть, с одной стороны, присутствие этих идей, а с другой – несомненную близость нового учреждения со старым, – т. е. собственно масонства, как оно стало пониматься теперь, с религиозно-ремесленными преданиями и обычаями средневекового цеха каменщиков. В тексте «Старых обязанностей» неоднократно можно пребывать в недоумении о том, к какому каменщику обращаются эти правила: говорится ли в них о ремесленниках и их мастерах или о масонах, – говорится ли в прямом смысле или иносказательно, символически. Мы остановимся на минуту на этих масонских узаконениях, которые дадут понятие о первом характере этого учреждения.

Та часть «Конституций», которая посвящена определению общих внутренних оснований масонства, политических, общественных и нравственных положений его учения, делится на шесть отделов, сущность которых заключается в следующем⁶.

Отдел I. «О Боге и религии»:

«Каменщик обязан своим призванием повиноваться нравственному закону, и если он хорошо понимает свое искусство, то он не будет ни тупым отрицателем Бога, ни безбожным развратником. И хотя в древние времена каменщики в каждой стране были обязаны принадлежать к религии этой страны или этого народа, какова бы она ни была, то теперь сочтено лучшим обязывать их только к той религии, в которой все люди согласны, и затем их особенные мнения предоставить им самим; т. е. быть людьми добрыми и верными, или людьми чести и честности, какими бы названиями или убеждениями они ни отличались. Через это масонство становится средоточием соединения и средством основать верную дружбу между людьми, которые без того должны были бы оставаться в постоянном разъединении».

Отдел II, «О гражданской власти, высшей и подчиненной», говорит:

«Каменщик, где бы он ни жил и работал, есть мирный подданный гражданских властей, и он никогда не должен вмешиваться в комплоты и заговоры против мира и благоденствия народа, ни нарушать своих обязанностей к начальствам. Потому что как война, кровопролитие и смуты всегда были вредны для каменщичества, так с древних времен короли и князья были очень склонны поощрять членов цеха, по причине их миролюбия и гражданской верности, – чем они на деле опровергали злословие своих противников, – и склонны были возвышать честь братства, которое всегда процветало во времена мира. Поэтому если бы брат возмутился против государства, то его не следует поддерживать в его мятеже; но должно сострадать о нем, как о несчастном человеке» и пр.⁷

Отдел III. «О ложах»:

«Ложа есть место, где каменщики собираются и работают; поэтому такое собрание или должным образом устроенное общество каменщиков называется ложею, и каждый брат должен принадлежать к ней и подчиняться как ее особенным законам, так и общим постановлениям… В древние времена ни один мастер или член ложи не мог отлучаться от нее, особенно если ему объявлено было, что он должен явиться в ней, – иначе он подвергался строгому наказанию; нужно было, чтобы мастер или надзиратель ясно видел, что ему помешала действительная необходимость.

Лица, которые допускаются в ложу как члены, должны быть люди добрые и верные, свободные по рождению⁸, зрелого и рассудительного возраста, не крепостные, не женщины, не безнравственные или неприличные люди, но люди с добрым именем».

Отдел IV. «О мастерах, надзирателях, товарищах и учениках»:

«Всякое преимущество между каменщиками основывается единственно на истинном достоинстве и собственной заслуге, на том, чтобы хозяевам постройки было хорошо услужено, чтобы братьям не было стыдно, и королевское ремесло (royal craft) не подверглось презрению. Поэтому мастер или надзиратель выбирается вовсе не по летам, а по своим заслугам. Эти вещи не возможно вполне изложить на письме, каждый брат должен являться на своем месте и изучать эти вещи тем способом, который свойствен этому братству. Ищущие могут знать только то, что ни один мастер не может принять ученика, если не имеет для него достаточно занятия и если это не есть совершенный юноша, без всяких уродливостей и телесных недостатков, которые могли бы сделать его неспособным изучить королевское ремесло, служить хозяевам своего мастера, сделаться братом и в свое время членом цеха, как скоро он прослужит известное число лет, что предписывают обычаи страны…

Ни один брат не может быть надзирателем, если не был сначала членом цеха; ни мастером, если не исполнял должности надзирателя, ни великим надзирателем, если не был прежде мастером ложи, ни великим мастером (гроссмейстером), если до своего избрания не был членом цеха. Гроссмейстер должен также быть знатного происхождения, или человек с общественным положением, или особенно высокого образования, или замечательный ученый, или искусный архитектор, или иной художник, происшедший от достопочтенных родителей, и притом, по мнению лож, человек с совершенно особенными, великими заслугами…»

Отдел V. «Об управлении цеха при работе»:

«Все каменщики должны в рабочие дни работать честно, чтобы им можно было прилично жить в праздничные дни; и должно быть наблюдаемо время, которое установлено законами страны или принято обычаями.

Опытнейший из товарищей цеха должен быть выбран или назначен мастером или главным надзирателем над запасом хозяина, и те, кто работает под его надзором, должны называть его мастером. Товарищи цеха должны избегать всяких дурных разговоров, а также не называть друг друга невежливыми именами, а просто братом или товарищем, и в ложе и вне ее обходиться ласково.

Мастер, который знает свое искусство в ремесле, должен брать у хозяина запас сколько можно дешевле и обходиться с его имуществом так бережно, как если бы оно было его собственное; он не должен также давать брату или ученику больше платы, чем тот действительно заслужил…

Все принятые каменщики должны принимать свою плату дружелюбно, без ропота и ссор, и не оставлять мастера до тех пор, пока работа не будет окончена.

Младший брат должен быть обучаем в работе, чтобы он по недостатку понимания не портил материала и чтобы вместе с тем увеличивалась и сохранялась братская любовь.

Все инструменты, которые употребляются в работе, должны быть одобрены от Великой ложи…»

Отдел VI. «О поведении братьев, и именно, во-первых, в ложе, когда она устроена»:

«Вы не должны ни держать особых отдельных собраний, ни вести отдельных совещаний без позволения мастера; ни говорить чего-нибудь не должного или неприличного, ни прерывать мастера или надзирателя, или другого брата, который говорит с мастером, вы не должны также делать с ними шуток или шалостей, когда ложа занята серьезными и торжественными вещами, ни говорить неприличным образом под каким бы ни было предлогом; но вы должны оказывать должное высокое почтение своему мастеру, своим надзирателям и товарищам и уважать их.

В случае жалоб и споров обвиняемый, по правилам общества, должен быть судим самой ложей; обращаться к обыкновенному суду, в делах каменщичества, позволяется только тогда, когда сама ложа найдет это нужным.

Во-вторых, о поведении братьев, когда ложа закрыта, но братья еще не разошлись:

Вы можете развлекаться невинными забавами и друг друга угощать по силам, но при этом избегая всякой неумеренности и не принуждая никого из братьев есть или пить, когда у него нет охоты, и не мешая ему уходить, когда его вынуждают к тому свои дела. Вы не должны также ничего говорить или делать, что могло бы оскорблять или нарушать непринужденное и свободное обхождение, потому что это расстроило бы наше согласие и разрушило бы наши похвальные намерения. Поэтому никакая вражда или ссоры не должны быть приносимы к дверям ложи, и еще менее какой-нибудь спор о религии, или о разных народах, или устройстве государств; так как мы все, как каменщики, держимся только упомянутой выше всеобщей религии, и, кроме того, мы бываем из всех народов, говоров, наречий или языков, и мы решительно против всяких политических споров, так как подобные споры еще никогда не были и никогда не будут полезны для блага лож…»

В-третьих, о том, как братья должны держать себя, если встретятся, хотя не при чужих, но не в настоящей ложе.

Вы должны ласково приветствовать друг друга, по наставлению, которое будет вам дано, должны называть друг друга братьями, искренно давать друг другу взаимное обучение, насколько это окажется нужным, не будучи наблюдаемы или подслушиваемы, и не превозносясь один перед другим и не уменьшая уважения, которое подобало бы каждому брату, если бы он не был каменщиком. Потому что, хотя каменщики, как братья, все равны между собою, но тем не менее каменщичество нисколько не уменьшает ни у кого той чести, какую он имел прежде, а, напротив, оно еще увеличивает его честь, особенно если он оказал услуги братству, которое должно отдавать честь тому, кому честь подобает, и избегать дурных нравов.

В-четвертых, о поведении в присутствии чужих, не каменщиков, – советуется осторожность в речах и поступках, чтобы чужой не узнал того, чего не должен знать, и советуется избегать разговоров, касающихся братства.

В-пятых, о поведении дома и с соседством, – предписывается поступать так, как прилично человеку нравственному и мудрому, жить в мире с друзьями и соседями, заботиться о семье, не предаваться пьянству и гульбе.

В-шестых, о поведении с чужим братом.

Надо с осторожностью исследовать его качества, и если это верный и истинный брат, то надо принять его, оказать ему уважение и, если нужно, помощь. Вы должны дать ему несколько дней работы. Но вы не обязаны делать сверх вашей возможности: вы должны только, при равных обстоятельствах, предпочесть бедного брата, когда это хороший и верный человек, всякому другому бедному человеку.

Наконец, вы должны исполнять все эти предписания, а также и все те, которые будут сообщены вам другим путем; вы должны исполнять братскую любовь, основной и последний камень, цемент и славу этого древнего братства, и избегать всяких раздоров и несогласий, всякой клеветы и злословия, и не дозволять другим клеветать на какого-нибудь достойного брата, но защищать его и оказывать ему все добрые услуги, – сколько позволяет ваша честь и благополучие, и не далее. И если кто-нибудь окажет вам несправедливость, то вы должны обратиться к его или своей ложе – и потом апеллировать, если надо, к Великой ложе. Вы никогда не должны обращаться к суду и начинать тяжбы; если же это будет неизбежно и процесс начнется, то это должно быть без гнева и ожесточения, и вы не должны ничего говорить и делать такого, что могло бы помешать братской любви и возобновлению и продолжению добрых услуг, чтобы все могли видеть благотворное влияние каменщичества, как делали с самого начала мира все верные каменщики и как они будут делать до конца времен».

Таково содержание основного памятника масонства, составляющего исходный пункт его новейшей истории. Он еще сохраняет на себе свежесть нового учреждения. Терминология каменщичества, так очевидно искусственная в ее дальнейшем употреблении, здесь еще очень близка к своему буквальному непосредственному смыслу. О нравственных и религиозных предметах говорится с большой простотой: здесь нет и следа того аффектированного и притязательного мистицизма, который впоследствии овладевает больше или меньше всеми системами; нет преувеличения братского союза: он понимается просто и здраво – это только взаимное уважение и обучение, когда нужна помощь, но «не сверх возможности».

С таким простым и непритязательным характером является старое английское масонство. Первая пропаганда шла, вероятно, в том же смысле, и хотя масонство скоро начало подвергаться порче, становиться делом моды или средством интриги, но лучшие люди и в конце XVIII столетия оставались верны первым нравственным идеалам. Пропаганда имела чрезвычайный успех: в двадцатых годах масонские ложи, кроме Ирландии и Шотландии, появляются уже во Франции, Бельгии, Голландии, Испании; в тридцатых – в разных краях Германии, в Италии, Швейцарии, Португалии, Польше, даже Турции и пр. К 1731 или 1732 г. относят первые ложи в России. Фридрих Великий еще наследным принцем был принят в масоны в Брауншвейге; в масонство вступили и многие другие государи Европы и лица из владетельных домов – в истории масонства известны имена Густава III Шведского, герцога Зюдерманландского, Фердинанда Брауншвейгского и т. д.

Не входя в подробности истории масонства, заметим еще только некоторые обстоятельства, объясняющие его успех в европейском обществе. Мы видели, в каких условиях масонство сложилось в Англии. Подобные условия дали ему дорогу и в континентальную Европу. Здесь общество также подготовлено было к деистическо-нравственному содержанию и не удовлетворялось существовавшими формами общественности, увлекалось оригинальным нововведением, – хотя, как увидим, континентальные ложи вскоре уже приняли новые направления и удалились от своего образца.

Русское масонство заимствовано было первоначально из английского источника, но вместе с тем, и впоследствии особенно, оно подверглось также влиянию континентального масонства. Вследствие близкого соседства и других обстоятельств оно всего больше испытало влияния немецкого масонства, о котором поэтому мы должны сказать несколько слов.

Германия с самого начала обнаружила большую ревность к распространению масонских лож и учений. Масонское движение существенно связывалось с религиозным вопросом, и эта почва была в Германии особенно удобна: церковные отношения, господствовавшие после Реформации, не удовлетворяли ни свободному религиозному чувству, ни духу исследования, возбужденному реформой; католичество с его слишком мирской притязательностью и сухой протестантский догматизм, переходивший в невыносимую школьную рутину, с другой стороны, вызывали реакцию в обоих направлениях. Поэтому, еще с конца XVII в., в умственной жизни Германии идут два параллельных явления: постоянно возрастающее влияние философии свободных мыслителей английских, французских и голландских (Декарт, Спиноза, Локк, Толанд), и рядом с этим – чрезвычайное усиление направления, долго господствовавшего в немецкой литературе и обществе с именем пиетизма. В известном смысле свободное мышление и пиетизм выросли здесь из одного источника, как реакция против тягостного гнета в вопросах нравственных и религиозных. Эта реакция давала двоякий исход для свободных личных стремлений и произвела два враждебных направления, которые впоследствии вступают в борьбу, наполняющую XVIII столетие, – борьбу свободного мышления с мистическим туманом и фанатизмом. Одно из этих направлений, естественно, было принято более смелыми и логическими умами другое – умами, менее сильными и больше способными к сантиментальному увлечению. В эту борьбу вошли потом и политические элементы, так что к концу XVIII в. это брожение идей представляло самую пеструю картину разнообразных столкновений. В начале столетия эти явления еще только обозначались; умы находились в тревожном искании и ожидании новых принципов – официальное протестантство так мало удовлетворяло людей, что многие уже в это время переходили обратно в католицизм; другие успокаивались на рационализме или скептической философии, третьи впадали в пиетизм. История немецкого пиетизма далеко не ограничивается пределами церковных отношений; пиетизм не был одной определенной школой и своими различными оттенками мог удовлетворять разным степеням свободно-религиозных стремлений или мистического настроения и своими лучшими сторонами много способствовал улучшению той церковной жизни, недостатки которой были первоначальным предметом его оппозиции. В различных явлениях пиетизма уже легко видеть зародыши тех понятий, которые мы находим потом в масонстве, и вообще он открывал дорогу и лучшим и худшим проявлениям масонства, его филантропии и его мистической экзальтации. Пиетист Франке еще в конце XVII столетия основывает знаменитый «Сиротский дом», до сих пор существующий в Галле. Главнейшее литературное произведение пиетизма, знаменитая «История церкви и ересей» (1698–1700) Готфрида Арнольда, есть громадный ученый труд, направленный против безжизненного догматизма и нетерпимости протестантской ортодоксии. Чтобы доказать, что его собственный пиетизм, преследуемый протестантскими формалистами, и составляет истинную сущность христианства, а господствующая иерархия – ее извращение, Арнольд старается доказать в своей книге, что истинное христианство уже издавна находилось только в преследуемых и подавляемых актах. Книга, конечно, была односторонняя, она преувеличивает ошибки противников, прикрашивает слабые стороны религиозного фантазерства и мистицизма ересей, но тем не менее она ответила на потребности времени и возбудила самый оживленный интерес. Понятно, что люди, затронутые книгой Арнольда, с ожесточением напали на нее, но преследуемые пиетисты приняли ее с восторгом, и этот восторг представляет уже серьезное свидетельство о настроении общества. Далее в пиетизме началось и то мистическое фантазерство, которое впоследствии овладевает масонскими ложами: пиетисты склонны были верить в тайные силы природы, в делание золота, в добывание жизненного эликсира и т. п. – они думали, что Бог обнаруживает и здесь силу своих чудес. Один из известнейших пиетистов конца XVII и начала XVIII в., Диппель, уже представляет собою пример этой связи фантазерства религиозного с алхимическим: в 1704 г. Диппель купил поместье, чтобы заняться там алхимией в широких размерах, и хотел расплатиться за покупку золотом, которое должна была дать ему алхимия. С конца XVII в. в среде пиетизма появляются и другие спутники крайней экзальтации: являются вдохновенные экстатики, духовидцы и т. п. Эти «возрожденные» думали, что их вера, широкая, как вера первых христиан, дает им право видеть и переживать такие же чудеса и сверхъестественные видения, какими ознаменованы первые века, – немудрено, что они их и видели. Наконец, последней степенью пиетизма бывал и переход в совершенно противную сторону, в смелые попытки свободного мышления; очень любопытный психологический пример этой борьбы мысли представляет история замечательного эксцентрика и писателя этих времен – Эдельмана.

Таким образом, английское масонство, предлагавшее более или менее чистый деизм вне всяких конфессиональных ограничений и с большим простором для личных стремлений, могло встретить совершенно подготовленную почву: пиетизм, в разрыве с официальной теологией и, в своих лучших представлениях, проникнутый христианской любовью, был близким предшествием масонства. Развитие последнего объясняется в большой мере также политическими и общественными условиями немецкой жизни, где гнет политический и общественный был еще тяжелее, чем конфессиональный, и где нравственное чувство мыслящего человека еще сильнее могло возмущаться существовавшей действительностью. В начале XVIII в. еще не было той системы «просвещенного деспотизма», которая в последней половине этого столетия если не уничтожила, то по крайней мере несколько смягчила прежнее зло. Время, о котором мы говорим, было временем феодально-канцелярского режима; деспотический произвол множества мелких владельцев (до Наполеоновских войн они исчислялись в Германии сотнями) крайне истощал страну, которая должна была содержать множество больших и маленьких дворов и вместе с тем терпеть от тяжести налогов, от дурных судов и администрации, политическая жизнь вертелась на интриге и не допускала свободной публичности.

Все это оказывало свое действие: религиозное брожение соединялось с общественным; потребность действовать для общего блага производила филантропию пиетистов и развивала манию к братствам и тайным обществам; тягость общественного положения поддерживала мечты о первоначальном христианстве, – пиетисты верили в утверждение царства Христова на земле.

Понятно из этого, что английское масонство могло получить интерес для подобной среды, и, явившись в Германию готовым учреждением, со всеми атрибутами высоких нравственных целей, таинственности и ритуала, оно должно было иметь и действительно имело чрезвычайный успех. Самые искренние, наиболее доброжелательные люди могли искать в нем ответа на вопросы времени: символическая иерархия представляла перспективу высших знаний и высшей добродетели. Уже в первое время распространения лож в Германии в числе адептов масонства являются владетельные лица, в первый раз между людьми, разделенными общественным положением, является сближение в интересах личной и общественной нравственности и человеколюбия.

Подобные условия нашло масонство и в других странах Европы. Везде оно встречало церковный и политический гнет, который вызывал в образованной части общества нравственную реакцию; масонская ложа удовлетворяла развивавшейся потребности в более свободных религиозных взглядах о более свободных общественных брожениях; ее таинственные формулы и обряды были заманчивы по своей новизне и на первое время встречали больше доверия, чем впоследствии. Всему этому и надо, вероятно, приписывать быстрое распространение масонства на Европейском континенте.

Естественно, что новое учреждение, хотя и намеренно удалявшееся от всякого вмешательства в политические предметы, заявлявшее полную покорность властям, тем не менее вызвало вражду и нападения; потому что при всей скромности своих правил оно заявляло новые понятия и нарушало старые обычаи. Масонское общество, или орден, как оно стало потом называться, уже вскоре должно было защищаться от обвинений, какие поднимались против него с разных сторон. Мы приведем несколько отрывков из одной подобной апологии, которая доставит нам образчик того, как говорил о себе сам орден и какие мнения складывались о нем в это первое время. Мы возьмем для этого одну из самых старых апологий масонства, вышедшую в 1742 г.⁹ Хотя масонское общество называется здесь орденом – вещь новая, а в одной песне, приложенной в конце книги, уже упоминается chevalier de l’Aigle, одна из первых выдуманных «высших степеней», – но в общем характере книги остаются еще черты старого масонства и те простые взгляды на цель учреждения, какие должны были существовать при первом распространении его за пределы цеха, в высшие слои общества.

В своей защите автор старается опровергнуть возражения и обвинения против масонства, уже возбуждавшего подозрения своей оригинальностью и таинственностью. Эти возражения и обвинения были те, что масонство может быть противно религии вообще или отдельным исповеданиям; что его таинственность заставляет подозревать какую-нибудь тайную безнравственность; что оно может скрывать партию, противную властям; что масонство может облегчать заговоры; что многие члены общества ведут себя дурно и т. д.; наконец, что тайна общества не нарушается членами его из страха тайного убийства. Опровергнув все эти подозрения, автор Апологии на вопрос о цели ордена отвечает таким образом:

«Я думаю, – говорит он, – что публика вправе сделать нам этот вопрос; а мы, если есть какие-нибудь выгоды быть членами этого ордена, мы обязаны не скрывать их: итак, я считаю восемь главных выгод:

I. Орден соединяет в одном духе мира и братства всех своих членов, какой бы партии они ни были и в каком бы исповедании ни были воспитаны: так что каждый, оставаясь верен и ревностен к своему собственному исповеданию, с не меньшим жаром любит братьев, которые, правда, разделены различием в объяснении догматов и в обрядах богослужения, но которые, однако же, каждый в своем исповедании, питают ту же надежду и то же доверие к вечной жертве Бога, восхотевшего умереть за них. Это соединение тем более удивительно, что оно могло бы показаться невозможным, если бы опыт, постоянно повторяющийся в ордене, не доказывал, что это соединение действительно существует в нем; это – соединение сердца, какого всегда желали самые мудрые и самые благочестивые люди, – если нет соединения в догматах.

II. Орден делает братьями вельмож и простых людей (des Grands et des Petits); он сближает их друг с другом, не смешивая ни имущества, ни сословий, – в чем он умел избежать опасности, в которую впали некоторые христиане последних веков, которые хотели основать общность имущества между всеми людьми, или, по крайней мере, между всеми людьми их мнений, – вещь совершенно неисполнимая, если бы их общество стало многочисленно. Здесь знатный хочет уничижиться и сделаться братом простого человека и публично почтить его этих именем; он помогает и покровительствует ему во всех случаях, справедливых и согласных с правилами милосердия. Но если знатный хочет снизойти до незнатного, этот последний рано научается не допускать в себе гордости, не злоупотреблять братством, столько для него лестным и столько способным утешить его в посредственности его состояния, – не забывать того, чем он обязан тому, что превосходит его положением, происхождением и средствами. Он тем с большим усердием и верностью исполняет те справедливые и разумные услуги, которых знатный от него требует, что он знает, что делает это для брата, и брата признательного. Наконец, знатные и незнатные все обязаны, каждый по своему положению, взаимно содействовать общему благу и счастью, и мало того, довольно редко случается видеть, чтобы эта обязанность пренебрегалась.

III. Все славные ордены, установляемые государями, составляют удел знатных, недоступный для простых людей; орден, о котором мы говорим, возвращает последних остальным людям, безразлично допуская их наряду с самыми знатными лицами.

IV. Всякий член ордена имеет право войти во все ложи мира, это выгода, которая, за недостатком более специальной рекомендации, доставляет владеющему ей одно из самых легких средств познакомиться со многими хорошими людьми, – и которая, в случае непредвиденного несчастья, как воровство, кораблекрушение и т. п., дает ему возможность найти помощь у братьев, пока он успеет оглядеться (de se reconnaitre) и извлечь из своих собственных дарований средства существования; или, если он иностранец и имеет ресурсы в своем отечестве, пока он успеет получить оттуда, что нужно, для исполнения своих планов, которые побудили его к путешествию.

V. Удовольствие узнавать братьев, хотя и в чужой стране, язык которой неизвестен, и, никогда не видевши этих братьев прежде, узнавать посредством языка и знаков, употребляемых в ордене повсеместно: этот язык и знаки служат вместе с тем к тому, чтобы отличить брата от какого-нибудь другого человека, который бы захотел ложно воспользоваться этим именем.

VI. Удобство в очень короткое время узнать знаки и выражения, составляющие этот своего рода универсальный язык. Средство, которое, за незнанием языка страны, дает возможность понять и узнать друг друга, в каком бы месте мира мы ни нашли братьев ордена.

VII. Более общая выгода состоит в том, что если единство и братство в известных отношениях простираются только на братьев самого ордена, то вместе с тем братья обязываются оказывать помощь и содействие всем другим людям, насколько позволяют им средства, – и делать это, не обращая внимания на религию или отечество этих людей, но по мере той нужды, какую несчастные могут в этом иметь.

VIII. Наконец, самые обязательные правила братьев составляют 1) исполнение: обязанностей к Богу, – каждый делает это смотря по тому, что предписывает христианская религия вообще и, в частности, то из христианских исповеданий, в котором он вырос; 2) неизменная верность государю, или в качестве его природного подданного, или приобретенного, или, наконец, в качестве человека, живущего в его государстве и пользующегося публичной безопасностью под его покровительством; 3) любовь к своему собственному семейству и забота о нем; 4) милосердие, всегда готовое действовать в пользу ближнего, под именем которого разумеются по началам христианской веры все люди, не исключая и самых врагов».

Но такое положение вещей сохранялось, по-видимому, очень недолго. Новая среда должна была оказать свое влияние на характер общества, и, когда оно приобрело обширный круг членов, оно скоро подверглось различным искажениям. В Англии масонство стояло выгоднее, потому что было до некоторой степени естественным продолжением старого учреждения и существовало в обществе более свободном. Здесь обстоятельства были иные, оно легче подпадало посторонним влияниям, ему легче было подставить другие цели, чем те, какие в нем, собственно, были.

Во-первых, орден представлял только немногие положительные пункты содержания, он не имел строго определенной системы понятий, и при каждом переходе в новую обстановку орден должен был определяться характером самих людей. Масонство представляло внешние формальности, проповедовало нравственную «работу» над «камнем», взаимную братскую помощь, – но ближайшее определение его тенденций и их практическое исполнение могло быть очень разнообразно. Поэтому к ордену могли принадлежать и люди довольно свободных религиозных мнений, рационалисты, отделившиеся от официальной церковности или равнодушные к ней, и пиетисты со всеми их увлечениями; здесь были и люди просвещенные, и здесь же, как увидим, могли найти себе приют всевозможное мистическое шарлатанство и крайний обскурантизм. Наконец, в ордене, вероятно также рано, явились и люди совершенно пустые, которые искали в нем одного развлечения и застольных удовольствий; или люди избалованные аристократической ленью и желавшие, ценою нескольких формальностей, достигнуть высшего знания, на которое им не хотелось потратить времени, нужного для серьезного образования.

Наконец, существенно подействовали на орден разные, между прочим, политические интриги и простой обман.

Прежде всего это обнаружилось в основании и распространении так называемых высших степеней.

История их до сих пор темна и запутанна. Сущность их состоит в том, что масонские руководители начали утверждать, что три известные масонские степени не заключают в себе всей той мудрости и таинственного учения, какими владеет масонство, что эти учения сообщаются в высших степенях, следующих за степенью мастера. Когда раз подан был пример нового изобретения, оно распространилось чрезвычайно быстро; в масонстве размножились различные «системы», и, за исключением английского масонства, не осталось масонского союза, который бы не был преисполнен высшими степенями.

Высшие степени легко прививались к масонству потому уже, что масонство постоянно говорило о тайне и основывалось на легенде, которая способна была к развитию и вариациям. Символическая тайна ремесленного каменщичества, в новой форме масонства, стала тайной нравственного знания, которой масонская легенда давала смысл тайного учения, будто бы переходившего с древнейших времен от одного поколения избранных людей к другому. Первая история ордена, помещенная при «Конституциях» Андерсена (1723 г.), уже ссылалась обстоятельно на древние времена и их высокую мудрость. Если тайна масонства принадлежала только избранным и если вся глубина ее доставалась только немногим, то понятно, что, начав с этого, можно было наконец эксплуатировать эту «тайну», и притом в любом желаемом смысле. Раз убежденный и легковерный масон становится искателем этой тайны, и людям с некоторою изобретательностью и знанием масонских приемов не трудно было сочинять новые градусы, сверх трех общепринятых. Эти новые «градусы» появляются вообще около 1740 г. или немного раньше, и первая эксплуатация масонства, как говорят, началась под иезуитскими влияниями, когда масонству хотели дать скрытую цель восстановления Стюартов. Первым источником «высших степеней» были французские ложи, или английские ложи во Франции. Шотландец Рамзай (1686–1743), воспитатель и приверженец претендента Карла Эдуарда Стюарта (Иаков III), считается вообще основателем высших степеней; он первый имел в этом смысле решительное влияние и поставил масонство в связь с крестовыми походами и мальтийским рыцарством. Несколько позднее стали выдавать его за прямое продолжение и наследие тамплиерства, или храмовых рыцарей, которые были будто бы специальными хранителями и служителями древней «тайны». Рыцарство или рыцарские степени стали с этих пор почти всеобщей принадлежностью высших степеней. Масонское общество начинает (около 1740 г.) называться орденом.

Само собою разумеется, что историческая преемственность, которую утверждали новейшие рыцари, требовала доказательств; необходима была история ордена, и действительно явились целые поддельные истории с разными вариациями по разным «системам». Так, например, сочинена была целая история тамплиерства, в которой перечислены были все мнимые гермейстеры ордена, от Якова Моле, сожженного в XIV столетии, до барона фон Гунда, который в 1751 г. вообразил себя гермейстером возобновленного тамплиерства.

Изобретатели подложных историй должны были, конечно, заботиться об исторической вероятности своих рассказов; для этого они рылись и в действительной истории, придумывая, вероятно, комбинации событий, собирая таинственные символы и предания. Впоследствии знатоки дела, как, например, Николаи, нападали на следы подделок и отыскивали мнимые тайны, сохранившиеся будто бы по преданию только в ордене, – в печатных археологических книгах XVII столетия, но на первое время и в той мало ученой публике, к которой обращались прежде всего эти изобретения, подделки и не подозревали, и ее отчетливость усиливала убеждение новых адептов в великой древности и старой славе ордена. В самом деле, чтобы видеть подделку, надо было быть ученым археологом, надо было напасть на те же книги, обыкновенно редкие и забытые, которыми пользовались изобретатели, – а где же можно было найти такую ученость между французскими сеньорами, немецкими баронами и купцами (не говоря уже о старых русских барах и среднем дворянстве), из которых набирался главный контингент ордена? Впоследствии в этом новом усовершенствованном масонстве не раз открывались самые наглые обманы, такого и подобного рода, – но первое впечатление было уже сделано, и легковерие находило себе выходы, относя обман только к отдельным дурным людям или к одному частному случаю, и продолжало держаться прежнего.

Так в течение нескольких десятков лет держалось мнимое «тамплиерство», в разных своих формах имевшее поклонников и у нас. Около половины XVIII столетия немецкий масон, барон Гунд, вступил в Париже в сношения с английским претендентом (это был уже третий претендент, Карл-Эдуард) и его советниками, и здесь решена была новая интрига. Для придания Клермонской системе большей важности пущена была в ход история (для которой сфабриковали фальшивые грамоты и пергаменты) о непосредственном происхождении этого масонства от знаменитого средневекового ордена тамплиеров. Это была известная в истории масонства система «строгого наблюдения» (stricta observantia), которая, при крайнем легковерии адептов, нашла в Германии множество ревностных приверженцев. Барон, по-видимому, имел при этом свои соображения: интересы Карла-Эдуарда отступали на второй план, и в виду имелось сделать из масонства настоящий рыцарский союз дворянства, и, покамест союз еще не основался в полной форме, Гунд, как говорят, умел извлечь выгоды из своей масонской индустрии¹⁰.

Не мудрено, что, когда подан был первый пример такой эксплуатации или таких украшений масонства, этот пример нашел немало последователей, отчасти фантазеров, которые и сами до некоторой степени верили в выдумки, отчасти простых обманщиков. Так после тамплиерства является шведское масонство, система Циннендорфа, Клерикат, розенкрейцерство и т. д. В шестидесятых и семидесятых годах масонские дела находились в особенном оживлении, и в среде лож происходили усиленные интриги и волнение: в масонство проникают новые формы мистицизма и новые извращающие элементы. Из новых масонских сект для истории русских лож особенный интерес представляет немецкое розенкрейцерство или «орден златорозового креста». Это была первоначально темная мистическая и каббалистическая секта, заявившая о себе еще в начале XVII столетия; теперь вздумали возобновить ее, приписывая розенкрейцерству древнее происхождение, будто бы доходившее до самого Адама. Розенкрейцеры хвалились глубоким знанием теософии и тайн природы, перешедшим к их ордену, по преданию, от древнейших времен, и во второй половине XVIII в. успели занять в немецких ложах влиятельное место. Розенкрейцеры выдавали свои познания за высшие степени обыкновенного масонства; этих степеней стали всеми силами добиваться простодушные люди, искренно искавшие разрешения вопросов о божестве, человеке и природе, – люди, которые не в состоянии были разъяснить себе этих вопросов путями научного знания и потому совершенно безоружно отдавались во власть самого безграничного мистицизма. Мы увидим, что «розенкрейцерские степени» – главнейшим раздавателем которых был под конец столетия прусский министр Вёлльнер в Берлине – были предметом горячих стремлений и для наших масонов.

В розенкрейцерстве масонство, первоначально либерально-деистическое, становилось сектой крайних мистиков и потому обскурантов. К этому извращению масонства присоединились, как утверждают, и иезуитские интриги. Мы видели, что иезуиты уже при первом появлении масонства на континенте, сумели попасть в него и захватить часть его в свои руки; барон Гунд также стоит к ним в известных отношениях. Орден действительно мог казаться для иезуитов удобным средством для различных целей: он мог доставлять многочисленные связи, с помощью которых можно было обделывать разные нужные дела; он мог приносить им и более обширную пользу, потому что масонство, с развитием его теософско-мистического вздора, могло успешно служить для помрачения голов, к которому они всегда стремились. Интриги иезуитов в этом смысле в особенности усилились при запрещении ордена (1773 г.): запрещение уничтожило его официальные формы, но, конечно, не уничтожило людей и их коренных стремлений; множество экс-иезуитов, явных и тайных, сохранили влиятельные положения, особенно придворные, при которых им было очень удобно работать втихомолку для возвращения прошедшего и для поддержания принципа.

Отчасти в связи с иезуитскими проделками стоит и необычайное развитие шарлатанства. Весьма крупными шарлатанами были уже и сами основатели тамплиерства или розенкрейцерства; но были люди, еще более нагло промышлявшие мнимой масонской мудростью или мистическими чудесами. Таковы были, например, знаменитый в свое время дармштат-ский обер-гофпредигер Штарк, изобретатель тамплиерского «клериката», или мнимой духовной отрасли этого масонского рыцарства; или пастор Роза, проповедовавший каббалистическую философию в Йенской ложе, которая приобрела этим большую славу. Таков был и известный в летописях масонства Джонсон (собственно, Беккер, или Лейкс), который выдавал себя за посланного от высших орденских властей Шотландии в Германию для преобразования масонства.

Ему удалось собрать с этой целью братьев «строгого наблюдения» на масонский конгресс в 1764 г. Здесь выбран был гроссмейстером герцог Фердинанд Брауншвейгский. Джонсон утверждал, что его преследует но пятам Фридрих Великий; поэтому на конгрессе он расставил братьев на стражу в полном тамплиерском вооружении, и, покамест эти патрули разъезжали, а остальные братья занялись пустыми церемониями, Джонсон сделался невидим – вместе с кассой ордена.

Против этого чуда были, однако, приняты меры: Джонсон был изловлен и посажен в Вартбург, потому, вероятно, что обманывал уж слишком крупных людей. Наконец, под фирмой масонства стали совершаться шарлатанства неслыханных дотоле размеров; орден становился гнездом самого наглого обмана и пошлого невежества. В нем пропадали последние искры его первоначального характера, и он все больше становился на дорогу мистического фанатизма, злобной вражды к просвещению и эксплуатации невежества и дурных страстей. В то же время, когда патер Гаснер, стоявший в ближайшем отношении к иезуитам, совершал свои чудесные исцеления, доходившие до настоящего скандала, но, впрочем, приводившие в восторг Лафатера¹¹, – в среде самого ордена происходили не менее дикие вещи: одни были духовидцы, по Сведенборгу; другие обращали на мистические цели животный магнетизм, провозглашенный тогда Месмером; содержатель кофейной в Лейпциге, Шрёпфер, занимался вызыванием духов; розенкрейцеры занимались алхимией и магией; наконец, стоит назвать имена Сен-Жермена, Казановы, Калиостро, чтобы показать размеры мистификации, обходившей всю Европу и опять выбиравшей орден сценой своих подвигов. Калиостро выдумал даже, для большого удобства своих представлений, особый, «древнеегипетский орден», основателями которого он называл уже не меньше как Еноха и Илию, и находил простаков, которые шли к нему. Были, правда, и теперь люди, проникнутые искренней любовью к человечеству и старавшиеся возвратить ордену его прежний нравственный характер; но эти люди были пока бессильны против мистического помрачения. Мы увидим дальше, что это извращенное положение вещей отразилось своими влияниями и на тех людях немецкого общества, которые хотели бороться с иезуитами и обскурантами: иллюминатство, основанное с этой последней целью, заимствовало отсюда многие свои непривлекательные черты.

Чтобы закончить характеристику этого положения вещей – бросающего много света и на склад тогдашнего русского масонства, – мы приведем несколько суждений Шлоссера, который был близок к эпохе этого удивительного брожения умов и, по своей общей точке зрения, может быть признан вполне компетентным судьей. Начиная свой рассказ о разных тайных орденах в Германии во второй половине XVIII в., он говорит:

«Большинство всех тех людей, о которых мы будем рассказывать, не были ни шарлатанами в тесном смысле слова, ни людьми пустыми, ни совершенно презренными людьми (как барон Книгге), думавшими только о выгоде и житейских удобствах, отрицавшими и презиравшими все высокое и благородное в человеке, – большинство главных деятелей в этих обществах было вовсе не таково… Эти люди и эти ордена, с их пристрастием к таинственным церемониям и учениям, представляются нам не столько виновниками, сколько результатами медленно развивавшегося нового порядка вещей, следовательно, представляются средствами и орудиями вечного хода судеб, порождающего и уничтожающего миры, пользующегося то формой для выработки содержания, то содержанием для выработки формы…

Почти все основатели тайных обществ старались пользоваться для своих целей символами, гиероглифами и ложами масонов, и невинные игрушки этого тайного общества часто употреблялись во зло. Обряд принятия в члены, с клятвами и торжественностью, повышение из степени в степень, подчинение одних другим – все это привлекало в орден членов; символы и гиероглифы возбуждали в простаках и глупцах надежду получить за свои деньги знание важных тайн; ловкие люди, сластолюбцы и авантюристы искали и находили в ордене покровителей, протекцию, рекомендацию, светские удовольствия, приятность которых усиливалась замкнутостью для непосвященных. Скептик мог говорить в ложах свободнее, чем в простом светском обществе, где следила за ним государственная и церковная полиция. Люди, хотевшие пользоваться орденом для своих выгод, завлекали своих масонских братьев, придумывая формы строгого и слабого наблюдения, циннендорфства и розенкрейцерства, мартинизма, тамплиерства и т. д.

Принцы, графы, бароны, праздношататели и богачи искали в тайных обществах философского камня и приобретаемой без труда мудрости, – эти привилегированные в гражданском быту люди хотели получать и знание по привилегии… Люди, находящие слишком обременительным медленный, предписанный человеку Провидением путь к цели всех человеческих стремлений, посредством труда, усилий, мышления, всегда возлагали свою надежду на внезапное раскрытие тайны известных знаков и символов.

Сам Фридрих Великий, при окочании Силезской войны, еще принадлежал к ордену и вышел из него лишь незадолго перед Семилетней войной, в ту самую эпоху, когда начали злоупотреблять орденом для всяких обманов, и запретил посещать ложи своим министрам, бывшим членам ордена. Обманщики стали пользоваться ложами и тайнами масонов еще в 1760–1770 гг., и некоторые из этих людей приобрели огромное влияние на орден, имевший тогда множество членов… Мечтатели и плуты находили для себя большое удобство пользоваться для своих целей орденом, который, по своему устройству, только немногим посвященным давал ключ таинственного тумана… Так называемое масонство строгого наблюдения сделало многих немецких государей, баронов и графов орудиями и жертвами плутов; некоторые, например храбрый Фердинанд Брауншвейгский, не образумились и тогда, когда все обманщики, один за другим, были публично разоблачены.

Экс-иезуитам, замечает Шлоссер о том же предмете в другом месте, была очень приятна и полезна мечтательность, появившаяся тогда между протестантами, как реакция против легкомыслия энциклопедистов… Наклонность немецких и вообще северных натур сочинять себе очаровательные призраки в туманах фантазии и под суровым небом, при скудости и тяжести общественной жизни, создавать себе другую жизнь в мечте – эта наклонность, возведенная в философскую систему Лафатером, Клавдиусом, Гаманном и др., увлекала тогда все чувствительные немецкие натуры к мистическому сантиментализму.

Этой наклонностью добродушных немцев уноситься духом из страны рабства, повиновения и смирения, в которой живет их тело, в воздушные высоты фантазии, а не одним влиянием иезуитства и шарлатанства надобно объяснять тогдашнее фиглярство тайных обществ и мистически сантиментальный лунатизм многих модных писателей того времени»¹².

Глава II
Масонский ритуал

Развитие масонского ритуала шло параллельно с размножением систем: каждая имела свой обрядник, поэтому в последнем периоде масонства ритуалов было множество, и издания их представляют целую обширную литературу.

В трех первых степенях, сохранившихся по традиции и от английского масонства, ритуалы вообще довольно сходны, – в дальнейших степенях весьма разнообразны, хотя и в них господствует тот же мистико-символический стиль.

Мы скажем здесь несколько слов о первоначальной форме и дальнейшем развитии ритуала.

Гроссмейстер русских лож в семидесятых годах XVIII столетия Елагин, рассказывая о своих отношениях к английской Великой ложе, жалуется, что эта ложа «раздает одни токмо на постановление лож грамоты, повелевающие работать в первых трех иоанновских степенях, да и на сии работы письменно ничего не сообщает»¹³. Действительно, основной закон масонства запрещал каким бы то ни было способом изображать, писать, печатать и т. д. тайну общества, и потому старые ложи не печатали ритуалов и не сообщали их письменно, как это делали потом все новые системы. И если на деле существует много изданий английского и других ритуалов (такие издания начинаются уже с 1725 г.), то ложи утверждали, что все это были только так называемые изменнические издания, деланные людьми, предавшими тайну. Ложи отказывались от подобных изданий, даже иногда опровергали их, хотя новейшие историки сознаются, что опровержения были натянутые, что изменнические издания вообще передавали подробности ритуала достаточно верно и поэтому могут служить надежным историческим источником для изучения масонской старины.

В настоящем случае мы и обратимся к этим источникам. Хотя, к сожалению, нам доступна была только одна доля старых ритуалов, но это делает мало разницы для нашей цели – познакомиться с общим характером старого масонского ритуала.

Дело в том, что при самом основании Великой ложи английское масонство разделилось на две ветви – старых и новых масонов (Ancient and Modern Masons). История этого разделения до сих пор очень темна; но сущность его заключалась, кажется, в следующем. При своем основании (1717) Великая ложа не соединила в своем управлении всего количества лож, так что вне ее оставалось известное число братьев, рабочих-каменщиков, продолжавших свои прежние, масонские обычаи и составлявших ложи. Кроме того, сама Великая ложа, по-видимому, порождала недовольных: расширив общество каменщиков на лица, посторонние рабочему классу, а, напротив, часто принадлежавшие высшим сословиям, она ввела в общество известную привилегию, установила новые и почетные должности в своей среде, наконец, присвоила себе господствующее положение: подобные меры были почти неизбежны при реформе, но они нарушали равноправность лож и должны были возбуждать неудовольствие. Естественно, что вместе с этим изменением характера общества, с его централизацией и вступлением в него сильного нерабочего элемента, должно было утрачиваться и многое из самых обычаев: старые каменщики еще сберегали их и, по свидетельству Андерсона, могли с помощью этих старых обычаев понимать друг друга даже и без тех масонских знаков, какие были теперь приняты и освящены Великой ложей, – «и этих обычаев, – говорит Андерсон, – не могли угадать даже самые опытные и ученые люди, при всех своих стараниях, между тем как старым каменщикам не надо было даже и говорить, чтобы понять друг друга»… Но Великая ложа никак не хотела допускать раскола и не признавала этих каменщиков, которые между тем, опираясь на старые обычаи, с своей стороны принимали новых членов, и, по-видимому, в особенности из низшего и среднего класса. Великая ложа принимала против них свои меры и, наконец, чтобы совершенно закрыть для них вход в свое общество, произвела в своей практике некоторые, впрочем неважные, изменения. Противная партия ухватилась за этот случай, чтобы выдать себя за настоящих старых масонов, а Великую ложу с ее последователями назвала новыми. Название старых до известной степени было правильно, но в другом отношении и неправильно, потому что к расколу старых масонов присоединились потом и некоторые совершенно новые тенденции. Именно, нашелся ревностный масон, который составил для старых масонов законодательную книгу и поддержал их стремления к отделенности, резко нападая на Великую ложу: в самом законе нового еще не было, но зато у старых масонов явилась новая степень, или усовершенствование степени мастера, Royal-Arch, занесенная, как полагают, из главнейшего источника высших степеней – Франции. Это было уже чистое нововведение, где старые масоны вовсе не были верны старине. В 1772 г. старые масоны успели наконец утвердиться окончательно, когда гроссмейстером их собственной Великой ложи сделался в первый раз человек из высшей аристократии, герцог Атольский. Таким образом явились две Великие ложи, но главное влияние все-таки оставалось за Великой ложей 1717 г., той, которой старые масоны давали название новой: от нее, почти исключительно, распространялись ложи «английской системы» на континенте, между прочим и русские ложи, и за ней сохранился исторический авторитет. Две враждебные Великие ложи соединились наконец, после взаимных уступок, уже только в 1813 г.

Каждая из этих Великих лож представляет свои ритуалы в упомянутых изменнических изданиях. Ритуалы и обычаи собственной Великой ложи (1717) изложены в книге Причарда (Prichard Sam. Masonry dissected. Lond., 1730), у Престона (Preston Will. Illustrations of Masonry. Lond., 1772) и в более новом виде у Броуна (Browne I. The Master Key. Lond. 1794 и пр.) и др.

Ритуалы старых масонов в книгах: Jachin and Boaz, or an Authentic Key to the door of Free-Masonry, both ancient and modern, Lond. 1762, т. e.: «Иакин и Боаз, или подлинный ключ к двери франкмасонства, старого и нового»; The three distinct Knocks, or the Door of the most ancient Free-Masonry, opening to all Men, etc. 6-е изд. Lond, около 1767, т. е.: «Три сильных (или ясных, слышных) удара, или Дверь древнейшего франкмасонства, открывающаяся для всех людей» и др.

К сожалению, мы могли пользоваться только этими последними книгами и не имели под руками Причарда. Разница ритуалов, впрочем, не так значительна, как мы могли в этом убедиться по сличению с цитатами из ритуала Великой ложи в других книгах¹⁴. Для сравнения может служить также то, менее отчетливое, но, кажется, достоверное изложение английского ритуала, которое находится в книге «Масон без маски» (СПб., 1784); подлинник ее, под названием «Le Macon demasquй» etc., вышел в Лондоне в 1751 г. Заметим, наконец, что многие подробности сохраняются в этих разных ритуалах буквально сходно.

«Подлинный ключ» и «Три сильных удара», к которым мы присоединим указания Причарда, передают общие черты английского ритуала следующим образом¹⁵.

Человек, который хочет сделаться франкмасоном, должен познакомиться с членом какой-нибудь хорошей ложи, и этот последний предложит его кандидатом в следующем собрании. Брат, предлагающий нового члена, должен доставить ложе сведения о звании и качествах кандидата; братья рассуждают потом, может ли он быть принят, и в случае утвердительного решения принятие назначается в следующий же вечер.

Братья пунктуально собираются в назначенный час.

Число братьев, принадлежащих к ложе, не ограничено; но ложа вообще может составиться только тогда, когда в ней присутствуют мастер и необходимые должностные лица. В общераспространенной практике, трое сведущих братьев уже составляют ложу, пятеро составляют «справедливую», семеро – «совершенную» ложу.

При мастере состоят два главных должностных лица, старший и младший надзиратели (senior and junior Wardens), которые смотрят за соблюдением законов ложи и исполнением приказаний мастера. Надзиратели имеют своих помощников, старшего и младшего диакона (deacons); при них были, наконец, стюарды (stewards). В «Подлинном ключе» упоминаются диаконы, а стюардов нет. Диаконы составляли, кажется, исключительную принадлежность английских лож; но стюарты известны также в шведских, немецких ложах, а также и русских. Лонгинов (с. 96), кажется, принял это слово за собственное имя.

Когда братья соберутся, рассказывает «Подлинный ключ», мастер, два его ассистента, секретарь и казначей («хранитель сокровищ» в русских ритуалах) прежде всего надевают себе на шею голубые ленты треугольной формы: у мастера висит на ленте циркуль и линейка; ассистенты, старшие надзиратели, носят один циркуль.

На столе, за которым сидит мастер, ставятся свечи в виде треугольника, и в лучших ложах на подсвечниках бывают искусно вырезаны эмблематические фигуры.

У каждого брата надет белый кожаный передник (запон). Место мастера за столом, на востоке; перед ним лежит открытая Библия, на ней положен циркуль, концы которого покрыты lignum vitae, или наугольником. Старший и младший надзиратели находятся напротив него, на западе и юге. «На столе ставится также вино, пунш и проч., чтобы угощать братьев, которые занимают места по масонскому старшинству». Когда все братья сядут в таком порядке, мастер приступает к открытию ложи. Оно происходит таким способом.

Мастер спрашивает младшего диакона:

– Какая первая обязанность масона?

– Смотреть, чтобы ложа была покрыта.

– Исполните свою должность.

Младший диакон ударяет три раза в дверь, и покрыватель (tyler, собственно кровельщик: один из братьев, состоящий на страже у дверей) отвечает с другой стороны также тремя ударами. Диакон доносит об этом мастеру:

– Достопочтенный, ложа открыта.

Мастер. Скажите, где место младшего диакона в ложе?

Ответ. Позади старшего надзирателя или по его правую руку, если он позволит.

Мастер. В чем состоит ваша обязанность?

Ответ. Передавать поручения от старшего надзирателя младшему, чтобы они могли быть сообщены по ложе.

Таким же образом задаются вопросы старшему диакону: он отвечает, что его место позади мастера или по правую руку его, «если он позволит»; обязанность его состоит в том, чтобы передавать поручения от мастера к младшему надзирателю. Затем мастер делает вопрос об обязанностях младшего надзирателя; за него, из видов масонской скромности, отвечает сначала старший диакон (стоящий ниже младшего надзирателя), а потом уже сам младший надзиратель и т. д. Все это делается, по вероятным объяснениям комментаторов, для того, чтобы в конце экзамена, когда заходит речь об обязанностях мастера, за самого мастера мог отвечать другой, т. е. его подчиненный, старший надзиратель.

Мастер. Где место младшего надзирателя в ложе?

Диакон. На юге.

Мастер (к младшему надзирателю). Почему на юге?

Младший надзиратель. Чтобы можно было лучше наблюдать солнце, когда оно стоит прямо на полудне, – для того чтобы звать людей от работы к отдыху и смотреть, приходят ли они в должное время, чтобы мастер получал от этого удовольствие и прибыль.

Мастер. Где место старшего надзирателя в ложе?

Младший надзиратель. На западе.

Мастер (к старшему надзирателю). Какая ваша обязанность там, брат?

Старший надзиратель. Как солнце заходит на западе, чтобы окончить день, так и старший надзиратель стоит на западе, чтобы закрывать ложу, платить людям их заработок и отпускать их с работы.

Мастер. Где место мастера в ложе?

Старший надзиратель. На востоке.

Мастер. В чем его обязанность там?

Старший надзиратель. Как солнце всходит на востоке, чтобы открыть день, так мастер стоит на востоке, чтобы открыть свою ложу и поставить людей на работу.

Затем мастер снимает шляпу и объявляет ложу открытой следующими словами: «Эта ложа открыта во имя святого Иоанна; я запрещаю всякую брань, клятвы или шепот и все профанные разговоры, какого бы рода ни было, под не меньшим штрафом, чем какой положит большинство».

Мастер ударяет три раза о стол деревянным молотком и надевает шляпу; остальные братья остаются без шляп. Он спрашивает потом, готов ли к принятию джентльмен¹⁶, предложенный в прошлый раз, и, получив утвердительный ответ от брата, которому поручен кандидат¹⁷, посылает надзирателей приготовить его.

Обряды приема, описываемые «Подлинным ключом», повторяются вообще в масонских ритуалах весьма сходно, и две старые отрасли английских лож представляют особенно много этого сходства.

Кандидат помещается в особой комнате, довольно отдаленной от самой ложи, и оставляется там один. Оттуда его приводят в другую комнату, совершенно темную. Здесь спрашивают его: имеет ли он истинное желание быть принятым? Если он отвечает утвердительно, у него спрашивают его имя и звание; отбирают все металлические вещи, например пряжки, пуговицы, кольца и даже деньги; потом обнажают ему правое колено, на левую обутую ногу надевают туфлю, завязывают платком глаза и предоставляют его на несколько времени его размышлениям. Комната охраняется братьями.

Между тем в ложе братья приводят все в порядок, например, на полу ложи, в верхней части комнаты, рисуют мелом или углем символический чертеж или употребляют для этого тесемку и маленькие гвозди, «чтобы не пачкать пола»¹⁸; чертеж делается от востока к западу. Мастер стоит на востоке, на груди у него висит наугольник; Библия открыта на Евангелии от Иоанна, и три горящих свечи ставятся в чертеже на полу, в виде треугольника.

Должностные братья располагаются в известном порядке около мастера, потом на юге, западе и севере ложи; «бывший мастер», налево от настоящего мастера, стоит с солнцем, циркулем и связкой веревок около шеи¹⁹; старший надзиратель на западе, с отвесом, который висит у него на шее на ленте, и с колонкой, которая стоит на столе и имеет в длину около 29 дюймов; младший надзиратель на юге, на шее висит в разъяснении новопринятому его обязанностей и масонского учения; вероятно, более поздним изобретением является «брат ужаса» (frиre terrible, fьrchterlicher Bruder), имя которого показывает уже, что сущность его обязанности заключалась в том, чтобы хорошенько напугать нового масона.

у него отвес на ленте, в руке он держит колонку; секретарь на севере, с лежащими накрест перьями; старший и младший диаконы – каждый с черной палкой, на шее циркуль; хранитель сокровищ с ключом, висящим на шее. Остальные братья стоят во время церемонии кругом.

Когда все приготовления кончены, предлагающий стучит три раза в дверь ложи; мастер отвечает тремя ударами молотка, и младший надзиратель спрашивает: «Кто там?» Кандидат (научаемый провожатым) отвечает: «Человек, который желает иметь и просит участия в благах этой достопочтенной ложи, посвященной святому Иоанну, как это сделали до меня многие братья и товарищи». Тогда двери растворяются, старший и младший надзиратели или их помощники берут кандидата под руки и обводят его (все еще с завязанными глазами) три раза вокруг чертежа и, наконец, ставят на нижнем его конце, лицом к мастеру, и братья, став по обе стороны, поднимают шум, стуча в находящиеся на них атрибуты ордена.

Потом мастер, став за низкими креслами, спрашивает сам кандидата: имеет ли он желание сделаться каменщиком, и после утвердительного ответа говорит: «Покажите ему свет». У кандидата снимают с глаз платок, а братья в ту же минуту окружают его с обнаженными мечами в руках и направляют острия в грудь кандидата. (Масонский эффект, который, как замечает «Иакин и Боаз», производил впечатление на новичка, при оригинальности всей обстановки и после долгого ожидания с завязанными глазами.)

После того кандидата подводят, тремя особенными масонскими шагами, к скамейке, стоящей перед упомянутым чертежом. На скамье лежат линейка и циркуль, и один из братьев говорит кандидату так: «Вы вступаете теперь в почтенное общество, которое серьезнее и важнее, чем вы думаете. Оно не допускает ничего противного закону, религии и нравственности; оно не допускает также ничего противного обязанностям подданного; достопочтенный великий мастер объяснит вам остальное»²⁰.

После этих слов от кандидата требуют, чтобы он встал правым, т. е. обнаженным, коленом на скамью, и великий мастер спрашивает его: обещает ли он никому и никаким образом не выдавать масонской тайны, кроме брата в ложе и в присутствии великого мастера? – и, когда кандидат дает это обещание, ему расстегивают жилет и к обнаженной левой груди приставляют острие циркуля, который он сам держит в левой руке. Кандидат кладет правую руку на Евангелие, развернутое на чтении от святого Иоанна, и при этом произносит за мастером присягу.

Присяга состоит в обещании хранить и не выдавать ни под каким видом «никакой из тайных мистерий свободного каменщичества» (any of the secret Mysteries of Free-Masonry); далее в обещании, что новопринятый не будет изображать этой тайны никаким вообразимым способом – «ни писать, ни печатать, ни вырезывать, ни рисовать, ни красить или гравировать, ни подавать повода к тому, чтобы это случилось, ни на какой вещи под небесами, подвижной или неподвижной, на которой бы она могла быть прочитана или понята», – для того чтобы тайна не могла быть приобретена кем-нибудь незаконно. Все это обещается без всякого колебания, внутреннего умолчания и какой бы ни было увертки и под страхом такого наказания: «Пусть мне будет перерезана шея, язык вырван с корнем и зарыт в морском песке при низкой воде, за кабельтов расстояния от берега, где прилив и отлив проходят дважды в двадцать четыре часа»²¹.

Затем новопринятого члена научают ученическому знаку, прикосновению и слову, по которым «братья» узнают друг друга; потом научают его масонскому шагу, каким он должен подходить к мастеру по чертежу, сделанному на полу. «Этот чертеж, – рассказывает старый ритуал, – походит в некоторых ложах на большое здание, которое называется мозаиковым дворцом и рисуется с величайшей точностью. Рисуют также и другие фигуры: одна из них называется Laced Tuft (бахрома), а другая – усеянный звездами престол. Там представляется также перпендикулярная линия в виде каменщического инструмента, который называется обыкновенно отвесом; другая фигура представляет могилу Гирама, первого великого мастера, умершего три тысячи лет тому назад. Все эти фигуры объясняются новопринятому самым точным образом, и украшения или эмблемы ордена описываются с большой легкостью». После этого новопринятый обязан смыть на полу чертеж, если он сделан был мелом или углем. Затем кандидата уводят, возвращают ему все взятые у него вещи, и он, вернувшись, садится направо от мастера. Ему дают также запон (передник) и список лож.

После того братья поздравляют новопринятого и садятся к столу; мастер пьет за здоровье нового брата, последний произносит свои тосты, начинается так называемая «пальба», т. е. масонский пир, опять сопровождаемый известными масонскими приемами.

Церемония приема кончена. Кандидат считается «братом» и может участвовать в «работе». Он приобретает первую каменщическую степень, и «работу» этой степени мы увидим в так называемой «ученической лекции» (lecture), в том, что после называлось обыкновенно катехизисом. Сообщая эту лекцию, «Иакин и Боаз» замечает, что он приводит ее вполне, но что «новые каменщики» сокращают ее по крайней мере наполовину.

Не разбирая вопроса о том, кто был здесь вернее старому преданию, старые или новые масоны, заметим только, что оба эти ритуала несравненно больше позднейших открывают историческую перспективу масонского общества и его старых обычаев. «Подлинный ключ» нередко указывает разницу между прежним и нынешним и отмечает, как известные обряды исполнялись прежде и как исполняются теперь, и здесь, во всяком случае, еще сохранился отпечаток старины, который, естественно, сберегался на своей родной почве гораздо лучше, чем в других странах, где он становился простой заученой формулой. В старом ритуале мы опять находим те же черты, какие видели в «Конституциях» Андерсона: обрядовая беседа мастера с братьями еще носит следы рабочей практики, как в «Конституциях» еще ясен простой характер договора, заключенного между рабочими. В первоначальных формах ритуала сохранилось еще много простого и наивного, что превратилось потом в аффектацию и набор слов. Едва ли сомнительно, что в старых обрядах масонства продолжался народный цеховой обычай, и тайна «братской любви, помощи и верности» придавала ему нравственно-поэтический смысл. Этот смысл терялся больше и больше в позднейшем искусственном масонстве, и прежний наивный обряд превратился наконец в произвольную фантастическую церемонию, где нужно было употреблять всевозможные театральные уловки, чтобы производить действие на новопосвящаемого. Понятно, что если обычаи и символические обряды простых рабочих не могли в новом «масонском» обществе не потерять своей непосредственности, то и масонская «тайна», естественно, должна была получить совсем иной смысл. Новейшее масонство, выдумавшее высшие степени, эксплуатировало эту тайну в самых различных смыслах: или в виде заговора в пользу изгнанных Стюартов, или с рыцарскими (т. е. феодальными, юнкерскими) затеями, или с наклонностями клерикальными, т. е. иезуитско-обскурантными, или, наконец, в виде алхимии и нелепого колдовства. В этих случаях «тайну» знали только изобретатели новых степеней и ближайшие адепты, которым она доверялась; множество других членов ордена томились нетерпеливым стремлением узнать эту тайну, мучились в поисках ее, иногда находили, наконец, какую-нибудь из пошлых подложных «тайн», часто не удовлетворялись ею и начинали искать снова и т. д. Такова была история множества масонов в прошлом столетии. Старые английские ритуалы не знают этой фантастической тайны; здесь тайна является в форме простого секрета между членами цеха, связанными одной работой и одними нравственными правилами и обязательствами: братской любовью, помощью и верностью. Символы тайны – инструменты их ремесла; средства уверяться во взаимном знании тайны – известные слова и приемы, которые поэтому также составляют их тайну. Дальше этого не идет старый английский ритуал; он не дает никаких обещаний раскрывать таинства природы, научать секретам алхимии и магии, философского камня и жизненного элексира, духовидения и т. п.; одним словом, не впадает в ту пошлость, которая наполняет позднейшие ритуалы.

Лекции читаются таким образом²²:

Мастер. Брат, нет ли чего-нибудь между вами и мною?²³

Ответ. Есть, достопочтенный.

М. Что же такое брат?

О. Тайна.

М. Какая это тайна, брат?

О. Масонство, каменщичество²⁴.

М. Итак, вы, я полагаю, масон?

О. Таким меня считают и принимают братья и товарищи²⁵.

М. Скажите, прошу вас, каким человеком должен быть каменщик?

О. Это должен быть человек, родившийся от свободной женщины.

М. Где вы сначала готовились сделаться масоном?

О. В моем сердце.

М. Где вы готовились потом?

О. В одной комнате подле ложи.

М. Как вы были приготовляемы здесь?

О. Я не был ни раздет ни одет, ни босой ни обутый, с меня снят был всякий металл, я был с завязанными глазами, с веревкой на шее²⁶; тогда меня повели к дверям ложи в неподвижно-подвижном положении, под руку с другом, в котором я узнал потом своего брата.

М. Как вы могли знать, что тут была дверь, когда у вас были завязаны глаза?

О. Потому что я нашел сначала задержку, потом вход или допуск.

М. Как получили вы допуск?

О. Тремя сильными ударами.

М. Что вам сказано было изнутри?

О. «Кто там?»

М. И что вы отвечали, брат?

О. «Человек, который желает иметь и просит участия в благах (benefit) этой достопочтенной ложи, посвященной святому Иоанну, как это сделали до меня многие братья и товарищи».

М. Почему вы надеялись получить это участие?

О. Потому что я родился свободным и имею добрую славу.

М. Что сказали вам на это?

О. «Войдите».

М. Как вы вошли и по чем?

О. По острию меча, или копья, или другого военного оружия, которое приставили к моей обнаженной груди.

М. Что сказали вам после этого?

О. Меня спросили, не чувствую ли я чего?

М. Что вы отвечали?

О. «Я чувствую нечто, но видеть не могу ничего».

М. Вы рассказали мне, как вы были приняты; скажите теперь, кто принял вас?

О. Младший надзиратель.

М. Что он сделал с вами?

О. Он передал меня мастеру, который приказал мне стать на колени и получить благо молитвы.

Следует молитва, обращенная к Великому и Всеобщему архитектору (каменщику) мира и Строителю человека²⁷, о благословении для всех их предприятий, о том, чтобы новый друг стал их верным братом, чтобы им послана была милость и мир, чтобы, как он (т. е. друг) простирает руку на божественные слова писания, так бы простирал ее и на служение брату, «если только это не будет вредно ему или его семейству», и, наконец, чтобы они могли сделаться участниками Его божественной природы… Молитва заключается прошением о ниспослании всеобщей братской любви, чтобы масонство под Божьим благословением распространилось во всем мире и чтобы все соединились тогда как один человек.

Затем новый брат, по вопросам мастера, продолжает рассказ о приеме: «Когда я получил эту молитву, меня спросили, на кого я возлагаю свое упование; я отвечал: на Бога. Потом меня взяли за руку, и один брат сказал: «Встаньте и следуйте за вашим водителем и не бойтесь никакой опасности»²⁸. Меня провели три раза кругом ложи. Первое препятствие я встретил в спине младшего надзирателя на юге, я постучал в нее тремя ударами, как в дверь, он сказал: кто там? Я отвечал то же, что при двери (повторяется ответ). Второе сопротивление я встретил в спине старшего надзирателя на западе, где я повторил то же, что при двери (повторяется вопрос и ответ). Третье сопротивление встретил я в спине мастера на востоке, где я повторил то же. Мастер послал меня назад к старшему надзирателю на западе, чтобы получить наставления²⁹. Он велел мне сделать шаг на первую ступень прямоугольного продолговатого четырехугольника³⁰, причем левое колено было обнажено и согнуто, тело оставалось прямо, а правая нога составляла прямой угол, моя обнаженная правая рука лежала на Библии, на которой лежали наугольник и циркуль, а левая рука поддерживала ее; тогда я принес торжественное обязательство или присягу масона».

На вопрос мастера новопринятый встает и повторяет присягу. После того мастер произносит тост за сердце, которое скрывает, и язык, который никогда не рассказывает, и все братья принимают тост с известными обрядами.

Ученик по вопросам мастера отвечает снова: «Когда обязательство было принято, у меня спросили: чего я желаю всего больше? Я отвечал: быть приведенным к свету. Меня привели к свету мастер и остальные братья. Когда я был приведен к свету, то первые вещи, которые я увидел, были Библия, наугольник и циркуль; мне сказали, что они означают три великих светильника масонства (Lights in Masonry): это Библия, чтобы управлять и руководить нашей верой; наугольник, чтобы делать прямыми наши действия; циркуль, чтобы соединять нас в известных границах со всеми людьми, а особенно с братом. Потом мне показали три свечи, о которых сказали, что это три меньших светильника в масонстве; они представляют собой солнце, луну и мастера-масона, потому что солнце управляет днем, луна управляет ночью, а мастер-масон управляет, или по крайней мере должен бы был управлять, своей ложей³¹. Затем мастер взял меня за правую руку и дал мне прикосновение и слово новопринятого ученика».

Прикосновение, которым братья ученической степени узнают друг друга, состоит в том, что надо ногтем большого пальца правой руки прилагать к первому суставу правой руки брата. Слово есть Jachin, произносимое братьями раздельно и по очереди: первый говорит «Ja», второй «chin», первый «Ja-chin» – или же каждый говорит поочередно по одной букве слова, которое потом выговаривается вполне³². По Причарду, ученик должен знать и другое слово «Боаз». «Иакин и Боаз» были названия двух мифических столбов в Соломоновом храме, к которым относятся различные легенды, масонские и средневековые предания, вероятно послужившие источником или поводом для масонских. Наконец, знак ученической степени: надо правой рукой горизонтально провести у шеи.

Когда мастер испытает на примере, знает ли новопринятый прикосновение, слово и знак, новопринятый отвечает на новые вопросы: как он оделся снова по-прежнему, как принес мастеру и всем братьям благодарность за принятие в «постойное общество» (worthy society), как мастер, призвав его на «северо-восток ложи», подарил ему запон, «знак невинности, более старый, чем золотое руно или римский орел, и почетнее звезды и подвязки или какого бы то ни было другого ордена под солнцем»³³. Ответы продолжаются так: «Я сел потом по правую руку мастера, который показал мне инструменты принятого ученика: это были 24-дюймовый масштаб, наугольник и молот (common gavel, or setting maul). Наугольник служит мне, чтобы делать мою работу прямоугольной; 24-дюймовый масштаб, чтобы вымерять мою работу; молот – отсекать весь ненужный материал, чтобы можно было легко и верно наложить наугольник».

Мастер. Брат, так как мы не все работающие масоны (каменщики), то мы относим эти инструменты к нашей нравственной жизни, что мы называем одухотворением³⁴: объясните это.

Ученик. 24-дюймовый масштаб представляет 24 часа дня.

М. Как выделите их?

У. Шесть часов на работу, шесть часов на служение Богу, шесть часов на служение другу или брату, «сколько я имею возможности без вреда себе и своему семейству», и шесть часов для сна».

После того названные нами ритуалы излагают «доказательства (или основания, Reasons) ученика», состоящие в объяснении предыдущих символических действий, слов и предметов и в других подобных истолкованиях. Собственно говоря, это есть продолжение той же «лекции».

Ученик, опять по вопросам мастера, рассказывает: «Я был ни одетый ни раздетый, ни босой ни разутый и с веревкой на шее, потому что если бы я отступился и выбежал на улицу, то народ принял бы меня за сумасшедшего; если же бы увидел меня брат, то он воротил бы меня назад и позаботился бы, чтобы мне оказана была справедливость³⁵. Глаза были мне завязаны для того, чтобы мое сердце могло воспринять прежде, чем глаза могли увидеть, и еще потому, что, как я находился тогда во мраке (т. е. относительно тайны масонства), так я должен весь мир держать во мраке³⁶. Металл был отобран для того, чтобы я не принес в ложу ничего для нападения или для защиты; и еще потому, что так как я был беден и не имел денег, когда был сделан масоном, то это научило меня, что я должен помогать всем бедным и не имеющим денег братьям, насколько это для меня возможно. Три сильных удара в дверь означают известное изречение Писания: просите, и дастся вам; ищите и найдете; стучите, и вам отворят. К масонству это изречение применяется так: я искал в моей душе, я просил моего друга, я стучался, и дверь масонства открылась мне. Меч, копье или другое военное оружие было приставлено к моей обнаженной левой груди потому, что левая грудь всего ближе к сердцу, для того, чтобы это тем больше могло быть уколом для моей совести, как оружие кололо тогда мое тело. Меня обвели три раза³⁷ кругом ложи для того, чтобы все братья видели, что я должным образом приготовлен. После принятия в ученики мое левое колено было обнажено и согнуто, потому что левое колено есть слабейшая часть моего тела, как новопринятый ученик есть слабейшая часть масонства, в которое я только что вступил».

Затем братья снова пьют тосты. Дальше идут вопросы о ложе, о ее внутреннем составе, внешних украшениях и ее символическом смысле.

Ученик. Ложу составляет известное число масонов, которые соединились, чтобы вместе работать. Ложу составляют числа: три, пять, семь или одиннадцать³⁸. Три составляют ложу потому, что три Великих масона создали мир, так же как и это благородное произведение архитектуры, человека, которые так совершенны в своих пропорциях, что древние начинали свою архитектуру с тех же самых правил; и еще потому, что три великих масона были при строении Соломонова храма³⁹. Пять составляют ложу потому, что каждый человек одарен пятью чувствами, именно слухом, зрением, вкусом, обонянием и осязанием. В масонстве три из этих чувств имеют для меня великую важность, именно слух, зрение и осязание. Слух служит к тому, чтобы слышать слово; зрение – чтобы видеть знак; осязание – чтобы чувствовать прикосновение, так что я могу так же хорошо узнать брата в темноте, как при свете. Семь составляют ложу потому, что есть семь свободных наук, именно: грамматика, риторика, логика, арифметика, геометрия, музыка и астрономия. Грамматика учит меня писать и говорить на языке, которому я учусь, «по правилам первого, второго и третьего согласования». Риторика учит искусству говорить обо всяком предмете. Логика учит правильно рассуждать, чтобы тем отличать истину от заблуждения. Арифметика учит свойству чисел. Геометрия учит искусству измерять… Музыка учит свойствам тонов. Астрономия учит знанию небесных тел⁴⁰. Одиннадцать составляют ложу потому, что было одиннадцать патриархов, когда Иосиф был продан в Египет и считался погибшим; и еще потому, что было только одиннадцать апостолов, когда Иуда предал Христа.

Ложа имеет вид продолговатого, прямоугольного четверо-угольника⁴¹; длина ее от востока до запада; ширина от севера до юга; высота от земли до неба; глубина от поверхности земли до ее центра; глубина ложи простирается от поверхности земли до ее центра потому, что масонство универсально. Ложа расположена от востока к западу потому, что так расположены, или должны быть расположены, все церкви и часовни; и это потому, что Евангелие прежде всего возвещено на востоке и оттуда распространилось на запад. Ложу поддерживают три великих столба; они называются: мудрость, сила и красота. Столб мудрости представляет собой мастера на востоке. Столб силы – старший надзиратель на западе. Столб красоты – младший надзиратель на юге. Первое потому, что мастер дает рабочим наставления, чтобы они вели свое дело в должном стиле, с хорошей гармонией. Второе: как солнце заходит, чтобы окончить день, так старший надзиратель стоит на западе, чтобы выдавать рабочим их плату, что и составляет силу и опору всякой работы. Третье потому, что младший надзиратель стоит на юге в самый полдень (который и есть красота дня) сзывать рабочих для отдыха от работы и смотреть, чтобы они вовремя возвращались на работу, для того чтобы мастер получил от этого удовольствие и прибыль. Ложа поддерживается этими тремя столбами потому, что мудрость, сила и красота суть совершители (finisher) всех дел и без них ничто не может быть сделано. Это оттого, что мудрость придумывает, сила поддерживает, а красота украшает. Наша ложа имела покровом облачный небесный свод⁴² разных цветов; ветер масона дует прямо от востока к западу.

Мастер. Который час, брат?

Ответ. Самый полдень.

М. Созовите людей от работы для отдыха и смотрите, чтобы они вовремя воротились опять на работу.

Этим оканчивается масонская беседа; в заключение поется масонская песня, причем масоны становятся вокруг стола. При последнем стихе песни они берутся за руки следующим образом: человек, стоящий вправо, берет левую руку своего соседа правой рукой или стоящий влево берет правую руку своего соседа левой рукой – так составляется масонская цепь. Братья все поют в хоре, поднимая и опуская в такт руки и громко стуча ногами.

После того все говорят, о чем хотят, а мастер делает распоряжение об отдыхе.

На этом кончается изложение степени ученика в ритуале старых масонов.

В ритуале Великой ложи 1717 г., или новых масонов, изложенном у Броуна и Престона, мы находим еще некоторые черты, которые приведем вкратце, в дополнение символики и нравственного учения старого английского масонства.

В ритуале Великой ложи перед закрытием ложи приводятся еще другие подробности, и переданное сейчас описание ложи дополняется таким образом. Три столба, тосканского, дорического и коринфского ордена, представляют Соломона, Гирама, царя тирского, и Гирама-Абифа. Ложа покрыта многоцветным балдахином (небом), которого масоны надеются достигнуть по символической «лестнице Иакова». Она имеет три главные ступени: веру – в Христа, надежду – на спасение, любовь – ко всему человечеству! Эта лестница ведет к небу и утверждается на Библии. «Но любовь обнимает целое; кому свойственна эта добродетель в ее обширном смысле, о том мы говорим, что он достиг вершины своего призвания, или, говоря метафизически (sic), достиг того эфирного жилища, которое закрыто от глаз смертных звездною твердью и далее представляется эмблематически семью звездами, обозначающими семь принятых масонов» etc.

Дальше идет описание внутренности ложи. Внутри ложа состоит из украшений, принадлежностей и клейнодов. К первым относятся: мозаиковый пол (изображаемый на чертеже), «прекрасное основание масонской ложи, он представляет богатство творения и божественных благодеяний, так же как переменчивый и неизвестный ход жизни, и разнообразные внешние отношения людей, которые по рождению и могиле все равны»; пылающая звезда, напоминающая о подании десяти заповедей на Синае, о любящем и благом вездесущии Бога и т. д. Принадлежности ложи: Библия, чтобы управлять и руководить нашей верой и обязывать на ней новопринимаемого; циркуль и наугольник, чтобы управлять нашими действиями. Библия исходит от Бога для всех людей, как самое красноречивое объяснение его воли; циркуль относится к великому мастеру, как его отличие; наконец, наугольник принадлежит всему цеху… Наконец, ложа тщательно бережет и скрывает от профанов свои клейноды. Этих клейнодов – три подвижных и три неподвижных. Подвижные – наугольник, линейка и отвес, – собственно, это необходимые инструменты рабочего каменщика, а для масона это клейноды неоценимого достоинства по своему нравственному значению, потому что наугольник учит нравственности, линейка – равенству, а отвес – прямоте и чистосердечию во всю жизнь. Подвижными они называются потому, что колеблются, когда они висят на груди мастера и двоих надзирателей, и они движутся каждый раз в День святого Иоанна, а если нужно, и чаще. Неподвижные клейноды – чертежная доска для мастера, дикий камень для ученика, чтобы обделывать его и вырезать на нем знаки и нарезки, и совершенный, т. е. кубический, камень для опытного работника, чтобы пробовать на нем свои клейноды и приводить их в порядок. Они называются неподвижными потому, что всегда должны находиться перед глазами масона, как знак того, что они означают в нравственном смысле. Ложа, украшенная таким образом, посвящается вообще Соломону, как первому великому мастеру, а так как он был еврей, то теперь ложа посвящается святому Иоанну Крестителю и Иоанну Евангелисту.

Затем, в новом отделе, излагаются основные нравственные положения масонства. Мы приведем только некоторые черты. Масонство состоит из трех великих принципов: братской любви, помощи и верности (brother by Love, Reliet and Truth). Братская любовь смотрит на весь человеческий род как на одно семейство, в котором люди должны взаимно защищать, оказывать помощь и поддерживать друг друга. Помощь каждому нуждающемуся, особенно всякому масону, есть основание масонской дружбы и знакомств. Верность есть божественное свойство и основание масонской добродетели, почему лицемерие и обман масонам неизвестны, а чистосердечие и прямота составляют их отличительный характер, и сердце и язык каждого соединяются, чтобы содействовать благосостоянию другого и радоваться этому.

Отличительный характер масона есть добродетель, как высшее образование сердца, как чистота, гармония и настоящее равновесие склонностей, здоровье, крепость и красота души. Совершенство добродетели состоит в том, чтобы дать разуму его полную свободу, с радостной силой повиноваться велениям совести, в том, чтобы душевные движения, относящиеся к самозащищению, действовали с силой и постоянством; относящиеся к человеческому обществу – со справедливостью и, наконец, душевные движения частной жизни – с умеренностью.

Масоны называются свободными и принятыми (free and accepted), потому что они свободны (имеют взаимное право) для дружеских связей и должны быть свободны от пороков. В случае если бы не находилось человека с такими свойствами, они надеются наверно найти его «между наугольником и циркулем», потому что если они действуют по одному, то, конечно, они встретятся внутри другого⁴³ и т. д. В течение беседы, при главных ее пунктах, пьются тосты, например в память обоих святых Иоаннов, в честь масонских принципов и добродетелей и т. п.

В заключение, закрытие ложи совершается с такими же обрядовыми вопросами и ответами мастера и обоих надзирателей, с какими ложа открывалась.

Так кончилась «лекция ученика». Заметим, что в этой лекции (в ее первоначальной форме) первоначально и заключался весь ритуал и вся обрядность масонства, потому что, как доказывают новейшие исследования, степени товарища и мастера были уже позднейшим развитием основной темы старого обряда и первоначально вовсе не имели своих особых ритуалов, с которыми являются впоследствии.

Приведенные нами тексты, по всей вероятности, не представляют собой подлинного обряда собственных каменщиков, как он существовал в старые времена до Великой ложи. Можно легко предположить, что преобразователи масонства, расширившие смысл старого обычая людей одного ремесла до целого общественного учреждения, произвели и здесь обобщения, какие можно замечать в «Конституциях», – но за всем тем едва ли сомнительно, что первый старинный смысл и источник лекции есть именно обычай, легенда и мораль средневекового цеха. Ее символы, уподобления, нравственные правила, послужившие вспоследствии для целой системы масонской мистики, очевидно, шли первоначально не дальше того, что говорится в них прямо, в этом содержании было много светлых и человечных идей, которые могли получить более широкое значение и более возвышенные применения. Преобразователи только воспользовались этими формами.

Настоящий вид приведенного нами ритуала сохраняет черты старого содержания, во многих случаях, вероятно, буквально. Если мы сравним «Конституцию» и «лекцию», особенно первую, с такими памятниками, как отысканные масонскими историками «Уставы немецких каменотесов в Страсбурге» 1459 г. и другие подобные цеховые документы каменщиков XV и XVI вв., мы найдем в них весьма любопытные указания, подтверждающие их историческую связь. В этих уставах правила каменщиков изложены в чисто специальном цеховом смысле, и по сравнению с ними мы можем наглядно судить о том, насколько «Конституции» должны были сохранить старое содержание: здесь те же самые порядки, то же чиноначалие, те же отношения между людьми ремесла и те же заявления о дружелюбии. Как естественно в людях цеха являлась не только ремесленная, но и нравственная связь и солидарность, можно видеть из сравнения этих цехов с нашими артелями, даже в их нынешней форме. В «Постановлениях» артелей, напечатанных Н.В. Калачовым при его исследовании о русских артелях, мы не раз встретим тот же самый тон отношений и то же присутствие нравственных требований между членами общества. И здесь точно так же новик принимается в общество за поруками, как масон-кандидат должен быть представлен ручающимся за него братом; равные и справедливые отношения также выполняются между членами, от которых требуется верность и честность; артель точно так же имеет свой: суд над членами и приговаривает их ко взысканиям по общему приговору; точно так же членам артели предписывается доброе обращение; такая же заботливость о хорошей службе «господам хозяевам»; такое же обязательство «не возвышаться один перед другим старшинством или званием… не заводить ссор, удерживаться от непристойных выражений», «не заводить с артелью ни в каком случае никаких споров по судебным местам», наконец, старание вести всю работу «добропорядочно и дружелюбно, чтобы заслуживать доброе имя», одним словом, в том же роде, как мы читали в «Конституциях». К этому цеховому характеру отношений надобно только прибавить легенду и обрядность. А легенда в Средние века была таким общим спутником бытовой жизни, что присутствие ее здесь не требует особенных объяснений. Как отдельные местности, сословия, промыслы имели свои священные предания или своих патронов между святыми, так патрональная легенда была и у каменщиков. Особенная исключительность их общества, которая характеризуется ложею, строго закрытой для профана, будет очень понятна, если мы представим себе действительных каменщиков и действительные обряды религиозно настроенного цеха, строившего «церкви и часовни», и вместе цеха-монополиста, который питал обычную корпоративную гордость своим искусством и ревниво оберегал себя и от конкурентов, и от непосвященных. Некоторые из масонских историков думали, что универсальность масонства, о которой говорит ритуал в обеих редакциях, выражает собой благороднейший и самый широкий идеал космополитической любви к человечеству; мы полагали бы, что подобного рода «универсальность» могла быть понята и проведена в принцип разве только Андерсоном и Дезагюлье, но что если она и упоминалась у старых каменщиков, то скорее ограничивалась только всем составом цеха, который принимал чужестранных братьев и оказывал им дружелюбие и помощь. В таком смысле, например, «Конституции» говорят о каменщиках всех стран, как членах одного общества, как рабочих одного высокого ремесла. И точно так же, как в «Конституциях» помощь брату не обязательна сверх возможности, так и в «уставах» эта помощь всегда оговаривается наивно высказываемым условием «если это не будет вредно мне самому и моему семейству».

Что касается до формы этой лекции, здесь мы опять в Средних веках. Это – обыкновенная форма средневековой полународной и полукнижной «беседы», форма, которую мы встретим и в мифологической беседе бретонских друидов, и в «ученой» беседе Алькуина, и в тех народно-поэтических беседах о предметах религии и знания, какие мы находим и в старой русской письменности. Обрядность, естественно, привязывается к символам ремесла. Расширение ложи от земли до неба, от севера до юга и т. д., как идеальное представление высокого значения искусства масона, совершенно соответствует приемам народно-поэтической фантазии. Особенная обстоятельность присяги и оригинальность казней, которые призывает на себя масон за нарушение клятвы, также отражают в себе приемы народного вкуса. Но каменщики были вместе и люди ученые, и в «лекции», записанной в 60-х гг. XVIII столетия, эта наука представляется еще в виде trivium et quadrivium.

Итак, содержание каменщицких обрядов и учения было очень просто, наивно, но в нем было, однако, искреннее чувство дружелюбия и братской помощи. Поэтому реформа каменщичества, совершившаяся в Англии в начале XVIII в., могла иметь свой смысл: она хотела только развить национальный обычай и ввести его в высший слой общества, расширив при этом содержание старой цеховой поэзии до целой нравственной дисциплины…

Но чтобы кончить с этой стариной масонства, мы должны сообщить еще несколько подробностей. Мы сказали уже, что степень товарища и степень мастера были позднейшим распространением ритуала; но они уже вскоре стали существенной его принадлежностью. Здесь явились такие же или подобные обрядности приема, такие же лекции или катехизисы, только с новыми символическими толкованиями, а также и новыми словами, прикосновениями, знаками и т. д. Принятие в ученики и товарищи вскоре стало делаться даже в один вечер, потому, конечно, что в церемониях оставалось слишком много сходного⁴⁴. Впрочем, степень товарища сообщает уже некоторые указания на строение Соломонова храма, масонскую легенду, которую стали сообщать окончательно в степени мастера.

Об этой легенде надобно сказать несколько слов, потому что впоследствии она, в самых разнообразных редакциях, играла большую роль в ритуалах различных систем нового изобретения.

Заметим предварительно, что следующая здесь легенда о Гираме, или Адонираме, или Гирам-Абифе, главном мастере при строении Соломонова храма, воспользовалась некоторыми чертами из легенд о Соломоне и строении Иерусалимского храма, ходивших в христианской Европе Средних веков; но основной сюжет ее, вероятно, очень новый. Предания о Соломоновом храме, его великолепии, чудесных подробностях его строения, удивительном искусстве главного мастера, были чрезвычайно распространены в Средние века и, без сомнения, известны были также и старым каменщикам. Новейшие масоны, естественно, могли развить свою легенду на почве этих преданий, близких к специальности цеха. К Гираму относилось самое изобретение масонских слов и знаков. По масонскому рассказу, «Гирам, главный строитель Соломонова храма, имел столько рабочих, с которыми ему нужно было расплачиваться, что ему невозможно было знать их всех; поэтому каждой степени или классу рабочих он дал особенный знак и слово, по которым он легче мог различать их, чтобы платить им различное их жалованье». Эти слова и знаки и стали потом принадлежностями и тайными приметами различных масонских степеней. Составление легенды об убийстве Гирама масонские археологи относят, кажется, не раньше, как к XVII, если не к XVIII столетию. Сообщаемая нами редакция принадлежит к числу самых старых.

Когда товарищ «посвящается в мастера», то в «лекции» – таким же образом, как мы видели это в степени ученика, – рассказываются все подробности приема, к которым прибавляются потом новые действия и рассуждения. Новопринятый мастер рассказывает, как он получал обучение у старшего надзирателя мастерской ложи:

«Он сказал мне, что я представляю собой одного из величайших людей в мире, именно нашего великого мастера Ги-рама, который был убит при самом окончании (Соломонова) храма; и об его смерти рассказывают следующее.

Было первоначально пятнадцать товарищей, которые, видя, что храм почти окончен, и не получая мастерского слова, были в большом нетерпении и согласились вынудить его силой у своего мастера Гирама, – при первом случае, когда им удастся встретить его одного, – чтобы после им можно было считаться масонами в других странах и получать жалованье или прибыль мастера. Но прежде, чем они могли выполнить план, двенадцать из них отказались от него; остальные трое упорствовали и решились получить слово силой, если нельзя найти другого средства. Назывались они Jubela, Jubelo, Jubelum. В других вариантах этой мастерской легенды являются другие имена, конечно, столь же произвольные.

У Гирама был всегда обычай в полдень, как скоро людей позовут на отдых, идти в Sanctum sanctorum, или святая святых, приносить свою молитву истинному и живому Богу; тогда трое вышеупомянутых убийц стали у восточных, западных и южных дверей храма. На Севере не было входа, потому что лучи солнца никогда не падают с этой стороны.

Гирам, кончив свою молитву к Богу, пришел к восточной двери и встретил при ней Jubela, который решительным образом потребовал у него мастерского прикосновения. Гирам отвечал ему, что не в обычае требовать этого прикосновения таким тоном и что сам он получил его не так; Гирам прибавил, что он должен ждать и что время и терпение это сделают. Гирам сказал ему дальше, что не во власти его одного открыть это (прикосновение) и что может это сделать только в присутствии Соломона, царя израильского, и Гирама, царя тирского. Jubela, недовольный этим ответом, ударил его по шее 24-дюймовым масштабом (gauge). Гирам после этого поступка его побежал к южной двери храма, там встретил его Jubelo, который спросил у него мастерское прикосновение и слово таким же образом, как прежде Jubela; и, получив от своего мастера тот же самый ответ, Jubelo нанес ему жестокий удар наугольником в левую грудь, заставивший его покачнуться. Придя в себя, Гирам побежал к западной двери – единственное оставшееся средство уйти; но этот проход стерег Jubelum, который спросил его в том же смысле и, получив такой же ответ, нанес ему страшный удар по голове каменщицким молотом, что и причинило ему смерть».

В этом пункте церемонии принятия мастера, замечает «Иакин и Боаз», вы встречаете некоторую неожиданность;

младший надзиратель ударяет вас масштабом по шее; старший надзиратель вслед за тем наносит вам удар наугольником в левую грудь, и почти в ту же минуту мастер ударяет вас молотом. Так это бывает в большей части лож; и при этом нужно немало мужества, потому что удары бывают часто так жестоки, что бедный кандидат падает назад на пол; и чем больше бывает его страх при этом действии, тем больше удовольствие братьев. Этот обычай, замечает та же книга, слишком благоприятствует жестокости, и можно привести много примеров, что люди в этом положении просили на коленях, чтобы их выпустили на свободу, а другие как могли скорее спасались из ложи⁴⁵.

Возвращаемся к легенде и к церемонии:

«После того убийцы вынесли тело Гирама в западную дверь и скрыли его под мусором, до двенадцати часов следующей ночи, когда они, по уговору, сошлись и похоронили его на скате холма, в могиле в шесть футов глубины, вырытой от востока к западу»⁴⁶.

Затем, на вопрос мастера, что происходило дальше, ново-принимаемый рассказывает:

– Мне сказали, что я представлял одного из величайших людей в мире, т. е. нашего великого мастера Гирама.

Мастер. Благодарю вас, брат. Прошу вас, продолжайте.

О. Когда я лег на спину, мастер сказал мне, как Гирам был найден и каким образом трое злодеев были открыты. Именно: «Когда наш мастер Гирам не пришел по обыкновению смотреть рабочих, царь Соломон велел сделать строгие поиски; и когда они были бесплодны, то предположили, что Гирам умер. Когда двенадцать отставших товарищей услышали это известие, в них заговорила совесть: они пришли к Соломону с белыми запонами и перчатками, эмблемами их невинности, рассказали ему все, что знали об этом деле, и предложили свое содействие для отыскания трех других товарищей, которые скрылись. Они разделились на четыре партии: на восток, запад, север и юг, чтобы искать убийц. Когда один из двенадцати странствовал по морскому берегу близ Яффы, он, уставши, сел отдохнуть, но вскоре был встревожен следующими ужасными восклицаниями из-за обрыва скалы: „Ах, пусть бы мне перерезана была шея, язык вырван с корнем и зарыт в морском песке при низкой воде, за кабельтов расстояния от берега, где прилив и отлив проходит два раза в двадцать четыре часа, прежде чем я согласился на смерть нашего великого мастера Ги-рама“⁴⁷. – „Ах, – говорил другой, – пусть бы лучше у меня было вырвано сердце из-под моей обнаженной левой груди и отдано на пожрание коршунам, чем принять мне участие в смерти такого доброго мастера“⁴⁸. – „Но я ударил его сильнее вас обоих, – сказал третий, – и я убил его. Ах, пусть бы мое тело было разделено надвое и разбросано на юг и север, мои внутренности сожжены в пепел на юге и рассеяны по четырем ветрам земли, прежде чем я сделался причиной смерти нашего доброго мастера Гирама“⁴⁹. Товарищ, услышавши это, пошел искать двух своих спутников, и они вошли на скат скалы, взяли и связали убийц и привели к царю Соломону, перед которым они добровольно сознались в своей вине и просили смерти. Приговор, сделанный над ними, был тот самый, какой они выражали в жалобах своих на скале: Iubela была перерезана шея; сердце Iubelo было вырвано из-под его левой груди; а тело Iubelum было разделено надвое и брошено на юг и на север.

Когда казнь была совершена, царь Соломон послал за двенадцатью товарищами и просил их поднять тело Гирама, чтобы похоронить его торжественным образом в Sanctum Sanctorum. Так как Гирам умер, мастерское слово было потеряно. Товарищи, исполняя приказание Соломона, пошли и расчистили мусор и нашли своего мастера в искаженном состоянии, так как он лежал пятнадцать дней; при этом они с изумлением подняли руки над головами и сказали: „Господи Боже!“ Так как это было первое слово и первый знак⁵⁰, то царь Соломон принял их как великий знак мастера-масона и он употребляется теперь во всех ложах мастеров».

Опускаем несколько частных подробностей. Лекция мастера кончается вопросами о строении Соломонова храма, при котором не было употреблено никакого металла (почему у новопринимаемого и отбираются металлические вещи); дерево привозилось обделанное из ливанского леса, и звук металлического орудия не был слышен в храме.

Мастер. Почему y вас была снята обувь с обеих ног?

О. Потому что место, на котором я стоял, когда принят был в масоны, было священное⁵¹.

М. Что поддерживает вашу ложу?

О. Три столба.

М. Прошу вас, брат, скажите, как они называются?

О. Мудрость, сила и красота.

М. Что они представляют?

О. Трех великих мастеров: Соломона, царя израильского, Гирама, царя тирского, и Гирама-Абифа, который был убит тремя товарищами.

М. Участвовали ли эти три великих мастера в строении Соломонова храма?

О. Участвовали.

М. В чем состояло их дело?

О. Соломон доставлял содержание и плату рабочим; Ги-рам, царь тирский, доставлял материалы для строения, а Гирам-Абиф совершал дело и имел главный надзор за ним.

Так кончалась первоначальная легенда, которую стали сообщать в степени мастера. Три первые степени составляли полный цикл, в котором завершалась легенда и нравоучение.

Степени ученика, товарища и мастера представляли известную градацию, в которой и легенда и символическая мораль высказывались все полнее; в степени мастера и то и другое оканчивалось и мысль легенды, как полагают, состояла в нравоучении, что, исполняя свою обязанность, не должно бояться самой смерти. Дальнейших притязаний эта форма масонства не имела.

Но уже и эта первая форма масонства, принятая в Англии, не представляла собой подлинной старой формы каменщицкого обряда, потому что самая градация трех степеней, составляющая потом основной тип масонского ритуала, повышений и администрации, образовалась уже после открытия Великой ложи, в период 1734–1730 гг. Впоследствии, в новых образовавшихся системах масонства, на этих трех степенях еще наросла целая масса высших степеней; в самых иоанновских степенях также произошло много видоизменений; эти изменения и варианты, история которых, конечно, очень сложная, внесли наконец большое разнообразие и во внешние обряды, и в самое толкование масонского содержания. Мы ограничимся немногими замечаниями.

Когда ремесленные обычаи рабочей ложи при реформе 1717–1723 гг. получили для новых масонов только чисто иносказательный смысл, это уже открывало полный простор для символических истолкований. «Хозяин постройки» и «Строитель» (Builder), который сначала является только случайной аллегорией, потом становится постоянным термином; «работа» стала исключительным названием для нравственно-религиозных упражнений; рабочие инструменты, вся обстановка ложи превратились в масонские «украшения и клейноды» и получали все более и более широкие символические толкования, конечно, более или менее произвольные. И это было не только в новоизобретенных системах с высшими степенями, но и в самых ложах Англии. Книга Гучинсона (Spirit of Masonry, 1775), хотя и изданная с одобрением Великой ложи, представляет уже сильное развитие такой символики, которая, по-видимому, уже не всегда была ортодоксальна в старомасонском смысле. Рядом с этим нравственно-общественные идеи, с которых начало масонство, не всегда сохраняли свою чистоту, даже и в самой Англии. Например, старые «Конституции» говорят прямо о «всеобщей религии» – «той, в которой все люди согласны»; между тем позднейшее масонство исключает евреев, не говоря о магометанах, и впоследствии вопрос о допущении евреев был предметом долгих споров. Вместо деистических идей масонство становится на почву мистики… Правда, английские ложи никогда не доходили в мистическом направлении до тех нелепостей, какие мы указывали в континентальном масонстве, но тем не менее и здесь простота первого учреждения начинала теряться. Успех свободного каменщичества при его первом распространении в Европе был, вероятно, очень неожиданный, и это могло содействовать появлению фальшивых тенденций: масоны старались разработать мистическую сторону дела в том объеме, какой должен был соответствовать их высокому понятию о значении их общества, и, с другой стороны, представить достойную его историю. Начало этой истории, положенное Андерсоном, было развито до целого баснословного сказания о судьбе таинственной мудрости, сберегавшейся в среде избранных мужей с самого сотворения мира. И то и другое, т. е. мистицизм и историческое баснословие, мы видим уже в полном ходу в упомянутой книге Гучинсона. Другие ревнители пошли дальше, и уже с первого времени являются подделки масонских памятников, как, например, мнимый масонский катехизис Локка, который был даже принят в издание английских статутов и которому верит поэтому и Елагин; или как мнимая Йоркская конституция 926 г. и т. д. Отсутствие исторической критики и готовность верить всяким рассказам о древности ордена обеспечивали успех подделок и все больше и больше запутывали историю масонства.

Вместе с содержанием и самые формы каменщичества становились все более искусственными. Церемонии, описываемые в старейших ритуалах, еще довольно просты. Чем дальше, тем они делаются сложнее, изысканнее, театральнее. Темная комната, в которой прежде всего оставляется кандидат, в прежнее время была, кажется, просто комната с завешенными плотно окнами; впоследствии это – черная комната с черным столом, на котором лежит Библия и человеческий череп; потом в ней является целый скелет; потом – это скелет движущийся и т. д. В самой ложе украшения ее становятся все ухищреннее, эффектнее; чертеж на полу мелом превращается в целый «ковер», на котором рисуется множество символических изображений⁵²; «низкие кресла», за которыми становился в старину мастер при обряде принятия, впоследствии превращаются в «жертвенник», и перед ним совершалось даже нечто подобное церковным обрядам: у наших розенкрейцеров было миропомазание. Простое хождение новопринимаемого кругом ложи превращается в целое так называемое «путешествие», которое чем дальше, тем больше усложнялось; в старину новопринимаемый встречал в этом хождении только те «препятствия», какие находил в спинах братьев, на которых он натыкался с завязанными глазами, – впоследствии является целый ряд настоящих «испытаний»⁵³, которыми пробовали храбрость кандидата. В донесении Олсуфьева о масонах, при имп. Елизавете, это путешествие названо прямо «мытарствами». В позднейшее время, особенно во французских ложах, «путешествие» представляло для кандидата целый ряд мудреных задач, которые приходилось ему разрешать, – он должен был переходить через воду, прыгать через пропасти, брать в руки раскаленное железо, на него лил дождь, сыпался град, над ним гремел гром и т. п. В заключение, для придания масонской практике всевозможной эффектности, чтобы окончательно ошеломить и напугать кандидата, пущены были в ход всякие театральные уловки, оптические обманы, электрические машины, гальванические приборы, провалы и т. п.

Мы упомянем далее о различных ритуалах, какие существуют на русском языке и употреблялись в наших ложах. Значительная коллекция их находится в особенности в масонском собрании Московского музея; несколько экземпляров находится в Публичной библиотеке в Петербурге; несколько ритуалов, принадлежавших Елагину, гроссмейстеру русских лож при Екатерине, и находящихся в архиве Министерства иностранных дел, описано было Пекарским.

Глава III
Общие замечания о русском масонстве

В образовании и характере русских лож нельзя не заметить, с известными ограничениями, многие сходные черты с европейским масонством – как этого естественно ожидать по самой исключительности форм масонского общества. Читатель мог бы заметить некоторые черты этого сходства и по приведенной выше характеристике немецкого масонства у Шлоссера, если бы сравнил ее с тем, что мы знаем о нашем старом масонстве, – конечно, ограничив самые размеры явления, которые у нас, как ни были сами по себе необыкновенны для русских нравов, все-таки были очень тесны.

Общие причины распространения масонства, или, вообще, мечтательного мистицизма, в русском образованном обществе XVIII столетия лежат в самых условиях и характере нашего общественного развития со времен Петра Великого. Реформа стряхнула упорную неподвижность XVII в., и хотя сама не имела, собственно говоря, целью прямо возбудить общественную самодеятельность (потому что не давала обществу свободы выбора, а принуждала его идти по указанному направлению), но принесенный ею запас новых понятий не мог не оказать своего действия. Если только в обществе находились живые люди, искавшие развития, в их умах должны были пустить свой корень те идеи, которые выражались европейскими знаниями и европейскими формами быта, как бы их объем ни был ограничен в первое время. Русские люди теперь сами могли видеть европейскую жизнь и присматриваться к ее руководящим тенденциям, и просвещение, за которым Петр отправлялся сам в Европу и посылал своих подданных, не могло не прививать, хотя в некоторой степени, своего содержания и нравственного смысла. Одним из первых очевидных действий этого просвещения было возникновение литературы: в эпоху самого Петра ее почти не существовало; она почти вся состояла только из непосредственно нужных книг; Петр сам указывал, что надо перевести и напечатать, сам поправлял и составлял книги, – эта оригинальная литература похожа была на продолжение и объяснение указов. Но затем она является уже с признаками индивидуального характера: писатель выходит на литературное поприще по внутреннему побуждению и в первый раз выражает собой зарождающуюся общественную инициативу. Таковы были Кантемир, Ломоносов, Сумароков. Известно, что эта первая литературная деятельность в европейском стиле не осталась не замеченной обществом и, напротив, встретила особенное внимание со стороны наиболее образованных людей – несомненный знак, что в этом обществе совершались первые движения мысли и общественных интересов. Существенной чертой содержания этой литературы было стремление к просвещению, желание, чтоб отечество сделалось жилищем муз и наслаждалось плодами «насажденных» наук: писатели старались как можно скорее создать «российский Парнас», этот мифологический палладиум литературного образования, по тогдашним понятиям, и наполнить в отечественной литературе все принятые рубрики прозы и поэзии.

Все это было пылким, но еще очень неопределенным стремлением усвоить европейское образование, которое становилось перед обществом как неизбежный и могущественный авторитет. Неопределенность первых стремлений литературы выражала и неопределенность самых инстинктов общества, которые только мало-помалу и постепенно приобретали некоторую ясность и сознательность. Сатира Кантемира еще слишком отзывается преследованием официально указанных недостатков; но в сатире Сумарокова мы видим уже более самостоятельную попытку общества судить о своих вопросах. Нравственные понятия начинают образовываться независимо от подобных официальных указаний; и общество уже само начинает искать себе идеалов и руководящих идей.

Естественно, что при этом общественная мысль, уже с самых первых шагов, должна была натолкнуться на противоречие и препятствия.

Припоминая свойства нашей жизни и нравов в XVIII столетии, мы увидим, что для этой зарождающейся мысли представлялось здесь много явлений, вызывавших на протест. Понятия, внушаемые образованием, не могли мириться с теми мрачными сторонами быта, которыми так изобиловало наше XVIII столетие. Нравы, даже несколько отполированные европейскими формами, еще слишком часто носили на себе черты допетровского, полуазиатского быта, которые проявлялись одинаково и в приемах управления, и в частной жизни даже наиболее образованного высшего класса. Не входя в большие подробности, достаточно припомнить, что многие события Петровского времени, быстрые смены правительств в последующем периоде, крайний произвол администрации, судебное грабительство, невежество и дикость крепостных нравов – все это мало способствовало общественной и частной нравственности, а, прикрываясь лоском европейского образовании, становилось еще более вопиющим диссонансом. Между тем образование шло своим путем, и для лучших людей должен был представиться настоятельный вопрос: чем поправить это положение вещей, где искать средства против этих мрачных явлений, как разрешить противоречие? После Петра реформаторская деятельность правительства очень ослабела, иногда даже останавливалась вовсе, и обществу приходилось уже больше рассчитывать на свой собственный выбор средств и собственные усилия. Куда же обратился этот выбор?

Умственный запас и нравственные силы самого общества были еще слишком ограничены, чтобы оно вообще могло обойтись без чужой помощи в трудных задачах развития, и естественно, что и теперь, как при начале реформы, оно обратилось за этой помощью к европейским источникам. Из них почерпались первые знания, заимствовались цивилизованные обычаи, копировались формы администрации, и из них же стала теперь почерпаться литература, из них брало свою форму и начинавшееся брожение общественной мысли. В тесных границах и в слабой степени здесь повторялись те направления мысли, какие господствовали в тогдашней европейской литературе и общественной жизни. Известно, какие были в общих чертах эти направления. С одной стороны, это было постепенное развитие знания, усиление рационализма и рассудочной философии, стоявшие в связи с успехами точных наук и к концу столетия доходившие до положительного сенсуализма и до философии энциклопедистов; с другой стороны – мистика, которая в начале столетия питалась умствованиями, диспутациями и чудесами иезуитов и янсенистов по Франции или пиетизмом и его экзальтацией в Германии. Мистика в конце столетия почти вполне овладела (первоначально деистическим) масонским обществом и в заключение дошла до невообразимого тумана, фантазерства и шарлатанства, о которых мы говорили выше. Оба направления иногда странно перепутывались: мистик иногда питался широкими идеями свободного мышления, переделывая их на свой лад и поднимая спор против официальной церковности с помощью аргументов, указанных скептиками; и наоборот, светские люди, воспитанные на скептицизме, верили в мистические чудеса фантастов, вроде Сведенборга, или ловких шарлатанов, вроде Казановы или Калиостро, которые своим смелым и насмешливым обманом наказывали общество за недостаток серьезной мысли и знания. Но при всей коренной противоположности рационализма, или точного знания, и мистики, при всей ожесточенной борьбе, которая шла между обоими направлениями в литературе и общественной жизни, а наконец, и на широкой политической арене, оба направления имели то общее, что оба, каждое с своей точки зрения и своими способами, искали нравственного освобождения от гнетущих форм всемогущей официальной государственности и школьной теологии; оба искали средств против упадка общественной нравственности и для установления иных междучеловеческих отношений. Эти направления перешли слабым отголоском и в нашу собственную жизнь, перешли мало-помалу, часто почти незаметно для глаза, проникая в литературу и общество при каждом новом заимствовании, какими наше образование постоянно питалось в XVIII столетии. Ко второй половине этого века оба направления выразились и у нас весьма явственно, и мы видим их идущими параллельно, потому что оба они отвечали общественным потребностям и вкусам. Эти потребности и вкусы являлись в самой русской жизни, как следствие некоторой степени образования и как естественная реакция против тяжелой и неудовлетворявшей действительности; но вместе с чем они воспитывались и усиливались той самой пищей, какой искали в европейских источниках. Требования рационального знания уже имели свое выражение в Ломоносове, который был у нас представителем Вольфовой философии и положительного естествознания, – и известно, что это точное знание уже вызывало оппозицию доморощенных мистиков. При Екатерине II, когда общество в начале ее царствования заметно встрепенулось и оживилось, эти направления выказались уже гораздо определеннее: на одной стороне ясно обнаруживается живой интерес к французскому Просвещению и энциклопедистам, на другой – наклонность к отвлеченной религиозности и мистицизму; рассудочная философия и идеи о естественных правах и достоинстве человека находят себе место в «Наказе» – мистика и пиетизм открывают свою пропаганду в масонских ложах.

Чтобы ближе видеть, каким образом такая странная, темная, фантастическая, наконец, даже нелепая вещь, как масонство, могла овладеть умами с такой силой, и увлекать таких достойных людей, каковы, несомненно, были очень многие из русских масонов, – надо припомнить, что если оно открыло себе путь в европейское общество, то человек русского общества был еще беззащитнее против мистического тумана потому, что другое, более разумное, направление было очень слабо. Наше серьезное знание было вполне чужое, и русская мысль разрабатывала и усваивала его содержание только в той ограниченной мере, какую могла допустить незначительная степень ее зрелости. При русских условиях, при крайнем недостатке правильных средств образования эта зрелость вообще должна была приходить крайне медленно; кроме того, даже сильный ум, вооруженный всеми средствами существовавшей науки, едва ли был бы в состоянии сделать много при тогдашнем положении массы общества: общественная деятельность писателя не может принять больших размеров там, где его голосу приходится вопиять в пустыне; суровое правление нисколько не поощряло индивидуальных стремлений, когда они на шаг удалялись от предписанных рамок; число образованных людей было слишком ничтожно, чтобы они могли составить серьезное общественное мнение. Попытки просветительной деятельности высказывались только в самых невинных формах, робко и нерешительно, из страха перед людьми и вещами, с которыми шутить было нельзя. Понятно, что эти попытки были крайне бледны и недействительны: писатель и не помышлял о каком-нибудь систематическом проведении своей мысли, он даже и не привыкал к этой систематической мысли; из богатого источника западных литератур он пользовался немногими крохами, которые был в силах высказать в русской книге и применить к русской жизни; если он пытался иногда расширять свою точку зрения, он тотчас наталкивался на неодолимое препятствие, возвращавшее его назад… Императрица Екатерина сама отдавала дань западному просвещению, наполнив его идеями знаменитый «Наказ»; она переписывалась с Вольтером, любезно покровительствовала Дидро, переводила «Велизария» в то время, когда его запрещали в Париже, – но это не касалось русской литературы, и сущность ее зависимого и слабосильного характера изменилась мало. Общий уровень образования был все еще весьма невысок; у нас, правда, переводили энциклопедистов, но едва ли хорошо понимали их, и притом в перевод не попадали главнейшие произведения, которые могли бы оказывать влияние; наиболее смелый писатель, на котором видно их влияние, Радищев, кажется скорее чудаком, не отдававшим себе отчета в своих действиях, пожалуй, искренним и благородным мечтателем, чем серьезным или глубоким умом; комедия и сатира, «бичевавшая» недостатки общества, ратовали против госпожей Простаковой и Ворчалкиной и преследовали подьячих, – дальнейшие ранги остались нетронутыми, не только в печати, но, в большинстве случаев, вероятно, и в помышлении. С другой стороны, там, где писатель выходил из этого уровня, действительно, или даже только по-видимому, он встречал упомянутые препятствия и иногда платился за неосторожность; вспомним мелкие и крупные примеры Фонвизина, Княжнина, Новикова, Радищева… Мы вовсе не хотим унижать этим достоинства нашей литературы XVIII столетия, – она все-таки предпринимала полезные труды; мы не будем также и определять здесь, насколько ее слабость и недостатки были следствием слабости общественной и личной инициативы и насколько они были делом обстоятельств, для нас важно здесь только то заключение, не подлежащее спору, что все это литературное движение не могло дать идеям просвещения влияния и силы в мнениях общества. При ограниченности образовательных и литературных средств из всего содержания, которое наша литература могла бы извлекать из европейских источников и приобрести собственными усилиями, в результате для большинства оставалось темное сознание, почти только инстинкт неудовлетворенности существующими общественными отношениями и неясное стремление к чему-нибудь лучшему, к какому-нибудь идеалу в нравственных отношениях, и это желание, предоставленное самому себе, не довольно определившее свои общественные цели, не вооруженное достаточно против мистицизма, открыло свободную дорогу европейскому масонству, усвоило некоторые из его лучших сторон; но, к сожалению, в конце концов дало утвердиться у нас самым сомнительным его формам.

Глава IV
Первые ложи в России, 1731–1762 гг

Читатель, следивший за нашим изложением, вероятно, составил себе то понятие об историческом и общественном смысле масонства, которым до‡лжно руководиться при определении частных явлений его истории. Читатель, вероятно, заметил, что «масонство» могло иметь, в сущности, много различных значений; что хотя оно и представляло собой первоначально известные понятия религиозно-нравственные и общественные, но стало потом только общей формой, в которую могло вкладываться весьма различное содержание, и что характер этого нового содержания зависел от условий и свойств того общества, куда масонство находило доступ. Отсюда многоразличный характер масонских «систем», которые расплодились на европейском материке почти тотчас после перехода масонства из Англии: новые условия, встретившие английское масонство, произвели столько разных форм масонства, сколько того требовалось для разных направлений общественной мысли или для разных расчетов интриги. Таким образом произошли клермонтская и другие французские системы, тамплиерство, шведская система, циннендорфство, розенкрейцерство, система благотворительных рыцарей, иллюминатство, Эклектический союз и т. д. и т. д. Отражая на себе влияние различных обстоятельств, масонство настолько удалялось от своего первоначального смысла, что его первые «конституции» становились чистой формальностью или получали иной смысл и что из движения, первоначально прогрессивного и нравственно чистого, в последних своих вырождениях оно становилось гнездом и орудием обскурантизма, шарлатанства и низменной интриги. Таковы были в особенности формы масонства, развившиеся в последней четверти XVIII столетия под влияниями – прямыми или косвенными – иезуитства и реакции против «просвещения» своего века. Таким образом, рассматривая исторически масонское движение в известной стране и в известное время, мы прежде всего должны припоминать себе эту относительность его значения. Вносимое в известную общественную среду, оно сохраняло или теряло свой основной характер в той мере, насколько это допускалось или требовалось данными условиями общества, – так что в истории, например, наших лож мы из-за чужого собственно явления, перенесенного целиком из иностранных источников, имеем, однако, возможность следить за историческим ходом русского общества. В этом и состоит исторический интерес этого изучения.

Восходя к началу русского масонства, можно упомянуть о масонском предании, которое относило введение масонства в России ко временам Петра Великого, и именно приписывает его самому Петру: он будто бы принят был в масонство самим Кристофором Вреном (или Реном, Wren), знаменитым основателем нового английского масонства; первая ложа существовала будто бы в России еще в конце XVII столетия, – мастером стула был в ней Лефорт, первым надзирателем Гордон, а вторым сам Петр Великий. По другому рассказу, Петр вывез из своего путешествия (второго) в 1717 г. масонский статут и на его основании приказал открыть, или даже сам открыл, ложу в Кронштадте. Едва ли есть какая-нибудь возможность придавать историческую цену этому преданию, но оно не лишено интереса, как желание масонов осмыслить исторически свою деятельность в России и приурочить к масонским идеям преобразовательную деятельность Петра, которая была в России таким же нововведением в смысле цивилизации, каким масоны должны были считать и свое братство, и которая имела ту же патриотическую основу, какую они должны были приписывать и своему собственному делу. Имя Петра пользовалось уважением у наших масонов, они пели в честь его стихи, между прочим, «Песнь» Державина – это сочувствие к реформе и могло послужить основой для указанной легенды. Более достоверные исторические свидетельства позволяют относить основание масонства в России только к 1731 г. В этом году гроссмейстер лондонской Великой ложи лорд Ловель (Thomas Coke или Cooke, lord Lovell, гроссмейстер в период 17 марта 1731 – 19 апреля 1732 г.) назначил капитана Джона Филиппса провинциальным гроссмейстером России. В 1740 или 1741 г. провинциальным гроссмейстером для всей России назначен был известный генерал Яков Кейт (James Keith, 1696–1758), англичанин, вступивший в русскую службу в 1728 г. и потом, кажется в 1744 г., перешедший на службу в Пруссию, где он стал одним из славнейших сподвижников Фридриха Великого, – человек, отличавшийся, кроме военных талантов, оказанных им еще в России, высокими нравственными качествами. Назначение свое в русском масонстве он должен был получить от гроссмейстера английских лож, которым был тогда брат его, Джон Кейт, граф Кинтор (John Keith, earl of Kintore, гроссмейстер в период 27 апреля 1740 – 19 марта 1741 г.). Есть известие, что английская Великая ложа основала в 1731 г. в Москве первую ложу, которая держала свои собрания в великой тайне; по другим сведениям, Яков Кейт уже в 1734 г. или даже в 1732 г.

руководил в Петербурге масонской ложей. В русских источниках не осталось никаких сведений о деятельности Кейта в этом отношении; воспоминание о ней сохранилось только в одной масонской песне, указанной Ешевским в сборнике, напечатанном, без означения времени и места, в первой четверти XIX столетия. В этой песне Кейт вспоминается таким образом:

 
По нем (по Петре Великом) светом – озаренный
Кейт к россиянам прибег;
И усердьем воспаленный
Огнь священный здесь возжег,
Храм премудрости поставил⁵⁴,
Мысли и сердца исправил
И нас в братстве утвердил.
Кейт был образ той денницы,
Светлый коея восход
Светозарныя царицы
Возвещает в мир приход⁵⁵ и т. д.
 

Из этих известий о начале лож в России надо, кажется, заключить, что первоначальное масонство введено было прямо англичанами, которые внесли его в чужую страну для собственного употребления, точно так же, как они обыкновенно приносят с собой свои нравы и обычаи, и что масонство держалось исключительно или преимущественно между иностранцами, среди которых русские были только случайными или второстепенными членами лож. Но кроме англичан, вводителями масонства были, по-видимому, и немцы, которых уже и тогда было много в России, особливо в Петербурге. В самой Германии масонство уже в 1730-х гг. имело весьма много последователей, и есть основания думать, что во времена Анны Иоанновны и Бирона у немцев в Петербурге были и масонские ложи. О самом Кейте есть сведения, что он имел какие-то связи с немецкими ложами (именно в Гамбурге) еще до своего гроссмейстерства в России. В истории известной берлинской ложи Трех глобусов мы находим, что еще в период 1738–1744 гг. эта ложа имела деятельную корреспонденцию между прочим и с Петербургом. И много спустя, например в 70-х гг., иностранцы, особенно немцы, играли значительную роль в русских ложах, а за это раннее время их преобладание в ложах было еще более естественно. Имя Кейта в особенности сохранено масонским воспоминанием, вероятно, потому, что при нем масонство в первый раз проникло в собственно русские кружки.

По-видимому, уже вскоре масонство начало проникать и другими путями, не только через иностранцев, живших в Петербурге, но и через русских, которые сами вывозили его из-за границы.

К 1747 г. относится мало известное до сих пор дело о масонстве графа Николая Головина. Он служил волонтером в прусской службе, около этого времени вернулся из-за границы и в Петербурге призван был к А.И. Шувалову: ему объявлено было от имени императрицы (Елизаветы), что «хотя она довольные причины имеет о поступках его сумневаться», но по своему природному великодушию и милосердствуя к молодости Головина, надеется, что он впредь исправится, – и ему велено только уехать в Москву и быть скромнее. Его подозревали в исполнении каких-то поручений от прусского короля, Фридриха II, к его дипломатическому агенту в Петербурге, графу Варендорфу. На допросе Головина между прочим спросили, чтобы он без утайки объявил о своем вступлении в «фрамасонский орден», назвал, какие есть еще русские члены его и какие наблюдаются в нем законы или уставы; на что Головин отвечал: «Я, признаюсь, жил в этом ордене и знаю, что графы Захар да Иван Чернышевы в оном же ордене находятся, а более тайностей иных не знаю, как в печатной книге о фрамасонах показано». Какую он разумел печатную книгу, неизвестно.

Дальнейших сведений о том, где Головин вступил в орден или где вступили в него Чернышевы, в каком положении были тогда русские ложи, пока еще нет.

По некоторым известиям, упоминается под 1750 г. в Петербурге ложа Скромности (Zur Verschwiegenheit), неизвестно, русская или иностранная, скорее – последнее. В этой ложе Скромности датский министр барон Мальцан, принадлежавший к ложе Зоровавеля (Zorobabel zum Nordstern) в Копенгагене, принял двух братьев из Риги, фон-дер-Гейде и Цукербекера, которые затем в том же году основали ложу Северной звезды (Zum Nordstern) в Риге.

От царствования императрицы Елизаветы мы имеем еще один документ о русском масонстве, относимый довольно вероятно к 1756 г. Этот документ есть донесение о масонах, представленное по приказанию императрицы Михайлом Олсуфьевым графу А.И. Шувалову, управлявшему тогда тайной канцелярией. По-видимому, это было только полицейское дознание, которое не имело дальнейших последствий. Олсуфьев должен был показать о «масонской секте», «на чем оное основание свое имеет и кто именно всякого звания ей участники сообществу». На эти вопросы он между прочим доносил следующим образом (буквально): «Всякого звания чина людей, желающих ложа удостоить в разные времена, чрез случаи, изыскивая своих товарищей об оном выше реченных с ясными доказательствами уверить, что оное не что иное как ключ дружелюбия и братства, которое бессмертно во веки пребыть имеет, и тако нашедшихся их сообщества называемым просвещением оных удостаивает». Затем он, таким же слогом, описывает главнейшие обряды принятия и, наконец, перечисляет «участников общества». В его «реестре гранметрам и масонам» названо до тридцати пяти лиц, впрочем, без означения их масонских должностей. На первом плане, вероятно главным «гран-метром», он ставит Романа Иларионовича Воронцова (отец княгини Дашковой); затем «бригадир Александр Сумароков», известный писатель; офицеры кадетского корпуса: Мелиссино, Остервальд, Свистунов, Перфильев; дальше следуют разные более или менее аристократические имена, обозначенные местом их службы – в Преображенском и Семеновском полку, в конной гвардии, в Ингерманландском полку: это были – князь Михайло Дашков, Федор Мамонов, князь Мих. Щербатов, трое князей Голицыных, «капитана Волкова двое детей», князь Сергей Трубецкой, Иван Болтин, Николай Апраксин, князь Семен Мещерский, Петр Бутурлин, камер-паж Петерсон и др. Наконец, упомянуто несколько музыкантов, танцмейстер кадетского корпуса Пеле и купец Миллер. Эти имена дают возможность составить понятие о кружке, в котором масонство находило своих прозелитов. Заметим прежде всего имена офицеров кадетского корпуса. В 50-х годах XVIII столетия кадетский корпус был одним из приютов молодого русского просвещения. Здесь находили себе место литературные интересы; здесь до 1752 г., когда явился в Петербурге известный Волков с своей ярославской труппой, существовал театр, в котором кадеты и офицеры разыгрывали французские пьесы, трагедии и комедии Сумарокова. Эти актеры играли в самом корпусе, в придворном театре и в комнатах самой императрицы, и в числе лучших из этих артистов были: фельдфебель Мелиссино, кажется, Петр Иванович, впоследствии артиллерийский генерал, имевший и большую масонскую известность, и сержант Остервальд, оба упомянутые в «реестре» масонов у Олсуфьева. Свистунов есть, конечно, тот Петр Семенович Свистунов, генерал, о котором упоминает впоследствии Новиков в своем словаре русских писателей, называя его человеком «разумным, ученым и искусным»; Перфильев – тот, имя которого осталось в сочинениях Державина. Затем здесь же мы находим известные впоследствии имена историков – князя Михаила Щербатова и Болтина; имя Федора Мамонова было также известно несколько позже в литературе… Одним словом, масонство является в кружке, в котором русская литература и просвещение, только что вступавшие в общественную жизнь, находили своих первых друзей. Сумароков был тогда уже не молод (род. 1718); но в кружке офицеров, сержантов и т. д. было, без сомнения, много молодежи, всегда восприимчивой к нравственным влияниям и новым понятиям… Граф Роман Воронцов и много лет спустя оставался в числе главных деятелей и начальников русского масонства.

В это Елизаветинское время, без сомнения, вступил в масонство Елагин, впоследствии великий провинциальный мастер русских лож. В своей записке о масонстве он упоминает, что вступил в общество свободных каменщиков «с самых юных лет» (он род. в 1725, ум. в 1796) и что ложи в это время имели уже своих членов из числа высших государственных сановников. Внутреннее состояние лож того времени не удовлетворяло Елагина, когда он судил о нем с своей позднейшей точки зрения и когда он писал свою записку. По словам его, в общество масонов увлекли его – «любопытство и тщеславие, да узнаю таинство, находящееся, как сказывали, между ими, тщеславие, да буду хотя на минуту в равенстве с такими людьми, кои в общежитии знамениты, и чинами и достоинствами и знаками от меня удалены суть, ибо нескромность братьев предварительно все сие мне благовестила… Содействовала к тому и лестная надежда, не могу ли чрез братство достать в вельможах покровителей и друзей, могущих споспешествовать счастию моему… С таким предубеждением препроводил я многие годы в искании в ложах и света обетованного и равенства мнимого: но ни того, ни другого, ниже какие пользы не нашел, колико ни старался». Самые работы ложи он считал игрушкой; вельможи оказались и здесь теми же вельможами. «Сего ради, – продолжает Елагин, – по долгом старании, не приобрел я из тогдашних работ наших ни тени какого-либо учения, ниже преподаяний нравственных, а видел токмо единые предметы, неудобь постижимые, обряды странные, действия почти безрассудные; и слышал символы нерассудительные, катехизы, уму не соответствующие; повести, общему о мире повествованию прекословные; объяснения темные и здравому рассудку противные, которые или нехотевшими, или незнающими мастерами без всякого вкуса и сладкоречия преподавались». Впоследствии он изменил свои мнения о масонстве, стал считать его великим знанием и усвоил себе эти «катехизы, уму не соответствующие» и «повести, общему о мире повествованию прекословные», – но, во всяком случае, его известие должно указывать, что состояние лож было не вполне удовлетворительное. Работа каменщиков, вероятно, действительно шла не совсем удачно, и, вероятно, многие мастера умели только «со степенным видом в открытой ложе шутить, и при торжественной вечери за трапезою несогласным воплем не понятные реветь песни и на счет ближнего хорошим упиваться вином, да начатое Минерве служение окончится празднеством Бахусу».

Впоследствии Новиков также не был доволен обычным масонством, потому что в нем «хотя и делались объяснения по градусам на нравственность и самопознание, но они были весьма недостаточны и натянуты». Дело пошло удачнее только впоследствии, когда во главе лож стали убежденные в своем деле.

У Елагина после первого увлечения ложами наступил период вольнодумства; но потом он стал усиленнее трудиться над уразумением масонства и тогда, наконец, уверился в нем. Он «стал искать знакомства с людьми состаревшимися в масонстве, и не пропускал почти ни единого из чужестранных братов к нам приезжавших» и проч. Этот новый период исканий Елагина относится не позже как к 60-м гг., потому что в 1772 г. он уже был столь ревностным и знающим масоном, что на его долю выпало гроссмейстерство в русских ложах, – а следовательно, люди, «состаревшиеся» в масонстве, были, во всяком случае, люди начала царствования Елизаветы, если еще не времен императрицы Анны. Кто они были и что узнал от них Елагин, из его записок не видно.

Масонство не долго могло сохраняться в тайне; о нем скоро узнали и правительство и общество. Попятно, что и то и другое должны были отнестись к нему весьма неблагосклонно. Масонство было странным нововведением; оно заявляло какие-то свои особенные правила, совершало какие-то обряды, выделялось в тесно связанное и таинственное братство. Его нравственная задача была мало понятна, и его таинственность возбуждала подозрения. Правительство, которому были совершенно непривычны подобные затеи в обществе, уже с этого времени заподозрило масонов и вело за ними тайный надзор. В массе общества, которая у нас в подобных случаях всегда слишком легко поддавалась диким инстинктам, масоны уже тогда приобрели репутацию еретиков и отступников и возбуждали тот нелепый страх и вместе озлобление, память о которых осталась в слове «фармазон», обогатившем тогда русский язык и долго после служившем для обозначения всякого безбожия и вольнодумства, – пока не были изобретены другие слова той же силы и такого же количества смысла.

Ешевский, в одной из своих статей о масонах, приводит отрывки из силлабических виршей, под названием «Изъяснение несколько известного проклятого сборища франкмасонских дел», – которые принадлежат, очевидно, этой первой эпохе масонства и могут служить образчиком того, как относилось к масонам большинство. Вирши наполнены самыми нелепыми обвинениями против масонов и проникнуты крайним ожесточением против «Антихристовых рабов». Вот для примера:

 
Проявились недавно в Руссии франмасоны
И творят почти явно демонски законы,
Нудятся коварно плесть различны манеры,
Чтоб к Антихристу привесть от Христовы веры и т. д.
 

Обряды принятия в общество изображаются так:

 
К начальнику своего общества приводят,
Потом в темны от него покои заводят,
Где хотяй в сей секте быть терпит разны страсти,
От которых, говорят, есть не без напасти.
Выбегают отвсюду, рвут тело щипцами,
Дробят его все уды шпаги и ножами.
Встают мертвы из гробов, зубами скрежещут,
Мурины, видя сей лов, все руками плещут…
 

Под «муринами» автор разумеет дьяволов. Самое значение франкмасонства объясняется следующим образом:

 
Что же значит такое масон по-французски?
Не иное что другое, вольный каменщик по-русски.
Каменщиком зваться вам, масоны, прилично.
Вы беззакония храм мазали отлично,
Любодейства Вавилон, град всякия скверны,
В коем Антихристу трон, яко рабы верны,
Устрояете, и в нем берете надежду
Всякия утехи в нем получить одежду.
 

Какая рука могла начертать эти вирши, можно догадываться по их форме: но содержание их занимало и нравилось и в других слоях общества – в рукописи этого «Изъяснения» замечено, что эти стихи списаны (в 1765 г.) у полковника Тобольского пехотного полка Безпалова. Известно, что Державин также смотрел на масонов крайне неодобрительно и посильно вооружал против них свою музу.

Есть свидетельства о том, что при Елизавете ложи принуждены были собираться весьма скрытно, и, вероятно, не только из опасения правительственных преследований, но и вообще из опасения мнений, господствовавших в массе и считавших масонство делом совершенно безбожным и законопреступным. Образчик этих мнений мы находим, между прочим, в записках Державина. Наскучив своею солдатскою службой и желая учиться, Державин (кажется, в 1763 г.) решился идти к И.И. Шувалову, который собирался тогда за границу и хотел просить его, чтобы тот взял его с собою в чужие края. Но дело не состоялось по следующей причине. Державин уже утвердился в своем намерении, «но как дошло сие до тетки его (Державина, который говорит о себе в третьем лице)… жившей тогда в Москве в своем доме… женщины по природе умной и благочестивой, но по тогдашнему веку не просвещенной, считающей появившихся тогда в Москве масонов отступниками от веры, еретиками, богохульниками, преданными Антихристу, о которых разглашали невероятные басни, что они заочно за несколько тысяч верст неприятелей своих умерщвляют и тому подобные бредни, а Шувалова признали за их главного начальника; то она ему, как племяннику своему, порученному от матери, и дала страшную нагонку, запретя накрепко ходить к Шувалову»… Благочестивый ужас тетки Державина весьма наглядно выражает понятия тогдашних людей старого века, крайне недоверчивых ко всякой, особенно иностранной, новизне, удалявшей от преданий старого благочестия. Басня о том, как масоны умерщвляют своих отсутствующих врагов, была, кажется, довольно распространена, как и вообще понятие об отступничестве и еретичестве масонов; та же басня, вместе с другими подобными подробностями, повторяется в упомянутом силлабическом обличении «сборища франкмасонских дел». Описывая всякие его ужасы, автор обличения указывает на невозможность или большую опасность выхода из сборища. По словам его, в обществе остается портрет каждого члена, и посредством его масоны всегда могут погубить отступника:

 
Многие тому примеры, говорят, бывали,
Которые от сея веры отстать пожелали,
Но из оных никого живых нет на свете;
Бить стоит смерть в его и живом портрете,
Который лишь поранят пулей из пистолета,
В тот час увянет и лишится света.
 

Мы уже замечали в другом месте, что эти силлабические обличения всего скорее должны были выйти из среды духовенства, но что они имели, конечно, своих читателей и в другой публике. А духовенство уже давно относилось к масонству недружелюбно. Проповедники времен императрицы Елизаветы, восставая задним числом против иноземцев, владычествовавших в России при Бироне, и призывая кару на людей, изменивших прародительским уставам, осыпали этих иноземцев и их угодников всевозможными обвинениями, восставали против этих «скотоподобных, безбожных атеистов, отступников, раскольников, армян» и против «нрава и ума эпикурейского и фреймасонского»⁵⁶.

В числе рукописей Царского (№ 708), принадлежащих теперь графу А.С. Уварову, находится рукопись XVIII в. под названием «Ответ масонам», вышедший, вероятно, из того же источника, как и упомянутое «Изъяснение». В начале рукописи говорится между прочим: «Писал о франкмасонах бывший проповедник слова Божия, Троицы Сергиевы лавры архимандрит Гедеон, и сие напечатано в неделю третию поста в поучении; а после него не слышится более обличения от пастырей, а секта оных масонов умножается, и философы Вольтер и Руссо величаются». Этот Гедеон, архимандрит Троицкой лавры, есть, конечно, известный проповедник двора императрицы Елизаветы Гедеон Криновский; но в собрании его проповедей (1755–1759) мы не нашли упоминаемых здесь обличений⁵⁷. «Ответ» состоит из опровержения двух книжек, вероятно ходивших тогда в рукописи, под названием «Белый масон» и «Защитник масонские секты», о которых мы также пока не имеем никаких сведений.

У меня находится рукописный отрывок масонского ритуала, писанный, кажется, еще в XVIII столетии и к которому другой рукой приписано следующее заглавие: «Катехизис масонов, верующих во Антихриста, в диавола и сатану»; в конце его прибавлено соответственное обличение этой веры. В этом заглавии и обличении повторяется старое понятие о безбожности масонского общества.

Эти указания несколько определяют положение русского масонства при Елизавете, когда полицейский надзор и вражда людей старого века, вероятно, стесняли масонов и заставляли их скрываться. По свидетельству Бёбера (впоследствии гроссмейстера в русских ложах Александровского времени), «при императрице Елизавете масонство начало больше распространяться в России (чем прежде); но члены его так опасались за себя и за свое хорошее дело, что собирались только изредка и совершенно втихомолку, и не в обыкновенном помещении, а иногда даже на чердаке отдаленного большого дома. Тем не менее братья, еще жившие в мое время, уверяли меня, что никогда не было больше ревности к делу и больше единодушия, как в этой Ecclesia pressa (гонимой церкви)». Надобно думать, что это известие о гонениях на масонство имело свои основания; но гонения или не были очень сильны, или со временем прекратились, – потому что, по рассказам Елагина, надо предположить еще в царствование Елизаветы существование правильных лож, и, кроме того, в одной печатной масонской речи на немецком языке, сохранившейся от 1758 г., говорится даже о благосклонности (т. е., вероятно, терпимости) императрицы к масонству. Немецкий оратор ложи выражает радость, что масоны наслаждаются «счастливейшим спокойствием» под скипетром императрицы; что «великая Елизавета, украшенная божественными качествами», оказывает и им свою милость и т. д.

Затем о временах Петра III есть известия, что Петр III подарил дом петербургской ложе Постоянства (Zur Bestдndigkeit), где мастером стула был консул Селли; и что сам император занимался масонскими работами в Ораниенбауме.

В наших источниках еще не нашлось прямых данных об этом предмете, но существование масонской ложи в ближайшей обстановке Петра III вполне подтверждается одной запиской, находящейся в Государственном архиве и относящейся к первым дням царствования Екатерины II. Эта записка, писанная в виде доклада императрице каким-то малороссом, вероятно из духовных, на ломаном русском языке, заключает в себе, во-первых, ходатайство о том, чтобы именным указом велено было представлять доклады о всех духовных и церковных делах духовнику и чтобы самый синод не мог мимо его утруждать императрицу; во-вторых, о том, чтобы взят был под караул Преображенского полка протопоп Андрей, «как подозрительный человек, масон и явный злодей церкви святой», потому что бывшему государю он, «ругая предания св. Отцов», разрешал во все посты есть мясо, за что ему обещано было место духовника и синодального члена; и, в-третьих, о том, чтобы был допрошен Волков, известный любимец Петра III. «Волкова, – говорит записка, – яко масона, допросить; это при бывшем государе в имеющемся в Арамбове (т. е. Ораниенбауме) ложе масонском с ним был и в чем богопротивное той секты действо состоит и где масонские печатные книги; уповательно он и обо всех такой секты участниках известен».

Царствование императрицы Екатерины, открывшее в своем начале новый простор для умственных и нравственных интересов, должно было благоприятствовать и распространению ордена. Впрочем, первые годы этого царствования до сих пор остаются также неясны; доступные до сих пор сведения коротки и запутанны, и в дальнейшем нашем изложении мы не беремся пока связывать их в последовательный рассказ и хотели только привести вкратце известные данные и указать некоторые еще неизвестные факты и требующие разъяснения пробелы.

Масонство продолжало развиваться в Петербурге, вероятно, при посредстве новых пришельцев или сношений с заграничными ложами; но в то же время являются и русские в иностранных ложах, занимают в них более или менее важное положение, – без сомнения, они играли роль и в распространении масонства в самой России. Эти связи повлекли за собой и введение новых масонских «систем», которые развились после перехода масонства из Англии в континентальную Европу. Сношения с иностранными ложами легко могли сообщать русским ложам эти новейшие усовершенствования ордена. Многое шло через личные усилия иностранных пропагандистов или самих русских искателей, каковы были, например, русские друзья Сен-Мартена, Воронцов, Голицыны, Кошелев, Репнин, масоны новиковского кружка и проч.

В каком же виде пришло масонство к нам? При Филиппсе или Кейте в нем, конечно, еще не было больших прикрас, которые развиваются в содержании и формах масонства уже несколько позднее. Но тем не менее эти прикрасы появились и у нас, вероятно, довольно скоро. Единственное, что известно теперь о внешней обрядности старых русских лож, заключается в упомянутом донесении Олсуфьева (около 1756 г.). По словам его, «палата», в которой кандидат ожидал принятия, обивалась черным сукном с раскинутыми по нем белыми цветами «во образе звездам»; стол также покрыт черным сукном, и на нем «мертвая голова», с обнаженной шпагой и заряженным пистолетом; огонь из комнаты выносят, «а оная мертвая голова, вделаная на пружинах, имеет движение, и так до оного (кандидата?) касается». Кандидата вводят в ложу обыкновенным порядком, с завязанными глазами; мастер (гранметр) сидит за столом, покрытым пунцовым бархатом, «на столе обнаженная шпага и циркуль, и оной стол именуется престол»; чертеж заменяется клеенкой с изображением Соломонова храма. Мастер велит новопринимаемого «предать трем мытарствам»: его обводят два раза вокруг ложи с зажженными свечами, «с употреблением притом сильном ветре и в воздухе огня» (sic), потом вводят его на особую для того приготовленную гору, чтобы скинуть его с горы, что и исполняется. Затем следует присяга с приложением Соломоновой печати и другими странными обрядами, например целованием у гранметра левой ноги три раза. Относительно символов донесение говорит, что ложа имеет три светила:

«первое светило гранметр, второе – небо, третье – звезды, а у оного ж гранметра в подножие луна и т. д.».

Изложение донесения вообще очень бессвязно и запутанно; доноситель, вероятно, многого не понял или передал не верно. Но, во всяком случае, из донесения видно, что в обрядах уже не было той простоты, которую мы видели в старом английском ритуале, и что новейшие усовершенствования вошли в значительной степени. Заметим, впрочем, что до сих пор еще не определено, какого рода была ложа, описанная Олсуфьевым, в которой «гранметром» был Роман Илларионович Воронцов. Если это и не была ложа какой-нибудь из французских систем, то могла быть по крайней мере ложа, обряды которой были переделаны по французским образцам.

Глава V
Времена Екатерины II. – Высшие степени. – Клерикат. – Система Мелиссино. – Тамплиерство. – Система Циннендорфа. – Новое утверждение английских лож. – Соединение елагинских и рейхелевских лож

Положение масонства в первые годы царствования Екатерины II очень неясно. Есть только отрывочные и не полные сведения. Так, в бумагах И.П. Елагина, находящихся в Государственном архиве, остались документы, указывающие, что в Петербурге существовала тогда ложа Счастливого согласия (der glьcklichen Eintracht), которая обратилась (15 декабря 1762 г.) к берлинской ложе Трех глобусов с просьбой о признании ее. Берлинская ложа, от 7 апреля 1763 г., прислала это признание на имя не названного в бумаге великого мастера и братьев ложи, где одобрила ее работы и объявила ее своей ложей-сестрой. К письму братьев берлинской ложи прибавлено было официальное свидетельство о законности петербургской ложи и правильности ее работ. Далее из этой переписки находится в бумагах Елагина еще письмо от великого мастера Трех глобусов к великому мастеру и братьям Счастливого согласия с изъявлением готовности поддерживать переписку (в мае 1763 г.) и письмо, того же времени, от «покрывателя ложи» (tuilleur) Трех глобусов в ложу петербургскую, с просьбой уплатить луидор за изготовление футляра для патента, присланного ложе Счастливого согласия, и еще прислать что-нибудь (den beliebigen Douceur) для него самого, при чем он предлагает, наконец, поставлять в ложу орденские знаки, передники и т. п.

Далее, в 1764 г., во время следствия над Мировичем, этот последний на допросе показал только на одного соучастника в его деле – поручика Великолуцкого пехотного полка Аполлона Ушакова. Когда стали разыскивать Ушакова, то оказалось, что он был послан с казенными деньгами к князю М.Н. Волконскому и на дороге утонул в реке. Взяты были его бумаги. В них оказались следующие масонские вещи. Во-первых, листок с изображениями двух колонн, треугольника, молотка и других масонских знаков, составляющих принадлежность так называемого ковра. Во-вторых, на лоскутке бумаги отрывок масонского катехизиса с надписью «апрантифской», т. е. ученический⁵⁸.

Можно думать, таким образом, что масонство не прерывалось со времени Елизаветы. Вскоре оно начинает выказываться яснее, без сомнения, потому, что расширяется самая его деятельность. Число его прозелитов становится больше, масонские связи размножаются, и к нам быстро начинает передаваться то брожение, которое в то время происходило в европейском, особенно немецком масонском мире.

Когда в 1750–1760 гг. стали особенно распространяться так называемые «высшие степени», т. е. к трем степеням английского масонства начали прибавляться новые степени новейшего изобретения, порожденные фантастическими наклонностями масонства или интригой, – эти новые системы и степени получали известность и у нас, возбуждали любопытство и, наконец, бросали корень и утверждались в русских ложах. За границей русские вступали в эти новые степени; так, граф Мусин-Пушкин отставил от английской системы, вступил в тамплиерство; другие приносили французские степени и т. п. В то же время иностранные масоны, особенно немецкие, являлись в Россию, в остзейские города и Петербург, и вели свою пропаганду, по убеждению или по интриге, и в скором времени породили даже оригинальные русские попытки таких же изобретений.

Высшие степени имели у нас, как и в западных ложах, большой успех, потому что, если только им верили, они представляли много завлекательного. Большинство «членов» ордена было из людей, по своим понятиям или по складу ума склонных к чудесному, и когда в них укоренялась мысль, что глубочайшая истина хранится где-то в сокровенной тайне и может быть получена только посредством посвящения, то набрать себе всевозможных «градусов» становилось в них самым естественным стремлением. Так это действительно и было; наши масоны, как известно по историческим свидетельствам, употребляли всевозможные усилия, тратили огромные деньги на то, чтобы собрать все существующие степени и масонские секреты и отыскать между ними истинное масонство. Так было с Елагиным, князем Репниным и многими другими; тем же искательством занят был и Новиков… Для людей светского образования и высшего общества высшие степени были привлекательны и своей внешней формой. Мы сказали уже, что почти все они были рыцарские, по связи с тамплиерством, крестовыми походами и т. п. Разноцветные ленты, ордена, символы (так называемые «регалии»), торжественные обряды с рыцарским характером, громкие титулы, переименование в латинские псевдонимы – все это, принимаемое за чистую монету, было любопытно, льстило самолюбию и аристократическим притязаниям. Когда наши масоны отправляли своих депутатов на Вильгельмсбадский конвент в 1782 г., они замечали в своей записке, что тамплиерские градусы с их пышными церемониями, рыцарским одеянием, крестами, кольцами, епанчами (т. е. мантиями) и пр. очень нравились в России, как нации военной, где только знатное дворянство занималось масонскими работами.

Наконец, и самое содержание «градусов», их символика и толкования были располагаемы обыкновенно так, что и с этой стороны они способны были возбуждать любопытство посвящаемых. «Высшая степень, – говорит один из опытных знатоков масонства, Фесслер, – есть мистерия, составленная в новейшие времена из различных церемоний, символических формул и гиероглифических образов, где церемониям, формулам и гиероглифам придается нравственное значение, но раскрытие их настоящего смысла и полные разъяснения обещаются только в другой, еще высшей степени… И это обещание ведется от одной степени к другой до тех пор, насколько в той или другой системе кажется необходимым символически предуказывать свои последние и высшие разъяснения в большем или меньшем количестве высших степеней. Эти последние и высшие разъяснения, которые таким образом составляют заключительный камень целой системы, сами по себе не что иное, как выдуманная история ордена, противоречащая всякой действительной истории, не выдерживающая никакой поверки и критики и изобретенная теми, которые не умели иначе удовлетворить все более и более возрастающему любопытству братьев или руководились прискорбным убеждением, что люди везде любят обман больше, чем истину, и даже хорошее хотят видеть только через покров обмана».

Это понято было еще в конце XVIII столетия, когда чрезмерность обманов и иезуитские наклонности высших степеней обратили на них внимание людей, не склонных к таинственностям и достаточно сведущих в истории. Первые внимательные критики уверились в совершенной пустоте высших степеней, и первым делом реформы масонства была отмена этих высших степеней, – по крайней мере там, где это было возможно. Таково было реформаторское движение в Германии, начавшееся еще с 1780-х гг., в пору сильнейшего развития высших степеней, и постепенно приобретавшее больше и больше последователей. Любопытно, что и наши московские масоны в упомянутом послании на Вильгельмсбадский конвент (1782 г.) с большим пренебрежением отзываются о высших степенях, какие бывали в русских ложах до введения тамплиерского ордена. Упоминая о прежних формах масонства, они замечают: «…вели нас из степени в степень, из коих одна другой были гораздо жалчее. Множество из наших братьев, особливо из имеющих первейшие чины в империи, получили от них отвращение или, наскучив употреблять более во зло святость присяги, от них отказались. Наконец сообщили нам О. Т. (т. е. орден тамплиеров), и тогда возвратилась надежда в сердца наши…» Эта надежда потом также ослабела. Можно было бы отдать справедливость проницательности наших масонов, если они способны были увидеть, что их высшие степени были одна «жалчее» другой; но, к сожалению, их проницательность не дошла до конца, потому что в конце концов сами они остановились едва ли не на самой жалкой из всех систем высших степеней, т. е. на розенкрейцерстве…

Высшие степени удержались до последнего времени и господствовали всего больше во французских ложах, где и в XVIII столетии они развились всего обширнее: одна из французских систем считает до 99 степеней. Как велика была страсть к высшим степеням, можно судить по тому, что один из лучших французских знатоков масонства, Рагон, всю цифру существовавших высших степеней считает до 900.

Понятно, что история их очень запутана, и в особенности при крайней отрывочности известий о нашем масонстве в настоящую минуту еще не легко было бы проследить в точности историю тех высших степеней, какие существовали в русских ложах.

Одним из первых примеров высшей степени, или первым, был так называемый «шотландский мастер» (maitre ecossais), или шотландское масонство, «екосские градусы», как это называлось у нас. Как видно по некоторым исследованиям, в этой шотландской степени не было ничего шотландского, кроме имени; изобретение ее сделано во Франции и связано с деятельностью упомянутого Рамзая. Шотландский мастер составил 4-ю степень, которая распространилась очень сильно и удержалась в этом виде в большом числе систем. Во Франции появляются в первый раз и степени с рыцарским характером. Около 1750 г. установилась тамплиерская система, развившаяся потом особенно в Германии, под гермейстерством Гунда, Фердинанда Брауншвейгского и Карла Гессен-Кассельского. Затем в 1754 г. основалась во Франции целая система высших степеней, так называемый Клермонтский капитул, далее, дополнявшая тамплиерство система клериката или духовных степеней; шведская система, которая еще раньше тамплиерства воспользовалась рыцарским элементом из французского источника и т. д.

В нашем масонстве высшие степени появились, вероятно, уже очень рано. О самом Кейте рассказывалось, что он еще в 1734 г. принес из Англии шотландский орден Св. Андрея (связанный с особенной масонской степенью), который носили в Гамбурге в 1735 г. на зеленой с красными краями ленте. Но историки подвергают сомнению этот факт на том основании, что до сих пор не найдено никакого следа масонских работ в Гамбурге раньше 1737 г. Любопытно только, что имя Кейта, играющее роль в основании русского масонства, уже соединяется с историей первых высших степеней.

Есть основания предположить, что французские степени шотландской и клермонтской системы были тогда известны русским масонам в той или другой форме; нововведения распространялись довольно быстро в континентальных ложах, и в русском масонстве можно принимать французские влияния по всему характеру тогдашних нравов и модного образования. Самые названия ордена и степеней были французские и иногда удерживались в такой форме до очень позднего времени, например слова: «масон», «апрантиф», «гранметр», «екосский градус» или «метр екосе», т. е. maоtre ecossais, елюсский градус, т. е. maоtre йlu, избранный мастер, и т. п. В упомянутых показаниях Михаила Олсуфьева приводится уже степень «метра екосе».

Когда явилась к нам тамплиерская система, опять трудно сказать, но, вероятно, также давно. Русские члены тамплиерского ордена встречаются уже вскоре по основании этой системы и даже с известным значением в ней. Такой пример представляет граф Алексей Мусин-Пушкин-Брюс (1732 г.). В 1760-х гг. он был русским уполномоченным в Лондоне, потом имел дипломатическое положение в Германии и в 1766 г. (по другим указаниям, в 1765 г.) вступил в Гамбурге в систему строгого наблюдения: 19 августа этого года он сделан был ком-туром Крейцштейна, 26 августа начальником (praepositus) префектуры в Ивенаке (Гамбурге), cum facultate induendi, т. е. с правом посвящать других в рыцарство, и в январе 1767 г. он получил достоинство советника тамплиерского ордена. Его орденское имя было eques ab Elephante. Якоби, тогдашний секретарь VII, т. е. немецкой, провинции тамплиерского ордена, в своих записках отзывается о Мусине-Пушкине как о «ревностном и умном члене ордена» и рассказывает о его предложении основать масонско-тамилиерскую колонию в Саратове, куда в то время направлялись немецкие поселенцы. План не состоялся, по словам Якоби, только по нерешительности и слабости гермейстера, т. е. барона Гунда. Для тамплиеров план был особенно интересен и важен потому, что в это самое время они заняты были своим так называемым «Экономическим планом» (по которому высшие орденские должности должны были соединяться с бенефициями, т. е. с известными доходами и т. п.) и вообще старались дать ордену место и роль в практической жизни, с тенденцией, о которой мы имели случай упоминать. Дальнейшие сведения о графе Мусине-Пушкине говорят, что по отъезде из Гамбурга он в 1777 г. вступил в капитул Темпельбург, т. е. в Курляндскую отрасль тамплиерства в Митаве, и деятельно заботился о распространении в России системы строгого наблюдения.

Во время Семилетней войны, через французских офицеров, клермонтские степени проникли в Пруссию, и ревностным распространителем их стал, между прочим, один из известнейших масонских шарлатанов и обманщиков того времени, пастор Роза. Круг его похождений касался и России. Роза объезжал Германию с целью распространения новой системы (которую называют и его именем), главный капитул которой был в Берлине, и, по некоторым известиям, основал подчиненный капитул этой системы в Риге. С этим проникали уже и первые образчики масонского колдовства. Роза хвалился, что знает scientias divinas datas, алхимическое приготовление золота, даже магическое hominum factio и т. п.

В 1760-х гг., со вступлением на престол Екатерины, в русском масонстве открывается особенно оживленная деятельность. Это довольно понятно, если мы вспомним, что первые годы этого царствования отличаются открытым заявлением либеральных начал тогдашнего просвещения; императрица гордилась тем, что она «позволяет мыслить» и позволяет говорить, и естественно, что, когда она сама, с своими придворными, переводила Мармонтелева «Велизария», которого преследовали во Франции, она могла смотреть сквозь пальцы на масонские затеи, где ревностно участвовали и многие из ее наиболее приближенных слуг. Есть смутные известия, что в 1763 г. она велела собрать сведения о масонстве и тогда благоволила к масонской ложе Клио⁵⁹.

Русское масонство этого времени входит в новые связи и даже тесным образом замешивается в интриги, происходившие в немецких ложах.

Такова была история тамплиерского клериката, изобретенного Штарком и наделавшего много шуму в масонском мире.

Иоганн Август Штарк (1741–1816) был, без сомнения, одним из самых наглых интриганов, действовавших в масонских ложах конца XVIII столетия. В разгаре тамплиерских затей Штарк явился на масонскую сцену с новым изобретением. Это был тамплиерский клерикат, т. е. мнимая духовная или церковная отрасль тамплиерского ордена, единственно владеющая настоящими знаниями и тайнами ордена. Люди простодушные или находившие в том выгоду поверили ему, но уже скоро клерикат возбудил сильные сомнения и ожесточенные нападения против Штарка: обман становился слишком наглым, и клерикат, своими формами и своими историческими ссылками показывавший страшные католические наклонности, бросал подозрительную тень на своего представителя, который был профессором протестантской теологии и потом обер-гоф-предигером при одном протестантском дворе. Его стали считать тайным католиком и иезуитом.

Штарк был шверинский уроженец, учился в Геттингене, в 1763–1765 гг. жил в Петербурге, где был учителем в Petrischule и где, как полагают, был принят в масонскую систему Мелиссино; в 1765–1768 гг. он жил в Англии, в Париже (где состоял в королевской библиотеке переводчиком для восточных рукописей и где, говорят, тайно обратился в католичество) и в Германии; в 1768 г. опять воротился в Петербург и основал здесь светский тамплиерский капитул «Феникса», к которому, как полагают, присоединил уже и клерикальный, существовавший, однако, не долго. Затем, в 1769–1777 гг., он был профессором теологии, обер-гоф-предигером и генерал-суперинтендентом в Кёнигсберге; но положение его здесь становилось, по-видимому, трудно, и он перешел в 1777 г. в Митаву, профессором философии при тамошней академии. В Митаве он прожил до 1781 г., когда он перебрался наконец в Дармштадт, где его масонские покровители доставили ему звание обергоф-предигера, советника протестантской консистории и, наконец, баронское достоинство. Там он оставался до своей смерти, и отсюда он вел полемику с своими противниками, беспощадно на него нападавшими, когда наконец история клериката стала разоблачаться… Это, впрочем, не помешало Штарку сохранить влияние и авторитет при дармштадтском дворе.

Штарк был масоном еще с 1761 г. Он приобрел, как говорят, большие сведения в масонских вещах; любил говорить таинственно о высокой древности ордена, о великих его тайнах, чудесных силах и знаниях, которыми он обладает. Он внушал своим друзьям и адептам веру в чудесное, в магию и духовидение, вступал в сношения с лейпцигским шарлатаном Шрепфером, который занимался тогда вызыванием духов и у которого, между прочим, искал магических познаний один из главных начальников немного позднее явившегося розенкрейцерства Бишофсвердер.

При каких обстоятельствах Штарк придумал клерикальную систему, до сих пор не разъяснено вполне, и сведения о ней неясны и противоречивы. Между прочим, он рассказывал, что клерикальный капитул (capitulum dericorum regularium) основал в Петербурге шотландец лорд Вильямс, что он, Штарк, был членом этого капитула, который он перенес потом в Висмар (городок в Северной Германии) и в Кёнигсберг. В 1767 г. Штарк вступил в первые сношения с тамплиерским гермейстером, бароном Гундом, предлагая соединить высшие степени тамплиерства с его клерикатом; при этом он представил патент, выданный ему в 1766 г. мнимым клерикальным начальником Пиладом. Штарк утверждал, что светское тамплиерство не имеет настоящих высших знаний и тайн ордена, которые чудесным образом сохранились только в клерикате; этот клерикат скрывался до сих пор, но теперь отыскался, и Штарк, для блага самого ордена, предлагал соединение светской и духовной его отрасли. Клерикат должен был зависеть от одного гермейстера, мимо всех других орденских властей, но должен был получить также известные преимущества. Соглашение состоялось, и клерикат основался: его обряды отличались особой, почти церковной торжественностью, напоминавшей католические церемонии.

Мы не будем пересказывать подробностей этого основания клериката, не имеющих отношения к русским ложам. Довольно упомянуть некоторые обстоятельства. Когда Штарк сделал свои предложения тамплиерскому гермейстеру – открыть ему клерикальные таинства ордена, то барон Гунд послал к нему в Висмар одного из членов тамплиерской администрации, фон Прангена, вместе с своим секретарем Якоби, который и оставил довольно обстоятельные записки об этом посольстве. Пранген (род. в 1737 г.; это был вюртембергский офицер, взятый в плен пруссаками в Семилетнюю войну) был крайне доверчивый масон; перед тем он скомпрометировал себя этой доверчивостью в скандальном деле обманщика Джонсона, вследствие чего был даже на время исключен из ордена; немудрено, что он не понял и нового шарлатана, с которым ему пришлось иметь дело. Штарк посвятил его в клерикальную степень со всеми потребными церемониями, но, когда от него пожелали более положительных указаний о клерикальных таинствах, Штарк стал говорить, что для открытия их ему нужно сначала съездить в Петербург, где будто бы находятся более посвященные члены клериката. Прежде чем дело успело достаточно разъясниться, тамплиерские начальники (Шубарт) известили циркуляром братьев об открытой мнимой отрасли ордена, – и, несмотря на позднейшие разоблачения, многие из тамплиеров остались уверены в этой басне, что и доставило Штарку многих влиятельных покровителей. Это был вообще человек вкрадчивый, умный и ловкий, с большими сведениями, хорошо изучивший масонскую орденскую историю и практику. Составляя свою подложную историю мнимой клерикальной отрасли тамплиерства, он ловко воспользовался существовавшей легендой тамплиерского ордена, сумел дополнить ее новыми, как будто вероподобными, фактами и подробностями в клерикальном смысле, – так что тамплиерские братья были, кажется, подкуплены этой баснословной историей, в которой они не подозревали подделки. Случилось, однако, что Пранген, в то самое время, когда Штарк действительно отправился в Петербург (1768 г.), поступил на русскую службу и осенью 1768 г. в Петербурге встретился со Штарком. Этот последний, в своих окончательных переговорах с Гундом, утверждал относительно клерикальных тайн следующее: что эти тайны сохранились в флорентинской отрасли тамплиерства, где был гермейстером лорд Саквилль († 1769); и что оттуда эти тайны перенесены в Петербург Наттером, известным в то время резчиком на камне и гравером († 1763), который поселился в Петербурге в 1762 г. Называя Саквилля гермейстером строгого наблюдения в провинции Италии, Штарк ссылался на него еще в 1775 г., когда тот давно умер, притом Саквилль, хотя действительно был мастером масонской ложи во Флоренции, сколько известно исторически, не только не имел, но и не мог иметь никаких клерикальных преданий. Сам Наттер в то время умер, и поэтому ссылаться на него было довольно удобно. Пранген, встретившись в Петербурге с Штарком, должен был убедиться, что в Петербурге нечего искать клериката. Штарк уже находился несколько времени в Петербурге и, по словам Якоби, «успел уже, не особенно почетным для себя способом, перессориться с большей частью тамошних масонов строгого наблюдения. Относительно клериката оказалось, что «тайный клерикальный начальник» Пилад был просто малообразованный часовщик Шюргер, который служил Штарку простым орудием: этот клерикальный начальник не умел даже хорошенько подписать своего орденского имени (Pilades вместо Pylades). Штарк просто предварительно говорил или писал ему то, что тот должен был выдавать потом за свои высшие клерикальные сообщения.

Дальнейшая история клериката принадлежит уже истории германского масонства; впрочем, мы встретимся с ней еще далее. Замечательно, что уверенность в его существовании сохранялась довольно долго у ревностнейших тамплиеров; Штарк ловко уклонялся выступать лично в обширных масонских собраниях защитником своей системы и обыкновенно выставлял других. Так, на конвенте в Коло, в 1772 г., явился тамплиер фон Равен, которого Штарк успел сделать начальником клерикальной отрасли (приором): появление Равена в клерикальном облачении и полукатолическая церемониальность его должности на иных произвели впечатление, в других возбудили протестантские сомнения или вызывали смех. Но вообще дело, несмотря на всю изворотливость Штарка, с самого начала было подозрительно и не удалось; к 1777 г. клерики официально отстранились от ордена и их деятельность прекратилась. Штарк пропагандировал с тех пор тайные науки, магию и вообще мистическое колдовство, и это, вместе с изобретением клериката, долго составляло предмет масонской полемики, о которой мы упомянем дальше.

Если еще нельзя фактически проверить рассказы о том, что Штарк имел в Петербурге особые тамплиерские связи, что в Петербурге был очаг клериката и т. д., то эти рассказы показывают, однако, что в Петербурге было уже тогда какое-то масонское движение.

Бёбер, в упомянутой записке о русском масонстве, излагает дело таким образом. Когда Елагин получил из Англии патент на достоинство великого провинциального мастера в России, то под его управлением основалось несколько лож в Петербурге, в Москве, также в Риге и Ревеле, «которые все называли себя ложами Слабого наблюдения» (lata observantia, в противоположность Строгому, stricta observantia) «и по своим собственным бумагам работали во всех степенях». Затем о деятельности Штарка говорится так: «В 1768 г. известный Штарк основал ложу Строгого наблюдения под названием „Феникс“, и в следующем году к ней приступила также и ложа упомянутого Слабого наблюдения, которая носила имя Истинного постоянства (Der Wahren Bestдndigkeit) и работала под молотком, т. е. управлением, некоего Селлина (конечно, того самого, имя которого упоминается во времена Петра III), приступила, как говорится в находящемся у меня протоколе ложи Феникса, убедившись в своих прежних заблуждениях. Кажется, однако, что эта связь продолжалась недолго, потому что упомянутый протокол кончается собранием 9 декабря 1769 г.».

По другим сведениям, довольно неопределенным, Штарк 23 июня 1768 г. основал в Петербурге префектуру Строгого наблюдения, светский капитул Феникса, или что тамплиерство было введено в Россию в 60-х гг., когда строгое наблюдение принесено было в Петербург из ложи Трех львов в Висмаре (это была именно ложа Штарка и его друзей, основанная в 1767 г.) и что тогда же был учрежден капитул, где великим мастером был купец Людер. Напротив, другие говорят, что он сам узнал высшие степени тамплиерства из подобного учреждения, существовавшего в Петербурге уже раньше. Великим мастером в этом Capitulum Petropolitanum называют, как мы сказали, купца Людера, а в числе членов его поименовывается немало людей из высшего слоя общества, например генерал Болтин, генерал Бороздин, новгородский наместник граф Брюс, князь Юрий Владимирович Долгорукий, обер-прокурор в Москве князь Гагарин (он был прокурором уже впоследствии), камергер князь Куракин, тайный советник князь Несвицкий, «президент» Ржевский, сенатор князь Щербатов, также граф Разумовский, граф Строганов. Некоторые из этих имен мы уже встречали в масонских ложах времен Елизаветы; другие играют более или менее важную роль и в дальнейшей истории нашего масонства.

В Курляндии в это время уже существовала префектура строгого наблюдения, под названием Темпельбург, в Митаве.

Это была одна из первых по времени префектур тамплиерской системы, которая имела вообще большой успех у курляндского дворянства. Тамплиерский капитул был основан также в Риге. В 1772 г. курляндские тамплиеры имели уже своего представителя на масонсном конвенте в Коло, и вообще отличались большой ревностью к ордену, но приор курляндских тамплиеров фон Фирксе относился недоверчиво и враждебно к Штарку.

Об упомянутом нами Прангене (eques а Pavone) Якоби рассказывает дальше в своих записках, что в Петербурге Пранген, встретившись опять со Штарком, хотя и потерял надежду узнать таинственных высших начальников системы, но все-таки одушевлен был ревностью к ордену, и «при содействии некоторых тамошних (т. е. петербургских) братьев основал светский капитул», и затем отправился к своему назначению: он принят был в службу ротмистром в Московский карабинерный полк. Полк его находился тогда на турецкой границе, и Пранген остался там на все время турецкой войны до заключения мира и состоял адъютантом при князе Голицыне и графе Румянцеве. Основанный им «светский капитул» есть, вероятно, тот же самый «Феникс», учреждение которого приписывается Штарку. Вообще это было, кажется, первое формальное утверждение тамплиерской системы в русских ложах.

Известия о влиянии французского масонства на русские ложи того времени до сих пор очень ограниченны; но что влияние было, в этом едва ли можно сомневаться, припомнив вообще сильное влияние французских нравов и нередкие путешествия в Париж, уже тогда получившие свою притягательную силу для русского барства. Известно, что в 1773 г. граф А.С. Строганов уже участвовал на масонском конвенте, который устроен был герцогом Шартрским (будущим Egalitй) в Париже для организации французского Grand Orient. Далее Новиков в своих показаниях упоминает, что во время переезда его в Москву (1779 г.) там были, между ложами других систем, «одна или две ложи настоящих французских и у них (т. е. лож) было (по его словам) французское масонство, которое мы все, так называвшиеся тогда рейхелевские масоны, совершенно презирали и почитали за глупую игру и дурачество». Мы упомянем дальше о личных связях многих из русских аристократов того времени с Сен-Мартеном, связях, которые не остались, быть может, без влияния и в русских ложах⁶⁰. Эти непосредственные последователи Сен-Мартена и почитатели его книги и были, собственно, мартинисты – название, которое потом совсем неверно прилагали к Новикову и его друзьям.

Около того же времени, именно около 1765–1768 гг., основана была в Петербурге особая система с высшими степенями, собственно русского изобретения. Это система Мелиссино. Младший брат куратора Московского университета, артиллерийский генерал Мелиссино вообще играл значительную роль в русском масонстве и, между прочим, занимал важное место в Великой Провинциальной ложе Елагина: как говорят, он ввел свою систему в ложе Скромности, в Петербурге, в которой он председательствовал. Эта система, кажется, не выходила за пределы России, но была, однако же, довольно известна: в 1780-х гг. некто Корсицкий или Коржицкий, бывший русский офицер, живший пенсией во Львове и посвящавший в высшие степени известного Фесслера, сообщал ему и систему Мелиссино; Леннинг подробно описывает ее в своей «Энциклопедии»; Фишер о ней говорит в своих воспоминаниях, о которых мы упоминаем дальше; иностранные историки называют ее одной из самых странных систем с высшими степенями. Составлена она была, конечно, под влиянием той страсти к высшим степеням, которая овладела тогда почти всем европейским масонством и легко могла оказать влияние на масонскую голову с предприимчивостью и фантазией, каков был, судя по отзывам, Мелиссино. Один из немецких современников или, по крайней мере, близких к тому времени масонских писателей, Фишер (издатель «Элевзиний»), знакомый с положением русских дел, описывает Мелиссино (родом он был грек) «высоким худощавым человеком, с блестящими глазами и с богатыми дарованиями. Он с одинаковым совершенством держал ложу на четырех языках и имел притом прекрасную наружность и увлекательное красноречие»⁶¹. Фишер полагал, что в системе Мелиссино и заключается источник, который навел Штарка на мысль о клерикате; он думал, что Штарк мог именно познакомиться с этой системой во время своего пребывания в Петербурге. Другие считают предположение неосновательным, потому уже, что клерикат по времени считают старее системы Мелиссино. Впоследствии, в конце царствования Екатерины, Мелиссино закрыл свою ложу вследствие приказания императрицы.

К началу 70-х гг. относится появление в русских ложах системы Циннендорфа, которая только недавно перед тем образовалась в Германии, как особенная отрасль тамплиерства. Ревностным деятелем этой системы в Петербурге был гвардейский генерал-аудитор Рейхель, вступивший в русскую службу в 1770 г. и отношения которого с Новиковым указаны в книге Лонгинова.

В распространении системы Циннендорфа действовал в наших ложах, кроме Рейхеля, еще Розенберг, также из приезжих иностранцев. Имя Розенберга встречается, между прочим, и в биографии Новикова, который имел с ним разные масонские отношения, и мы сообщим о нем несколько биографических подробностей из немецкой масонской литературы. Розенберг, собственно говоря, был один из тех авантюристов, которые находили в масонстве только средство для устройства своих личных дел; так отзываются о нем новейшие масонские историки, и такое же впечатление он оставил, по-видимому, и в наших старых масонах, по крайней мере, они чувствовали к нему некоторое недоверие. Георг Розенберг, бывший ротмистром в отряде волонтеров Люкнера, еще во время пребывания в Германии заявил себя ревностным последователем Циннендорфа в его масонской реформе; неизвестно, руководился ли он при этом какими-нибудь вопросами убеждения. Принятый в масонство в Дрездене, еще в 1752 г., Розенберг в 1763 г. в парижской ложе La Candeur получил высшие французские степени, и в Мене, в течение трех недель, приобрел степени chevalier d’Orient, d’Occident и de l’Aigle. С кучей французских «градусов» он явился в Гамбург, соединился там с другими братьями и, опираясь на свои мнимые полномочия, открыл самовольно свою ложу Трех (золотых) роз, из-за которой он вошел в резкий спор с властями строгого наблюдения, не признававшими за ним таких прав. Потом он, вместе с двумя другими братьями того же характера, обратился за конституцией, т. е. за формальным утверждением своей ложи, к Циннендорфу, который в то время уже основал свою систему. Циннендорф действительно дал им конституцию, со старшинством от 24 января 1770 г., хотя самая просьба их отправилась в Берлин только в августе.

Способ действий Розенберга был не совсем удовлетворителен: одни говорили, что он захватил кассу ложи; другие винили его только в том, что он принимал в свою ложу без разбора (это доставляло доход); но вообще он так запутался в денежных делах ложи, что против него начались серьезные жалобы, вследствие которых, перед его внезапным отъездом в Россию, против него приняты были «очень неприятные меры». Его отъезд, вероятно, и произошел от желания избегнуть этих мер. Любопытным фактом в деятельности Розенберга в Гамбурге было, однако, то, что в 1771 г. он в своей ложе ввел в масонство Лессинга. В Россию Розенберг приехал в 1774 г., в Петербурге умел сойтись с Рейхелем, но хорошие отношения между ними удержались недолго, так как Розенберг хотел пользоваться масонскими связями только для своих личных целей. Так, сообщается факт, что за свое путешествие в Швецию он заставил заплатить себе 1400 руб. прежде, чем выдал полученные им акты. В то время, когда начались в наших ложах несогласия и недоразумения относительно зависимости от Швеции, Розенберг разошелся с начальниками лож и был исключен из ордена в декабре 1781 г., вместе со своим братом Вильгельмом. Этот Вильгельм был секретарем посольства при Куракине во время поездки последнего в Швецию в 1776–1777 гг. По исключении из ордена Розенберг поселился в Петербурге и жил пособиями от «братьев». Пока в Петербурге еще работала ложа Аполлона, он жил в ее доме. В 1798 г. он умер, и немногие остававшиеся братья похоронили его на свой счет. По системе циннендорфской или рейхелевской, как у нас ее называли, основаны были уже вскоре несколько лож. В немецких и наших источниках мы находим о них такие указания: в 1771 г., 12 марта, учреждена была ложа Аполлона, в 1772 г. ложа Гарпократа в Петербурге, Военная ложа (1773) там же и ложа Изиды (12 октября 1773 г.) в Ревеле. В то же время основана была в Петербурге ложа Горуса, в которой мастером стула упоминается Нартов (по другим указаниям, она принадлежала Елагинскому союзу; Нартов, – конечно, тот же, который упоминается в масонской переписке 1780-х гг., изданной Ешевским). В 1776 г. упоминается основание (петербургской) ложи Ла-тоны, где мастером стула был [Новиков]; и в том же году гвардейский капитан Иван Чаадаев (дед П.Я. Чаадаева) основал ложу Немезиды⁶².

Еще некоторые сведения о рейхелевских ложах мы находим в показаниях Новикова, во время следствия 1792 г. Имена лож здесь не названы, и потому показания Новикова довольно трудно сличать с приведенными сейчас сведениями; кроме того, Новиков делал только общий счет ложам, не указывая перемен, происходивших в их составе и характере.

Он считает в «рейхелевском масонстве по берлинскому акту» следующие ложи:

1. Немецкая ложа, где великим мастером был барон Рейхель, а после Розенберг («помнится, майор»). В 1792 г. Новиков не знал, существует ли она и собираются ли ее члены. Это была собственная Рейхеля ложа Аполлона.

2. Ложа князя Николая Никитича Трубецкого, о которой Новиков замечает, что она уничтожилась.

3. Ложа Ивана Артемьевича Артемьева (сенатского обер-секретаря). О ней Новиков также полагает, что она уничтожилась.

4. Ложа Андрея Андр. Нартова (д. ст. советника), о которой Новиков также не знал, собирается ли она (ложа Го-руса).

5. Немецкая ложа в Ревеле, о которой он ничего не знал. Это была, конечно, ложа Изиды.

6. Ложа самого Новикова, которая уничтожилась по отъезде его из Петербурга: «члены ее разошлись, – замечает Новиков, – кроме показанных с нами» [ложа Латоны].

7. Ложа майора Дубянского, в которую, по словам Новикова, «при соединении с Иваном Перфильевичем (т. е. при соединении рейхелевских лож с елагинскими) определен был (мастером) в 1776 г. Александр Васильевич Храповицкий». Ложа Дубянского была, вероятно, та ложа Астреи, где началось первое знакомство Новикова с масонством.

Под этой же рубрикой упомянуты еще две ложи: Льва Васильевича Тредьяковского и Василия Ивановича Крюковского, которые, по-видимому, также надо относить к рейхелевским.

В числе членов первых названных семи лож показаны, между прочим, И.А. Тейльс, И. Дмитревский, Л.В. Тредьяковский; в двух последних ложах названы А.А. Ржевский, Ф.И. Глебов, граф А.С. Строганов и барон Строганов.

Перечисляя первых, Новиков замечает: «Все сии с нами в связи не были, кроме двоих, которые там и показаны с нами». О ложах Тредьяковского и Крюковского замечено: «Сии члены и ложи, при Шварце, были несколько времени с нами в соединении, но как началась и кончилась сия связь, упомнить не могу; а помню, что тогда были они в переписке с кн. Николаем Никитичем Трубецким».

В записке Бёбера о русском масонстве сообщаются еще такие сведения о рейхелевских ложах. Ложа Аполлона основана была Рейхелем без сношения с провинциальным великим мастером и встретила большое одобрение между знатными лицами. Но работы почему-то остановились (кажется, по случаю отъезда Рейхеля в Москву); тогда явился в 1774 г. Розенберг, управлявший прежде в Гамбурге ложей Трех роз, и, по убеждениям Рейхеля, вновь открыл работы в ложе Аполлона, и деятельность ее так расширилась, что в короткое время с ней соединилось пять русских вновь открытых лож – между прочим, Латоны и Озириса, – которые приняли акты этой ложи и работали в одном с ней помещении. В эту ложу вступил в 1776 г. и Бёбер. Но работы ее были интенсивны недолго, так как Рейхель, поссорившийся с Розенбергом, убедил членов упомянутых лож стать под управление великого провинциального мастера (это был тогда Елагин), который не только признал бы их акты подлинными, но и ввел бы такие акты в остальных зависящих от него ложах. Таким образом, ложа Аполлона осталась одинокой.

Таковы до сих пор сведения, какие имеются о рейхелевских ложах. Мы скажем дальше о том, в каких отношениях находились они к елагинским, а пока напомним только о том, как относился к ним Новиков. Он говорит в своих показаниях, что те (елагинские) ложи, которые он сначала узнал, не удовлетворяли его и что в первый раз он нашел настоящее учение в ложах рейхелевских. По-видимому, Рейхель принадлежал к числу масонов, серьезно понимавших свое дело, и этому надо приписать его влияние, как на Новикова, так и вообще на елагинские ложи.

Обратимся теперь к ложам елагинской системы.

Рядом с распространением циннендорфской системы, или рейхелевских лож, возобновлялась и первоначальная английская система. Это было так называемое «общество елагинской системы». В общих чертах их отношения состояли в следующем. В масонстве того времени, как мы видели, происходило уже довольно путаницы, и около 1770 г. является в русских ложах сильное стремление получить более правильную организацию и ввести в ложи известную дисциплину. Таким образом, мы встречаем известие, что в 1770 г., 22 мая, в Петербурге открыта была великая провинциальная ложа (т. е. административный центр) по сношению русских масонов с Берлинской ложей Royal Iork. Эта ложа, называвшаяся прежде De l’Amitiй, давно была в натянутых отношениях к своей ложе-матери, и, когда ей в 1765 г. случилось принять в масоны проезжавшего через Берлин герцога Йоркского, она приняла название Royal Iork zur Freundschaft. В то время шла в Берлине пропаганда тамплиерства; ложа Трех глобусов приняла его, но Royal Iork отказалась и, при посредстве герцога Иоркского, получила (кажется, в 1767 г.) конституцию от английской Великой ложи и перешла к ней; при этом Великая ложа не справилась, однако, работает ли принятая ею ложа по английским законам и обычаям. (Акты и обычаи этой ложи остались, таким образом, прежние.)

Какие акты и кем именно получены были от ложи Royal Iork в Петербурге, остается не совсем ясно. Заметим, что в том же 1770 г. эта ложа имела связи с Циннендорфом, который, отступив в то время от строгого наблюдения, или тамплиерства, основывал уже свои ложи и даже, с королевского разрешения, назвал свою систему Grosse Landesloge aller Freimaurer von ganz Deutschland, которой он хотел придать значение тем, что вступил в сношения с английской Великой ложей. Он сделал это через посредство ложи Royal Iork, которая позволила ему работать в своем помещении, так что это имело такой вид, будто в основании его системы лежат английские акты. Впоследствии (1773 г.) он добился (не совсем правильно, по-видимому) формального договора с английской Великой ложей, который подчинял все английские ложи в Германии его Великой ложе, под гроссмейстерством герцога Людвига Гессен-Дармштадтского.

Эта ли неопределенность отношений Ройяль-Йорка к английской Великой ложе или еще другие обстоятельства подействовали на наших масонов, но, по-видимому, вновь устроенная (1770 г.) русская провинциальная ложа не удовольствовалась этим косвенным и отдаленным отношением к источнику масонства и старалась вступить в прямые связи с лондонской Великой ложей. Вследствие этого состоялось назначение И.П. Елагина великим мастером Петербургской провинциальной ложи, о чем в 1772 г., 28 февраля, великий секретарь заявил в лондонской Великой ложе.

В бумагах Елагина, находящихся в Государственном архиве, хранится, между прочим, и пергаментный диплом, выданный ему тогда от лондонской Великой ложи на это звание и подписанный 26 февраля герцогом Бофортским. Диплом обязывает Елагина представлять отчеты ложе-матери, назначать собрания, праздновать День Иоанна Крестителя и присылать к казначею ложи-матери сбор с каждой вновь открываемой ложи в 3 фунта и 3 шиллинга. По показаниям Новикова, английское масонство, находившееся под управлением Елагина, получено было «от какого-то лорда Питера». Разноречие объясняется близостью времени. Генри Соммерсет, герцог Бофортский, был гроссмейстером Великой ложи с 1767 по 1772 г.; а с 4 мая 1772 г. по 1 мая 1777 г. гроссмейстером был Роберт Эдуард Питер (Petre), барон Writtle, так что при этом последнем могли быть сделаны какие-либо последние формальности для утверждения Елагина, присылка документов и т. п. Лорд Питер занимает важное место в истории английского масонства. Между прочим, он дал известному масонскому писателю Престону одобрение на издание его классической масонской книги Illustrations of Masonry, 1772 г., которая была вообще первым изданием, какое было разрешено Великой ложей после «Конституции» Андерсона. Тот же гроссмейстер дал одобрение и книге Гучинсона Spirit of Masonry, которая была впоследствии у нас переведена, хотя эта книга не считалась потом строго нравственным изложением английского масонства, как вообще в это время Великая ложа, как говорят, не хранила строго старого предания.

Таким образом, началась вторичная связь русского масонства с английским: первая, относившаяся больше к иностранцам, жившим в Петербурге, с течением времени, вероятно, ослабела, вместе с наплывом чужих систем и размножением русских масонов разного характера. С назначением Елагина, который ревностно предан был теперь масонству, утвердилась прочнее и английская система, а впоследствии, когда в нашем масонстве распространился мартинизм, а потом розенкрейцерство, то прежние системы, и елагинская в особенности, разумелись под именем старого масонства⁶³.

В показаниях Новикова под управлением Елагина показаны следующие ложи:

1. Провинциальная ложа.

2. Собственная ложа Елагина [ложа Муз].

3. Ложа Владимира Игнатьевича Лукина (по ошибке, конечно, здесь поставлено имя Влад. Иван. Лукина) [Урания].

4. Ложа П. Ив. Мелиссино [Марс, позже – Скромность].

5. Ложа Ивана Вас. Несвицкого [Беллона].

6. Английская ложа [Parfaite Union].

7. Ложа Я.Ф. Дубянского [Астрея].

8. Ложа в Архангельске [св. Екатерина трех подпор].

9. Ложа во Владимире, при графе Романе Ларионовиче Воронцове, который сам находился в Провинциальной ложе, а этой ложей, как припоминает Новиков, управлял секретарь Воронцова Петр Иванович Берг.

Новиков замечает, что под управлением Елагина были и другие ложи в Петербурге и других городах, но он их не помнит. Он не мог также сказать, существуют ли эти ложи и бывают ли в них собрания. Он называет затем имена некоторых членов елагинских лож, которые мог припомнить (А.Л. Щербачев, С.В. Перфильев, А.А. Ржевский, И.Б. Леццано, доктор Эли, П.С. Свистунов и других) и действительно встречающиеся в списках самого Елагина, о которых скажем дальше.

Указания Новикова должны относиться ко времени до соединения елагинских лож с рейхелевскими, так как он перечисляет их особо, следовательно, до 1776 г., когда последовало это соединение.

По другим источникам мы находим следующие сведения о елагинских ложах. Из диплома, данного Елагиным на учреждение ложи Муз в июне 1772 г., видим, что провинциальным великим наместным мастером был при Елагине в этом году (т. е. с самого основания Главной ложи) Роман Воронцов, а провинциальным великим секретарем – Василий Майков, известный в то время поэт.

Затем в протоколах ложи Урании личный состав Главной Провинциальной ложи представляется за 1773–1774 гг. в следующем виде: великий провинциальный мастер – Елагин, великий провинциальный наместный мастер – граф Р.Л. Воронцов, 1-й и 2-й великие провинциальные надзиратели – А.Л. Щербачев, генерал-майор и князь Иван Васильевич Несвицкий (или Несвижский), тайный советник и камергер; великий провинциальный хранитель сокровищ – С.В. Перфильев, генерал-майор; великий провинциальный меченосец – Ф. Фрезе; великий провинциальный секретарь – В.И. Лукин. Состав Главной ложи, по-видимому, изменился после соединения с рейхелевскими ложами, как увидим далее.

Ближе определить ложи, принадлежавшие елагинской системе в первой половине 70-х гг., довольно трудно по известным теперь данным.

Собственная ложа Елагина была, по-видимому, та самая ложа Муз, о дипломе которой мы упоминали. По другим сведениям, она же, вероятно, называется ложей Девяти муз или Трех муз, причем упоминается, что мастером стула был в ней сам Елагин и что собрания ее, как и собрания Главной провинциальной ложи, происходили в его доме на Елагином острове.

Ложа Лукина была одной из первых лож, учрежденных под управлением Елагина. В сентябре 1772 г. шестнадцать членов ложи Муз условились составить новую ложу «уединенных», как они себя наименовали; предположение их было утверждено масонскими властями в Петербурге 31 января 1773 г., и 16 марта последовало открытие самой ложи, названной ложей Урании. Мастером стула был в ней выбран Лукин. В собрании рукописей графа Уварова (№ 243) сохранились подлинные протоколы этой ложи на русском языке до 1 июля 1775 г.

Под управлением Мелиссино находились в разное время различные ложи. Новиков в своем показании, вероятно, имел в виду ложу Скромности (Verschwiegenheit), о которой говорит Бёбер в своей позднейшей записке о русском масонстве. В протоколах ложи Урании Мелиссино назван еще великим мастером ложи Марса в Яссах: это была, конечно, временная ложа, существовавшая в ту пору, когда Мелиссино находился при армии в Молдавии (в 1774 г.). По словам Бёбера, ложа Скромности Мелиссино и ложа Урании Лукина были самые многолюдные, наиболее уважаемые и великолепные⁶⁴.

Ложа князя Несвицкого [ложа Беллоны, как об этом можно судить по дневнику А.Я. Ильина].

Английская ложа, т. е. состоявшая из англичан и, вероятно, других иностранцев, была, может быть, та самая Parfaite Union, которая в английском масонском календаре (см. выше) названа первой правильной ложей, основанной в России, т. е., вероятно, получившей в то время свою конституцию прямо из Лондона, еще до основания Главной провинциальной ложи. Parfaite Union основана была, по тому же известию, в июне 1771 г.; мастер стула и большинство членов были английские купцы, жившие в Петербурге.

Ложа Я.Ф. Дубянского называлась ложей Астреи. Просьба о ее учреждении подана была Дубянским и некоторыми другими членами, большей частью иностранцами, в марте 1775 г., и 30 мая того же года Лукин передал Дубянскому присланную от Елагина конституцию новой ложи, и ложа Астреи была тогда же открыта. Это была та ложа, в которую вступил Новиков [в начале своих масонских исканий].

Ложа в Архангельске, носившая имя св. Екатерины, существовала еще с 1766 г., состояла преимущественно из купцов и работала на немецком языке. В 70-х гг. она подчинилась Елагину, и новое учреждение ее считалось с 14 февраля 1775 г.

О ложе во Владимире мы не имеем еще других сведений.

Новиков говорит о своих показаниях, что, кроме названных, им были открыты еще и другие ложи этой системы в Петербурге и других городах. Действительно, в протоколах ложи Урании и в других источниках называются еще другие ложи елагинской системы, например «Клио» в Москве (это имя уже встретилось нам выше); «Минерва» в Сагодурах, в Молдавии; «Эрато» в Петербурге, уже существовавшая в марте 1775 г., где мастером был князь Александр Иванович Мещерский, приятель Державина.