Kitobni o'qish: «Пушкин в Михайловском»

Марианне Яковлевне Басиной – моему неизменному соавтору в жизни и в литературной работе

В оформлении книги использованы материалы © Shutterstock/fotodom/Antalogya, а также фотографии работы Андрея Степанова

© А. М. Гордин (наследник), 2025

© А. Д. Степанов, фотографии, 2025

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука^®

От автора

От вас беру воспоминанье,

А сердце оставляю вам…

Эти пушкинские строки обрели для меня подлинную реальность, когда летом 1932 года восемнадцатилетним студентом я впервые побывал в Михайловском и Тригорском.

Не было здесь ни правильных дорожек, ни ухоженных цветников, ни многочисленных строений, ни тем более асфальта. Не было и дома поэта – из земли виднелись лишь камни фундамента, поросшие травой. Но был домик няни под сенью старого клена, была неширокая светлая Сороть, соединяющая два спокойных озера, были бескрайние дали, зеленые скаты холмов, рощи, старинные парки. Было главное – ничем не нарушенный пушкинский пейзаж. Было то удивительное ощущение подлинной встречи с Пушкиным, которое так верно передал А. В. Луначарский, побывавший здесь летом 1926 года: «…когда ходишь по запустелому парку, с такой страшной интенсивностью думаешь о нем, что кажется, нисколько не удивился бы, если бы вдруг из купы деревьев или из-за угла здания появилась бы его задумчивая фигура. Позднее, когда я уехал, мне живо представлялось, что я действительно видел его там. Конечно, приблизительно таким, каким изображен он на привычном памятнике, только без всякого величья.

Мне вспоминалось, что он вышел из густой тени на солнце, упавшее на его курчавую непокрытую голову, задумчиво опущенную, и будто он поднял голову и посмотрел на нас, людей, живущих через 100 лет, рассеянным взором…»

Это было для меня началом обретения Пушкина. Пушкина в Михайловском.

С тех давних пор строки «От вас беру воспоминанье, а сердце оставляю вам…» как бы шли со мною рядом, сопутствовали мне. Не только потому, что Михайловское и Тригорское стали для меня драгоценны и я как можно чаще старался здесь бывать. Они вошли в мою жизнь как неотъемлемая часть ее. Здесь мне довелось жить и работать, их судьба надолго стала и моей судьбой.

Огромная сила нравственного воздействия, скрытая в сочетании «Пушкин – Михайловское», которую я ощутил уже с первого знакомства, побудила меня в середине 1930-х годов начать знакомить с мало еще тогда посещаемыми заповедными местами школьников, организовать вблизи Михайловского Детскую экскурсионно-туристическую базу, просуществовавшую несколько лет и принявшую сотни групп из Ленинграда, Москвы и многих других городов.

Тогда же, ровно полвека тому назад, была написана моя первая книга о Пушкине. Она называлась, как и эта, – «Пушкин в Михайловском».

В 1939–1940 годах я занимался здесь реэкспозицией отстроенного к 100-летию гибели Пушкина дома поэта, собирая по крупицам мемориальные предметы, документы, книги, произведения искусства – все то, что вошло в экспозицию тогдашнего довоенного музея и было вскоре разграблено, уничтожено фашистами.

Довелось мне и сразу после окончания Великой Отечественной войны, в 1945–1949 годах, в качестве заместителя директора заповедника по научной части вместе с крохотным коллективом научных сотрудников вновь собирать экспонаты для нового дома-музея, налаживать экскурсионную, массовую и научную работу, составлять проектные задания для архитекторов. Шло возрождение заповедного пушкинского уголка.

Годы, проведенные в Михайловском, дали мне понимание того, чем была для Пушкина псковская деревня; что позволяло ему в самые тягостные дни заточения утверждать, будто он находится «в наилучших условиях» для окончания своего романа в стихах, а его «духовные силы достигли полного развития»; отчего именно здесь стал он «поэтом действительности» и в его поэзию впервые вошел народ, со всей бытовой повседневностью, бедами и радостями, силой духа и творческого начала, вошла история народа, позволившая ему взглядом поэта-мыслителя увидеть и прошлое, и настоящее своей страны, создать «деревенские главы» «Евгения Онегина» и трагедию «Борис Годунов»; почему в последние годы жизни так рвался Пушкин сюда, в деревенскую глушь, из враждебного Петербурга и здесь, «ближе к милому пределу», завещал похоронить себя…

Настоящая книга – некоторый итог публиковавшегося мною ранее, а также результат архивных изысканий и наблюдений последних лет.

Оставаясь научно-популярным изданием, рассчитанным на самые широкие читательские круги, она включает в себя элементы исследования. В процессе работы оказалось возможным выявить неизвестные доселе документы, уточнить отдельные факты биографии Пушкина, его предков – Ганнибалов – и лиц из деревенского окружения поэта, внести коррективы в традиционное прочтение некоторых пушкинских текстов, отрешиться от некоторых расхожих представлений «пушкинской легенды».

Последовательно хронологическое построение книги имеет целью показать возможно более конкретно и всесторонне каждую из встреч Пушкина с Михайловским на разных этапах его жизненного и творческого пути, в разной общественно-политической ситуации. Встречи эти охватывают почти всю сознательную жизнь поэта – два десятилетия, с 1817 по 1836 год.

Ганнибаловская вотчина

«Оному Аврааму Ганибалу всемилостивейше пожаловали…»

Еще в детстве слышал Пушкин немало рассказов о необычной судьбе своего прадеда – «царского арапа» Абрама Петровича Ганнибала, привезенного восьмилетним мальчиком с севера Африки на берега Невы в подарок Петру I и ставшего выдающимся русским генералом – инженером и артиллеристом, о его сыновьях. Рассказывали бабушка Мария Алексеевна, няня Арина. Рассказы эти занимали его. Многое запомнилось навсегда. Позже, будучи лицеистом, он с гордостью читал имя двоюродного деда Ивана Абрамовича – героя битв при Чесме и на полуострове Морее, строителя Херсона – на Морейской колонне в Екатерининском парке, а в годы южной ссылки слышал воспоминания старожилов о «наваринском Ганнибале». Но интерес поэта к его предкам Ганнибалам особенно возрос, когда он попал в тот уголок Псковского края, который с середины XVIII века принадлежал Абраму Петровичу, потом его детям и внукам и представлял собою «ганнибаловскую вотчину». Здесь довелось ему познакомиться с последним из оставшихся в живых к тому времени старых Ганнибалов – двоюродным дедом, генералом Петром Абрамовичем, вдовой и многочисленными детьми другого двоюродного деда, Исаака Абрамовича, найти документальные свидетельства и услышать предания о прошлом ганнибаловского рода.

После смерти Петра I, в годы частых дворцовых переворотов и быстро сменявшихся временщиков, на долю Абрама Ганнибала, или, как его звали тогда, Абрама Петрова, крестника и любимца царя, его верного помощника в делах военных и гражданских, выпало множество невзгод. Один из самых образованных и способных военных инженеров, фортификатор, артиллерист, математик, он несколько лет провел в ссылке в Сибири – сначала в Тобольске, затем на китайской границе, куда был отправлен Меншиковым официально для построения Селенгинской крепости, но фактически, по справедливому утверждению Ганнибала, «по злобе», «чтобы там уморить». Жил «в крайней нужде», подвергался арестам. Фельдмаршал Б. X. Миних помог Абраму Петровичу в конце 1730 года вырваться из Сибири и определил в Перновскую крепость в Эстляндии (город Пернов – ныне Пярну в Эстонии) «к инженерным и фортификационным делам». Там он прослужил немногим более двух лет. Затем в 1733 году «по челобитной» вышел в отставку и почти восемь лет прожил в приобретенной им деревеньке Карикула (Карьякюла) близ Ревеля (ныне Таллин) со своей второй женой Христиной-Региной фон Шёберх, с которой обвенчался в ревельской соборной церкви в 1736 году. С первой женой, Евдокией Андреевной Диопер, он расстался еще в 1731 году, прожив всего несколько месяцев. Год спустя, обвинив жену в измене и намерении отравить его, начал против нее бракоразводный процесс, окончившийся лишь в 1753 году. По-видимому, с Христиной Матвеевной Ганнибала связывала серьезная взаимная привязанность. Решение уйти в отставку можно объяснить, с одной стороны, неудовлетворенностью службой в эстляндской глуши, с другой – желанием не быть на виду, опасением возможных серьезных неприятностей, связанных с незаконной вторичной женитьбой до официального развода с первой женой.

Однако после восьми лет деревенской жизни, в январе 1741 года, Ганнибал снова определился на службу – был назначен в Ревельский гарнизон командиром артиллерии, «за долговременные беспорочные его службы» получил чин подполковника и в пожизненное владение – небольшую мызу Рагола (Рахула) Ревельского уезда (позднее она перешла в его вечное и потомственное владение). Его знания и опыт военного инженера-фортификатора и артиллериста в это время оказались весьма нужными – надвигалась новая война со Швецией, и возникла необходимость все прибалтийские крепости «в надлежащую исправность и оборону приводить в возможном поспешении».

Когда 25 ноября того же 1741 года в результате нового дворцового переворота престол заняла Елизавета Петровна, дочь Петра I, Ганнибал, по свидетельству его биографов, обратился к ней с евангельскими словами: «Помяни мя, егда приидеши во царствие свое». И Елизавета Петровна не замедлила откликнуться на эти слова воспитанника и любимца ее отца. Как и другие соратники Петра I, пострадавшие после его смерти, Ганнибал был обласкан и щедро награжден¹.

12 января 1742 года он получил чин генерал-майора с назначением обер-комендантом Ревеля, в то время крупного русского порта и важной крепости на Балтийском море. Тогда же пожалованы ему немалые земли – Михайловская губа пригорода Воронича Псковской провинции с числящимися в ней «душами»².

Указ нашему Сенату. Всемилостивейше пожаловали мы от артиллерии подполковника Аврама Петрова сына Ганибала в наши Генералы Майоры армейския, и быть ему в Ревеле Обер комендантом… Оному Авраму Ганибалу всемилостивейше пожаловали мы за ево долговременныя и верныя службы во Псковском уезде пригорода Воронича Михайловскую губу которая после кончины блаженной памяти царевны Екатерины Ивановны приписана к нашему дворцу, в которой по ведомости из нашей дворцовой конторы показано по переписи Генералитетской пятьсот шездесят девять душ со всеми к ней принадлежащими землями в вечное владение. И повелеваем нашему Сенату учинить по сему нашему указу, и о том куда подлежит послать наши указы. Елисавет. Генваря в 12 день 1742 г. в Санкт Петербурхе.

В Сенат получен того ж генваря 13 дня № 11³.

На следующий день, 14 января, «ис Правительствующего Сената» именной указ был направлен по назначению с предписанием «Вотчинной конторе о том ведать и чинить по оному Ея Императорского Величества указу». В Вотчинной конторе указ «получен генваря 18-го дня 1742 году»⁴. 3 февраля Вотчинная контора предписала псковской провинциальной канцелярии передать пожалованные деревни Ганнибалу. С этого времени Абрам Петрович вступил во владение своими псковскими имениями.

Четыре года спустя, 6 февраля 1746 года, ему была выдана жалованная грамота, на больших листах пергамента, окаймленных нарядным, иллюминованным акварелью орнаментом, скрепленных собственноручной подписью императрицы⁵.

Фактически А. П. Ганнибал получил не всю Михайловскую губу (числившуюся в Вороническом, позднее Опочецком, уезде Псковской провинции, а не в Псковском уезде, как ошибочно говорится в указе и жалованной грамоте), но лишь большую часть ее, так как, кроме дворцовых, здесь находились еще помещичьи и монастырские владения. Однако крестьян досталось ему больше. По ревизской сказке 1744 года за Ганнибалом числилось в Михайловской губе 806 душ мужского пола, не считая находившихся на оброке (41 деревня, около 5 тысяч десятин земли)⁶.

Побывал ли Абрам Петрович тогда, в 1746 году, в новых своих владениях? Обычно считается, что побывал и сам на месте отдал первые распоряжения. Основанием для такого утверждения служило письмо Ганнибала от 12 октября 1746 года его старому знакомому, И. А. Черкасову, состоявшему, как и Ганнибал, в 1730-х годах членом оппозиционного кружка княгини А. П. Волконской и пострадавшему при ближайших преемниках Петра, а с воцарением Елизаветы Петровны получившему титул барона и занявшему влиятельный пост кабинет-секретаря. В своем письме Абрам Петрович, жалуясь на свою материальную нужду, просил «в той… крайней бедности помочь», содействовать в получении разрешения «на зимнее время в деревнишки… уволенному быть, где бы по новозаводившему случаю хотя бы малое поправить что мог»⁷. Письмо это не было напечатано вместе с другими письмами Ганнибала Черкасову в издании «Письма Абрама Ганнибала» (изд. Н. Гастфрейнд. СПб., 1904), так как последний переслал его канцлеру графу А. П. Бестужеву-Рюмину, под началом которого находился в то время Абрам Петрович, выполнявший важные дипломатические поручения.

Письмо Черкасову отправлено Ганнибалом не из Ревеля, а из Штокфорса (Стокфорса) на шведской границе – с нового места службы Абрама Петровича. Биографы А. П. Ганнибала, утверждающие, что он в течение десяти лет почти безотлучно находился в Ревеле в должности обер-коменданта, и тем более те, кто полагает, что он годами проживал в своих псковских имениях, ошибаются. Числясь формально ревельским обер-комендантом, Абрам Петрович с осени 1745 года фактически занимался совсем другими, весьма ответственными делами. В Ревеле он прослужил немногим более трех лет, ревностно относясь к делу и воюя с нерадивым, мало заботившимся об интересах России местным начальством. Его абсолютная честность, добросовестность и бескомпромиссность особенно проявились в ту пору («усерден, неподкупен… не раб», по словам Пушкина). Затем его замещал вице-комендант полковник Ф. Луцевин, а Ганнибал сменил генерал-аншефа князя В. Н. Репнина на посту русского полномочного комиссара в смешанной комиссии по уточнению границы между Россией и Швецией в соответствии с мирным трактатом 1743 года. По-видимому, выбор пал именно на него, потому что он обладал необходимыми специальными знаниями, владел иностранными языками и был хорошо знаком с Прибалтийским краем. Да и канцлер Бестужев-Рюмин, зная его способности и деловые качества по совместному участию в кружке А. П. Волконской, мог на него положиться в таком серьезном государственном деле. 15 июня 1745 года Елизавета подписала «Указ нашей военной коллегии»:

Генерала маэора и ревельского обер коменданта Ганибала определить к разграничению по последнему мирному трактату с Швецией земель, и для отправления его к сей комиссии велеть ему явиться в нашей коллегии иностранных дел…⁸

Вызванный в Петербург Абрам Петрович получил назначение. Затем последовали указы и наставления, определявшие круг обязанностей и полномочия русского комиссара, распоряжения о предоставлении ему необходимых помощников, рабочих, транспорта, инструментов и всего прочего, нужного для производства работ. После нескольких месяцев пребывания в столице Ганнибал 8 сентября выехал к месту назначения.

Работа комиссии, связанная со многими разного рода трудностями, растянулась на ряд лет, и почти все это время Абрам Петрович то находился на русско-шведской границе, о чем свидетельствуют подробные донесения, регулярно поступавшие от него в Коллегию иностранных дел, то вел переговоры со шведскими представителями в Петербурге.

Первые документы, свидетельствующие о предоставлении А. П. Ганнибалу отпуска, относятся к 1749 году.

13 июля он подал челобитную на высочайшее имя:

Всепресветлейшая державнейшая великая государыня императрица Елисавет Петровна самодержица всероссийская государыня всемилостивейшая.

Бьет челом генерал майор и кавалер Аврам Петров сын Ганибал, а в чем мое прошение тому следуют пункты.

1. Имею я ниже именованный в псковской провинции в Воронецком уезде в Михайловской губе деревни мои, и для поправления тея самые требуют меня туда необходимые нужды мои.

И дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было во всемилостивейшем разсуждении тех моих предписанных крайних нужд в реченныя деревни мои отпустить меня именованного на двадцать на девять дней.

Всемилостивейшая государыня, прошу вашего императорского величества о сем моем челобитие решение учинить.

Июля… дня 1749 года.

К подписанию подлежит в государственную коллегию иностранных дел⁹.

Прошение писал «ревельского гарнизона дерптского полку сержант» Тимофей Епифанов, по-видимому служивший при Ганнибале. Собственноручная ганнибаловская только подпись.

Месяц спустя по этой челобитной последовало решение.

Указ ея императорского величества самодержицы всероссийской из государственной коллегии иностранных дел Господину генерал майору Ганнибалу.

Просили вы чтоб для исправления необходимых нужд из Санкт-Петербурга отпустить вас в деревни ваши во псковской провинции на двадцать на девять дней; а на такое ваше прошение через сие позволяется, и вы потому можете на помянутое время в деревни свои отъехать, а по том паки в Санкт-Петербург возвратиться. Граф Алексей Бестужев-Рюмин, граф Михайло Воронцов. 31 августа 1749¹⁰.

Собственноручным рапортом от 18 сентября Ганнибал сообщал о своем отъезде:

Государственной коллегии иностранных дел генерал майора и кавалера Ганнибала

РАПОРТ

Ея императорского величества указ из оной коллегии об увольнении меня на 29^ть дней в деревню мою пущенной от 31 августа мною сего текущего месяца 16 дня получен, по содержанию которого сего ж месяца 20 числа в предписанную деревню мою я и отправляюся.

А. Ганнибал

Сентября 18 дня 1749 года. С. Петербург¹¹.

Также собственноручным рапортом Абрам Петрович сообщал потом о своем возвращении.

В Государственную коллегию иностранных дел

ПОКОРНЫЙ РАПОРТ

По дозволительному из оной Государственной коллегии иностранных дел ея императорского величества указу отпущен я был на двадцать восемь дней в деревни мои, где с прошедшего сентября 20-го сего октября по 19 число я и находился, а реченного октября 19-го дня паки сюда возвратился, о чем в Государственной коллегии иностранных дел сим наипокорно рапортую.

Генерал майор А. Ганнибал

Октября 30^го дня 1749 года. С. Петербург¹².

Таковы единственные документальные свидетельства о пребывании А. П. Ганнибала в его псковских имениях.

Но, разумеется, он не мог не проявлять интереса к псковским своим землям с момента их получения и первые распоряжения сделал, надо думать, заочно, когда назначил приказчика Якова Баранчеева сразу по вступлении во владение, в 1742 году. В дальнейшем, как это обычно делалось, он получал регулярно отчеты приказчика и соответствующие доходы деньгами и натурой. К этому времени у него была большая семья, которую надо было содержать.

Вообще, Абрам Петрович питал интерес к сельскому хозяйству, имел опыт, приобретенный в те годы, что жил в отставке помещиком в своей деревне Карьякюла. Предметом его постоянных забот была пожалованная ему в 1741 году мыза Рагола (Рахула). Не имея возможности заниматься хозяйством самому, он одно время сдавал ее в аренду некоему профессору Иохиму фон Тирену. Заслуживает внимания относящийся к этому времени эпизод. Отдавая мызу арендатору, Ганнибал особо оговорил в соглашении, что тот не имеет права требовать от крестьян работы сверх определенных сторонами норм и подвергать телесным наказаниям. Когда же арендатор не выполнил эти условия (разорял крестьян, а выбранного для принесения на него жалобы ходока зверски избил), Абрам Петрович сразу же решил аннулировать арендный договор и настоял на утверждении своего решения в суде¹³. Эпизод знаменательный и для нравов эпохи уникальный. Быть может, традиционное представление о крайней жестокости и бессердечности как самого Абрама Петровича, так и его сыновей преувеличено. В этой связи можно вспомнить и то, что, сурово расправившись с изменившей ему первой женой, он оставил при себе белую дочь Евдокию и воспитывал ее вместе с другими детьми от второго брака.

Первая ганнибаловская усадьба на территории Михайловской губы – будущее Петровское – появилась в середине 1740-х годов на месте деревни Кучане, на низком северо-восточном берегу озера того же названия. Крестьян расселили по другим деревням, оставив в усадьбе 28 человек дворовых обоего пола. Поначалу возвели немногочисленные жилые и хозяйственные постройки; ни парка, ни сколько-нибудь значительного сада не разводили. Петровское стало центром управления всей вотчиной. Место было удобное – у воды, вблизи леса и проселочной дороги, связывавшей ганнибаловские деревни.

Позднее заложили основание усадищ Устье Сороти, или просто Устье, на месте деревни Зуево – будущее Михайловское, Генварское на месте деревни Паршюгово, в одной версте с небольшим от Зуева, и Воскресенское на месте деревни Оклад.

Известно, что с 1746 года летними месяцами живала в Петровском Христина Матвеевна Ганнибал с детьми. В исповедной росписи Воскресенской церкви пригорода Воронича 1746 года значится: «села Петровского господина генерал-майора Аврама Петровича Ганнибала дети: Евдокия – 15, Анна – 9, Елисавета – 8, Петр – 6, Януарий – 1 год 9 месяцев»¹⁴ (возраст детей указан неточно), старший, Иван, уже служил. Христина Матвеевна, как лютеранка, православную церковь не посещала.

О второй жене А. П. Ганнибала известно крайне мало. Она представляется даже в несколько комическом свете на основании переданного Пушкиным анекдота. По поводу имени Януарий, которое Абрам Петрович при крещении дал своему третьему сыну, она якобы жаловалась: «Шорн шорт, – говорила она, – делает мне шорни репят и дает им шертовск имя» (это явно была шутка, которую могла слышать от Христины Матвеевны и передать внуку Мария Алексеевна). Дочь скромного армейского офицера – капитана стоявшего в Пернове Вестманландского полка Матиаса (Матвея) Иоганна фон Шёберха и лифляндской дворянки, урожденной фон Альбедиль, Христина Матвеевна чем-то привлекла внимание Ганнибала и очень быстро овладела его сердцем. И по-видимому, дело было не в одной внешности (что она была недурна собой, можно судить по внешности ее детей). Христина Матвеевна пользовалась не только любовью, но и уважением своенравного своего мужа. Они прожили в согласии полвека, имели одиннадцать детей, из которых зрелого возраста достигли семеро – четыре сына и три дочери. Когда незадолго до смерти Абрам Петрович составил свое завещание, он с истинным почтением говорил о своей «супруге» и в ее распоряжение оставлял все состояние. Отношение Христины Матвеевны к Ганнибалу тоже явно не было равнодушным: иначе бы она, дворянка, дочь офицера, набожная лютеранка, не связала с ним свою судьбу еще до официального брака (вряд ли она могла не знать и того, что он женат). Это свидетельствует также о смелости, решительности ее характера.

На плечах Христины Матвеевны лежали все заботы по хозяйству и воспитанию детей. Семья жила в Петербурге, в собственном доме. Если сыновья с ранних лет поступали в военные учебные заведения, то дочери оставались при ней до замужества и ей были всецело обязаны своим воспитанием, далеко не худшим, судя хотя бы по тому, как в дальнейшем сложилась их жизнь. Недавно удалось обнаружить любопытный документ, проливающий некоторый свет на личность хозяйки ганнибаловского дома. Ее духовник, пастор лютеранской общины Шляхетского сухопутного кадетского корпуса в Петербурге Г.-Г. Геннинг, 21 февраля 1750 года по ее просьбе обращался к знакомому профессору теологии Галльского университета за содействием в подыскании учителя французского языка «для детей генерал-маэора А. П. Ганнибала». В своем письме Геннинг с большим уважением отзывался о Христине Матвеевне, характеризуя ее как «утонченную даму», воспитанную, образованную, умную¹⁵.

Первый биограф Пушкина П. В. Анненков вряд ли имел основание называть семью А. П. Ганнибала «полудикой и полуграмотной»¹⁶.

Можно предполагать, что Христина Матвеевна принимала деятельное участие и в управлении псковскими имениями, если вообще не была здесь подлинной хозяйкой. Она ведь в сельском хозяйстве толк знала.

Служба А. П. Ганнибала в комиссии по разграничению на шведской границе окончилась в основном весною 1752 года, хотя он принимал участие в ее заседаниях и позднее – в 1753–1754 годах. Он был переведен в том же чине в Инженерный корпус. В последующее десятилетие руководил технической частью корпуса; осуществлял наблюдение за строительством и ремонтом крепостей на севере и северо-западе России; исполнял обязанности главного командира при строительстве и содержании кронштадтского канала и присутствующего в комиссии о Ладожском канале и рогервикских строениях¹⁷. Получил звание генерал-поручика, а затем и генерал-аншефа. Был пожалован орденом Св. Александра Невского (еще раньше, во время службы в комиссии по разграничению, в 1747 году, получил орден Св. Анны).

9 июня 1762 года указом императора Петра III Ганнибал был уволен в отставку «за старостью» и «без награждения». Это произошло неожиданно и незаслуженно. Ему едва исполнилось 66 лет, и в такие годы генералы его ранга обычно в отставку не увольнялись. Как с законной обидой писал он сам в прошении Екатерине II, был отставлен после 57 лет непорочной службы «неповинно и без всякого… преступления»¹⁸. Здесь, вероятно, имели место происки его врагов из «немецкой партии», затаивших злобу на норовистого генерала еще с ревельских времен (они особенно вошли в силу при Петре III).

Выйдя в отставку, Абрам Петрович поселился в своей мызе Суйда Софийского уезда под Петербургом. Это были земли не пожалованные, родовые, а купленные в 1759 году у графа Ф. А. Апраксина. Абрам Петрович был домовит, если не сказать скуповат, знал цену достатку и постоянно стремился приумножить свои владения. Почти одновременно с Суйдой он купил поблизости село Воскресенское, деревни Пижня, Мельница, село Коприно, мызу Елицы с деревнями Кузнецово, Малая Вопша, Погост, Малые Тайцы и еще восемь деревень.

В Суйде Ганнибал прожил почти два десятка лет, «как мудрец, в тишине и покое». Бывал ли он в это время в Михайловской губе, неизвестно. Если и бывал, то лишь кратковременными наездами.

Почему он предпочел имения петербургские псковским, сказать трудно. Возможно, потому, что они были ближе к столице, а он, особенно вначале, не хотел совсем порывать связь с нею.

Абрам Петрович скончался 20 апреля 1781 года на 85-м году жизни и был похоронен возле суйдинской Воскресенской церкви, где незадолго перед тем была похоронена Христина Матвеевна, скончавшаяся в феврале в возрасте 76 лет.

Раздел

Еще 13 июля 1776 года, по случаю своего восьмидесятилетия, А. П. Ганнибал продиктовал духовное завещание, по которому все пожалованные ему в вечное и потомственное владение в Псковской губернии имения, а также «присовокупленная» им в Петербургской губернии, Копорском уезде, мыза Суйда «со всеми ж к оной мызе принадлежащими деревнями, что в них имеется мужска и женска пола душ», после смерти его и Христины Матвеевны должны были перейти к старшему сыну Ивану Абрамовичу; мыза Елицы с принадлежащими к ней деревнями – Петру Абрамовичу; мыза Руново с деревнями – Иосифу Абрамовичу; мыза Тайца с деревнями – Исааку Абрамовичу. «Да сверьх того Петру, Иосифу, Исааку деньгами в награждение по пяти тысячь рублей». Младшей, незамужней еще тогда, дочери Софье выделялся в приданое капитал пять тысяч рублей; двум другим дочерям не причиталось ничего, поскольку они «выданы в замужество с довольным награждением». Особо оговаривались два обстоятельства: чтобы недвижимые имения передавались «по наследственной линии по порядку старшинства, дабы означенные недвижимые имения никогда не выходили из рода Ганнибалов», не продавались и не закладывались, чтобы дети в будущем – после смерти отца – «находились в непременной братской дружбе»¹⁹.

Однако этот примечательный документ, составленный соответственно петровским узаконениям, весьма продуманно, в точных и строгих выражениях, не был принят во внимание, когда шесть лет спустя братья производили раздел имущества после смерти родителей.

Раздельная запись, учиненная в Санкт-Петербургской гражданской палате «лета 1782 года августа в 8 день», гласит, что наследники, «поговоря между собою», решили «движимое и недвижимое имение, состоящее в разных губерниях и уездах… полюбовно разделить, и досталось Ивану на часть С.-Петербургской губернии в Софийском уезде мыза Сюйда, с деревнями, село Воскресенское, что ныне деревня Сюйда, деревня Мельница и деревня Пижня, а Петру в том же Софийском уезде мыза Елица с деревнями: Елицой, деревней Новой, деревней Погосты, деревней Обшу и деревней Кузнецкою, да в Псковском наместничестве, в Опочецком уезде, в Михайловской губе деревня Кучани, что ныне сельцо Петровское и деревни в Спасской губе Девонисовой и Силничихой, да в Михайловской губе Дорохово, Пальчихино, Крылово, Федорыгино, Колитино и Вепрево;…Иосифу С.-Петербургской губернии в Софийском уезде мыза Руново и деревня Кобрино, да в Псковском наместничестве в Опочецком уезде в Михайловской губе деревня Устье, что ныне называется сельцо Михайловское с деревнями: Косохновой, Репщино, Вашково, Морозово, Локтево, Воронова, Лунцово, Лежнево, Цыблово, Гречнево, Махнино, Брюхово и Поршюгово;…Исааку в Санкт-Петербургской губернии в Софийском уезде мыза Тайца с деревнями, да в Псковском наместничестве в Опочецком уезде деревня Оклад, что ныне называется сельцо Воскресенское с деревнями: Челово, Большие и Малые Дупли, Ванюхи, Селиваново, Щепетово, Денисово и Горки, да в Егорьевской нижней губе пустошь Пугино, да в том же Опочецком уезде, в Велейской волости пустошь Маслово, с имеющимися в вышеописанных мызах и деревнях по минувшей 3-й ревизии, и со вновь рожденными мужеска и женска пола душами, с живущими в тех деревнях с братьями их и племянниками и со внучаты с приемыши и с беглыми и со всеми их семеиствы и с их крестьянскими животы, с лесы и сенными покосы с рыбными ловли и со всеми угодьи с хлебом стоячим и молоченным и в земле посеянным со скотом мелким и рогатым, что по дачам и по писцовым книгам окажется… и сим разделом… по данным к нынешней Ревизии о крестьянстве спискам быть довольным, и впредь друг на друга ни в чем не бить челом»²⁰.

Раздельной записью предусмотрено было полюбовное деление на три равные части между Петром, Иосифом и Исааком сенных покосов в Михайловской губе и многие другие подробности. Ничего не сказано только о капитале 60 тысяч рублей, положенных Абрамом Петровичем в Воспитательный дом, по-видимому, на имя старшего сына или, во всяком случае, с предоставлением ему одному права ими распоряжаться.

Итак, пожалованные псковские земли поделили между собой три младших брата – Петр, Иосиф (Осип) и Исаак. Иван Абрамович получил свою часть только под Петербургом.

Владелец Михайловского

Осипу Абрамовичу в это время исполнилось 38 лет (родился 20 января 1744 года). Как рассказывал Пушкин, настоящее его имя было Януарий, но Христина Матвеевна «не согласилась звать его этим именем, трудным для ее немецкого произношения», и за ним закрепилось имя Иосиф, или Осип. Начав с ранних лет службу в артиллерии, он дослужился до чина морской артиллерии капитана 2-го ранга, что соответствовало гражданскому чину надворного советника. По-видимому, особого служебного рвения не проявлял, жизнь вел рассеянную, беспорядочную, входил в значительные долги, что привело к ссоре с требовательным, строгим отцом, который в конце концов отказал ему в материальной поддержке и даже не желал его видеть. Единственный способ поправить свои дела подобного рода молодые офицеры видели обычно в женитьбе. К этому способу прибегнул и Осип Абрамович.

Будучи в начале 1770-х годов со служебным поручением на заводах в Тамбовской губернии, он познакомился с дочерью бывшего тамошнего воеводы и состоятельного помещика Алексея Федоровича Пушкина Марией Алексеевной и вскоре женился на ней. Вряд ли Мария Алексеевна вышла за Ганнибала по пылкой любви. По ее словам, «выдана была в замужество от родителей своих». Сверстницы считали брак незавидным и, по воспоминаниям, сочинили на этот случай эпиграмму:

 
Нашлась такая дура,
Что, не спросясь Амура,
Пошла за Визапура²¹.
 

Дочь уважаемых и состоятельных родителей, из старинного боярского рода, хорошо воспитанная, с приданым, она могла рассчитывать и на лучшую партию. Но ей шел уже 28-й год, а подходящий жених не находился. Ганнибал же был молод, недурен собой, со столичными светскими манерами и фамилии известной. О характере будущего зятя, как и его материальном положении, родители Марии Алексеевны, скорее всего, не знали. Вот предложение и было принято.

Свадьба состоялась в доме А. Ф. Пушкина 9 ноября 1773 года. Вскоре молодые переехали в Муром. Там, в нескольких верстах от города, на Выксунском чугунолитейном заводе Баташевых, Осип Абрамович, вероятно, наблюдал за отливкой пушек для вновь строящихся военных судов. В Муроме прожили не менее года. Здесь родился и умер их первый ребенок – сын. В конце 1774 года Мария Алексеевна, которая снова ждала ребенка, уехала в Суйду к Абраму Петровичу, чтобы попытаться выпросить прощение для его непутевого сына (гнев Ганнибала, конечно, был вызван не женитьбой сына без родительского благословения, как впоследствии пытался представить дело Осип Абрамович, – против такой партии у него не могло быть никаких возражений, – а всем его поведением). «Бросившись к ногам» старого генерала, она добилась желаемого: Осипу Абрамовичу было даровано прощение, разрешено приехать в Суйду. Здесь 21 июня 1775 года родилась Надежда Осиповна.

Отношения между супругами с самого начала были недобрыми. Муж, как утверждала Мария Алексеевна, чтобы рассчитаться с кредиторами, сразу продал все полученное за нею в приданое движимое и недвижимое имение, жизнь по-прежнему вел далеко не безупречную, изменял жене, оскорблял ее.

Вскоре Осип Абрамович вышел в отставку и поселился вместе с женою и дочерью у родителей в Суйде. Но однообразная, лишенная каких-либо развлечений и увеселений жизнь в глухой деревне, под постоянной опекой жены и отца, тягостные упреки в недостойном поведении, расточительности, неверности (Мария Алексеевна, человек характера прямого и независимого, терпеть этого не желала) очень скоро наскучили Осипу Абрамовичу, и уже в начале 1776 года он уехал тайно, не простясь. «Муж мой, – писала позднее Мария Алексеевна, – возвратясь в дом к отцу своему, недолгое время жил в порядке, но, следуя дурным своим склонностям, часто заслуживал гнев родительский, и чтобы оного избавиться, бежал из дому, оставя к отцу своему письмо, что он навеки от него скрылся»²². С этого начался семейный конфликт Осипа Абрамовича и Марии Алексеевны, продолжавшийся несколько лет и втянувший множество различных учреждений и лиц, включая императрицу.

Оставив маленькую дочь в Суйде, Мария Алексеевна отправилась в Петербург на поиски мужа. Он находился в то время в Красном Селе, недалеко от столицы, у своего «приятеля» майора А. О. Маза, бывшего там управляющим имением. Мария Алексеевна, по ее словам, писала мужу, прося, чтобы он ее «к себе взял», но получила отказ «с ругательствами». Более того, Осип Абрамович каким-то образом тайно увез из Суйды дочь, которой не было еще и года, явно с целью шантажа. Тогда 18 мая 1776 года Мария Алексеевна по совету родных послала мужу «разводное письмо», засвидетельствованное ее братом, подполковником Кирасирского полка Михаилом Алексеевичем Пушкиным, где заявляла о своей готовности «расстаться навек» и освободить его от всяких «притязаний»; единственное ее условие было – чтобы дочь осталась при ней.

29 мая в ответном письме Осип Абрамович, подчеркивая содержащуюся в письме жены готовность отказаться от брака с ним, освободив его при этом от всех материальных обязательств, и стремясь выставить ее виновницей разрыва, соглашался как с прекращением супружеских связей, так и с оставлением у нее дочери.

Надо сказать, что обмен «разводными письмами» являлся лишь частным соглашением и не имел юридической силы, не являлся официальным расторжением брака, и это имело существенное значение в ходе дальнейших событий.

Мария Алексеевна, лишенная средств к существованию, уехала с дочерью в деревню к своему отцу, чтобы у него поселиться. Но здесь ее ожидал новый удар: отец, которому было тогда 60 лет, внезапно умер. Позже она так писала об этом: «Будучи я так нагло покинута с малолетнею дочерью и оставшись без всякого пропитания, принуждена была ехать в деревню к родителю моему, который, увидев меня в таком бедственном состоянии, получил паралич, от которой болезни и скончался…» В течение трех лет Мария Алексеевна вынуждена была жить с дочерью у родных, главным образом у брата, на правах «бедной родственницы», лишенная, по ее словам, «способов не токмо, чтоб дать дочери приличное благородной особе воспитание, но и необходимого к своему содержанию».

Осип Абрамович отправился в Псков. Этот город выбрал он не случайно. Ведь недалеко от Пскова находились родовые ганнибаловские имения. Будучи «из дворян Псковской губернии», он мог рассчитывать получить здесь службу по дворянским выборам. И действительно, вскоре был избран первым заседателем Совестного суда²³ от дворян, а позже советником Псковского наместничества и продолжал служить по выборам почти три с половиной года. В это время некоторую выгоду давала ему и близость отцовских имений. В псковском «благородном обществе» он нашел друзей и покровителей и сумел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны. Вполне положительно характеризовал его псковский наместник Я. Е. Сиверс, человек просвещенный и уважаемый, находивший у первого заседателя Совестного суда «честнейший характер» и «отменные достоинства души».

В 1778 году Осип Абрамович познакомился с жившей в Пскове новоржевской помещицей, вдовой капитана Ивана Толстого Устиньей Ермолаевной Толстой, урожденной Шишкиной, и увлекся ею. Она со своей стороны проявила большой интерес к еще не старому, видному отставному моряку-артиллеристу, ценимому в «обществе», да к тому же «имеющему унаследовать» в недалеком будущем солидное состояние. Последнее, может быть, особенно прельщало ее. Устинья Ермолаевна принадлежала к мелкопоместным дворянам. Ее отец, новоржевский помещик Ермолай Моисеевич Шишкин, владел всего 25 душами. Немногим состоятельнее был и ее покойный муж. Судя по тому, что мы о ней знаем, она обладала привлекательной внешностью, была не сильна в грамоте (не могла даже правильно написать свою фамилию), но умна, хитра и энергична, а когда дело касалось кровных ее интересов, способна на весьма рискованные поступки, плохо согласуемые с общепринятыми нормами морали. Вдовея уже седьмой год, она искала подходящего жениха, чтобы снова выйти замуж, и выбор ее пал на Осипа Абрамовича. О разрыве его с женой она, конечно, знала и настаивала на заключении брака. Хотя Устинья Ермолаевна в дальнейшем постоянно твердила о горячей привязанности и пылкой страсти к своему избраннику, есть основания полагать, что на первом плане стояли трезвый расчет, материальная заинтересованность.

Намереваясь вступить в брак с Толстой, Осип Абрамович, по его словам, поехал в ноябре 1778 года в Петербург, чтобы исходатайствовать у постоянно жительствующего там псковского архиепископа и члена Священного синода Иннокентия утверждение официального развода с Марией Алексеевной, и якобы получил его принципиальное согласие. Оставалось лишь изложить ходатайство в письменном виде.

С этого момента начинаются те необычайные происшествия, о которых Пушкин говорил: «Африканский характер моего деда, пылкие страсти, соединенные с ужасным легкомыслием, вовлекли его в удивительные заблуждения».

На рождественские праздники, как утверждал Осип Абрамович, он отправился в Красное Село к А. О. Мазу и по дороге туда, то ли в пути, то ли на ночлеге, 30 ноября встретил какого-то неизвестного солдата, который вручил ему полученное «из Москвы с почты» запечатанное черным сургучом письмо за подписью Михаила Алексеевича Пушкина, извещавшее его о смерти жены. Осип Абрамович не удивился столь неожиданному и при столь странных обстоятельствах полученному письму, не проверил достоверность содержавшегося в нем чрезвычайного сообщения, ничего на письмо не ответил и не проявил никакого интереса к судьбе дочери, находившейся якобы «в известных ему деревнях Воронежской губернии» – имении М. А. Пушкина. Он посчитал, что все сложные проблемы решились сами собой и ему нечего больше беспокоиться о разводе – он вдовец.

Впоследствии Осип Абрамович заявлял о готовности под присягой подтвердить, что не усомнился в подлинности письма. М. А. Пушкин, со своей стороны, готов был присягнуть, что такого письма не писал. Кто из них говорил правду? Похоже, что оба. Ни тот ни другой не пошел бы на клятвопреступление. Один проявил удивительное, непостижимое легкомыслие, другой вообще был к этому делу непричастен, что подтвердило и сличение почерков.

Откуда же взялся этот подложный документ и как попал он на дорогу между Петербургом и Красным Селом именно в тот момент, когда там находился О. А. Ганнибал? Ответ напрашивается один. Инициатором содеянного могла быть только Устинья Ермолаевна Толстая. Она была здесь самым заинтересованным лицом, только она знала, где и когда можно подкараулить Осипа Абрамовича, она одна была способна на столь безрассудный поступок. Чтобы добыть себе в мужья Ганнибала, она очертя голову бросилась в эту авантюру, не думая о последствиях или рассчитывая со временем как-то вывернуться.

Поначалу замысел ее удался, и все шло гладко. О. А. Ганнибал вернулся в Псков и уже десять дней спустя, 9 января 1779 года, обвенчался с Устиньей Ермолаевной.

Венчальный обряд обставлен был весьма странно. Совершался ночью, в строгом секрете, с нарушением всех правил, без записи в метрической книге, то ли в Иоанно-Предтеченской церкви погоста Апросьево, то ли прямо в доме Толстой. Венчал местный священник Василий Михайлов с причетниками при двух соседних помещиках Н. И. Румянцеве и И. З. Яхонтове – в качестве «венчальных отцов». Осип Абрамович представил подписку о своем вдовстве (правда, не исключено, что документ этот был составлен позже, задним числом). Устинья Ермолаевна обманула священника. По его словам, она пригласила его с причетниками к себе в дом «для служения всенощного бдения и молебна Казанской Богоматери», но неожиданно он «усмотрел в доме ея» жениха и поддался уговору, надо думать не бескорыстно, совершить свадебный обряд. Во всей этой авантюре явно чувствуется главенствующая роль Устиньи Толстой. Она очень торопилась, боясь, что проделка с письмом о смерти Марии Алексеевны может обнаружиться и весь столь хитро задуманный план рухнет. Сама эта торопливость и таинственность – убедительное свидетельство того, что Устинья Ермолаевна знала правду, а Осип Абрамович мог догадываться. Ведь легкомыслие и сумасбродство его, проявившиеся здесь, были действительно невероятны.

Однако, как ни старались повенчанные облечь свой брак тайной, слух о нем быстро распространился в Пскове и дошел до Петербурга. Михаил Алексеевич Пушкин, все время опекавший сестру, приехал в Псков проверить странный слух и удостоверился в его справедливости. Тогда Мария Алексеевна, находившаяся в столице или вызванная туда братом, решила действовать – речь шла о будущем благополучии дочери, и она не могла мириться с чинимым беззаконием. О происшедшем доложили архиепископу Иннокентию – все, связанное с браком, находилось в ведении церковных властей, – и по его указанию составили и 29 августа 1779 года подали в псковскую консисторию обличительную челобитную с подробным изложением событий. Было назначено консисторское следствие, которое велось весьма скрупулезно и продолжалось около полутора лет, до середины декабря 1780 года. Осип Абрамович неоднократно давал письменные объяснения, в которых часто противоречил сам себе. Он утверждал, что письмо Михаила Пушкина было подлинным и его нарочно подослали ему, Ганнибалу, чтобы «изловить», выставить преступником, помешать его браку с Толстой. Марию Алексеевну чернил как мог. Совершенно бездоказательно обвинял в «распутной жизни», коей чинила ему «стыд и поношение». Заявлял, что из Суйды не сбежал, а уехал, предупредив всех, в Красное Село для излечения, и вообще что не он ее бросил, а она его – «скрылась неизвестно куда», забрав все свое и его имение, выманив деньги у родителей и бросив грудную дочь, а затем, прислав ему «разводное письмо», скрывалась три года и вдруг «воскресла».

В составленном в результате консисторского расследования «доношении» архиепископу Иннокентию были отвергнуты, как необоснованные или заведомо ложные, все представленные Осипом Абрамовичем оправдания. Резолюцией архиепископа от 19 января 1781 года он был объявлен виновным «как в оставлении законной своей жены, так и во вступлении от нея в беззаконное супружество». Наказание определено весьма суровое: на него была наложена строгая семилетняя церковная епитимья с годичным содержанием в монастыре и, если законная жена не пожелает жить с ним, оставаться ему «по смерть свою или жены его безбрачну»; его брак с Толстой, как беззаконный, расторгнут.

Осип Абрамович сказался больным – по его словам, впал «в совершенное оцепенение и расслабление». Но Устинья Ермолаевна сдаваться не собиралась. Она бросилась в Петербург к Ивану Абрамовичу Ганнибалу просить заступничества. Иван Абрамович встретил ее любезно и поначалу поверил ей. Жалея брата, он отнесся к псковскому наместнику Я. Е. Сиверсу, а тот, в свою очередь, – к архиепископу Иннокентию. Лестно характеризуя Осипа Абрамовича, ссылаясь на уважение, которым он пользуется в губернии, Сиверс просил смягчить приговор.

При содействии Ивана Абрамовича дело из псковской консистории было передано в самые высокие инстанции. В письме брату он обещал сделать все возможное, чтобы облегчить его судьбу. Закончил письмо словами: «Имей терпение и не отчаивайся; о намерении моем скажет тебе участница судьбы твоей». Подписал: «твой доброжелательный брат И. Ганнибал».

К И. А. Ганнибалу, по-видимому, обращалась и Мария Алексеевна.

Будучи после смерти отца старшим в роде, высшим по общественному положению и чувствуя потому свою ответственность, Иван Абрамович готов был принять на себя малоприятную миссию посредника между братом и его законной женой. Он намеревался договориться с Марией Алексеевной и, удовлетворив ее обоснованные требования, помочь тем самым исхлопотать у императрицы смягчения участи Осипа Абрамовича. Об этом он писал 19 февраля 1782 года из Херсона П. И. Турчанинову, занимавшему при дворе влиятельный пост «бригадира у принятия прошений по военным делам» и приходившемуся Марии Алексеевне свойственником: «Уведомляю при том вас, что соединение невестки моей с братом, сколько моего старания ни было, оказывается быть делом невозможным, и принуждение сие, кажется, с обеих сторон будет бесполезно; но я, не опровергая ничем справедливое ее требование в рассуждении дочери брата моего, которая, конечно, по непримиримому несогласию родителей своих безвинно пострадать может, вхожу в такое жалостное состояние и даю мой совет: первое, просить правление доставшееся на часть брата моего после отца недвижимое имение запретить ему продавать и закладывать; потом, как ему достаются деревни и усадьбы в двух местах, то, чтобы одно было отдано ему, а другое – невестке с дочерью на содержание, как единственной наследнице и всего имения. Из сего видите беспристрастие, с которым я о сем деле сужу, не входя в подробности причины их ссоры, которые мне истинно неизвестны, а желая единственно, чтобы сим спокойствие обеих сторон, сколько в таковых худых обстоятельствах возможно, доставлено было». Иван Абрамович и в дальнейшем придерживался этой позиции, выделив, кроме того, 10 тысяч рублей из унаследованного капитала на содержание племянницы и невестки.

Но Осип Абрамович, несомненно подталкиваемый Устиньей Ермолаевной, начал кампанию жалоб и протестов, все больше сосредоточивая внимание на материальной стороне дела.

Еще в сентябре 1781 года он подал прошение на высочайшее имя, в котором повторял с некоторыми вариациями свои доводы, изложенные в объяснениях консистории, всячески понося первую жену и выставляя себя жертвой «хитрости и пролаз Пушкиных», умолял о снятии с него наложенной архиепископом Иннокентием епитимьи и восстановлении второго брака. Ему было предложено обратиться в Святейший синод. 26 января 1782 года он подал в Синод пространную апелляцию с теми же доводами, прося о пересмотре дела, но Синод своим решением от 15 марта ему отказал. Тогда в июне он обратился с вторым прошением к императрице, в котором, явно под давлением старшего брата, заявлял о готовности выделить четвертую часть доставшегося ему после отца недвижимого имения на содержание первой жены и дочери. За вторым прошением последовало третье, снова с согласием отдать «на пропитание бывшей жене… Марье Алексеевой дочери Пушкиной с малолетнею ея дочерью Надеждою, из… наличного недвижимого имения четвертую часть, состоящую в самых лучших местах близ Санктпетербурха из деревни Кобрино, с принадлежащими ко оной части землею и угодьями». И одновременно умолял снять с него епитимью и утвердить брак с Толстой.

В то же время подала прошение на высочайшее имя и Устинья Ермолаевна, слезно моля «возвратить ей мужа», к которому «особливую имеет привязанность», освободить от «тяжкого ига напрасного поношения».

Заботясь об имущественных интересах своих и дочери, необходимые шаги предприняла и Мария Алексеевна. Она обратилась с прошением в Петербургское губернское правление, а когда там его не приняли, дважды, в апреле 1782-го и феврале 1783 года, принесла челобитную императрице. На последнюю челобитную последовало высочайшее повеление собрать «все следующие по сему делу обстоятельствы и потом доложить ея величеству». В то время на стороне Марии Алексеевны был уже не только П. И. Турчанинов, но и И. А. Ганнибал. Иван Абрамович, по-видимому, понял, какую роль играет в этом деле Устинья Толстая при недостойном поведении брата, и решительно осуждал его. 8 ноября 1783 года он писал П. И. Турчанинову: «Согласен будучи с предложением вашим, касающимся до дел брата моего с бывшей его женою, старался я, сколько возможности моей было, преклонить его к решительному с нею положению, но с огорчением моим должен теперь вам сознаться, что тщетны были на сей случай все мои дружеские советы и что не мог его никак привести на мысль означающего человека здравого и беспристрастного рассудка. Потеряв тогда всю надежду преуспеть в моем желании к прекращению всего и недопущению фамильных наших дел к обремененному важнейшими делами престолу ея величества, нахожу еще единственно сие средство – полагая из доставшегося мне одному после отца нашего капитала выделить на содержание ея (невестки) и воспитание малолетней дочери брата моего десять тысяч рублей. Уповаю, милостивый государь мой Петр Иванович, что решение мое по справедливости должно бы почитаться безобидным для обеих сторон. Что ж касается до недвижимого имения брата моего, которое, по нынешнему его ослеплению и пущему его разорению, может быть им расточено, то я уверен, что в святейших законах премудрой нашей монархини найдется средство отвратить и не допустить его до неминуемого сего несчастия».

Письмо это вошло в «Записку о деле морского флота 2-го ранга капитана Осипа Ганнибала с женою его Марьею Алексеевою дочерью по отце Пушкиною», составленную для доклада императрице исполняющим должность генерал-рекетмейстера²⁴ А. И. Терским, и послужило важным доводом в пользу Марии Алексеевны. В записке подробнейшим образом, последовательно, с изложением содержания подававшихся обеими сторонами прошений, освещены все обстоятельства дела.

По докладу А. И. Терского 10 января 1784 года Екатерина утвердила окончательное решение: «1-е. Марью Пушкину Осипу Ганнибалу почитать законною женою. 2-е. Учиненный Осипом Ганнибалом второй брак с Устиньею Толстою признать уничтоженным и ее за законную ему жену не признавать. 3-е. За учиненное Осипом Ганнибалом преступление вступлением во второй брак при живой жене его, вместо наложенной на него церковной епитимии, послать его на кораблях в Средиземное море, дабы он там службою и раскаянием своим содеянное им преступление заслужить мог. 4-е. Что принадлежит до прошения Ганнибаловой жены Марии по отце Пушкиной в оставлении ей на прожиток из мужнего имения, то как она в письме своем к мужу ея Осипу Ганнибалу от 18-го мая 1776 года за свидетельством брата ее статского советника Михаилы Пушкина написала, что она от него и от наследников его на содержание свое ничего требовать не будет, то за тем ныне ей при живом ее муже, как на то и закону нет, из имения его ничего определять не следует. 5-е. Назначенную самим Ганнибалом в поданном к ея величеству прошении из доставшегося ему по наследству после отца его четвертую часть недвижимого имения, состоящую близ Санктпетербурга из деревни Кобриной с принадлежащими ко оной части угодьями, отдать в ведомство дворянской опеки, дабы оное употреблено было в пользу и на содержание малолетней Осипа Ганнибала дочери, прижитой с женою его Марьею по отце Пушкиною, как о том в Учреждении, изданном для управления губерниями, XVI главы 215 статье предписано».

17 января 1784 года был подписан указ, а 2 марта передан в Сенат для опубликования и внесения в полный свод законов (№ 15946) с небольшими изменениями: в п. 3 – «отправить на кораблях или фрегатах наших на целую кампанию в Северное море, дабы он службою погрешения свои наградить мог». 8 марта указ уже поступил в Адмиралтейств-коллегию для исполнения.

Осип Абрамович пробыл в плавании всего немногим более двух месяцев. Адмиралтейств-коллегия рапортовала в Сенат об отбытии Ганнибала из Петербурга в Архангельск 16 мая 1784 года, об его возвращении – 3 сентября. Наказание оказалось не столь уж суровым.

«Кампания», которую проделал Осип Абрамович в Северном море, была не совсем обычной. Распоряжение о ее проведении исходило от самой Екатерины II. 19 февраля 1784 года именным указом она повелела Адмиралтейств-коллегии «снарядить суда всеми нужными надобностями, так, чтобы оные по первому приказанию могли в поход отправиться». Основной задачей плавания, подготовка к которому сохранялась в глубокой тайне, являлась демонстрация морской силы у северных берегов Швеции. Участвовавшим в нем судам предстояло отправиться из Кронштадта и Архангельска и, после встречи на широте Нордкапа, совершить совместное плавание в Кронштадт. О. А. Ганнибал находился в архангельском отряде из пяти судов, которым командовал контр-адмирал В. Фандезин. Отряд отправился из Архангельска 29 июня 1784 года, 7 июля пришел к Нордкапу, 4 августа – в Копенгаген, а в первых числах сентября – в Кронштадт. В рапорте Адмиралтейств-коллегии Сенату и 16 сентября об О. А. Ганнибале говорилось, что по окончании кампании «на кораблях через Северное море от города Архангельска сюда прибыл». И на основании этого рапорта Сенат определил, что в отношении него все предписанное именным указом Екатерины исполнено, «следует оставить его в том положении, в каком он до отправления его в вышеписанную на кораблях кампанию находился». Об этом «для ведома» был послан указ в Псковское наместническое правление.

Позже, обращаясь с прошением к императрице в марте 1792 года, Осип Абрамович о своем плавании напишет: «Неумышленное мое во второй брак поступление ваше императорское величество всемилостивейше повелели наградить мне службою: зделать на кораблях ваших целую кампанию в Северное море; оная кампания мною тогда же зделана, о чем и Правительствующему Сенату донесено, который мне объявил, что более дела до меня не имеет, а ехал бы, куда надлежит…»

Незадолго до ухода в плавание, в начале 1784 года, – еще один пример его легкомыслия – он заключил контракт на содержание в течение 12 лет Долговской почтовой станции в Петербургской губернии, близ Луги. Условие контракта, конечно, не выполнил, и впоследствии с него по суду были взысканы значительные суммы. Была продана с торгов деревня Грешнево и произведена опись «хоромного строения», хлеба, скота и прочего в Михайловском²⁵.

Вернувшись из плавания, Осип Абрамович вновь и вновь обращался к императрице, продолжая ходатайствовать, жаловаться, слезно молить, оспаривая, как несправедливую, передачу на содержание бывшей жены и дочери всех его имений под Петербургом. Неоднократно с прошениями на высочайшее имя обращалась У. Е. Толстая. С особым упорством она защищала имущественные интересы Осипа Абрамовича, не скрывая, что это и ее интересы, так как он должен ей крупную сумму – 27 тысяч рублей, которые якобы передала ему при вступлении в брак в виде приданого «по рядной записи». Своими домогательствами она так досадила двору, что ей было официально через петербургского генерал-губернатора категорически запрещено подавать какие-либо прошения под угрозой сурового наказания.

Еще в апреле 1784 года деревня Кобрино с мызой Рунёво Софийского уезда под Петербургом (110 душ) была взята в ведение Софийской дворянской опеки. Опекунами над малолетней дочерью О. А. Ганнибала Надеждой были назначены ее дяди: со стороны отца – Петр Абрамович Ганнибал, со стороны матери – Михаил Алексеевич Пушкин.

Осип Абрамович пытался по-своему трактовать решение выделить четвертую часть наследства на содержание дочери – не как четвертую часть всего имения, а только деревни Кобрино, ожесточенно отстаивал свои права на мызу Рунёво и «три души», которые якобы выделенную дочери часть превышают. За всем этим опять-таки явно чувствуется рука Устиньи Толстой. И она, и Осип Абрамович в своих прошениях обрушивались с нападками на Ивана Абрамовича, обвиняя его в измене родственным началам и несправедливой передаче опеке 10 тысяч рублей, предназначенных Осипу Абрамовичу. В 1788 году Осип Абрамович даже возбудил по поводу этих десяти тысяч судебное дело против старшего брата, которое тянулось до самой смерти Ивана Абрамовича в 1801 году.

Когда в начале 90-х годов Осип Абрамович вернулся в Псков с намерением служить по выборам и был избран заседателем Верхнего земского суда от дворян, новый псковский наместник X. Л. Зуев выборы его не утвердил, ссылаясь на решение консистории 1780 года. Это окончательно лишало его, не старого еще человека, надежды вернуться к активной жизни в обществе. Он писал в последнем прошении Екатерине: «Позор тот имел в мысли мои такое влияние, что я вскорости получил удар, который на то время лишил меня употребления обеих ног, коими и ныне едва владею».

Все жалобы его и прошения не дали результатов, и последние полтора десятка лет своей нескладной сумбурной жизни Осип Абрамович вынужден был провести в тягостном одиночестве в глухом Михайловском, кое-как управляясь с немалым своим хозяйством, насчитывавшим почти 2 тысячи десятин земли и около 400 крепостных обоего пола.

Но и здесь не знал он покоя по вине все той же Устиньи Толстой. Дорого обошлось ему легкомысленное увлечение коварной вдовушкой. Когда ей стало ясно, что Осип Абрамович как законный муж для нее потерян, Устинья Ермолаевна в январе 1797 года предъявила ко взысканию «рядную запись» на 27 тысяч рублей, выданную ей Ганнибалом при вступлении в брак в январе 1779 года²⁶. Весьма маловероятно, чтобы у нее, по происхождению и первому замужеству принадлежавшей к семьям весьма скромного достатка, вообще были такие суммы, и уж совсем невероятно, чтобы она решилась доверить таковые Ганнибалу, зная его характер, а также непрочность сколоченного ею союза с ним, но документ существовал. Вскоре после смерти Екатерины II, запретившей ей подавать прошения на высочайшее имя, Толстая обратилась с челобитной к новому императору, Павлу I. 23 марта 1797 года написал императору и Осип Абрамович. Жалуясь на свою участь – человека, «угнетенного несчастными стечениями в жизни своей», он изложил «чистосердечное признание» во всем, что касалось его имущественных отношений с У. Е. Толстой и просил милостивого решения.

«По несчастию моему бывшая жена моя Устинья Ермолаева дочь, вдова покойного капитана Толстого… сего генваря месяца утруждала ваше императорское величество просьбою о взыскании с меня по рядной, данной мною ей по замужестве, в 27 тысяч рублей. Признаюсь, всемилостивейший государь, что оная действительно мною дана, но не получил за нею приданое ни малой части из означенного числа, коего она по состоянию ее до замужества, кое известно всему Псковской губернии благородному обществу, такового немаловажного количества она иметь никогда не могла, а дана оная из одной моей к ней любви и приверженности; но, оставя все сии дальновидныя исследования, я, живши еще с нею, собственностию моею построил ей в городе Пскове дом, в коем она ныне сама живет и пользуется онаго доходами, под городом купил дачу, устроил оную, доходы оной доставляют ей непосредственно; притом сделано мною ей по ее желанию довольное число бриллиантовых вещей и серебро, доставшееся мне по разделе с братьями по кончине родителя нашего, все мною ей предоставлено, что составит суммою против рядной, и она, признав уже себя удовлетворенною по оной, дала мне в том расписку, чтоб ей по оной с меня никакого взыскания не чинить, о чем неоднократно говорила господину полковнику Александру Максимовичу Вындомскому и артиллерии подпоручику Павлу Ивановичу Неелову. Но во усугубление совершенного моего несчастия, оная ея расписка у меня по бытности моем в ее доме похищена, а она, воспользуясь сим случаем, споспешествующим ее коварству, означенную рядную представила правительству, дабы по оной с меня учинить взыскание, и тем ввела меня до бедственного состояния, в коем я ныне по несчастию нахожусь. Вот истинное мое признание, августейший монарх, моего проступка и обличения ея несправедливого поступка».

По словам Ольги Сергеевны Павлищевой, Осип Абрамович еще «выселил» из Михайловского «душ шестьдесят в пустошь, подаренную им Устинье Ермолаевне». Но документального подтверждения тому нет.

Прошения и У. Е. Толстой, и О. А. Ганнибала были «оставлены без резолюции». Толстая обратилась в суд, и дело тянулось несколько лет, дойдя до Сената. Оно не было закрыто не только после смерти ответчика, но и после смерти самой истицы в начале 1810-х годов. «И с тем умерли, а решимости не получили», – писал Петр Абрамович Ганнибал, когда, как опекун Надежды Осиповны, запрашивал в 1813 году Сенат о состоянии этого дела.

После смерти Осипа Абрамовича (12 октября 1806 года) Михайловское оказалось обремененным множеством различных долгов. Их пришлось «очищать» опеке.

К устройству усадьбы в псковских своих владениях О. А. Ганнибал приступил вскоре же после получения наследства в 1782 году и исподволь все время занимался ею, несмотря на тревожность и суетность своей жизни. Как можно судить по Межевым книгам, Геометрическим специальным планам 1786 года, а также «Книге экономических примечаний Опочецкого уезда»²⁷, первоначально усадьбу стали разбивать на месте деревни Поршюгово, где проходила проселочная дорога, возле небольшого ручья, и назвали ее Генварское (возможно, по первоначальному имени Осипа Абрамовича – Януарий). К 1786 году здесь уже было возведено несколько усадебных построек и разбит «ирегулярный парк». Но вскоре стало очевидным неудобство этого места – на суходоле, у мелководного, пересыхающего летом ручья – и явное преимущество другого места – в версте-полутора севернее, на высоком лесистом берегу реки Сороти, между двумя озерами, Кучане и Маленец, где находилось селение Устье (такое наименование его встречается даже много позже в письмах Надежды Осиповны), или Зуево. В 1782 году, по свидетельству Осипа Абрамовича, на этом месте «строения никакого не было», кроме одной избы, скотного двора и ветхих амбаров. В конце 1780-х годов здесь выросло сельцо Михайловское (название было дано еще раньше по названию губы) с господским домом, службами и таким же «ирегулярным парком».

Когда в начале 1790-х годов Осип Абрамович вынужден был постоянно поселиться в деревне, местом своего пребывания он, естественно, выбрал Михайловское.

Забот по имению хватало. Но благоустройству усадьбы Осип Абрамович уделял особое внимание. Под его наблюдением она была перепланирована, обновлен господский дом, возведены людские флигеля, где разместилось без малого 40 человек дворни, и другие хозяйственные постройки, разведен фруктовый сад, благоустроен парк – в нем появились новые аллеи, беседки, цветники, были вырыты пруды.

Таким увидел Михайловское в 1817 году Пушкин, а два десятилетия спустя зарисовал псковский землемер И. С. Иванов.

Владелец Петровского

Петр Абрамович Ганнибал, старше Осипа Абрамовича на полтора года (родился 21 июля 1742 года в Ревеле), – единственный из братьев Ганнибалов, связавший свою судьбу не с морской, а с сухопутной артиллерией²⁸.

Окончив в 1750-х годах Санкт-Петербургскую артиллерийскую школу, служил в различных армейских артиллерийских частях. В 40 лет (ко времени смерти отца и раздела имения) он был полковником, а в 1783 году вышел в отставку генерал-майором. Как пишут его биографы П. В. Анненков, а за ним Н. А. Белозерская, «весьма возможно, что Петр Абрамович достиг бы еще более видного общественного положения, если бы не попался в неприятном деле, в виде растраты каких-то артиллерийских снарядов. Вследствие этого он долгое время состоял под судом и избавился от него только благодаря связям и влиянию своего старшего брата, Ивана Абрамовича. Таким образом, о новой службе помышлять было нечего…». Вероятно, речь шла о халатности со стороны несколько легкомысленного полковника, но никаких документов по этому делу в архивах не обнаружено. В «пашпорте», выданном П. А. Ганнибалу после подачи челобитной об отставке 15 октября 1783 года за подписью князя Г. А. Потемкина, сказано: «Объявитель сего артиллерии Господин Полковник Петр Ганнибал, просящийся поданною на высочайшее ея императорского величества имя челобитною об отставке от службы до получения на оную резолюции отпущен мною в дом ево, состоящий в Санктпетербурге, во уверение чего дан сей пашпорт за подписанием моим и с приложением герба моего печати…»²⁹

Как все Ганнибалы, Петр Абрамович обладал недурной наружностью, лицом был смугл, умел расположить к себе общительностью и веселостью, но нрав имел горячий, непокладистый, не без самодурства.

В 1777 году он женился на дочери казанского помещика, коллежского советника Григория Григорьевича фон Данненштерна Ольге Григорьевне. За женою получил в приданое имения в Казанской и Саратовской губерниях.

По-видимому, в Казани Петр Абрамович служил, командовал какой-то артиллерийской частью. Граф А. Г. Бобринский в августе 1777 года писал в дневнике о встречах с Ганнибалом в Казани. 10 августа: «…играла полковая артиллерийская музыка, г-н полковник Ганнибал – негр, брат того, что управляет в Херсоне, человек очень веселый; он был с женою». 15 августа: «Ганнибал пригласил нас в лагерь на артиллерийские маневры». 16 августа: «После обеда мы ездили к Ганнибалу смотреть его полк и видели, как бомбардировали и брали нарочно им выстроенный городок. Тут присутствовала вся Казань, был и путешественник-англичанин»³⁰.

Доверенность на представление его интересов при разделе имения после смерти отца «артиллерии полковник Ганнибал» заверял в «Казанского наместничества палате гражданского суда».

С Ольгой Григорьевной П. А. Ганнибал имел троих детей – сына Вениамина и дочерей Христину и Александру. Однако «и сей брак был несчастлив». Прожив с семьей девять лет, Петр Абрамович оставил ее и, по выражению Н. А. Белозерской, «поселился в своем наследственном псковском имении, доставлявшем ему возможность безбедного и праздного существования; здесь он зажил жизнью большинства тогдашних провинциальных дворян».

Предполагали, что разрыв с семьей в это время был связан с его увлечением Надеждой Гавриловной Лихачевой, дочерью небогатого псковского помещика, отставного инженер-поручика Гаврилы Анатольевича Лихачева, доброго знакомца братьев Ганнибалов (именно он представлял интересы и Петра, и Ивана Абрамовичей при разделе имения в 1782 году; через него впоследствии получала от мужа содержание Ольга Григорьевна). Петр Абрамович имел дела и с сыном Г. А. Лихачева Петром Гавриловичем – тогда армейским офицером, а впоследствии генерал-майором, героем Отечественной войны, скончавшимся от ран, полученных в Бородинском сражении.

Из деревни Петр Абрамович послал жене письмо, в котором, по ее словам, сообщал свое «желание», чтобы она «к успокоению его не жила более с ним вместе, а получала бы от него с детьми положенное им содержание». Ольга Григорьевна согласилась и поселилась с детьми в принадлежавшей Петру Абрамовичу мызе Елицы под Петербургом. Но хозяйкой здесь она себя не чувствовала – мызой управлял зять Петра Абрамовича Адольф Карпович Роткирх, который относился к ней недружелюбно, во всем ее стеснял. «Содержание», назначенное ей мужем, было ограниченным, хотя и не вовсе скудным, – она получала ежегодно 500 рублей деньгами и провизию натурой, имела свой выезд; особо оплачивались квартира в Петербурге, учителя для детей и содержание слуг. Это далеко от того полного равнодушия, которое проявлял к оставленной им семье Осип Абрамович.

Ольга Григорьевна соглашалась с таким положением до 1792 года, когда узнала от Ивана Абрамовича, что муж намерен продать мызу Елицы и, отобрав у нее детей, отдать их в «панцион». В январе 1792 года она через Г. Р. Державина, бывшего тогда «секретарем у принятия прошений», обратилась к императрице. Обвиняя мужа в нарушении супружеского долга, перечисляя подробно обиды и притеснения, которым подвергалась, ходатайствовала о наложении запрещения на продажу мызы и оставлении детей для воспитания под ее наблюдением, а также об учреждении опеки, через которую она могла бы аккуратно получать положенное «содержание». Несомненно, она знала о существовании опеки над дочерью Осипа Абрамовича и о том, что ее муж был одним из опекунов.

Решением Екатерины Петр Абрамович был обязан выдавать Ольге Григорьевне на содержание семьи 1000 рублей в год; указано было и о «не чинении впредь оскорблений и не отобрании у нее детей». Ольга Григорьевна снова писала императрице, подробнейшим образом обосновывая как минимальную потребную ей сумму 1800 рублей в год. Екатерина через Державина указала, чтобы «Петр Абрамович Ганнибал непременно по мере достатка удовлетворял жену и не доводил бы более жалоб ее до высочайшего престола».

Державин сам пытался уладить спор – вел обширную переписку с обеими сторонами, приглашал Ганнибала к себе, но ничего не добился: Петр Абрамович упорно стоял на своем, отвергая все претензии жены как «нерезонабельные». Он продал в 1792 году мызу Елицы с деревнями, лишив таким образом семью натурального довольствия, и выдавал Ольге Григорьевне на все ее «содержание» 1000 рублей в год, «которое число денег, – по его словам, – с доходами, получаемыми ею из собственных ее деревень (140 душ в Казанской губернии. –А. Г.), превосходят почти то, что оставляет для себя и расходует на воспитание детей». То, что он детей любит и о них заботится, не отрицала и Ольга Григорьевна. Добросовестно выполнял он и свои обязанности опекуна над племянницей.

Человек своего века и своей среды, невысокой культуры, с грубыми армейскими манерами, своенравный, подчас суровый даже по отношению к близким, не говоря уже о крепостных, Петр Абрамович не был, однако, малограмотным дикарем, не знавшим иных интересов, кроме самозабвенного изготовления водок и настоек, каким обычно представляется по рассказу его слуги, а позже михайловского приказчика Михаила Ивановича Калашникова или по написанному им самим началу автобиографии. Он пользовался уважением в губернии, и, вероятно, не только благодаря значительному состоянию и генеральскому чину, но и личным качествам; избирался губернским предводителем дворянства. Живя постоянно в деревне, нередко наезжал в Петербург. Бывал и за границей. Так, 24 января 1800 года (Петру Абрамовичу шел уже 58-й год) в «Санкт-Петербургских ведомостях» в списке отъезжающих за границу значился «Петр Абрамович Ганнибал, генерал-майор, живет в Сергиевской улице, в собственном доме»³¹. Есть свидетельства о его интересе к музыке.

Говоря о малограмотности и нелогичности сохранившегося начала его автобиографии, нельзя не иметь в виду, что оно писано 82-летним стариком (бумага, на которой оно написано, имеет водяной знак 1823), притом страдавшим сильным склерозом (дошедшие до нас его собственноручные письма начала 1790-х годов и по грамотности, и по логичности мысли не отличаются от писем большинства образованных людей того времени). Начало автобиографии представляет значительный документальный интерес. Да и само намерение взяться за перо, чтобы рассказать потомкам о себе, своих близких, событиях, свидетелем которых был, для человека его круга и его возраста, даже если оно было подсказано внуком-поэтом, – явление для того времени примечательное. Это отметил еще П. А. Вяземский при чтении посвященных П. А. Ганнибалу строк в книге П. В. Анненкова «А. С. Пушкин в Александровскую эпоху»: «Ведение записок или же одна мысль вести их уже признак в то время, что он был недюжинный человек. Безграмотность или кривописание были также признаком века, например, у французов, не говоря уже о русских»³².

Заслуживает внимания и тот интерес, который проявлял Петр Абрамович к истории жизни своего знаменитого отца – ведь именно у него хранилась (перешедшая потом к Пушкину) копия биографии А. П. Ганнибала, написанная на немецком языке его зятем А. К. Роткирхом.

Что касается образа жизни П. А. Ганнибала в деревне, то он, вероятно, действительно мало чем отличался от «жизни большинства тогдашних провинциальных дворян», хотя известно о нем очень мало. П. В. Анненков, сведения которого о Ганнибалах вообще крайне скудны и неточны, писал: «Генерал от артиллерии, по свидетельству слуги его, Михаила Ивановича Калашникова, которого мы еще знали, занимался на покое перегоном водок и настоек и занимался без устали, со страстью. Молодой крепостной человек был его помощником в этом деле, но кроме того, имел еще и другую должность. Обученный через посредство какого-то немца искусству разыгрывать русские песенные и плясовые мотивы на гуслях, он погружал вечером старого арапа в слезы или приводил в азарт своей музыкой». Нет основания сомневаться в достоверности рассказа М. И. Калашникова, как он поплатился своей спиной за неудачный опыт изготовления какой-то новой водки, и в его выразительном замечании, что «когда бывали сердиты Ганнибалы, все без исключения, то людей у них выносили на простынях». Крепостнический быт Петровского отвечал всем нормам времени, был полон жестокости и самодурства.

Взыскательный хозяин, Петр Абрамович, конечно, уделял не меньше внимания управлению имением, нежели изготовлению водок и настоек. Псковские владения его были немалые – согласно Межевым книгам и Геометрическим специальным планам 1786 года, включали 8 деревень, земли пашенной, сенокосной и прочей более 2 тысяч десятин, крепостных, как и у Осипа Абрамовича, не менее 400 душ. К наследственным имениям Петр Абрамович прикупил еще сельцо Сафонтьево в Новоржевском уезде с деревнями Тараскино, Молофеево, Абаканово, Фякино, Кошино, Гербачи и Замошье с 139 мужского пола «душами». В Сафонтьево он наезжал, а с 1819 года жил там постоянно³³.

Сельцо Петровское начало отстраиваться, как мы знаем, на месте деревни Кучане, на берегу озера того же названия, вскоре после получения А. П. Ганнибалом Михайловской губы. Название Петровское дано было тогда же. Планировка усадьбы, разбивка парка производились уже в бытность там Петра Абрамовича, во второй половине 1780-х и начале 1790-х годов.

Дом построили в полуверсте от берега озера – большой, удобный, значительно больше Михайловского, а поодаль – многочисленные хозяйственные сооружения.

Внутреннее убранство дома, можно полагать, было своеобразным. Традиционные штофные обои, большие печи голландских изразцов, старые портреты и картины на стенах, дорогая мебель красного дерева и карельской березы, привезенная из столицы, ковры и гобелены соседствовали с сосновыми скамьями, табуретами и комодами работы крепостных умельцев, с домоткаными половиками и занавесками.

Одним фасадом дом выходил к подъездной дороге и деревне, другим – в парк, где за традиционным зеленым газоном прямо против парадного крыльца начиналась широкая центральная аллея, ведущая к озеру.

Парк занимал небольшую площадь, но на ней размещалось несколько тысяч деревьев и кустарников всевозможных пород, которые по приказу Петра Абрамовича собирали в окрестных лесах, в соседних имениях, а то и привозили издалека. Росли здесь липа, клен, дуб, вяз, береза, серебристая ива, кусты сирени, жасмина, акации.

Парк был «ирегулярный», как и в Михайловском. Но с геометрической правильностью пересекали его вдоль и поперек стройные аллеи, поражающие то деревьями-великанами, то карликами. Карликовые липы специально «фигурно» подрезали, и они, густые, ветвистые, образовывали сплошные темные коридоры, почти непроницаемые для дождя и солнца. Квадраты, образуемые пересечением аллей, – светлые зеленые лужайки – в сочетании с тенистыми аллеями создавали удивительную игру света и тени, придающую парку особую прелесть. На этих открытых лужайках росли фруктовые деревья – диковинные сорта яблонь, груш, вишен, слив. Украшениями парка служили пруды, цветники, беседки. Небольшая открытая беседка стояла в конце центральной аллеи, у самой воды. Отсюда можно было любоваться и гладью озера, и заливными лугами, и лесистыми холмами по его берегам. Вид не был столь широк и разнообразен, как из Михайловского, но обладал своей особой неброской прелестью. Огибая озеро, почти по самому берегу шла дорога в Михайловское, усадьба которого виднелась на одном из дальних холмов (до нее от Петровского было около пяти верст).

Но пользовались этой дорогой редко. Братья не поддерживали дружественных отношений. Осип Абрамович был недоволен тем, что старший брат не оказал ему содействия в его тяжебных делах с Марией Алексеевной и согласился стать опекуном дочери, выполняя эти обязанности со всей добросовестностью, хотя сам находился в разрыве с семьей.

После смерти Петра Абрамовича в 1826 году Петровское перешло к его сыну Вениамину Петровичу, двоюродному дяде Пушкина (а несколько раньше, в 1819 году, Петр Абрамович выделил сыну часть имения – 125 душ, когда сделал местом своего постоянного пребывания сельцо Сафонтьево).

Вениамин Петрович родился в 1780 году, служил в гвардии, но значительной карьеры не сделал. Выйдя в отставку, определился по гражданской части, но и здесь выше 10-го класса не поднялся. В 1823 году состоял заседателем Палаты гражданского суда в Пскове. Затем главным образом жил в унаследованном им Петровском, занимаясь хозяйством. Скончался в возрасте 59 лет 23 декабря 1839 года и был похоронен в ограде Вороничской Воскресенской церкви³⁴.

Немногое, что мы знаем, позволяет судить о нем как о человеке порядочном, добром, гостеприимном, хорошем, умелом хозяине.

Ничего не известно о его семейной жизни. В рассказе Ольги Сергеевны Пушкиной, по мужу Павлищевой, о посещении Петровского летом 1817 года приведены слова Петра Абрамовича о приезде к нему сына – «прекрасного молодого офицера», который «недавно женился в Казани… хотел купить дом в Казани»³⁵. Хотя точность рассказа вызывает сомнения, упоминание о Казани придает ему некоторую достоверность – в Казани, как мы знаем, женился сам Петр Абрамович, в Казанской губернии находились наследственные деревни Ольги Григорьевны, которые после ее смерти (умерла она как раз в июне 1817 года) достались Вениамину Петровичу. Если он действительно женился в Казани, то не позже 1801–1802 годов, так как в 1802–1803 годах у него уже была дочь Мария, носившая его отчество, выданная им потом замуж за поручика В. Ф. Коротова. Марии Вениаминовне и ее детям он завещал все свое движимое имущество. Но ни о женитьбе, ни о жене его не сохранилось никаких документальных свидетельств. Есть какая-то странность и в том, что внуков своих он в завещании именует «крестными детьми».

Надежда Осиповна и Сергей Львович Пушкины поддерживали с Вениамином Петровичем дружеские отношения. Наезжая в Михайловское, гостили у него и принимали у себя. В письмах к дочери из деревни они часто упоминают об этом. В одном из писем Сергей Львович рассказывает, например, о том, как Вениамин Петрович представлял им свою 15-летнюю судомойку Глашку, дочь свинопаса Гаврюшки из Опочки, которая выучила наизусть «Бахчисарайский фонтан» и очень смешно декламировала из «Евгения Онегина». «Вениамин Петрович вызвал ее из кухни нас потешать декламацией из „Евгения Онегина“. Глашка встала в третью позицию и закричала во все горло:

 
Толпою нимф окружена
Стоит Истомина; она
Одной ногой касаясь пола(Глашка встает на цыпочки),
Другою медленно кружит(Глашка поворачивается),
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит как пух от уст Эола…
 

(Глашка тут прыгает, кружится, делает на воздухе какие-то антраша и падает невзначай на пол. Расквасив себе нос, громко ревет и опрометью на кухню. Ей стыдно, все хохочут)».

Тон рассказа Сергея Львовича высокомерно-барский, но сам факт, что эта пятнадцатилетняя девочка, служа судомойкой у Вениамина Петровича, могла выучить наизусть «Бахчисарайский фонтан» и декламировать, да еще с «представлением», из «Онегина», примечателен.

В другом письме Сергей Львович сообщает, что сопровождающий Вениамина Петровича на охоту «рыжий цирюльник», поднимая различную подстреленную дичь, поет из «Братьев-разбойников»:

 
Какая смесь одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний…³⁶
 

Вениамин Петрович сочинял музыку и завел у себя небольшой домашний оркестр из дворовых.

Дядя знал и любил стихи своего племянника.

Известно, что он сочинил музыку на слова песни Земфиры из «Цыган» – «Старый муж, грозный муж, режь меня, жги меня…», и песню с успехом пели в Тригорском и других соседних имениях.

Пушкин, вероятно, встречался с Вениамином Петровичем неоднократно – и в годы ссылки, и особенно в позднейшие приезды, хотя упоминаний об этих встречах у него нет.

Сохранилась любопытная приписка В. П. Ганнибала в письме С. Л. Пушкина к дочери Ольге Сергеевне из Михайловского 7 ноября 1834 года по поводу рождения ее сына Льва. Приписка характеризует как самого Вениамина Петровича, так и его отношения с Пушкиными. «Радости моей описывать нет нужды. Расцелуй от сердца и души, по-африкански, по-ганнибаловски, отпрыск новый Ганнибалов, твоего Льва, а теперь львенка. И я прошу: дай ему это великолепное имя, чтобы он здоровьем был крепок, как великолепный, доблестный твой брат Лев Сергеевич, или как настоящий лев – царь зверей, что и того лучше. Никогда мы до этого радостного дня не переписывались, но будь уверена – даю слово Ганнибала, – что родственные мои чувства всегда останутся такими же, как и были. Посылаю завтра крестик для твоего ребенка. Напиши и мне, а писать твоему дяде, ей-богу, следует. Стыдно, стыдно не писать, честное, Ганнибаловское слово… пожалуйста, напиши, да поскорее: похож ли он на Ганнибалов, то есть черномазый ли Львенок-арапчонок, или белобрысый? А главное, приищи ему кормилицу здоровую, пригожую, и об этом напиши любящему тебя и на этом и на том свете дяде Вениамину»³⁷.

В августе 1836 года муж Ольги Сергеевны Н. И. Павлищев, который находился тогда в Михайловском и наводил там порядки в хозяйстве, писал Пушкину: «Вениамин Петрович нас изредка навещает; соседство его, как хорошего хозяина, может быть очень полезно».

Владелец Воскресенского

Младший из братьев Ганнибалов, Исаак Абрамович (родился в 1747 году), как и Иван и Осип, был морским артиллеристом. Он принимал участие в боевых действиях под командованием Суворова и дослужился до звания морской артиллерии капитана 3-го ранга. Будучи в отставке, одно время состоял псковским обер-форстмейстером (главным лесничим), до упразднения ведомства в 1799 году. Имел чин коллежского асессора.

Сведений о нем дошло крайне мало. Но, по-видимому, он значительно отличался от двух старших братьев по своему характеру – был человеком тихим, добродушным, отзывчивым³⁸.

Для характеристики Исаака Абрамовича представляет интерес сохранившееся собственноручное письмо его к Осипу Абрамовичу от июня 1784 года в ответ на обвинения последнего в адрес брата Ивана за его содействие Марии Алексеевне в их имущественном споре. В письме выражается не только поддержка и искреннее сочувствие Осипу Абрамовичу, но и резкое осуждение Ивана Абрамовича. «Почто необходимыя обстоятельства ваши, братец, – пишет Исаак Абрамович, – принуждают вас меня тревожить напоминанием бессовестных поступков брата нашего, если можно ему оным назваться? Отдаленность и безвинныя упражнения мои приводят в забвение все прискорбности мои. Теперь, получа письмо ваше, какими смутными мыслями дух мой стревожился, видя тебя, любезного брата, угнетенного с той стороны, в которой естество заставляло ожидать помощи и утешения; где обитает правда и человеколюбие, когда их и в ближних не находим». По-видимому, Исаак Абрамович ссудил брату какую-то сумму через А. К. Роткирха и по этому поводу пишет: «О какой вы милости мне говорите? Оставим нам столь неприличное слово, а дайте мне наслаждаться чистейшим и благороднейшим утешением помочь другу в угнетении. Я и в нечастьи вашем нахожу себе утешение тем, что воображаю видеть в скором времени любезного брата, возвратившегося по понесенным на море трудам и через оное приобревшего наконец спокойствие души своей. Тогда останется только вам наслаждаться жизнью и наградить приятностью оной те годы, о которых без сожаления о потере их напомнить неможно. И остаюсь как всегда любезного брата усердный брат Исаак Ганнибал»³⁹.

В середине 1770-х годов Исаак Абрамович женился, взяв порядочное приданое, на дочери псковского помещика Андрея Ивановича Чихачева Анне Андреевне и имел с нею 15 детей (8 сыновей и 7 дочерей). Был хорошим семьянином.

Получив при разделе 1782 года в псковском наместничестве 9 деревень и пустоши в Михайловской и соседних Егорьевской и Рождественской губах, он владел примерно таким же, как Осип и Петр Абрамовичи, количеством пахотной, сенокосной и другой удобной и неудобной земли – около 2 тысяч десятин – и таким же количеством крепостных душ – около 400.

Благоустройством своего сельца Воскресенского (прежде деревня Оклад), верстах в 7–8 от Михайловского, Исаак Абрамович занялся вскоре же по получении наследства.

Усадьба стояла на пригорке, недалеко от обширного, в два раза больше Кучане, живописного озера Белогуля (почти 320 десятин) и проселочной дороги на Новоржев. По склону спускался обширный парк с множеством тенистых аллей, прудов, беседок и прочих затей, было даже что-то вроде «зеленого театра». С другой стороны к усадьбе подходила въездная березовая аллея, за нею размещались многочисленные хозяйственные постройки, флигеля для дворни, которой насчитывалось обоего пола более 30 человек.

Неказистый, но просторный одноэтажный господский дом едва вмещал многочисленное семейство младшего Ганнибала. Позднее пришлось построить второй дом неподалеку, в деревне Челово, которая получила наименование Приселок.

Главные заботы по дому и, пожалуй, по имению вообще лежали на Анне Андреевне.

Исаак Абрамович после выхода в отставку с морской службы, постоянно живя в Воскресенском, занимался делами по своей должности обер-форстмейстера и одновременно затевал различные коммерческие предприятия. Но, судя по всему, для коммерции он не обладал необходимыми свойствами, часто, подобно Осипу Абрамовичу, бывал легкомыслен, легковерен, и это приводило к неудачам, долгам, иногда столь значительным, что он оказывался «под караулом» и в «городской тюрьме». В 1790 году, например, он взял подряд на содержание в городе Опочке и уезде питейных домов. В записках опочецкого провинциального секретаря Л. А. Травина мы читаем: «По наступлении 1790 году, артиллерии капитан Исаак Абрамович Ганнибал вступил в содержание в Опочке и в уезде питейных домов, то для приезду его, а паче ко учреждению конторы, он у меня сторговал [дом] за пятьсот рублев;…от него ж, господина Ганнибала, получил я в уплату двести пятьдесят рублей, а после от поверенного его, торопчанина Ивана Поросенкова, в разные числа отобрал сто пятьдесят, всего четыреста рублей; крепости ж на оной дом за их нерачением было не совершено; между тем, содержание их уничтожилось, и дом Ганнибалу стал не надобен, то он со своей стороны уступил через письмо купцу Алексею или Семену Горожанским…»⁴⁰ Убытки, связанные с приобретением и затем продажей оказавшегося ненужным дома в Опочке были, несомненно, лишь незначительной частью тех убытков, которые понес Исаак Абрамович в этой авантюре. В том же 1790 году ему пришлось заложить свое имение.

Самые большие неприятности ему причинила и поставила на грань полного разорения все та же Устинья Толстая, с которой он свел знакомство, разумеется через Осипа Абрамовича. Воспользовавшись его непрактичностью и легковерием, эта ловкая особа сумела втянуть его в сомнительные денежные махинации. На основании какой-то договоренности Толстая дала некой подпоручице Крыгеровой вексель на 8500 рублей за Исаака Абрамовича, а с него взяла расписку, что он обязуется по этому векселю уплатить. В то же время она якобы еще давала младшему Ганнибалу крупные суммы взаймы наличными. Исаак Абрамович в срок по векселю не уплатил и долга не вернул, в результате чего, по словам Толстой, ее, как заемщицу, даже брали под стражу и продали с публичных торгов часть принадлежащего ей родового имения. Маловероятно, что заверения Устиньи Ермолаевны соответствуют действительности и Исаак Абрамович называемые ею суммы полностью получил. В ее честность и бескорыстность поверить трудно. Все это очень смахивает на аферу вроде той, которую Устинья Толстая учинила с Осипом Абрамовичем. Тот же «почерк», тот же метод вымогательства обманным путем.

Еще одно убедительное свидетельство того, что главной пружиной всех печальных приключений Осипа Абрамовича была эта хитрая, корыстолюбивая, склонная к аферам женщина.

Толстая подала на Исаака Абрамовича в суд, а 10 февраля 1796 года обратилась с челобитной на «высочайшее имя», где клялась в «приверженности» ко всей фамилии Ганнибалов и в то же время самым решительным образом формулировала свои требования: «заплати господин Ганнибал по векселю, за него мною данному подпорутчицы Крыгеровой, возврати проданное мое родовое за оный долг имение и отдай мне один настоящий по векселю и по обязательству его капитал». Когда эта челобитная была «оставлена без рассмотрения», Толстая с обычной своей хваткой снова обратилась в судебные инстанции Пскова и Петербурга. Сначала ей было отказано, но она сумела добиться пересмотра дела, и оно решилось в ее пользу. Исаак Абрамович попал в крайне затруднительное положение. Его арестовали и «яко совершенного преступника» под караулом препроводили в столицу, где некоторое время держали в арестантской.

В течение 1798–1803 годов, пока тянулось дело, он неоднократно обращался с прошениями к генерал-прокурору князю А. Б. Куракину, министру юстиции Г. Р. Державину и на «высочайшее имя».

В прошении, поданном Александру I в июле 1801 года, он так характеризовал свое положение: «Имея 15 человек детей, из коих трое сыновей продолжают действительную службу, а трое находятся в корпусах; из дочерей же две находятся в военном Сиротском корпусе, а пять остаются при мне – не малое надлежало употребить иждивение для доставления одного только содержания, потребного к сохранению бытия их, кольми паче для усовершенствования воспитания приличными наставлениями и науками. От сей уже одной причины имущество мое и жены моей, состоящее из 300 душ, неминуемо должно было прийти в истощение и уменьшение, – но к сему присоединились еще случайные обстоятельства: четырекратный пожар и другие неблагоприятности, которыя в конец разрушили мое состояние, необходимым впадением в немалые долги, за удовлетворение коих, сверх понесенных мною жестоких злостраданий, лишился ныне всего имущества, а семейство мое подверглося совершенной гибели, лишася пропитания, покрова и самой надежды к своему спасению». Дальше, указывая, что в связи с закрытием лесного управления лишился и места обер-форстмейстерского во Псковской губернии, которое составляло его «единственную подпору», просил «о взятии вышеозначенного родового… имения в банк» с выдачею ему на уплату долгов 25 тысяч рублей, «расположа уплату сей суммы по годам».

Не получив ответа на это прошение, Исаак Абрамович в июне 1803 года обращался с челобитной к Г. Р. Державину. Он жаловался на жестокость, бессердечие, с которыми действует против него Устинья Толстая, добиваясь полного его разорения. Еще раньше, в прошении князю Куракину, он говорил о ней: «Источник нещастия моего есть капитанша Устинья Толстая… коей я по единственной моей оплошности и простодушию дал расписку, что заплатить за нее данной ею поручику Крыгеру в восьми тысячах пятистах рублях вексель». Теперь, в прошении Г. Р. Державину, он писал: «С давних лет начавшия угнетать меня неблагополучия в таких предприятиях, кои казалися соответствующими истинной пользе моей, вовлекли меня в долговые обязательства с капитаншею Устиньею Толстой… Что всего бедственнее, что я имею дело с таким человеком, коего сердце чуждо сострадательности – вся толпа моего семейства естли бы превратилась в потоки слез, едва ли может возбудить к себе соболезнование; не получа еще успеха в деле своем, в бытность свою в Пскове [она] огласила, к крайнему прискорбию, что она единым только порабощением меня с семейством останется довольною, щитая выигрыш свой как бы вещию маловажною»⁴¹.

Державин, как и в тяжбе Петра Абрамовича с женой, в данном случае пытался найти компромиссное решение и покончить дело миром, но Толстая на «полюбовное соглашение» не пошла.

Исаак Абрамович за неуплату долгов был заключен в тюрьму и вскоре, в 1804 году, умер. Обстоятельства его смерти и место захоронения не выяснены.

Дальнейшие заботы как о семье, так и об имении целиком легли на плечи овдовевшей Анны Андреевны, которая и раньше не только была заботливой матерью, умелой хозяйкой, но и стойко делила с мужем все его тяготы и неприятности.

Мы фактически ничего не знаем об этой мужественной женщине, хотя она достойна нашей памяти среди тех людей, которые, несомненно, были знакомы Пушкину и должны были вызывать его уважение и сочувствие, хотя он сам о них и не упоминал.

Надо заметить, что женам в судьбе ганнибаловского рода и ганнибаловской вотчины – Христине Матвеевне, Марии Алексеевне, Ольге Григорьевне, Анне Андреевне – вообще принадлежит более значительная роль, чем об этом обычно говорится. Причина тому, конечно, почти полное отсутствие фактических данных.

Когда началось преследование Исаака Абрамовича со стороны Устиньи Толстой, Анна Андреевна дважды подавала прошения на «высочайшее имя», прося принять в «Вспомогательный для дворянства банк» имения не только мужа, но и свои, с тем чтобы получить ссуду, необходимую для оплаты долгов мужа, а также ходатайствуя об устройстве их малолетних детей в воспитательные учреждения. Ссуду не выдали, но детей после этих просьб определили – четверых сыновей в кадеты, в разные корпусы, четырех дочерей, кто постарше, в Военно-сиротский дом. Анне Андреевне все дети обязаны своим первоначальным воспитанием, по тем временам неплохим, а многие – и устройством дальнейшей своей судьбы.

Известно, например, что старшая ее дочь Екатерина была образованным человеком, владела французским и немецким языками. С нею поддерживала дружеские отношения Надежда Осиповна Пушкина. Екатерина Исааковна вышла замуж за состоятельного островского помещика Ивана Карловича Меландера. Их дочь Полина Ивановна была замужем за командиром стоявшего в Острове полка – полковником, впоследствии генерал-лейтенантом, В. Я. Кирьяковым. В имении Меландеров Суходольцеве, близ Острова, не раз гостили Н. О. и С. Л. Пушкины. И для других своих дочерей Анна Андреевна сумела сыскать достойных мужей.

Сыновья все вышли в офицеры, моряки и артиллеристы. Некоторые потом служили по гражданской части. Старший, Яков, служил во флоте, вышел в отставку в 1798 году лейтенантом, потом имел чин коллежского асессора. Петр и Дмитрий вышли в отставку поручиками, Александр – корнетом. Семен, выйдя в отставку, получил чин 12-го класса (с ним имел дружеские и деловые связи Сергей Львович). Павел дослужился до подполковника (об этом незаурядном человеке, весельчаке и острослове, о его трагической судьбе подробнее скажем ниже). Многие сыновья Исаака Абрамовича и Анны Андреевны – участники Отечественной войны.

В 1810-х годах в Воскресенском все еще хозяйничала Анна Андреевна (умерла не ранее 1826 года), хотя большая часть имения была продана за долги еще в 1800-х годах. Кто из детей жил там с нею постоянно, неизвестно. Но в летнее время многие слетались в родное гнездо. И тогда, несмотря на все невзгоды, в доме и парке Воскресенского бывало шумно и весело, царила присущая ему атмосфера гостеприимства и доброжелательства. Собирались не только домочадцы, но и близкие и дальние родичи и соседи. Хлопали пробки. Под звуки фортепьяно или любительского оркестра кружились в вальсе пары. До глубокой ночи не смолкали шутки и песни⁴².

В такое-то время, в 1817 и 1819 годах, здесь мог познакомиться со многими своими двоюродными дядями, тетками и другими родственниками юный Пушкин. А с некоторыми из них поддерживал знакомство и позже, в 1820-х и 1830-х годах.

Ганнибаловская вотчина – псковские владения «арапа Петра Великого» Абрама Петровича Ганнибала, его детей и внуков. Все, что видел, слышал, узнал здесь Пушкин, люди, с которыми здесь встречался, не были забыты поэтом, оставили особый след и в его творчестве.

Год 1817

Впервые в Михайловском

«Вышед из Лицея, я почти тотчас уехал в Псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч…» Так начал Пушкин дневниковую запись, сделанную в Михайловском позднее, 19 ноября 1824 года (обрывок листа с этим текстом случайно сохранился, когда поэт после декабрьских событий 1825 года уничтожал все свои записки).

Свидетельство об окончании Лицея Пушкин получил 9 июня 1817 года, 3 июля подал прошение в Коллегию иностранных дел, куда был зачислен на службу, о предоставлении ему отпуска для выезда в Псковскую губернию по домашним делам, 8-го получил соответствующий «пашпорт» и на следующий день был уже в дороге.

Первый месяц свободы после шестилетнего затворничества, проведенный юным поэтом в столице, был радостным, веселым. Сбросив лицейский мундир и форменную фуражку, сменив их на модный черный фрак с нескошенными фалдами и широкополую шляпу à la Bolivar, Пушкин с головой окунулся в шумную, пеструю столичную жизнь. Он был бодр, жизнерадостен, жаждал все новых и новых впечатлений.

Когда Сергей Львович и Надежда Осиповна с Ольгой и Львом собрались на лето в Михайловское, он не отказался ехать с ними.

Деревня. Неяркая природа средней полосы России – ржаные поля, сосновые и березовые рощи по холмам, тихая речка среди заливных лугов… Пушкин не видел всего этого с того уже далекого предлицейского времени, когда вся семья каждое лето проводила в подмосковном бабушкином сельце Захарове. Он не забыл своих первых деревенских впечатлений. Но это были детские впечатления.

Теперь же в деревню ехал уже не ребенок, и деревня, куда он ехал, была особенная – та самая ганнибаловская вотчина, о которой много слышал.

Ехали трактом на Гатчину, Лугу, Порхов, Бежаницы, Новоржев. Это был самый удобный и короткий путь. Тракт имел важное военно-стратегическое значение и потому содержался лучше другого, которым также пользовались, – от Луги на Псков, Остров, Опочку.

По-видимому, в дороге родились шуточные стихи:

 
Есть в России город Луга
Петербургского округа;
Хуже не было б сего
Городишки на примете,
Если б не было на свете
Новоржева моего.
 

Есть основание относить эти стихи именно к первому знакомству поэта и с Лугой, где останавливались на почтовой станции, и с Новоржевом, столь же неказистым заштатным городишком, ближайшим к Михайловскому (потому он – «мой»). Написанные в духе эпиграмм юного Пушкина, стихи могли быть в не дошедшем до нас его письме из Михайловского кому-то из друзей.

Немалый путь – 430 верст – занял почти трое суток.

Михайловское встретило Пушкина во всей прелести своего июльского наряда. Все вокруг цвело и благоухало.

Усадьба оказалась скромной, но уютной, хорошо спланированной. Посреди – круглый зеленый газон, обрамленный кустами сирени. За ним, у самого края холма, – небольшой одноэтажный, обшитый тесом господский дом с открытым крыльцом и высокой тесовой крышей. По обе его стороны в тени старых лип и кленов симметрично поставлены были два таких же обшитых тесом и с высокой тесовой кровлей флигелька – банька и кухня. В ряд с кухней выстроились еще два хозяйственного назначения флигеля размером побольше. За ними раскинулся обширный фруктовый сад. За банькой – крутой спуск к Сороти.

Неширокая река петляла в низких ярко-изумрудных берегах. А за нею расстилались до самого горизонта просторы заливных лугов и полосатых нив, с разбросанными кое-где кучками одинаковых крестьянских изб. На горизонте маячили силуэты крылатых мельниц. Два озера – довольно большое Кучане и совсем маленькое Маленец, соединенные лентой реки, – делали картину особенно живописной.

Невысокий забор отделял усадьбу от парка. Он был в основном еловый, тенистый, незаметно переходивший в светлую сосновую рощу. Широкая въездная еловая аллея делила его пополам. В центре левой половины стояла немудреная открытая беседка, к ней радиусами сходились аллейки – липовые, березовые, кленовые… Украшением парка служили цветники, небольшие насыпные горки со скамеечками – парковые «парнасы», пруды – большой в глубине и маленькие возле самой усадьбы. Через один из них был перекинут легкий горбатый мостик, от другого начиналась и шла вдоль границы усадьбы парадная аллея удивительно красивых стройных лип. В начале и в конце ее деревья расступались, образуя небольшие естественные беседки.

Навстречу приезжим высыпала многочисленная михайловская дворня.

Пушкин особенно был рад встрече с бабушкой Марией Алексеевной и няней Ариной Родионовной, которых не видел ровно шесть лет. Можно себе представить, как рады были они увидеть своего любимца, ставшего крепким веселым юношей, сколько было радостных и восхищенных восклицаний!

«Добрейшая наша бабушка Мария Алексеевна»

Бабушке Марии Алексеевне принадлежит в жизни Пушкина заметное место, а знаем мы о ней очень мало⁴³. Это была, несомненно, женщина незаурядная.

Она родилась 20 января 1745 года в семье Алексея Федоровича Пушкина и Сарры Юрьевны, урожденной Ржевской.

А. Ф. Пушкин, выпущенный из Шляхетского кадетского корпуса в Тверской драгунский полк, в 1730-х годах участвовал «во всех Турских кампаниях и акциях». В 1746 году по болезни вышел в отставку с чином капитана и жил в своих тамбовских имениях, чаще всего в селе Покровском, в 22 верстах от города Липецка. Какое-то время был тамбовским воеводой. С. Ю. Ржевская, как и муж, происходила из древнего боярского рода. Ее отец Юрий Алексеевич пользовался особым расположением царя Петра I, который даже бывал у него в гостях, несколько лет исправлял должность нижегородского вице-губернатора. Ржевские состояли в родстве с знатнейшими фамилиями, часто встречающимися на страницах истории России, – Салтыковыми, Чернышевыми, Воронцовыми, Бутурлиными, Квашниными-Самариными…

Почти ничего не известно о ранних годах Марии Алексеевны, ее жизни в семье, ее воспитании. Были у нее братья Юрий и Михаил, сестры Екатерина и Надежда. Сыновей отец определил в военные учебные заведения, и они дослужились до подполковничьего чина. Дочери, как в большинстве провинциальных дворянских семей, получили домашнее воспитание, но, судя по всему, были для своего времени достаточно грамотны и развиты. Одна из невесток Марии Алексеевны, жена Михаила Алексеевича, – Анна Андреевна Мишукова – воспитывалась в Смольном институте. Другая, жена Юрия Алексеевича – Надежда Герасимовна Рахманинова, – была родной сестрой известного журналиста, издателя-просветителя, переводчика Вольтера Ивана Герасимовича Рахманинова. Рахманиновы были соседями Пушкиных по имению. В свою тамбовскую деревню Казинка И. Г. Рахманинов перевез из Петербурга типографию, когда ему угрожали репрессии со стороны правительства в начале 1790-х годов. Мария Алексеевна, по-видимому, была близка с семьей Рахманиновых. Когда у Юрия Алексеевича и Надежды Герасимовны родился первый сын Александр, при крещении его в «Воронежской епархии Липецкой округи церкви Покрова Пресвятыя Богородицы» 30 июля 1779 года были восприемниками – подполковник Герасим Иовович Рахманинов и флота капитанша 2-го ранга Мария Алексеевна Ганнибал. В крестные приглашали людей самых близких, и Мария Алексеевна, конечно, оказалась здесь не случайно рядом с дедом новорожденного. Из воспоминаний самого Александра Юрьевича Пушкина известно, что она в дальнейшем проявляла особую заботу о своем крестнике, рано оставшемся сиротою; он был своим в ее доме. В конце 1770-х годов при крайне стесненных материальных обстоятельствах Мария Алексеевна с дочерью, как мы знаем, подолгу живала у своих родственников в их тамбовских и воронежских имениях.

Нелегкая судьба досталась на долю этой женщины. Выйдя замуж за О. А. Ганнибала уже не в первой молодости, она не обрела счастья в браке с человеком беспечно-легкомысленным и своенравным. Оставленная мужем с годовалой дочерью и потеряв тогда же отца – свою главную опору, Мария Алексеевна должна была проявить исключительную энергию и изобретательность, чтобы обеспечить себе и дочери жизнь мало-мальски пристойную. Она, несомненно, обладала характером волевым, стойким; независимость, самостоятельность, деловитость были ее отличительными чертами. В тяжелой унизительной борьбе пришлось ей защищать свое честное имя, положение в обществе, интересы дочери.

По словам П. В. Анненкова, «нужда и горе развили в Марии Алексеевне практический ум, хозяйственную сноровку»⁴⁴. При этом можно говорить о ней как о человеке добром, отзывчивом, тактичном. Свидетельство тому – ее нежная забота не только о дочери, но и о сироте-племяннике, которого она сама определила в Шляхетский корпус, отношения с родными и многими близкими людьми. В конфликте с мужем она вела себя не в пример тактичнее и благороднее последнего, позволив себе бросить ему некоторые компрометирующие обвинения лишь после того, как он безосновательно пытался представить ее в самом непристойном виде. Напомним, что и в своем «разлучном письме» она отказывалась от всяких материальных претензий к мужу, настаивая лишь на том, чтобы он оставил ей дочь, воспитанием и судьбой которой хотела распорядиться сама⁴⁵.

И действительно, она целиком посвятила себя воспитанию единственной дочери, которую любила и баловала сверх меры. Надежда Осиповна, как известно, не отличаясь особой хозяйственностью, отвечала всем требованиям «света» – «прекрасная креолка» не только умела со вкусом нарядиться, искусно танцевала, но и в совершенстве владела французским языком, была начитанна, остроумна; стиль ее французских писем сравнивали со стилем мадам де Сталь. Несомненно, многими из этих достоинств она в немалой степени обязана матери.

В середине 1780-х годов Мария Алексеевна с дочерью постоянно жила в Петербурге, в собственном домике, который приобрела сразу, как только закончилась в ее пользу имущественная тяжба с Осипом Абрамовичем и появились некоторые средства. Было это где-то в Преображенском полку⁴⁶. Позже, продав дом, снимала квартиру в Ротах Измайловского полка⁴⁷. Лето проводили в Кобрине.

В 1796 году она выдала дочь замуж, выбрав ей мужа «с толком». Сергей Львович Пушкин, их дальний родственник, тогда скромный поручик Измайловского полка, был человек не бедный, положительный, притом вполне светский, образованный, водивший дружбу с виднейшими литераторами и учеными.

И после замужества дочери Мария Алексеевна не оставила ее, взяла на себя все хозяйственные заботы семьи, внося в ее быт уют и порядок, которые исчезли, как только не стало Марии Алексеевны. Некоторое время Надежда Осиповна и Сергей Львович жили у нее в Измайловском полку. Когда же в 1798 году переехали в Москву, Мария Алексеевна последовала за ними; продав Кобрино, купила дом по соседству, «у Харитония в Огородниках», и фактически жила с ними, продолжая вести хозяйство. П. В. Анненков, ссылаясь на «предания», справедливо называет ее «настоящей домостроительницей». Внуки также были в основном на попечении бабушки. Она и няню им подыскала – свою крепостную женщину Арину Родионовну, которую хорошо знала и ценила. На лето всей семьей выезжали в сельцо Захарово, которое купила Мария Алексеевна недалеко от Москвы.

В 1811 году Мария Алексеевна вернулась в Петербург вместе с семьей дочери и не покидала ее до конца жизни, проводя несколько зимних месяцев в столице, а остальное время в Михайловском (Захарово она продала).

Немногие дошедшие до нас воспоминания современников рисуют очень привлекательный образ Марии Алексеевны и указывают на доброе влияние, которое она оказала на Пушкина как первая его воспитательница.

По словам ее внучки Ольги Сергеевны, «Мария Алексеевна была ума светлого и по своему времени образованного».

«Женщина старинного воспитания, выросшая в глуши России, дочь тамбовского воеводы Марья Алексеевна отличалась здравым, простым образом мыслей…» – писал со слов современников П. И. Бартенев, один из первых биографов Пушкина.

Хорошо знавшая Марию Алексеевну в Москве в начале XIX века Е. П. Янькова рассказывала: «Года за два или за три до французов, в 1809 или в 1810 году, Пушкины жили где-то за Разгуляем, у Елохова моста, нанимали там просторный и поместительный дом, чей именно – не могу сказать наверно, а думается мне, что Бутурлиных… Пушкины жили весело и открыто, и всем домом заведывала больше старуха Ганнибал, очень умная, дельная и рассудительная женщина; она умела дом вести как следует, и она также больше занималась детьми: принимала к ним мамзелей и учителей и сама учила. Старший внук ее Саша был большой увалень и дикарь, кудрявый мальчик лет девяти или десяти, со смуглым личиком, не скажу, чтобы слишком пригляден, но с очень живыми глазами, из которых искры так и сыпались. Иногда мы приедем, а он сидит в зале в углу, огорожен кругом стульями: что-нибудь накуралесил и за то оштрафован, а иногда и он с другими пустится в пляс, да так как очень он был неловок, то над ним кто-нибудь посмеется, вот он весь покраснеет, губу надует, уйдет в свой угол и во весь вечер его со стула никто тогда не стащит: значит, его за живое задели и он обиделся, сидит одинешенек. Не раз про него говорила Марья Алексеевна: „Не знаю, матушка, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умен и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком; то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернется и расходится, что его ничем не уймешь; из одной крайности в другую бросается, нет у него середины. Бог знает, чем это все кончится, ежели он не переменится“. Бабушка, как видно, больше других его любила, но журила порядком: „Ведь экой шалун ты какой, помяни ты мое слово, не сносить тебе своей головы“»⁴⁸.

Не одна Е. П. Янькова говорит об особой привязанности Марии Алексеевны к своему старшему внуку. И он, как можно судить, отвечал ей тем же. Не избалованный вниманием и лаской родителей, мальчик видел в бабушке едва ли не самого близкого себе человека, защитницу от раздраженных придирок матери, был привязан к ней.

Ольга Сергеевна говорила о бабушке, что она «замечательна по своему влиянию на детство и первое воспитание Александра Сергеевича», и вспоминала, что брат, избегая гулять с матерью, «охотнее оставался с бабушкой Марьею Алексеевною, залезал в ее корзину и смотрел, как она занималась рукодельем».

В это время она что-нибудь рассказывала. Рассказывать Мария Алексеевна любила и умела.

«Она любила вспоминать старину, и от нее Пушкин наслышался семейных преданий, коими так дорожил впоследствии, – писал П. И. Бартенев. – Она рассказывала ему о знаменитом Арапе Петра Великого и о других родственниках и предках своих и мужа».

«Так, – по свидетельству Ольги Сергеевны, – передала она анекдот о дедушке своем Ржевском, любимце Петра Великого. Монарх часто бывал у Ржевского запросто и однажды заехал к нему поужинать. Подали на стол любимый царя блинный пирог; но он как-то не захотел его откушать, и пирог убрали со стола. На другой день Ржевский велел подать этот пирог себе, и каков был ужас его, когда вместо изюма в пироге оказались тараканы – насекомые, к которым Петр Великий чувствовал неизъяснимое отвращение. Недруги Ржевского хотели сыграть с ним эту шутку, подкупив повара, в надежде, что любимец царский дорого за нее поплатится». Оставшаяся в памяти Пушкина древняя боярская фамилия Ржевских позднее появится рядом с фамилией Ганнибалов на страницах романа «Арап Петра Великого», как и многие детали быта стародавних времен из рассказов бабушки.

Бартенев справедливо замечал, что рассказы «любимой бабушки» имели на Пушкина «поэтическое влияние».

 
Люблю от бабушки московской
Я речи слушать о родне,
О толстопузой старине…
 

«Родословная моего героя»

Но рассказывала Мария Алексеевна не только о предках, о временах стародавних, но и о том, что относилось ко временам не столь далеким и чему она сама была свидетельницей. Запомнился Пушкину ее рассказ о первых представлениях фонвизинского «Недоросля». В 1832 году поэт пометил на полях рукописи сочинения П. А. Вяземского о Фонвизине: «Бабушка моя сказывала мне, что в представлении Недоросля в театре бывала давка – сыновья Простаковых и Скотининых, приехавшие на службу из степных деревень, присутствовали тут и следств〈енно〉 видели перед собою своих близких знакомых, свою семью»⁴⁹. Этот примечательный и очень достоверный рассказ бабушки Пушкин мог слышать и 10-летним мальчиком в Москве, и 18-летним юношей в Михайловском. Заметим, что сам по себе рассказ этот – свидетельство определенного уровня культурных интересов и понятий рассказчицы уже в ее молодые петербургские годы. Хотя сама она выросла в «степной деревне», но с Простаковыми и Скотиниными не имела ничего общего.

Говорила Мария Алексеевна только по-русски. Это отмечал еще Бартенев как обстоятельство особо знаменательное для той среды, в которой Пушкин рос, где говорили и писали большей частью по-французски, для детей нанимали иностранных гувернеров и гувернанток. У бабушки выучились внуки читать и писать на родном языке. Все вспоминавшие о Марии Алексеевне отмечают «простоту, ясность и меткость» ее русской речи. П. В. Анненков писал о «безыскусственности и мужественности выражения, которыми отличались ее письма и разговоры».

Когда Пушкин был отдан в Лицей, Мария Алексеевна писала ему письма. По словам Ольги Сергеевны, «писала прекрасным русским языком, которым так восхищался друг Александра Сергеевича барон Дельвиг». То, что письма Марии Алексеевны очень нравились Дельвигу, утверждал и П. И. Бартенев, на основании рассказов своей тетки Н. П. Бурцевой, которая коротко знала бабушку и мать Пушкина. К сожалению, ничего из переписки Марии Алексеевны со старшим внуком до нас не дошло.

Но Мария Алексеевна осталась в памяти Пушкина навсегда.

В Лицее в 1816 году он написал стихи, в которых перед поэтом, уносящимся в грезах к безмятежным временам детства, возникает трогательный образ «мамушки», «в чепце, в старинном одеянье»…

 
Она, духов молитвой уклоня,
С усердием перекрестит меня
И шепотом рассказывать мне станет
О мертвецах, о подвигах Бовы…
От ужаса не шелохнусь, бывало,
Едва дыша, прижмусь под одеяло,
Не чувствуя ни ног, ни головы.
Под образом простой ночник из глины
Чуть освещал глубокие морщины,
Драгой антик, прабабушкин чепец…
 

«Сон»

Эти стихи-воспоминания, несомненно, имеют отношение к Марии Алексеевне Ганнибал.

О ней, можно полагать, вспоминал Пушкин и тогда, когда, сосланный на юг, в 1822 году писал о своей Музе:

 
Наперсница волшебной старины,
Друг вымыслов игривых и печальных,
Тебя я знал во дни моей весны,
Во дни утех и снов первоначальных.
Я ждал тебя; в вечерней тишине
Являлась ты веселою старушкой
И надо мной сидела в шушуне,
В больших очках и с резвою гремушкой.
 

Рассказывая в неоконченном «Романе в письмах» о бабушке своей героини, поэт, можно с уверенностью сказать, тоже думал о Марии Алексеевне. «Тому ровно три недели получила я письмо от бедной моей бабушки. Она жаловалась на свое одиночество и звала меня к себе в деревню. Я решилась воспользоваться этим случаем… Бабушка мне чрезвычайно обрадовалась; она никак меня не ожидала. Слезы ее меня тронули несказанно. Я сердечно ее полюбила. Она была некогда в большом свете и сохранила много тогдашней любезности».

Бабушка упоминается, и всегда сочувственно, в автобиографических набросках Пушкина.

В первой программе записок, датируемой началом 1830-х годов, есть фраза, которая обычно публикуется так: «Бабушка и ее (в оригинале – ея. –А. Г.) мать – их бедность». Однако здесь у Пушкина явно имеет место описка, которая ввела в заблуждение издателей и комментаторов. Должно быть: «Бабушка и моя мать – их бедность». Фразу эту Пушкин вписал между фразами «Отец и дядя в гвардии. Их литературные знакомства» и «Ив〈ан〉 Абр〈амович〉. – Свадьба отца». Вначале после фразы о службе и литературных знакомствах дяди и отца Пушкин написал фразу «Свадьба отца», но, видимо заметив, что, много говоря о Сергее Львовиче и его семье, он ни словом не обмолвился о Надежде Осиповне и ее семье, зачеркнул слова «Свадьба отца» и вставил фразу о бабушке и матери, их бедности; затем в связи с нею назвал Ивана Абрамовича Ганнибала и уже потом упомянул о свадьбе родителей. Логика изложения очевидна: речь идет о семье Пушкиных и Сергее Львовиче – женихе, затем о Марии Алексеевне и ее дочери Надежде Осиповне – невесте, оказавшихся в бедственном материальном положении после того, как их оставил О. А. Ганнибал; затем об Иване Абрамовиче Ганнибале, который помог своей невестке и племяннице выйти из бедности и устроить свадьбу с С. Л. Пушкиным; и, наконец, о самой свадьбе. Мать Марии Алексеевны – Сарра Юрьевна – здесь совершенно ни при чем, да она вовсе и не была бедна (после смерти в 1777 году мужа, А. Ф. Пушкина, она и два ее сына наследовали в Тамбовской губернии несколько имений и много сотен крепостных крестьян, о чем имеются документальные свидетельства)⁵⁰.

Пушкин не забывал той роли, какую сыграла Мария Алексеевна в судьбе всей семьи, и не мог не отвести ей места в предполагавшейся автобиографии.

Родившаяся в мае 1832 года первая дочь Пушкина была названа в память прабабки Марией.

Когда преследуемый хитрой, бессовестной Устиньей Толстой Осип Абрамович одиноко доживал свои дни в Михайловском, Мария Алексеевна, по-видимому, предпринимала шаги к примирению с мужем. Если действительно, как утверждает в своих воспоминаниях А. Ю. Пушкин, Надежда Осиповна и Сергей Львович осенью 1799 года ездили в Михайловское, чтобы показать деду первого его внука Александра, то это, надо думать, делалось не только с ведома, но и по совету Марии Алексеевны.

После смерти Осипа Абрамовича в 1806 году все основательно расстроенное хозяйство его псковских владений фактически перешло в руки Марии Алексеевны. Ни законная наследница Надежда Осиповна, ни ее супруг хозяйством не занимались.

Осенью 1806 года Мария Алексеевна ездила в Михайловское «для принятия имения во владение» и с тех пор вела все дела, сначала через приказчика, а после продажи Захарова и переезда в Петербург – сама, проводя в псковской деревне большую часть года, а на время отсутствия оставляя верных людей, среди которых была и Арина Родионовна.

Встретившись с бабушкой летом 1817 года, юноша Пушкин мог вполне оценить как ее деловитость, добрый, приветливый нрав, любовное к себе отношение, так и мастерство, занимательность знакомых с детства ее рассказов. П. В. Анненков, говоря о стихотворении «Наперсница волшебной старины», справедливо замечал, что с портретом бабушки Марии Алексеевны у молодого поэта здесь связаны «воспоминания своего младенчества, видения семнадцатого года».

В ганнибаловской вотчине – в Михайловском, где еще не так давно жил его дед и многое напоминало о нем, в соседних Петровском и Воскресенском, где и поныне здравствовали его двоюродный дед, двоюродные дяди и тетки, – рассказы Марии Алексеевны, естественно, обращались прежде всего к Ганнибалам. Ведь, кроме старого владельца Петровского, Мария Алексеевна единственная хорошо знала самого Абрама Петровича, его жену и всех детей, жила в их доме, наблюдала свойства характера «царского арапа» и имела возможность от него самого слышать факты удивительной его биографии.

Бабушка была для Пушкина первым и весьма достоверным источником сведений о прадеде. И в эту последнюю встречу с нею в Михайловском он мог узнать много для себя интересного. Некоторые факты, содержащиеся в позднейших заметках Пушкина о его предках Ганнибалах, могли стать известны ему только от Марии Алексеевны. Сведения для характеристики Осипа Абрамовича, которую дает ему Пушкин, он получил, конечно, от бабушки, и это свидетельствует о том, насколько она была объективна в оценке мужа, отнюдь не стараясь представить его в глазах внука негодяем и мошенником.

М. А. Ганнибал скончалась 27 июня 1818 года в Михайловском и была похоронена на кладбище Святогорского монастыря рядом с Осипом Абрамовичем. Смерть соединила их после стольких лет разлуки и вражды.

В Петровском и Воскресенском

«В деревне, – по словам П. В. Анненкова, – молодой Пушкин с первого раза очутился в среде многочисленной дальней своей родни Ганнибаловых…»⁵¹ Он навестил двоюродного деда в Петровском и, вероятно, не раз побывал у двоюродных теток и дядей в Воскресенском, с которыми Мария Алексеевна и Надежда Осиповна поддерживали дружественные отношения (насколько дружественными были их отношения с Петром Абрамовичем, сказать трудно – известно, например, что в октябре 1811 года владелец Петровского предъявил иск через судебные инстанции владелицам Михайловского о взыскании с них какого-то долга).

На обороте обрывка листа с записью: «Вышед из Лицея, я почти тотчас уехал в Псковскую деревню моей матери…» – сохранились слова: «…попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести; я не поморщился – и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого Арапа. Через четверть часа он опять попросил водки и повторил это раз 5 или 6 до обеда. Принесли… кушанья поставили…» Слова эти принято относить именно к посещению Пушкиным Петра Абрамовича в 1817 году. П. В. Анненков, впервые их опубликовавший, писал: «Забавно, что водка, которою старый арап потчевал тогда нашего поэта, была собственного изделия хозяина: оттуда и удовольствие его при виде, как молодой родственник умел оценить ее и как развязно с нею справился»⁵². Однако не вполне очевидно, что это потчевание водкой происходило в 1817 году. Между первым и вторым отрывками дневниковой записи поэта 19 ноября 1824 года был текст, который по содержанию скорее относился к встрече деда и внука в 1824 году, а также к событиям, непосредственно ей предшествовавшим.

К первому посещению Пушкиным Петра Абрамовича в 1817 году относят и записанный Л. Н. Павлищевым со слов его матери Ольги Сергеевны рассказ: «Ганнибал впал тогда в такую забывчивость, что не помнил своих близких. Так, например, желая рассказать о посещении своего сына, он говорил: – Вообразите мою радость: ко мне на днях заезжал… да вы его должны знать… ну, прекрасный молодой офицер… еще недавно женился в Казани… как бишь его… еще хотел побывать в Петербурге… ну… хотел купить дом в Казани… – Да это Вениамин Петрович, – подсказала ему его внучка Ольга Сергеевна. – Ну да, Веня, сын мой; что же раньше не говорите? Эх, вы!..»⁵³ Если этот рассказ достоверен, то надо признать, что уже в 1817 году с памятью у Петра Абрамовича дела обстояли очень плохо – в это время его сын Вениамин Петрович давно не был «прекрасным молодым офицером», ему исполнилось 37 лет; женился он в Казани – если женился, то за 15 лет до того. Однако не исключено, конечно, что такая забывчивость в данный момент была связана с особым пристрастием Петра Абрамовича к водкам и настойкам. Ведь и несколько лет спустя, когда он писал автобиографию, память ему не изменяла.

Попасть из Михайловского в Петровское можно было либо по той дороге, которая шла вдоль озера Кучане, по опушке поднимающихся на прибрежные холмы рощ, либо по другой, идущей лесом и спускающейся к озеру почти у самой въездной березовой аллеи.

Большой, плотный, как все Ганнибалы, темнокожий старик с седыми волосами обычно принимал гостей в своем просторном кабинете, иногда – в беседке или других любимых уголках своего «ирегулярного» парка.

Возможно, Пушкин летом 1817 года навещал Петра Абрамовича не один раз, слышал от него рассказы о прадеде. Этот колоритный осколок века минувшего, переживший пять царей, его рассказы, весь уклад его жизни не могли не интересовать юного поэта.

До Воскресенского было значительно дальше, чем до Петровского. Дорога шла главным образом лесом.

Л. Н. Павлищев со слов Ольги Сергеевны рассказывал об обитателях Воскресенского, с которыми молодым Пушкиным довелось познакомиться в 1817 году: «Они были олицетворение пылкой африканской и широкой русской натуры, бесшабашные кутилы, но люди такого редкого честного, чистого сердца, которые, чтобы выручить друзей из беды, помочь нуждающимся, не жалели ничего и рады были лезть в петлю. Петр и Павел Исааковичи были молодыми, веселыми, в особенности Павел, придумывавший для гостей всевозможные забавы, лишь бы им не было скучно в деревенской глуши. Веселость его выразилась, между прочим, как рассказывала мне мать, в следующем экспромте, который он пропел во главе импровизированного хора бесчисленных деревенских своих родственников, когда, вооруженный бутылкой шампанского, он постучал утром в дверь комнаты, предоставленной приехавшему к нему племяннику Александру Сергеевичу, желая поздравить дядю с именинами:

 
Кто-то в двери постучал:
Подполковник Ганнибал,
Право слово, Ганнибал,
Пожалуйста, Ганнибал,
Сделай милость, Ганнибал,
Свет Исакыч Ганнибал,
Тьфу ты, пропасть, Ганнибал».
 

Именно в Воскресенском, скорее всего, и мог произойти тот курьезный эпизод ссоры Пушкина с Павлом Исааковичем Ганнибалом, о котором со слов матери также рассказывал Л. Н. Павлищев: «Александр Сергеевич, только что выпущенный тогда из Лицея, очень его полюбил, что, однако, не помешало ему вызвать Ганнибала на дуэль за то, что Павел Исаакович в одной из фигур котильона отбил у него девицу Лошакову, в которую, несмотря на ее дурноту и вставные зубы, Александр Сергеевич по уши влюбился. Ссора племянника с дядей кончилась минут через десять мировой и… новыми увеселениями да пляской, причем Павел Исаакович за ужином возгласил под влиянием Вакха:

 
Хоть ты, Саша, среди бала
Вызвал Павла Ганнибала;
Но, ей-богу, Ганнибал
Ссорой не подгадил бал!
 

Дядя тут же, при публике, бросился ему в объятия»⁵⁴.

О Павле Исааковиче Ганнибале известно, что он учился в Морском кадетском корпусе, служил на флоте, затем, с 1801 года, в армии, в различных частях. Принимал участие и отличился в Отечественной войне 1812–1814 годов. В 1817 году вышел в отставку из Изюмского полка «по домашним обстоятельствам». Был женат, имел сына Александра, который умер молодым еще человеком в 1843 году, будучи штаб-ротмистром Чугуевского уланского полка. Находясь в отставке, Павел Исаакович жил в весьма стесненных материальных обстоятельствах. Это видно, между прочим, из сохранившегося его прошения на имя Александра I. В этом прошении, поданном 11 ноября 1821 года, он писал, что прослужил офицером 25 лет, «в последнюю кампанию (Отечественную войну. –А. Г.) имел счастие неоднократно отличить себя», при выходе в отставку награжден подполковничьим чином, но лишен какого-либо пенсиона и, поскольку по «малозначущем имуществе своем» не в состоянии содержать себя с семьей, просил «не оставить воспомоществованием безбедного пропитания того, который готов пролить последнюю каплю крови для защиты своего государя и отечества». В просьбе было отказано.

На долю этого доброго, веселого, но не в меру горячего и не очень удачливого человека несколько лет спустя выпали тяжкие испытания. Заслуженный офицер, храбро сражавшийся в Отечественную войну, он стал жертвой необоснованных жестоких правительственных репрессий после восстания декабристов.

Некий подполковник Краковский, оказавшийся провокатором, донес на Ганнибала, будто он, Ганнибал, во время беседы в ресторане выражал сочувствие «несчастным… слишком строго наказанным». Павел Исаакович был «взят» ночью со своей квартиры в Литейной части в Петербурге и заключен в каземат Петропавловской крепости. После двух месяцев одиночного заключения, без всякого следствия, выслан в город Сольвычегодск, где вынужден был жить на 50 копеек в сутки, подвергаясь всяческим унижениям и оскорблениям, а затем по навету пьяницы-городничего, обвинившего его в «буйстве» и «дерзких поступках», отправлен с жандармом в Соловецкий монастырь на шестилетнее «строжайшее заключение». Только осенью 1832 года, вконец измученный, больной, превратившийся в «удрученного незаслуженными испытаниями старца», он получил «высочайшее прощение» и разрешение вернуться в центральную Россию, однако без права проживания в столицах и вступления в какую-либо службу. В 1833 году Павел Исаакович поселился в Луге, недалеко от родственников, где влачил полунищенское существование (принадлежавшее ему небольшое имение в Порховском уезде было продано во время его заключения за неуплату процентов). Умер он в 1841 году⁵⁵. Встречающееся утверждение о причастности П. И. Ганнибала к движению декабристов ошибочно.

«Плачевную историю» свою Павел Исаакович уже после освобождения подробно и весьма выразительно изложил в письме шефу жандармов А. X. Бенкендорфу.

Пушкин не мог не знать эту «плачевную историю».

В Тригорском у Вульфов

Остались в памяти Пушкина от первой поездки в Михайловское и радостные воспоминания о посещениях соседнего имения Тригорское.

Название имения определялось его местоположением. Три высоких холма поднимались в ряд по левому берегу Сороти. Первый – деревня Воронич, заселенная государственными крестьянами, с погостом – церковью Воскресения и небольшим кладбищем – все, что сохранилось от весьма значительного когда-то псковского пригорода, а позднее волостного центра. Второй – остаток древней крепости, городище. Третий – усадьба и парк.

Земли Тригорского составляли некогда часть соседней с Михайловской Егорьевской губы пригорода Воронича.

29 июля 1762 года именным указом Екатерины II они были пожалованы Максиму Дмитриевичу Вындомскому:

Указ нашему Сенату. Всемилостивейше пожаловали мы лейб-гвардии нашей Семеновского полка секунд-майора Максимия Вындомского в генерал-майоры, и за его болезнями повелели быть в вечной отставке от всякой военной и гражданской нашей службы. А за понесенные труды долголетние в нашей же службе, которые он отправлял верно и ревностно, нам и отечеству, в знак нашего за то удовольствия всемилостивейше ему жалуем в вечное и потомственное наследное владение из дворцовой Воронецкой волости в Псковском уезде деревни прозываемые Егорьевскую губу, в которой по последней ревизии состоит числом тысяча сто восемьдесят пять душ. О чем повелеваем послать куда надлежит наши указы для ведома и исполнения. Екатерина.

Юля… дня 1762 года⁵⁶.

Высокого чина и щедрого пожалования М. Д. Вындомский удостоился за несение в течение многих лет весьма ответственной и секретной службы по конвоированию и охране бывшей правительницы Анны Леопольдовны и ее семейства, вместе с развенчанным малолетним императором Иоанном Антоновичем. Он состоял при «брауншвейской фамилии» одним из главных тюремщиков, проявляя подчас чрезмерное усердие и жестокость. Это был типичный представитель русского служилого дворянства XVIII века. Еще малолетним, в 1723 году, он был записан в лейб-гвардии Семеновский полк и прошел все ступени служебной лестницы от сержанта до генерала.

Тригорское началом своего благоустройства, как и названием, по-видимому, обязано ему.

От брака с Екатериной Федоровной Квашниной он имел двух сыновей – Александра и Дмитрия. Последний умер молодым в 1760-х годах, и когда в 1778 году умер Максим Дмитриевич, Александр остался единственным наследником большого состояния. Он был женат на дочери тайного советника А. П. Кашкина Марии Аристарховне.

Александр Максимович Вындомский в 1756 году был зачислен, как и отец, в лейб-гвардии Семеновский полк и при выходе в 1780 году в отставку пожалован «чином армии полковника». По словам его внука А. Н. Вульфа, «имея большое состояние, долго жил он в большом свете, но, наконец, удалился и жил в своей деревне в Псковской губернии, где, занимаясь разными проектами, потерял он большую часть своего состояния». Вероятно, значительными потерями сопровождалась его жизнь в большом свете, но и деревенские проекты могли унести немало, в первую очередь парусиновая фабрика, которую выстроил Александр Максимович возле своей усадьбы. Несмотря на чудовищную эксплуатацию крепостных рабочих, вызывавшую подчас настоящие бунты, для усмирения которых приходилось вызывать войска, фабрика приносила одни убытки, и в конце концов пришлось ее закрыть.

Какие-то общие дела связывали А. М. Вындомского с О. А. Ганнибалом. Отношения их были дружественными. Александр Максимович поддерживал соседа в его тяжбе с Устиньей Толстой.

Как это бывало в те времена, типичные черты жестокого, своенравного крепостника-помещика причудливо сочетались в А. М. Вындомском с некоторой образованностью, довольно широкими культурными интересами и даже литературными занятиями. Он собрал в Тригорском большую библиотеку, выписывал петербургские и московские журналы и, по некоторым данным, поддерживал сношения с Н. И. Новиковым. В журнале «Беседующий гражданин» (1789, ч. 2) было опубликовано его стихотворение «Молитва грешника кающегося». Сохранился альбом, куда он выписывал стихи известных поэтов. Двум дочерям своим, Елизавете и Прасковье, которых воспитывал сам (жена умерла еще в 1791 году), дал весьма неплохое образование. Но культурность и образованность Александра Максимовича не следует преувеличивать. Одновременно с «Молитвой грешника» он сочинил и издал «Записку, каким образом сделать из простого горячего вина самую лучшую французскую водку…»⁵⁷. Вот какое воспитание, по словам А. Н. Вульфа, дед намеревался дать своему старшему внуку: «У него-то провел я первые лета моего детства, он меня очень любил… Он мне хотел дать отличное воспитание совершенно в своем роде, не такое, как вообще у нас в России тогда давали. У меня не было ни мадамы-француженки, ни немца-дядьки, но зато приходский священник заставлял меня еще шести лет твердить: mensa, mensa etc. Кажется, что если бы мой дед долее жил, то бы из меня вышло что-нибудь дельное»⁵⁸.

А. М. Вындомский скончался 12 февраля 1813 года и был похоронен на Вороническом городище, у Егорьевской церкви, где позднее образовалось семейное кладбище владельцев Тригорского.

Историк М. И. Семевский называет А. М. Вындомского «главным зиждителем Тригорского», в том смысле, что при нем была распланирована усадьба, насажен парк, вырыты пруды, возведены хозяйственные постройки.

Но усадьба, какой застал ее Пушкин, имела несколько иной вид, чем при Вындомском. Старый господский дом уже не существовал. Наследовавшая имение после смерти Вындомского его младшая дочь Прасковья Александровна Вульф с семьей занимала дом, перестроенный из бывшей фабрики, неказистый, но вместительный. Семья была большая – кроме самой Прасковьи Александровны, незадолго перед тем овдовевшей, пятеро ее детей, старшей из которых, Анне, было 17 лет, младшему, Валериану, – 5.

Наполненный детьми, мамками, няньками и прочей челядью, тригорский дом с раннего утра до позднего вечера гудел, словно улей. Здесь было многолюдно, суетливо, но по-семейному тепло и уютно.

От Михайловского до Тригорского считалось немногим более двух верст. Дорога огибала озеро Маленец, затем поднималась в гору и полями подводила к самой усадьбе.

Пушкин редкий день не навещал Тригорское, один и с родными.

Обитателям Тригорского он понравился. Его радушно, дружески встречали, и ему было легко, весело в этом многолюдном шумном доме. Он охотно принимал участие в танцах и играх, которые устраивались в «зале» и аллеях большого пейзажного парка.

Перед отъездом в Петербург, 17 августа, Пушкин вписал в альбом Прасковьи Александровны стихи:

 
Простите, верные дубравы!
Прости, беспечный мир полей,
И легкокрылые забавы
Столь быстро улетевших дней!
Прости, Тригорское, где радость
Меня встречала столько раз!
На то ль узнал я вашу сладость,
Чтоб навсегда покинуть вас?
От вас беру воспоминанье,
А сердце оставляю вам.
Быть может (сладкое мечтанье!),
Я к вашим возвращусь полям,
Приду под липовые своды,
На скат тригорского холма,
Поклонник дружеской свободы,
Веселья, граций и ума.
 

Это стихотворение, столь характерное для мироощущения 18-летнего поэта, – единственное, написанное в псковской деревне в первый приезд, и не случайно посвящено оно Тригорскому.

Вероятно, Пушкин с родителями побывал и еще кое у кого из соседей. Надежда Осиповна скучала на одном месте, любила ездить по гостям. Не могли не посетить и Святые Горы, где у алтарной стены древнего Успенского собора покоился прах Осипа Абрамовича Ганнибала.

Юный Александр Пушкин не вглядывался и не вдумывался так, как это будет позже, во все, что окружало его здесь.

 
…тогда я был
Веселым юношей, беспечно, жадно
Я приступал лишь только к жизни…
 

«…Вновь я посетил…»(черн.)

Но многое из окружающего запомнилось и вскоре дало пищу его поэтическому вдохновению. Когда П. В. Анненков писал, что «много оригинальных и живых лиц встретил Пушкин сразу после окончания Лицея», он, надо думать, имел в виду и лиц, встреченных молодым поэтом в псковской деревне.

Первое пребывание Пушкина в Михайловском в 1817 году длилось около полутора месяцев. В 20-х числах августа он был уже в Петербурге.

Год 1819

«Сокроюсь с тайною свободой…»

2 августа 1818 года Василий Львович Пушкин сообщал П. А. Вяземскому: «Брат Сергей Львович живет в Опочке, на границе Белорусских губерний. Он приехал в свою деревню 27 июля, а 28-го, то есть на другой день, умерла его теща… Александр остался в Петербурге; теперь, узнав о кончине бабушки своей, он, может быть, поедет к отцу»⁵⁹. П. И. Бартенев даже писал, что Мария Алексеевна скончалась «на руках своего внука». Сообщения эти основаны на известной всем привязанности Пушкина к своей бабушке. Однако они ошибочны. Марию Алексеевну хоронили Надежда Осиповна, Сергей Львович и Арина Родионовна. Александр на похоронах не был.

Он приехал в Михайловское только в следующем году – летом 1819 года. 10 июля из Коллегии иностранных дел получил разрешение на отпуск, выправил «пашпорт» и трое суток спустя был уже в деревне.

Ехали, как и в 1817 году, всей семьей, тем же путем, на Порхов и Новоржев.

Пушкин только что перенес продолжительную тяжелую болезнь, едва не стоившую ему жизни. Он вспоминал впоследствии: «Я занемог гнилою горячкою. Лейтон за меня не отвечал. Семья моя была в отчаянии, но через 6 недель я выздоровел».

 
Я ускользнул от Эскулапа
Худой, обритый – но живой;
Его мучительная лапа
Не тяготеет надо мной.
Здоровье, легкий друг Приапа,
И сон, и сладостный покой,
Как прежде, посетили снова
Мой угол тесный и простой. 〈…〉
От суеты столицы праздной,
От хладных прелестей Невы,
От вредной сплетницы молвы,
От скуки, столь разнообразной,
Меня зовут холмы, луга,
Тенисты клены огорода,
Пустынной речки берега
И деревенская свобода…
 

Так писал Пушкин за несколько дней до отъезда в послании своему приятелю В. В. Энгельгардту, и тогда же, 4 июля, в послании генералу А. Ф. Орлову:

 
Сокроюсь с тайною свободой,
С цевницей, негой и природой
Под сенью дедовских лесов;
Над озером, в спокойной хате,
Или в траве густых лугов,
Или холма на злачном скате,
В бухарской шапке и в халате
Я буду петь моих богов…
 

Холмы, заливные луга по берегам Сороти, озеро, дедовские леса – все эти приметные черты михайловского пейзажа крепко запомнились ему с 1817 года. Он ехал в деревню охотно.

Но на этот раз время, проведенное здесь, не было таким веселым и беззаботным, наполненным одними только развлечениями, как тогда. Не было бабушки, и хотя няня Арина непрестанно хлопотала возле своего любимца, со смертью Марии Алексеевны ушли из михайловского дома уют и тепло, которые она одна в семье умела создавать. Еще давала себя знать недавно перенесенная болезнь. Спустя несколько дней по приезде умер полуторагодовалый брат Платон – его похоронили в Святогорском монастыре, в алтаре Успенского собора.

Как и в первый приезд, Пушкин навещал Тригорское. Сердце его действительно оставалось привязанным к милым, дружески расположенным к нему обитателям гостеприимного дома на треххолмной горе. Число обитателей его увеличилось. Еще в конце 1817 года Прасковья Александровна после четырех лет вдовства вышла замуж за статского советника Ивана Сафоновича Осипова.

Ивану Сафоновичу было тогда 44 года. Он происходил из служилых провинциальных дворян. Начал службу, как явствует из его формулярного списка, в 1788 году пятнадцати лет копиистом Палаты уголовного суда Смоленского наместничества. В 1796 году перевелся в Санкт-Петербургский почтамт, где прослужил более двадцати лет. Шаг за шагом продвигаясь по служебной лестнице, к 36 годам имел чин надворного советника, а в отставку вышел статским. Чиновник добросовестный и умный, он «обратил на себя внимание начальства». В 1809 году был награжден «во внимание к особенным трудам, положенным им при составлении положения об образе отправления почт». Материальные дела его были не блестящи – жил только на жалованье, земли и крепостных не имел. Первая жена, урожденная Поплавкина, умерла рано, оставив ему малолетнюю дочь, которую он сам растил, сумел дать ей хорошее воспитание, обучив, как полагалось, и французскому языку, и игре на фортепьяно⁶⁰.

Прасковья Александровна встретилась с Осиповым в одну из поездок в Петербург у кого-то из своих родных или общих знакомых. Он понравился ей. Она увидела в нем человека серьезного, положительного, с основательным жизненным опытом и немалым чином. Такой человек мог быть ей опорой, разделить с нею заботы о хозяйстве и о семье. И она согласилась на брак. Иван Сафонович с дочерью Александрой (Алиной, как ее обычно называли), которой в то время шел двенадцатый год, приехал в Тригорское.

Пушкин, вероятно, видел Ивана Сафоновича, когда Прасковья Александровна с мужем в начале 1818 года приезжали в Петербург. Теперь имел возможность познакомиться с ним ближе.

Надо полагать, бывал Пушкин и у своих родственников в Воскресенском, хоть и далеко не так часто, как в первый приезд. В Петровском никого из родных не было – Петр Абрамович уже жил в Сафонтьеве, а Вениамин Петрович еще находился на службе.

Большую часть времени проводил Пушкин за работой или за чтением.

Два года, прошедшие со времени первой поездки молодого поэта в Михайловское, были полны событий, особенно для него значительных, многое изменивших в его миропонимании и его стихах.

Вторая половина 1810-х годов была временем невиданного дотоле подъема общественного самосознания. В Петербурге жизнь била ключом. Мыслящая молодежь, полная светлых надежд, благородных стремлений, объединялась для активных действий. Уже существовал тайный «Союз благоденствия», имевший целью пропаганду в обществе вольнолюбивых идей, подготовку его к грядущим политическим переменам.

Пушкин в полной мере испытал на себе влияние этого удивительного, небывалого времени. В доме адмирала Клокачева на Фонтанке у Калинкина моста, где жил он вместе с родителями, как и в Коллегии иностранных дел на Английской набережной, где числился переводчиком, его видели редко. Зато постоянно можно было встретить его в стоячем партере столичного Большого театра, «на левом фланге», где собирались независимо мыслящие молодые люди, истинные ценители искусства, для которых театр был местом не только развлечений, но и необходимого дружеского общения, своего рода политическим клубом, а иногда и источником высоких патриотических чувств; на «чердаке» у «колкого Шаховского» – А. А. Шаховского – драматурга, поэта, руководителя русской труппы, среди первых актеров и драматических писателей; в казармах первого батальона Преображенского полка, у завзятого театрала, драматурга, поэта и притом члена «Союза благоденствия» полковника П. А. Катенина; на вечерах у Олениных, Карамзиных, Лавалей. Частым гостем был он на субботних собраниях у В. А. Жуковского, где его стихами восхищались и сам хозяин, и гости – К. Н. Батюшков, Н. И. Гнедич, И. А. Крылов… «Сверчок»-Пушкин стал деятельным членом дружеского кружка «Арзамас», объединившего многих лучших, передовых писателей – реформаторов отечественного литературного языка – и некоторых близких к литературным кругам людей; не менее деятельным членом негласного литературно-политического общества «Зеленая лампа», фактически «побочной управы» «Союза благоденствия», где и беспечно веселились, и горячо спорили, и вели вполне серьезные разговоры «насчет небесного царя, а иногда насчет земного».

Юный поэт охотно разделял компанию лихих гвардейских офицеров, сам подумывая пойти в гусары. Он понимал, что их шумные сходки – это и своего рода протест против официально-бюрократического аракчеевского порядка, скуки и однообразия светских гостиных,

 
Что ум высокий можно скрыть
Безумной шалости под легким покрывалом.
 

«К Каверину»

Один гусар был его близким другом – боевой офицер и оригинальный философ-вольнодумец Петр Яковлевич Чаадаев. С ним он проводил многие часы в увлекательных беседах. Ему посвятил такие удивительные, немыслимо смелые для того времени стихи:

 
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
 

Пушкин был постоянным собеседником и другого философа-вольнодумца, ученого-экономиста и тонкого политика, одного из руководителей «Союза благоденствия» Николая Ивановича Тургенева. Как и Чаадаев, Тургенев стал его политическим учителем. Предметами их бесед были пороки современного общества, пагубность самодержавного деспотизма и крепостнического рабства, назначение просвещенных, свободомыслящих людей в распространении среди сограждан новых понятий, в формировании нового общественного мнения. Для Пушкина эти беседы стали уроками высоких идеалов гражданского служения. На квартире Тургенева на Фонтанке, против Михайловского замка, он задумал и начал писать оду «Вольность».

 
Увы! куда ни брошу взор —
Везде бичи, везде железы,
Законов гибельный позор,
Неволи немощные слезы…
 

Неволя, на которую обречен народ, позорное крепостническое рабство имели в лице Николая Тургенева самого беспощадного врага. Уничтожение крепостничества – этого главного оплота самодержавной деспотии – было его заветной целью, достижению которой готов был посвятить всю жизнь. Как, какими средствами достичь этой цели – вот о чем чаще всего говорили собиравшиеся у Тургенева его друзья.

Зима 1818/19 года была вообще временем самого интенсивного обсуждения крестьянского вопроса, ставшего центральным в идейной жизни эпохи. Он был неотделим от общего стремления к политической свободе. Его обсуждали на тайных дружеских сходках и открыто в печати, стремились убедить в необходимости уничтожения рабства возможно большее число мыслящих людей, предпринимали даже некоторые практические шаги. Тургенев действовал особенно энергично и решительно. Он выпустил книгу «Теория налогов», составлял план политического журнала, где крестьянскому вопросу предназначалось центральное место, писал для представления в правительство записки – «Нечто о барщине» и «Нечто о крепостном состоянии в России». Среди членов собиравшегося у него кружка были Федор Глинка, Михаил Лунин, Иван Пущин, Сергей Трубецкой – виднейшие декабристы. И с ними – «лицейский Пушкин».

 
Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои Ноэли Пушкин.
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал.
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.
 

Так описаны в десятой, сожженной, главе «Евгения Онегина» сходки молодых вольнодумцев 1810-х годов.

Не будучи членом тайных «Союзов», Пушкин тем не менее мог считать себя верным соратником этих людей. Его поэтическое слово было гениальным выражением дум и стремлений целого поколения первых русских революционеров. Недаром его послания, оды, эпиграммы, ноэли расходились во множестве списков, выполняли роль прокламаций, и, по словам декабриста И. Д. Якушкина, «не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть»⁶¹.

Он стал поэтом-гражданином, политическим поэтом.

«Деревня»

Попав в деревню, двадцатилетний Пушкин – друг Чаадаева и Николая Тургенева, автор «Вольности», дерзких политических эпиграмм и ноэлей – смотрел на окружающее иными глазами, чем за два года до того. Тогда его взору представлялся «беспечный мир полей», его занимали «легкокрылые забавы». Теперь все виделось по-иному. Вокруг него почти ничто не изменилось, зато решительно изменился он сам. Он по-прежнему был «веселым юношей», но серьезные мысли, пришедшие на смену наивной беспечности, создали новый духовный мир, новое отношение к жизни.

В июле 1819 года в Михайловском Пушкин написал стихотворение «Деревня» – самое сильное в русской литературе после «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева обличение крепостнического варварства и страстный призыв к его уничтожению, выдающийся образец вольнолюбивой лирики молодого поэта и всей гражданской лирики декабристской эпохи. То, о чем шла речь на вечерних собраниях у Тургенева (о них Пушкин не забыл и постоянно упоминал в письмах друзьям из Михайловского), здесь приобрело особую реальность, облеклось в конкретную поэтическую форму.

Современники правомерно связывали создание «Деревни» с пребыванием Пушкина в Михайловском. Александр Иванович Тургенев, старший брат Николая Ивановича и давний друг семьи Пушкиных, сообщал брату Сергею в конце августа 1819 года: «Пушкин возвратился из деревни, которую описал»⁶². Тогда же в письме П. А. Вяземскому, восторженно отзываясь о «сильных и прелестных» стихах пушкинской «Деревни», находил в ней «преувеличения насчет псковского хамства» (под словом «хамство» имеется в виду крепостной произвол)⁶³.

Известно, что псковская деревня, где подавляющее большинство крестьян работало на барщине, отличалась особенной жестокостью крепостнического гнета. Ужасающая нищета, полное бесправие крестьян и безудержный произвол помещиков были явлением повсеместным. Конечно, в Михайловском знали и заинтересованно обсуждали положение дел в соседних и более дальних имениях Опочецкого, Новоржевского и других уездов.

Так, крепостные гвардии капитана Я. П. Бухвостова, владельца сельца Сафейска и других в Опочецком уезде (с ним доводилось иметь дело еще деду Пушкина Осипу Абрамовичу Ганнибалу), обратились к государю с жалобой, в которой писали, что дочери Бухвостова, наследовавшие его имение, крестьян своих «привели в крайнее разорение и дома отобрали от некоторых, взяли в господские дворы, а имущество отобрали в свои пользы». Крестьяне «униженно просили» освободить их от «нестерпимого мученья». Дело тянулось 7 лет. Последний раз возобновлялось весною 1819 года, а в июле 1820 года псковский гражданский губернатор Адеркас, которому было поручено произвести расследование, «при объезде Опочецкого уезда лично объявил крестьянам дочерей Бухвостова, чтобы они сохраняли должный порядок и повиновались владельцам»⁶⁴. Случалось, что изнуренные непомерной эксплуатацией (на помещика работали по 4–5 дней в неделю), вконец разоренные, лишенные не только земли, но и всего имущества, крестьяне умирали с голода – такое было, например, в селе Покровском Торопецкого уезда, владении помещика Павла Петровича Караулова. Умирали и от истязаний – так, в июле 1819 года в Порховский нижний земский суд поступил рапорт сотских Карачуницкого погоста, в котором сообщалось, что «с [ела] Жиркова помещик Александр Александров сын Баранов… крепостного своего крестьянина дер[евни] Липотяги Григория Иванова наказывал немилосердным образом батожьями, отчего под наказанием тот Иванов в то же время и умер. (Григория Иванова в течение четырех часов секли розгами несколько дворовых и сам помещик. – А. Г.) Сверх того тем Барановым еще 2 крестьянина так сильно наказываемы были, что находятся в отчаянности». По этому делу в качестве свидетеля допрашивали двоюродного дядю Пушкина поручика Петра Исааковича Ганнибала, с которым поэт мог встречаться, будучи в Михайловском⁶⁵. В январе 1819 года получило широкую огласку дело о смерти крепостного помещицы села Кислое Великолукского уезда Екатерины Петровны Абрютиной – Сергея Трофимова: его четыре раза нещадно били кнутом дворовые и сама помещица, «после чего приказала надеть на шею рогатку, а на ноги железы, а сверх того и руки цепями прикрепить к ножным кандалам крестообразно и цепью приковать к стене и давать ему ежедневно фунт хлеба с водой». Трофимов умер спустя три дня от ран и истощения.

Обращение Абрютиной со своими крепостными было настолько вопиющим, что это не мог не засвидетельствовать даже великолукский уездный предводитель дворянства. В записке, составленной им 2 апреля 1819 года, говорилось, что помещица «обращается с ними очень строго, и самомалейшая вина не проходит без наказания; крестьяне отягощаются господскими работами в рассуждении хлебопашества и… ни один крестьянин не имеет способов заняться вовремя своей пашней и уборкой хлеба, не окончив господской, и почти все без изъятия по окончании господской работы и по праздникам ходят, прося подаяние»⁶⁶.

Обычными явлениями были насилия, совершаемые помещиками над крепостными девушками и женщинами. Этим, в частности, славился знакомый родителей Пушкина Д. Н. Философов, владелец богатого села Богдановского, который содержал у себя в имении гарем из крепостных девушек. Известен случай, когда сын псковского губернского предводителя дворянства А. И. Львова, владельца села Алтун, в 15 верстах от Михайловского, отдал крепостную девушку, отказавшуюся стать его наложницей, на растерзание псам⁶⁷. Практиковались продажа крестьян без земли, целыми деревнями и поодиночке, разлучение семей. Давний знакомец Н. О. и С. Л. Пушкиных, помещик села Ругодево Новоржевского уезда Н. С. Креницын, продал в Петербург на завод 89 человек своих крепостных⁶⁸. Не приходится уже говорить о массовых случаях сдачи молодых крестьян в рекруты.

Бедственное положение и полное бесправие вызывали протесты, стихийные волнения крестьян. В 1819 году, например, в Опочецком уездном суде находилось в производстве дело о покушении крестьянина Дорофея Матвеева с товарищами на жизнь помещика Родзевича. Крестьяне обвиняли Родзевича в истязаниях, разорении поборами, произвольном содержании в тюрьме, убийстве одного из крепостных. Они кричали, чтобы он убирался, и выстрелом из ружья разбили окно⁶⁹. Крестьянские возмущения, кровавые бунты вспыхивали постоянно то в одном, то в другом уезде. Иногда они были столь многолюдны, что на подавление их вызывали воинские команды.

Такое положение дел в губернии вынудило прибалтийского и псковского генерал-губернатора Ф. О. Паулуччи обратиться в правительство со специальной запиской, в которой он писал: «В Псковской губернии помещичьи крестьяне, по совершенно беззащитному положению своему, внушают искреннее участие… Жестокое обращение и почти мучения, которые помещики заставляют претерпевать своих крестьян, хотя уже слишком известны, но при всем том еще должны показаться невероятными»⁷⁰. Паулуччи считал необходимым принятие со стороны правительства специальных мер. Но записка его осталась «без последствий».

Пушкину, несомненно, было известно многое из того, что происходило в ближних и дальних имениях псковских помещиков. Быть может, он имел в виду кого-то из своих соседей по Михайловскому, когда позднее в статье «Путешествие из Москвы в Петербург» рассказывал о помещике, которого знал в молодости («лет 15 тому назад», т. е. как раз в 1819 году – статья относится к 1834 году): «…он нашел своих крестьян, как говорится, избалованными слабым и беспечным своим предшественником. Первым старанием его было общее и совершенное разорение. Он немедленно приступил к совершению своего предположения и в три года привел крестьян в жестокое положение. Крестьянин не имел никакой собственности, он пахал барскою сохою, запряженной барскою клячею, скот его был весь продан, он садился за спартанскую трапезу на барском дворе; дома не имел он ни штей, ни хлеба. Одежда, обувь выдавалась ему от господина…» Помещик этот «был убит своими крестьянами во время пожара».

Крепостнический быт в его типичном проявлении Пушкин мог видеть своими глазами при посещении ближайших соседей, да и в самом Михайловском, повседневно. Вспомним, что при дурном настроении владельца Петровского его дворовых «выносили на простынях». В Тригорском порядки были не столь жестокие, как при хозяйничанье Александра Максимовича Вындомского, когда дело доходило до «возмущений», которые усмиряли войска, но крепостных держали в строгости: и Прасковья Александровна могла отправить провинившегося дворового на конюшню для «поучения» или сдать в солдаты молодого кучера только за то, что тот без ее разрешения отвез на ярмарку в Святые Горы девушек из ближней деревни. В Михайловском, по свидетельству современника, «девичья… постоянно была набита дворовыми и крестьянскими малолетками, которые… исполняли разнообразные уроки». Так было заведено Марией Алексеевной, которая требовательно следила за работой каждого. «Отсюда восходила она очень просто до управления взрослыми людьми и до хозяйственных распоряжений по имению, наблюдая точно так же, чтобы ни одна сила не пропадала даром»⁷¹. Вряд ли после смерти Марии Алексеевны, когда бразды правления перешли в чужие руки, что-либо в судьбе михайловской дворни и крестьян изменилось к лучшему. Не единичными были случаи продажи крепостных, сдачи в рекруты.

Сохранился знаменательный документ, датированный 1819 годом: «Купчая на проданную девку статскою советницею Надеждою Пушкиною из дворни титулярной советнице Варваре Яковлевне Лачиновой, писанную по седьмой ревизии Псковской губернии Опочецкого уезда села Михайловска, деревни Лежнева»⁷². Продать «девку» считалось в порядке вещей. Такова была психология даже просвещенного дворянина. Так же как и сдать в рекруты парня, получив за это соответствующую сумму. Муж Ольги Сергеевны Н. И. Павлищев уже много позже писал Пушкину из Михайловского, что «не худо б забрить лоб кому-нибудь из наследников Михайлы», и рекомендовал «отдать в солдаты» дворового Петрушку.

Все реалии крепостнического быта, рассказы о которых слышал Пушкин в этот свой приезд в Михайловское, которые видел своими глазами, служили яркой иллюстрацией к тому, о чем говорил он с Николаем Тургеневым и его друзьями, что глубоко волновало и требовало своего поэтического выражения.

Непосредственное соприкосновение с действительностью, запас реальных жизненных наблюдений необходимы были Пушкину, чтобы зревшие в нем мысли и чувства обрели соответствующую художественную форму. Так было у него всегда.

По точному определению Н. П. Огарева, «Деревня» «выстрадана из действительной жизни до художественной формы», т. е. стала художественным обобщением тех жизненных явлений, которые, будучи хорошо знакомы поэту, не могли оставить его равнодушным. Знакомство с этими жизненными явлениями пришло к Пушкину в псковской деревне. Если бы поэт не ездил в Михайловское, он и тогда, несомненно, выразил бы в стихах свое возмущение рабским положением народа, зверским угнетением, которому подвергался он со стороны дикарей-помещиков. Но стихи эти были бы другими.

Главное, что здесь, в Михайловском, должно было поразить воображение юного поэта, вдохновить на создание именно такого стихотворения, как «Деревня», – разительный контраст между красотой, щедростью окружающей земли и уродливым, нищенски-рабским существованием подавляющего большинства живущих на ней людей; между тем, что могло бы быть, и что было на самом деле, между возможным и существующим. Этот контраст определяет и идейную, и композиционную основу «Деревни».

Картины привольной, овеянной какой-то особой теплотой и нежностью русской природы открывались взору поэта с Михайловского холма, и он с абсолютной точностью воспроизводит их в первой части своего стихотворения.

 
Я твой – люблю сей темный сад
С его прохладой и цветами,
Сей луг, уставленный душистыми скирдами,
Где светлые ручьи в кустарниках шумят.
Везде передо мной подвижные картины:
Здесь вижу двух озер лазурные равнины,
Где парус рыбаря белеет иногда,
За ними ряд холмов и нивы полосаты,
Вдали рассыпанные хаты,
На влажных берегах бродящие стада,
Овины дымные и мельницы крылаты;
Везде следы довольства и труда.
 

То, что эти «подвижные картины» были «списаны с натуры», в значительной степени определило их реальность, конкретность, отличие от условно-идиллических, сентиментальных описаний, обычных для поэзии того времени.

Они согреты искренним чувством любви к родной земле.

 
Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,
Где льется дней моих невидимый поток
На лоне счастья и забвенья.
Я твой – я променял порочный двор цирцей,
Роскошные пиры, забавы, заблужденья
На мирный шум дубрав, на тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышленья…
 

И чем прекраснее была эта земля, тем очевиднее вопиющая социальная несправедливость, лишающая тех, кому она должна была принадлежать по праву, самых элементарных условий существования, тем сильнее был вызываемый такой несправедливостью гневный протест. И этот протест, как и ужасающее положение закрепощенного народа, выражен в стихотворении в реальных, конкретных образах, а не отвлеченно-риторически. Поэт говорит о том, что хорошо знает. За каждым словом – глубокое содержание, точное определение действительного явления, той или иной стороны народной жизни.

 
Но мысль ужасная здесь душу омрачает:
Среди цветущих нив и гор
Друг человечества печально замечает
Везде невежества убийственный позор.
Не видя слез, не внемля стона,
На пагубу людей избранное судьбой,
Здесьбарство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные цветут
Для прихоти бесчувственной злодея.
Опора милая стареющих отцов,
Младые сыновья, товарищи трудов,
Из хижины родной идут собой умножить
Дворовые толпы измученных рабов.
 

Смело и грозно звучит голос поэта-гражданина – «друга человечества», глашатая разума, свободы, справедливости. И это голос не отвлеченного лирического героя, а самого поэта.

Искренность, сила сочувствия и обличения таковы, что стихотворение приобретает характер своего рода политической декларации. Начав с элегических раздумий, поэт в своем страстном монологе поднимается до «грозного витийства». И при этом впервые в русской поэзии пафос политического негодования и протеста сочетается с реальными картинами окружающей поэта действительности. Все это определяет своеобразие «Деревни», позволяет видеть в ней зачатки зрелой пушкинской лирики 1820–1830-х годов.

С этим стихотворением вошла в поэзию Пушкина тема народа.

Передовая русская молодежь, члены первых тайных декабристских организаций видели в «Деревне» подлинную правду жизни, распространяли стихотворение в списках, как революционную прокламацию. Оно служило задачам «распространения в обществе убеждения в необходимости освобождения крестьян». И после 14 декабря 1825 года, на следствии, «заговорщики» называли его среди тех литературных произведений, которые в наибольшей степени способствовали формированию их революционного сознания.

Известно, что «Деревню» читал Александр I и будто бы просил передать автору благодарность за содержащиеся в стихотворении благородные чувства, но, думается, чувства эти не привели царя в восторг, и он припомнил их Пушкину, когда годом позже решал судьбу поэта.

Пушкин понимал, что деревня – это, по существу, вся Россия, и от ее судьбы зависит судьба страны⁷³. «Политическая наша свобода, – писал он вскоре, – неразлучна с освобождением крестьян». В начале 1822 года в Кишиневе он, по словам современника, горячо ратовал против рабства, говоря, что «всякого владеющего крестьянами почитает бесчестным». И хотя Пушкин, как и Николай Тургенев и его друзья – первые декабристы, еще верил в возможность изменения русской жизни конституционным путем, «по манию царя», риторический вопрос, которым заканчивал он свою «Деревню», звучал как страстный призыв к действию во имя ликвидации рабства, торжества свободы для всего отечества.

 
Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?
 

«Они знакомы вдохновенью»

Незадолго до отъезда из Михайловского Пушкин написал стихотворение «Домовому».

 
Поместья мирного незримый покровитель,
Тебя молю, мой добрый домовой,
Храни селенье, лес и дикий садик мой,
И скромную семьи моей обитель!
Да не вредит полям опасный хлад дождей
И ветра позднего осенние набеги;
Да в пору благотворны снеги
Покроют влажный тук полей!
Останься, тайный страж, в наследственной сени,
Постигни робостью полунощного вора
И от недружеского взора
Счастливый домик сохрани!
Ходи вокруг его заботливым дозором,
Люби мой малый сад и берег сонных вод,
И сей укромный огород
С калиткой ветхою, с обрушенным забором!
Люби зеленый скат холмов,
Луга, измятые моей бродящей ленью,
Прохладу лип и кленов шумный кров —
Они знакомы вдохновенью.
 

Это прощание с дорогим ему «пустынным уголком», где все «знакомо вдохновенью». В стихотворении нет антикрепостнических мотивов, гражданского пафоса второй части «Деревни», но несомненна близость к ее первой части – и по элегической тональности, и по пейзажу. Пейзаж стихотворения подчеркнуто реален, топографически и биографически точен, вплоть до «калитки ветхой» и «обрушенного забора» – характерных признаков нерачительности владельцев Михайловского.

Как и в «Деревне», здесь звучит голос самого поэта, выражены его мысли и чувства, рожденные общением с окружающей природой, бытом родного «селенья».

Во всем стихотворении явно ощущается атмосфера народной жизни. Поэту знакомы и близки заботы земледельца, народные понятия и поверья. Следуя народным поверьям, обращается он с мольбою сохранить, защитить от злых сил природы и злых людей родное гнездо к домовому, этому «незримому покровителю». Уже с этого времени поэт находит пищу для своего воображения в народной фантазии, фольклоре псковской деревни, из которого вскоре почерпнет немало для пролога к «Руслану и Людмиле», строф в «Евгении Онегине», сказок и баллад. Как отмечал еще Анненков, свойственное Пушкину гениальное воспроизведение народных представлений восходит к «Домовому».

Стихотворение «Домовому» в 1824 году было напечатано в альманахе А. Бестужева и К. Рылеева «Полярная звезда», а затем вошло в первое собрание стихотворений Пушкина 1826 года.

В Михайловском летом 1819 года Пушкин писал пятую песнь «Руслана и Людмилы». И здесь среди сказочных образов и картин внезапно возникает вполне реальный знакомый пейзаж:

 
На склоне темных берегов
Какой-то речки безымянной,
В прохладном сумраке лесов,
Стоял поникшей хаты кров,
Густыми соснами венчанный.
В теченьи медленном река
Вблизи плетень из тростника
Волною сонной омывала
И вкруг него едва журчала
При легком шуме ветерка…
 

Обращают на себя внимание появляющиеся в этой песне поэмы «деревенские» обороты речи: «знай наших», «но полно, я болтаю вздор»… В лирических отступлениях узнаются характерные мысли автора «Деревни»:

 
Печальной истины поэт,
Зачем я должен для потомства
Порок и злобу обнажать
И тайны козни вероломства
В правдивых песнях обличать?
 

Можно предположить, что с пребыванием в Михайловском связана шуточная остроумная баллада «Русалка», действие которой происходит «над озером, в густых дубравах», и небольшое стихотворение «Уединение»:

 
Блажен, кто в отдаленной сени,
Вдали взыскательных невежд,
Дни делит меж трудов и лени⁷⁴,
Воспоминаний и надежд;
Кому судьба друзей послала,
Кто скрыт, по милости творца,
От усыпителя глупца,
От пробудителя нахала.
 

Летние дни 1819 года, проведенные в псковской деревне, помнились Пушкину и тогда, когда он был за многие сотни верст от нее, и воспоминания эти так или иначе отразились во многих его произведениях, особенно в «Евгении Онегине».

Пушкин уехал из Михайловского 12 августа.

Ровно месяц провел он в деревне. Месяц этот был плодотворным – обогатил его новыми жизненными наблюдениями, открыл новые горизонты его поэзии.

Год 1824

«Удалить его в имение родителей…»

После летнего месяца 1819 года Пушкину довелось увидеть Михайловское лишь через пять лет. Он был в это время уже знаменитым поэтом – автором «Руслана и Людмилы», «Кавказского пленника», «Бахчисарайского фонтана». И попал он в Михайловское не по собственной воле.

Этому предшествовала ссылка на юг, в Кишинев, куда царь отправил его весною 1820 года за вольнолюбивые стихи и политические эпиграммы, под начало генерала И. Н. Инзова – главного попечителя иностранных поселенцев Южного края России.

Первая ссылка окончилась неожиданно, изменив участь поэта не в лучшую сторону.

Пушкин жил тогда в Одессе, куда переведен был из Кишинева по ходатайству друзей. Новый его начальник граф Михаил Семенович Воронцов, с судьбой которого вскоре причудливо переплелась судьба Пушкина, был в 1823 году назначен генерал-губернатором обширного Новороссийского края и наместником Бессарабии, после нескольких лет опалы. Вернувшись в 1818 году из Франции, где он командовал оставленным там русским корпусом, Воронцов имел неосторожность подписать вместе с другими лицами представленную царю «Записку» о постепенной отмене крепостного права. Сделал это не из любви к закрепощенному народу, а из соображений чисто практических. Будучи воспитан в Англии, он хорошо усвоил, что вольнонаемный труд куда выгоднее рабского. «Записка» послужила причиной немилости. И вот, став новороссийским генерал-губернатором, получив огромную власть (к чему всегда стремился), Воронцов всеми силами старался эту власть удержать и, действуя соответственно, не жалел сил в новой должности, чтобы заслужить полное доверие и расположение царя. Но, как показали последующие события, в этом не преуспел.

В октябре 1823 года Александр I прибыл в старинный украинский городок Тульчин, где находился штаб расквартированной на юге 2-й армии. Царь хотел лично убедиться, правдивы ли доносы о крамольных настроениях офицеров 2-й армии, своим присутствием на смотрах и осенних учениях выказать внимание войскам и попытаться оживить свою сильно пошатнувшуюся популярность «освободителя Европы». Царь был любезен со всеми и только Воронцова не удостоил ни доброго слова, ни малейшего внимания. И это не было случайностью. В декабре того же года в связи со своим тезоименитством царь наградил и повысил в чине многих высших офицеров. А Воронцова обошел. Несмотря на военные заслуги и нынешнее важное назначение, граф не получил столь желанного для него «полного» генерала – как был, так и остался генерал-лейтенантом. И это не могло не взволновать Воронцова. Стараясь понять, в чем причина немилости, он пришел к выводу, что недоброжелатели, следящие за каждым его шагом, нашептывают царю, что граф-де не раскаялся: как был, так и остался либералом, что доказывает хотя бы покровительство людям неблагонадежным, в том числе Пушкину.

Учитывая, чем чревато подобное обвинение, Воронцов поспешил оправдаться – написал письмо царю. Послал его, с просьбой передать по назначению, любимцу царя, начальнику штаба 2-й армии генералу П. Д. Киселеву, находившемуся в то время в Петербурге. Надеясь, что Киселев замолвит за него слово, в письме к нему приводил свои оправдания. «Что же касается тех людей (т. е. тайных недоброжелателей. –А. Г.), я хотел бы, чтобы повнимательнее присматривались к тому, кто в действительности меня окружает и с кем я говорю о делах. Если имеют в виду Пушкина, то я говорю с ним не более 4 слов в две недели, он боится меня, так как хорошо знает, что при первых дурных слухах о нем я отправлю его отсюда и что тогда уже никто не пожелает взять его к себе; я вполне уверен, что он ведет себя много лучше и в разговорах своих гораздо сдержаннее, чем раньше, когда находился при добром генерале Инзове, который забавлялся спорами с ним, пытаясь исправить его путем логических рассуждений, а затем дозволял ему жить одному в Одессе, между тем как сам оставался в Кишиневе. По всему, что я узнаю́ о нем и через Гурьева (градоначальник Одессы. – А. Г.), и через Казначеева (начальник канцелярии генерал-губернатора. – А. Г.), и через полицию, он теперь вполне благоразумен и сдержан; если бы было иначе, я отослал бы его, и лично я был бы этому очень рад, так как не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта…» Так 6 марта 1824 года в письмах Воронцова впервые появилось имя Пушкина, и отнюдь не в духе доброжелательности⁷⁵.

Друзья поэта добивались его перевода из Кишинева в Одессу, надеясь, что Воронцов, известный в публике не только как боевой генерал, но и как просвещенный вельможа, благосклонно отнесется к Пушкину. «Меценат, климат, море, исторические воспоминания – все есть; за талантом дело не станет», – писал П. А. Вяземскому А. И. Тургенев, много способствовавший переводу Пушкина⁷⁶.

В первые месяцы жизни Пушкина в Одессе действительно казалось, что все складывается для него наилучшим образом. В августе 1823 года Пушкин с удовлетворением сообщал брату, что Воронцов принял его «очень ласково», объявил, что берет его под свое начальство и оставляет в Одессе. В начале декабря поэт сообщал А. И. Тургеневу: «Теперь мне было бы совершенно хорошо, если б не отсутствие кой-кого». Он имел в виду друзей.

В конце 1823 года Пушкин не жаловался на жизнь. А через полгода написал тому же А. И. Тургеневу, что «не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он начал вдруг обходиться со мною с непристойным неуважением».

Что же изменилось? Вначале ласков, затем – причем «вдруг», то есть неожиданно, – «непристойное неуважение». Дело в том, что вначале, получив назначение, собираясь обосноваться в Одессе, построить там для себя дворец, окружить себя «двором», подчиненными и местной знатью, Воронцов был не прочь выказать себя меценатом – иметь при себе «придворного» поэта. Но очень скоро он понял, что ошибся в расчетах, что Пушкин всем своим поведением – независимостью, гордостью – исключает всякие попытки меценатства, покровительства. «На хлебах у Воронцова я не стану жить – не хочу и полно». Это строка из письма Пушкина брату.

Сперва, среди многочисленных дел и разъездов, граф не думал о Пушкине. Правда, его неприятно задевало, что ссыльный поэт явно влюблен в его жену Елизавету Ксаверьевну, стал одним из завсегдатаев ее гостиной, что графиня, любящая поэзию, отличала его, как говорила, за талант. И все-таки это не меняло снисходительно-равнодушного отношения графа к Пушкину, пока не стало ясно, что тот – одна из причин недоверия к нему высших властей. И тогда пришло решение – во что бы то ни стало избавиться от Пушкина.

Воронцов начал действовать. Не дожидаясь ответа из Петербурга на письмо царю, посланное через Киселева, уже в конце марта 1824 года написал министру иностранных дел графу Нессельроде, по ведомству которого Пушкин числился: «Граф! Вашему сиятельству известны причины, по которым не столь давно молодой Пушкин был отослан с письмом от графа Каподистрия (статс-секретарь. –А. Г.) к генералу Инзову. Когда я приехал сюда, генерал Инзов представил его в мое распоряжение, и с тех пор он живет в Одессе, где находился еще до моего приезда, в то время как генерал Инзов был в Кишиневе. Я не могу пожаловаться на Пушкина за что-либо; напротив, он, кажется, стал гораздо сдержаннее и умереннее прежнего, но собственные интересы молодого человека, не лишенного дарования, недостатки которого происходят скорее от ума, чем от сердца, заставляют меня желать его удаления из Одессы. Главный недостаток Пушкина – честолюбие. Он прожил здесь сезон морских купаний и имеет уже множество льстецов, хвалящих его произведения; это поддерживает в нем вредное заблуждение и кружит ему голову тем, что он замечательный писатель, в то время как он только слабый подражатель писателя, в пользу которого можно сказать очень мало [Байрона]… По всем этим причинам я прошу ваше сиятельство довести об этом деле до сведения государя и испросить его решения. Если Пушкин будет жить в другой губернии, он найдет более поощрителей к занятиям и избежит здешнего опасного общества. Повторяю, граф, что прошу об этом только ради его самого; надеюсь, моя просьба не будет истолкована ему во вред, и вполне убежден, согласившись со мною, ему можно будет дать более возможностей развить его рождающийся талант, удалив его от того, что так ему вредит – от лести и соприкосновения с заблуждениями и опасными идеями».

Письмо это дает достаточное представление о тех приемах, к которым прибегал Воронцов, желая избавиться от Пушкина. Да не только от него. Не случайно хорошо знавший графа по армии декабрист С. Г. Волконский считал его человеком «ненасытным в тщеславии, не терпящим совместничества, неблагодарного к тем, которые оказывали ему услуги, неразборчивого в средствах для достижения своей цели и мстительного донельзя против тех, которые или стоят на его пути, или, действуя по совести, не хотят быть его рабами»⁷⁷. Под видом заботы о поэте Воронцов фактически послал на него в Петербург политический донос. Ведь из письма к Нессельроде недвусмысленно следовало, что Пушкин – главная притягательная сила для здешнего «опасного общества» – местных вольнодумцев, наезжающих в сезон морских купаний офицеров 2-й армии, военной и штатской молодежи из разных губерний России. Пушкин, высланный из Петербурга, опасен и в Одессе, где приобрел уже «множество льстецов».

За первым письмом к Нессельроде последовали и другие. Упорно добиваясь, чтобы его «избавили» от Пушкина, Воронцов в общей сложности послал в Петербург восемь писем. В середине мая ему был прислан личный рескрипт царя (что означало благоволение), где хотя и не было еще прямого ответа на просьбу о Пушкине, но было о «стекающихся» в Одессу лицах, распространяющих «неосновательные и противные» толки, о «вредном влиянии» этого на «слабые умы» и о принятии «строгих мер» – то есть о пресечении вольнодумства. А значит, одобрялось отношение графа к Пушкину. Руки у Воронцова были развязаны.

22 мая коллежскому секретарю Пушкину в числе нескольких мелких чиновников было предписано отправиться в Херсонский, Елисаветградский и Александрийский уезды Екатеринославской губернии для получения сведений о местах, пораженных саранчой, для обследования их, проверки принятых мер и донесения об этом.

Это было оскорблением, и притом нарочитым. Не имея возможности придраться к поэту (тот был на редкость сдержан), граф, чтобы вынудить его совершить необдуманный поступок, не побрезговал провокацией – посылкой «на саранчу».

Пушкин не ослушался, внял советам доброжелателей. Но, вернувшись «с саранчи», сделал то, на что рассчитывал изощренный ум Воронцова, – подал прошение об отставке. Начальнику канцелярии генерал-губернатора А. И. Казначееву, отговаривавшему от этого неосторожного шага, писал: «Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моем отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу – англичанину, явившемуся щеголять среди нас своей тупостью и своей тарабарщиной… Несомненно, граф Воронцов, человек неглупый, сумеет обвинить меня в глазах света: победа очень лестная, которою я позволю ему полностью насладиться, ибо я столь же мало забочусь о мнении света, как о брани и восторгах наших журналов».

Пушкин рассчитался с Воронцовым, заклеймив его эпиграммой «Полумилорд, полукупец…» и стихотворением «Сказали раз царю…».

А события между тем развивались к полному удовольствию «полумилорда». «Я представил императору ваше письмо о Пушкине, – сообщал ему Нессельроде. – Он был вполне удовлетворен, как вы судите об этом молодом человеке».

Царь был вполне удовлетворен… С тех пор как Пушкин осмелился в своей оде «Вольность» изобразить убийство Павла I, злопамятный, мстительный Александр I стал его личным врагом. Причастный к убийству своего отца Александр не выносил напоминания об этом. Он с самого начала считал, что Пушкина за «возмутительные» стихи надо сослать в Сибирь. Снизойдя к просьбам влиятельных лиц и убедительным доводам Каподистрии, разрешил отправить поэта не в Сибирь или Соловецкий монастырь, а в Новороссию служить у генерала Инзова, но при этом пребывал в убеждении, что Пушкин слишком легко отделался и заслуживает более сурового наказания. Царь не забывал о Пушкине. Стоило начаться греческому восстанию, и в Кишинев к Инзову полетел запрос о Пушкине. Тайные агенты сообщали, что в Бессарабии появились масонские ложи, и снова запрос «касательно г-на Пушкина»…

Только благодаря Инзову, аттестовавшему своего подопечного с лучшей стороны, Пушкина не трогали. Но царь следил за ним, ждал повода, чтобы ужесточить наказание. И когда в Петербург полетели доносы от Воронцова и когда к тому же московская полиция перехватила письмо Пушкина, где он сообщал В. К. Кюхельбекеру, что берет «уроки чистого афеизма», то есть атеизма, у англичанина, «глухого философа», отрицающего существование Бога и бессмертие души, повод был налицо, кара не замедлила последовать.

11 июля 1824 года Нессельроде сообщал Воронцову: «Я подал на рассмотрение императора письмо, которое ваше сиятельство прислали мне, по поводу коллежского секретаря Пушкина. Его величество вполне согласился с вашим предложением об удалении его из Одессы, после рассмотрения тех основательных доводов, на которых вы основываете ваши предложения, и подкрепленных в это время другими сведениями, полученными Его Величеством об этом молодом человеке. Все доказывает, к несчастию, что он слишком проникся вредными началами, так пагубно выразившимися при первом вступлении его на общественное поприще. Вы убедитесь в этом из приложенного при сем письма⁷⁸, Его Величество поручил переслать его вам… Вследствие этого Его Величество, в видах законного наказания, приказал мне исключить его из списков чиновников министерства иностранных дел за дурное поведение; впрочем, Его Величество не соглашается оставить его совершенно без надзора на том основании, что, пользуясь своим независимым положением, он будет, без сомнения, все более и более распространять те вредные идеи, которых он держится, и вынудит начальство употребить против него самые строгие меры. Чтобы отдалить по возможности такие последствия, император думает, что в этом случае нельзя ограничиться только его отставкою, но находит необходимым удалить его в имение родителей, в Псковскую губернию, под надзор местного начальства. Ваше сиятельство не замедлит сообщить г. Пушкину это решение, которое он должен выполнить в точности, и отправить его без отлагательства в Псков, снабдив прогонными деньгами».

На другой день – 12 июля – Нессельроде препроводил копию этого предписания в Ригу генерал-губернатору маркизу Ф. О. Паулуччи, извещая, что Пушкина «Его Величество положил сослать в Псковскую губернию, вверяя вашим, господин маркиз, неусыпным заботам и надзору местных властей». Паулуччи, получив извещение Нессельроде, сразу же послал (с приложением копии его) предписание о Пушкине гражданскому губернатору Б. А. Адеркасу.

Ничего не подозревая об уготованной ему участи, Пушкин, как бы ни обернулось дело с отставкой, о которой он сам просил, рассчитывал остаться в Одессе и всецело посвятить себя литературным занятиям. Известие о новой, еще более тягостной ссылке застало его врасплох и на время лишило душевного равновесия. По словам приехавшей тогда в Одессу Веры Федоровны Вяземской, «когда была решена его высылка из Одессы, он прибежал впопыхах с дачи Воронцовых, весь растерянный, без шляпы и перчаток, так что за ними послали человека»⁷⁹.

24 июля Воронцов из Симферополя предписал одесскому градоначальнику графу Гурьеву объявить Пушкину решение царя и взять у него подписку о немедленном выезде и точном следовании по предписанному маршруту, без каких-либо остановок по пути к Пскову. Если Пушкин такую подписку даст, разрешить ему ехать одному. В противном случае отправить его с надежным чиновником.

29 июля Гурьев уже доносил Воронцову: «Вследствие повеления вашего сиятельства о коллежском секретаре Пушкине, имею честь донести: высочайшая государя императора воля о нем мною лично ему объявлена. Он дал поднесенную при сем подписку и завтрашний день отправляется отсюда в город Псков по данному от меня маршруту через Николаев, Елизаветград, Кременчуг, Чернигов и Витебск. На прогоны к месту назначения по числу верст 1621 на три лошади выдано ему денег 389 р. 4 коп.».

Подписка, «поднесенная» Пушкину, была следующего содержания: «Нижеподписавшийся сим обязывается по данному от г. одесского градоначальника маршруту без замедления отправиться из Одессы к месту назначения в губернский город Псков, не останавливаясь нигде на пути по своему произволу, а по прибытии в Псков явиться лично к г. гражданскому губернатору. Одесса, [июля] 29 дня 1824».

Через день, 31 июля 1824 года, Пушкин со своим верным дядькой Никитой Тимофеевичем, который был при нем все годы южной ссылки, в той же родительской коляске, в которой отправлялись они из Петербурга, выехал из Одессы по назначенному маршруту и 9 августа был уже в Михайловском.

В нарушение предписания в Псков к гражданскому губернатору не стал заезжать.

Через две недели после высылки Пушкина из Одессы П. А. Вяземский писал из Москвы А. И. Тургеневу: «Последнее письмо жены моей наполнено сетованиями о жребии несчастного Пушкина. От нее он отправился в ссылку; она оплакивает его как брата. Они до сих пор не знают причин его несчастья. Как можно такими крутыми мерами поддразнивать и вызывать отчаяние человека! Кто творец этого бесчеловечного убийства? Или не убийство заточить пылкого кипучего юношу в деревне русской? Правительство верно было обольщено ложными сплетнями. Да и что такое за наказание за вины, которые не подходят ни под какое право? Неужели в столицах нет людей более виновных Пушкина? Столько вижу из них обрызганных грязью и кровью! А тут за необдуманное слово, за неосторожный стих предают человека на жертву. Это напоминает мне басню „Мор зверей“. Только там глупость в виде быка платит за чужие грехи, а здесь – ум и дарование. Да и постигают ли те, которые вовлекли власть в эту меру, что есть ссылка в деревню на Руси? Должно точно быть богатырем духовным, чтобы устоять против этой пытки. Страшусь за Пушкина»⁸⁰.

«Ссылочный невольник»

На последней перед Михайловским почтовой станции в Опочке поэта ждал с лошадьми кучер Пушкиных Петр Парфенов. Никто из родных встречать не приехал.

Сергея Львовича о предстоящем прибытии сына, по-видимому, известил губернатор Адеркас. Вскоре он вызвал Пушкина в Псков и взял с него подписку в том, что он, Пушкин, обязуется «жить безотлучно в поместье родителя своего, вести себя благонравно, не заниматься никакими неприличными сочинениями и суждениями, предосудительными и вредными общественной жизни, и не распространять оных никуда»⁸¹.

В Михайловском в то лето жила вся семья – Сергей Львович, Надежда Осиповна, Ольга, Лев и няня Арина Родионовна. Пушкин не видел их четыре года. «Приехав сюда, был я всеми встречен как нельзя лучше, – писал Пушкин, – но скоро все переменилось». Узнав подробнее от местных властей о причине внезапного приезда сына (ссылка за дурное поведение, за безбожие), Сергей Львович впал в паническое настроение. Он испугался, ожидая и для себя больших неприятностей, и накинулся на сына с упреками и претензиями.

Себялюбивый, эгоистичный Сергей Львович и прежде не был заботливым и чутким отцом. Зная бедственное материальное положение находившегося на юге Александра, он слал ему не деньги, а лишь любезные письма. «Это напоминает мне Петербург, – писал Пушкин из Одессы брату, – когда, больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 коп. (которых верно б ни ты, ни я не пожалели для слуги)».

Семейные распри усугубляли и без того тяжелое душевное состояние, в котором поэт приехал в Михайловское.

 
А я от милых южных дам,
От жирных устриц черноморских,
От оперы, от темных лож
И, слава богу, от вельмож
Уехал в тень лесов Тригорских,
В далекий северный уезд;
И был печален мой приезд.
 

«Евгений Онегин»

Отрывки из путешествия Онегина (черн.)

Из двадцати пяти лет своей жизни четыре он провел уже в ссылке. Впереди была новая ссылка – в глуши, в одиночестве. И бог весть на сколько лет…

Позднее, сравнивая этот свой приезд в псковскую деревню с теми, другими, в юности, он писал:

 
В разны годы
Под вашу сень, Михайловские рощи,
Являлся я; когда вы в первый раз
Увидели меня, тогда я был
Веселым юношей, беспечно, жадно
Я приступал лишь только к жизни; годы
Промчалися, и вы во мне прияли
Усталого пришельца; я еще
Был молод, но уже судьба и страсти
Меня борьбой неравной истомили.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Утрачена в бесплодных испытаньях
Была моя неопытная младость,
И бурные кипели в сердце чувства
И ненависть и грезы мести бледной.
 

«…Вновь я посетил…»(черн.)

Положение его в семье с каждым днем становилось все более тягостным. Отношения с отцом не налаживались. Напротив – обострялись.

Дело в том, что Адеркас, исполняя волю высшего начальства, поручил псковскому губернскому предводителю дворянства А. И. Львову подыскать среди опочецких или новоржевских дворян «попечителя», который бы наблюдал за «поступками и поведением» ссыльного поэта. Львов попытался назначить «попечителем» соседа Пушкиных И. М. Рокотова, но тот отказался, сославшись на плохое состояние здоровья. Желающих выполнять полицейскую миссию не находилось. И тогда возникла мысль поручить это отцу – Сергею Львовичу.

В рапорте, отправленном Паулуччи 4 октября, Адеркас, характеризуя Сергея Львовича как человека известного в губернии по «добронравию» и «честности», сообщал, что коллежский секретарь Александр Пушкин «поручен в полное его смотрение с тем заверением, что он будет иметь бдительное смотрение и попечение за сыном своим»⁸². Решение Адеркаса Паулуччи одобрил.

Получив через опочецкого уездного предводителя дворянства А. Н. Пещурова предложение шпионить за сыном, Сергей Львович малодушно согласился. Пушкин, узнав об этом, попытался объясниться, но отец не пожелал с ним говорить. Мало того, вызвал к себе Льва и запретил ему знаться со старшим братом. Пушкин и раньше подозревал, что отец восстанавливает против него Льва. Теперь подозрения подтвердились.

Пушкин не мог больше сдерживаться. Он был в крайности. Явился к отцу и высказал все. Произошла тяжелая сцена. В тот же день он написал отчаянное письмо в Псков Адеркасу: «Милостивый государь Борис Антонович. Государь император высочайше соизволил меня послать в поместье моих родителей, думая тем облегчить их горесть и участь сына. Неважные обвинения правительства сильно подействовали на сердце моего отца и раздражили мнительность, простительную старости и нежной любви его к прочим детям. Решился для его спокойствия и своего собственного просить его императорское величество да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства вашего превосходительства». Это случилось 31 октября.

Тогда же в Тригорском Пушкин написал еще одно письмо – Жуковскому. Сделать это уговорила Прасковья Александровна, которой, зная ее расположение к нему, Пушкин обо всем рассказал. В письме к Жуковскому говорилось: «Милый, прибегаю к тебе. Посуди о моем положении… отец, испуганный моей ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь; Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче, быть моим шпионом; вспыльчивость и раздражительная чувствительность отца не позволили мне с ним объясниться; я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я все молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. Наконец желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно… Отец осердился. Я поклонился, сел верьхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monstre, ce fils dénaturé…⁸³ (Жуковский, думай о моем положении и суди.) Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все, что имел на сердце целых 3 месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить…Перед тобою не оправдываюсь. Но чего же он хочет для меня с уголовными своими обвинениями? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем. Не говорю тебе о том, что терпят за меня брат и сестра, – еще раз спаси меня.

А. П.

* * *

31 окт.

Поспеши: обвинение отца известно всему дому. Никто не верит, но все его повторяют. Соседи знают. Я с ними не хочу объясняться – дойдет до правительства, посуди, что будет. Доказывать по суду клевету отца для меня ужасно, и на меня и суда нет. Я hors la loi⁸⁴.

P. S. Надобно тебе знать, что я уже писал бумагу губернатору, в которой прошу его о крепости, умалчивая о причинах. П. А. Осипова, у которой пишу тебе эти строки, уговорила меня сделать тебе и эту доверенность. Признаюсь, мне немного на себя досадно, да, душа моя, – голова кругом идет».

То, что Пушкин сгоряча мог отправить письмо губернатору, очень встревожило Прасковью Александровну. Она понимала, что последствия могут быть крайне нежелательные. А потому, со своей стороны, сразу же написала Жуковскому и послала ему копию письма Пушкина к Адеркасу, чтобы Жуковский был полностью в курсе дела. «Милостивый государь Василий Андреевич, – писала Прасковья Александровна, – искреннее участие (не светское), которое я… принимаю в участи Пушкина, пусть оправдает в сию минуту перед вами меня, милостивый государь, в том, что, не имея чести быть вам знакомой, решилась начертать сии строки. Из здесь приложенного письма усмотрите вы, в каком положении находится молодой пылкий человек, который, кажется, увлеченный сильным воображением, часто к несчастию своему и всех тех, кои берут в нем участие, действует прежде, а обдумывает после… г. Адеркас, хотя человек и добрый, но был прежде полицемейстером. Я трепещу следствий… Не дайте погибнуть сему молодому, но, право, хорошему любимцу Муз. Помогите ему там, где вы; а я, пользуясь несколько его дружбою и доверенностью, постараюсь, если не угасить вулкан, – по крайней мере, направить путь лавы безвредно для него»⁸⁵.