Kitobni o'qish: ««КибОрг». Интермедии»

Из-за особенности публикации необходимо пояснить место этих рассказов в общем сюжете про корпорацию «КибОрг». Действие рассказа «Андре» происходит за насколько лет до «Виктора». «Якобсон» мог бы быть последней главой или эпилогом к «Семёнову». Наконец, рассказ «Венко» описывает события примерно через полгода после «Виктора» (во время событий «Золотарёва»).

Андре

Дождь недавно закончился. В подворотне, куда не должен был попасть случайный человек, у мусорного бака сидели двое мужчин лет двадцати пяти. Ещё немного – и они встретятся с остальными, которые уходили морем. Позади были катер, погоня, стрельба, в которой был ранен полицейский; растерянное лицо хозяйки квартиры, открывающей дверь налоговым инспекторам в тот самый момент, когда Андре уже наводил ствол на копа. Но всё – или почти всё – позади. Остался последний рывок. До поезда было полчаса.

Если Андре был сердцем их команды, то Персиваль – мозгом. Вернее, мозжечком. Благодаря ему билеты и поддельные паспорта оказывались в нужный момент в нужном месте; те поезда, на которых должны были они ехать, шли вовремя, а другие – опаздывали или уходили раньше. Но сколько ни бился Андре, Персиваль не мог увидеть грандиозного плана в целом. И теперь, в момент вынужденного бездействия, он опять завёл извечный разговор:

– Андре, но почему Россия? Разве не лучше было бежать в Америку, на худой конец – в другую европейскую страну?

– В Америку, мой друг, мы будем не бежать. В Америку, настанет час, мы въедем как спасители человечества. На белых конях. И зря ты недооцениваешь Россию. Чисто технологически они уже опережают нас. Правда, они не умеют налаживать массовое производство, но нам это даже на руку. В NYT недавно писали об одном американце, за которым не могла угнаться московская полиция, он просто убегал от них. У него были роботизированные ноги. А вот о чём не написала газета: он устроил в городе пальбу, попал в двух полицейских. Один ранен, другому – офицеру – пуля попала прямо в сердце. Он выжил. Такой уровень медицины нам пока недоступен.

– Мне, – глаза Персиваля загорелись, – вообще трудно представить такое, если это не лабораторные условия.

– Условия были далеко не лабораторными. И на самом деле это даже не вполне медицина. У того офицера – не спрашивайте, откуда информация – было модифицированное сердце. Он несколько часов провалялся без сознания на улице, утром пришёл в себя и вернулся на службу. Его обследовали, полный порядок. Причём на снимках с томографа не видно, чтобы его сердце сильно отличалось от обычного. Может, я не знал, куда смотреть. Именно поэтому мы едем сюда.

Персиваль поёжился:

– Вирус Воронина? Помнится, русские в своё время хлебнули с ним горя.

– Нет, тут другое. Хотя разработки, очевидно, принадлежат военным, но без таких… постэффектов.

Персиваль бросил взгляд на часы, висевшие над одной из башен вокзала: их поезд отходил через двадцать две минуты. Значит, через двадцать одну они должны были выйти из укрытия и, быстро перейдя площадь, оказаться в вагоне. Вещей у них не было: всё необходимое уже несколько часов назад отправилось к месту назначения в багаже одного из пассажиров, не догадывавшихся о своём участии в хитроумной игре.

Персиваль был из тех людей, которые, обладая сильным интеллектом, зачастую ведутся на обещания людей пылких – и, к сожалению, бесчестных. Когда за ними пришли в парижскую квартиру, он решил было, что игра окончена. И после успешного бегства долго не мог простить Андре его благодарности за то, что теперь у них были деньги, время, будущее – в общем, всё, кроме уважения окружающих. Он понимал, что для Андре был чем-то вроде живого калькулятора, но ничего не мог поделать: чем дальше, тем больше он увязал в паутине всё более сомнительных авантюр. В глубине души он предполагал, что, несмотря на уверения компаньона, в результате их действий вполне могли уже теперь гибнуть люди, но продолжал уговаривать себя, что это плата за дружбу.

– Но Андре… мы там никто. Даже с нашими деньгами, мы ведь не знаем, с чего начинать!

– Персиваль, я знаю, с чего начать. Есть такой человек, Илья Башлачёв, он заметен, он политик. Он человек честный, не продажный, и это для нас очень неплохо. Вот его окружение – другое дело. Там есть разные люди. И то, что он получает больше денег, когда принимает выгодные для нас решения, исподволь подталкивает его к верному пути. Ещё немного, и он будет есть из наших рук.

Персиваль негромко выругался: то, что сказал ему Андре, по его мнению было за границей добра и зла.

– Мы не можем действовать такими методами! Любая коррупция не может нести благо, которое, надеюсь, по-прежнему является нашей целью!

Андре поморщился:

– Да, это сложный вопрос. Но не забывай, благо – понятие субъективное. Всегда. Извини, конечно, философия – не твой конёк. Доверься мне. Ты, например, знаешь, что в Америке сейчас появился новый вирус? Он смертельно опасен, но практически никак не передаётся. Единичные случаи… Я случайно узнал об этом. Ты догадываешься, что это означает?

– Биологическое оружие?

– Да. Непохоже на утечку из военных лабораторий, ощущение, что кто-то ставит эксперимент, рассылая письма с вирусом случайным людям. У меня есть образец такого письма. Меня тоже пытались отравить, уверен, что не намеренно. Если мы создадим лекарство, а у нас есть фора, пока никто не знает о нём, – то, как я уже говорил, мы получим шанс заработать денег для меня… И стать благодетелями человечества, удовлетворив твою маленькую слабость.

Андре внимательно смотрел на Персиваля: тот не видел корреспонденции, но случайно мог что-то заметить. Например, что Андре готовил к отправке гораздо больше писем, чем у них было потенциальных адресатов. Но Персиваль был безмятежен. Идея захватила его.

– Видишь ли, Персиваль, говорят: «цель оправдывает любые средства»! Но на самом деле это не так. Не любые даже, но достаточно широкий спектр средств может оправдать лишь великая цель. И если меня не обманывает интуиция – а до сих пор она меня не обманывала, – на той, заокеанской чаше весов, лежат миллионы жизней. На этой – миллионы долларов, рублей, франков… Может, единицы жизней, но мы до сих пор ведь умели обойтись без жертв, во многом благодаря твоей находчивости, верно?

Персиваль молча слушал. Андре вдруг ощутил иррациональный страх. Он посмотрел на часы: ещё десять минут. Время никогда ещё не тянулось с такой холодной жестокостью. Андре, замолчав, прислушивался к ощущениям. Страх поднимался от низа живота к плечам, потом спускался по ногам вниз. Что-то происходило. Он вздрогнул. Он больше не доверял Персивалю. Персиваль стоял перед ним здесь, беззащитный, доверчивый, и злоба, которую излучал Андре, отражалась, казалось, от этого дружелюбного человека, сжимая душу Андре в ледяных тисках. Он ещё раз посмотрел на собеседника. Тот был спокоен.

– Персиваль, тебе не кажется, что холодает?

Тот, задумался:

– Да, пожалуй. Впрочем, скоро мы будем в тёплом поезде.

– Если хочешь, возьми мою куртку.

Если Персиваль и удивился, то виду не подал:

– Спасибо. Кстати, держи свой паспорт.

Андре открыл красную книжицу и с удивлением посмотрел на Персиваля:

– Почему Роберт? А у тебя какое имя?

Тот смутился:

– У меня – Осип, это русский вариант моего первого имени… Я хотел достать тебе на имя Андрея, но у них там свои заморочки, – он протянул Андре клочок бумаги, на котором было написано десятка два имён: «Александр, Андрей, Арсен, Виктор…». – Это список имён, паспорта на которые нельзя сделать. Почему, не сказали.

– Ладно. Роберт, так Роберт.

Персиваль вернулся к интересовавшей его теме:

– Кстати, насчёт того русского вируса… Я читал, там какую-то роль в борьбе с ним сыграла церковь…

Андре тихонько рассмеялся:

– Попы приказали военным прекратить эксперименты? Окропили вирус святой водой?

– Я не знаю, Андре. Но, наверное, ты прав. Стоит серьёзнее относиться к чужой стране. Мы не знаем, что там происходило и происходит.

Андре вздохнул, пряча паспорт в карман:

– Эта страна нам уже не чужая. И… Давай, я не Андре. Роберт. Для близких – Боб.

Взгляд Персиваля стал жёстким:

– Да, хорошо. Но скажи, чем мы будем там заниматься? Я не вижу смысла постоянно выступать против официальных властей.

– Это время скоро подойдёт к концу, не беспокойся. У меня в планах стать основным поставщиком новейшей техники для их силовых ведомств. Попутно заполучить технологии, а в будущем – развернуть производство в более подходящей местности. Но главное, конечно, следует обратить внимание на их достижения в области биологии. Ходят слухи, что не сегодня-завтра они разработают технологии запрограммированного изменения живого организма. Я сам толком не понимаю, что это такое – наверное, что-то вроде усиленных генетических лекарств, – но точно знаю, что пока в Америке ставят на поток новейшее поколение проактивных протезов, французская разведка уже год охотится за более перспективными технологиями.

Андре-Роберт на секунду сбился, вспомнив, во что пришлось превратить информатора из DGSE, чтобы тот не выдал их. Оправившись, он продолжил:

– Поэтому, Пер… прошу прощения, Осип, мы сейчас и направляемся в Россию. Ближайшие годы наши интересы будут сосредоточены там.

Персиваль подал знак: пора. Быстрым шагом они вышли на улицу, вошли в здание вокзала – полицейский лишь мазнул по ним взглядом: люди без баулов и сумок его не интересовали – и подошли к вагону, когда проводник уже готов был закрыть дверь.

Андре закричал ему:

– Стойте! Месье, мы уже идём! – и метров за десять до вагона, окончательно решившись, нажал на кнопку в кармане. Его куртка, надетая на Персиваля, начала сдавливать тому грудь, лишая возможности дышать. Сперва Персиваль ничего не понял, подумав, что зацепился за что-то одеждой, хотел окликнуть товарища, уже бежавшего впереди, чтобы не упустить поезд, но воздуха хватило лишь на сдавленный всхлип. Он увидел, как Андре, не оборачиваясь, вскочил в вагон, и дверь почему-то сразу закрылась, словно проводник не желал видеть, как Персиваль, лишившись остатков воздуха в лёгких, падает на мокрый асфальт. Прежде чем потерять сознание, Персиваль успел подумать: «Наверное, его куртка настроена на тело хозяина… Как он мог забыть…»

Куртка медленно продолжала сжиматься, ломая рёбра человеку, который был не так уж и виноват. Заметив неладное, к нему не спеша направлялся полицейский.

***

В поезде было тепло. Роберт, лёжа на верхней полке, медитировал. В дальнем конце вагона шумели цыгане, отвлекая его от мрачных мыслей.

Барков

1

Семёнов, замначальника экспедиции по техническим вопросам, дремал. Он любил это время, когда можно было не торопясь смотреть сны.

Сперва ему снилась Лилия, психотерапевт, к которой он ходил несколько лет. В их последнюю встречу, около полугода назад, Лилия пожелала ему удачи. Искренне пожелала. Но Семёнов не мог простить ей слов о том, что он, Семёнов, – самоубийца. Ну, потенциальный. Что тяга к смерти в нём сильнее, чем пристало мужчине тридцати лет, которому самое время заводить семью, а не подписываться на вахту в Антарктику.

Потом снился эпизод недельной давности – когда на силовой подстанции из-за перегрузки вышла из строя конденсаторная батарея, и они все по очереди, включая Семёнова, подносили монтажникам пятикилограммовые конденсаторы со склада. Сперва это было даже весело, а под конец дня, когда у всех уже отваливались руки, начальник подошёл к Семёнову и тихо сказал: «молодец». Это слово согревало Семёнова уже несколько дней: речь шла о том, что именно Семёнов настоял на необходимости пополнить склад запчастей.

А потом начался какой-то мутный сон, будто Семёнов лежит в своей комнатке, а за окном кругами ходят солдаты. Тогда Семёнов решил проснуться, но не тут-то было: когда он уже готов был открывать глаза, кто-то тихо стучал в дверь, и Семёнов засыпал вновь. Лишь на десятый – или сотый? – раз он, наконец, смог угадать ритм стучавшего и проснулся за секунду до стука.

Арсен подскочил на постели. Ещё не хватало опять провалиться в такой бред! Он с опаской посмотрел в окно на вертолётную площадку: разумеется, там никто не ходил, да и никто бы не смог выйти пешком на его сторону. После вчерашней метели, захоти Семёнов вылезти в окно, ему пришлось бы сперва попросить расчистить площадку. И вообще… Он потянулся. Семнадцатое августа, у него выходной. Спать весь день. Или сходить в кино. Или даже выпить бокал пива. Семёнов вздохнул: он прекрасно понимал, что сегодняшний день (выходной! Законный!) он, скорее всего, проведёт за починкой какого-нибудь прибора, скорее всего – аварийного передатчика, который может ой как пригодиться ему завтра…

В дверь постучали.

Семёнов сначала даже не понял, что произошло: не то, чтобы он мог по стуку определить, кто именно стучит. Но то, как стучали, дало ему понять, что стучал кто-то вообще не из их компании. Но… Вчера точно никто не прилетал. Он осторожно, будто это могло привлечь чьё-то внимание, посмотрел на дверь: она была заперта. Тогда быстро вскочил с кровати и сиплым ото сна голосом спросил:

– Кто там?

За дверью секунду помолчали, потом раздался незнакомый голос:

– Семёнов Арсен Алексеевич? Откройте, пожалуйста. Всех членов экспедиции приказано собрать в гостиной.

Голос был не враждебным, так что Семёнов, поколебавшись, открыл замок. За дверью стоял солдат. Самый настоящий. В новенькой полевой форме, с автоматом за спиной. У Семёнова мелькнула дикая мысль, что это переодетый террорист, что нужно быстро захлопнуть дверь, а потом – прыгать в окно, в мягкий снег, обежать станцию (минут пять… хотя по такому снегу, пожалуй, и все десять. А без лыж – так и вообще полчаса, при условии что не замёрзнет насмерть). И удирать на вертолёте.

На этом фантазия Семёнова закончилась: вертолётом управлять он не умел. Да и солдат, казалось, не выказывал ни малейшей спешки, что успокоило старшего техника. Он вышел из комнаты и пошёл к лестнице на второй этаж, где располагался общий зал.

Пол гостиной уходил вниз амфитеатром. Верхние ряды были раздвинуты: техники собирались сегодня установить новогоднюю ёлку. На расставленных стульях сидели люди; Семёнову навскидку показалось, что здесь были вообще все обитатели базы, – а внизу со скучающим видом стоял плотный человек в форме майора Внешней армии Министерства вооружённых сил.

Многие стулья были свободны. Семёнов спустился до середины зала и сел рядом с Сергеем Керемовым. Сергей числился электриком, но на самом деле был мастером на все руки – как и все здесь. При необходимости он мог и помочь взять шурф или перепрограммировать вездеход так, чтобы тот перемещал внутри себя полку с коньяком всегда в угол, противоположный начальству. Впрочем, о последнем знали немногие. Но Семёнов, хотя и не пил, знал. Поэтому сейчас он пододвинулся к Сергею в надежде, что тот сможет ему что-то прояснить; на вопросительный взгляд Арсена Сергей прошептал:

– Никто ничего не понимает. Около шести утра приземлился самолёт, ворвались военные, приказали никому не выходить и созвать всех, кто снаружи, на базу.

– Прямо всех? – удивился Арсен. – А дежурные?

– Оставили только Сашку и Палыча, они следят за периметром с беспилотников. В час дня сказали, что будет объявление. Вот, сидим, ждём. Ещё не все подтянулись.

– А зачем следить? Если все на базу вернулись?

– Ну, ты знаешь – всем плевать, но, видимо, эти сюда не просто так заявились. Ведут себя тихо, но, наверное, чего-то ждут. В общем, оставили наших наблюдателей и там ещё человек пять солдат с ними. Это, – Сергей кивнул на человека внизу – некто майор Барков. Случайно услышал. Прилетел из Петербурга. С ним ещё один майор, но он тоже остался с наблюдателями. Золотарёв. Я так и не понял, кто из них главный. В общем, это всё. Никто ничего не знает.

Внизу открылась дверь, и в гостиную вошли ещё несколько человек. По тому, как они тёрли руки, было ясно, что люди только что пришли с улицы. Они расселись по свободным местам, майор смерил шагами свою импровизированную сцену и кивнул стоявшим по периметру солдатам. Те обошли периметр помещения, захлопывая двери. Арсену стало не по себе.

Майор начал говорить. Его негромкий голос, казалось, заполнял собою пространство.

– Итак, господа, представлюсь. Майор Внешней армии МВС Игорь Святославович Барков. Прибыл для охраны наших баз. Надеюсь, всем ясно, что полной информации давать я не имею права, но что могу, расскажу. Есть основания… В общем, могут быть провокации. Даже не так. Заваруха точно начнётся, но руководство надеется, что гражданского персонала это не коснётся. На всякий случай все сотрудники базы «Северная» прямо сейчас эвакуируются сюда, далее нашим самолётом на материк.

По залу пронеслись приглушённые смешки. Барков окинул всех взглядом, от которого Семёнову стало стыдно за коллег. Майор продолжал:

– Разумеется, в Россию, не в Австралию. Вашу группу также эвакуируем, но через пару дней. У нас есть время на подготовку транспорта, можете не волноваться. Ну, и у нас есть копии инструкций, мои люди их знают, но необходимо, чтобы технический персонал станции провёл небольшую экскурсию по своим владениям. Объяснить специфику. Я думаю, всё вместе должно занять два-три дня. А затем – смотрите телевизор. Если можно будет возвращаться, об этом так или иначе сообщат всем. Да, просьба к руководителю экспедиции Макарову, старшему технику Семёнову, экспедиционному психологуРаковскому – совместно подготовить список людей, способных объяснить особенности эксплуатации. Ну, то, что за рамками инструкций. Цель, чтобы мои люди смогли здесь прожить пару месяцев .не более того. У меня всё. Если есть вопросы – задавайте, только по одному. Если вопросы личного характера, – тут Барков, как показалось Арсену, в упор взглянул на него, – можете подойти через часик ко мне в комнату 108, там разберёмся. Буду признателен, если вопросы будут в письменном виде.

Барков замолчал. Кто-то поднял руку, и человек в форме принёс ему микрофон. Зал наполнился тягучим сопрано уборщицы Кати:

– Игорь… Святославович, верно? А скажите ,раз вы здесь… Нам грозит опасность?

Арсен прикрыл глаза. У него был вопрос. Вот был ли вопрос личным… Ему опять и опять вспоминалась Лилия. Здесь, на краю света, Арсену было хорошо…

Не открывая глаз, Арсен поднял руку. Как ему казалось, чуть-чуть – не так, чтобы её заметили, а просто для себя. Но буквально через секунду он почувствовал в руке пластик микрофона. Семёнов встряхнулся и отчётливо произнёс:

– Старший техник Семёнов. Игорь Святославович, если необходимо, я сам могу остаться для инструктажа.

Барков секунду помедлил, затем ответил:

– Благодарю. Но давайте вы это оформите как пункт списка, о котором я говорил.

2

– Арсен, зачем вам это нужно?

Пётр Раковский очень легко переключался между «ты» и «вы». Как он сам объяснял, граница проходила точно по линии порога его кабинета. Так Петру было проще. Арсен слегка завидовал этой особенности приятеля: самому ему всегда тяжело было держать дистанцию между личным и рабочим. И теперь он понимал, что шуткой не отделаться.

– Знаешь, Петя… Знаете… Я ведь уже упоминал, что ходил к психотерапевту там, дома? И вот он… Ну, она, это женщина… В общем, сказала, что во мне сильна тяга к смерти.

Пётр покивал:

– Да. Конечно, я слишком мало с вами работал, чтобы это утверждать. В конце концов, кроме этого, есть ещё инстинкт любопытства. Он тоже может пересиливать инстинкты сохранения. Но по личным наблюдениям могу с этим согласиться. У вас родители живы?

Семёнов ответил:

– Мама жива. Отец умер лет десять назад.

– Ясно… И какого ответа вы ждёте от меня?

– Но я ведь уже говорил!

– Хотите, чтобы я разрешил вам остаться?

– Формально? Да.

Пётр покачал головой.

– Если бы речь шла о формальном согласии, вы бы не пришли ко мне в кабинет. Вы прекрасно понимаете, что я не буду ставить вам палки в колёса. Вы прекрасно справитесь. Так зачем вы пришли сюда?

Арсен смешался. Он и сам уже не понимал этого. Заметив его растерянность, Пётр решил прийти ему на помощь:

– Полагаю, вам следует всерьёз ответить на мой предыдущий вопрос. Вы действительно пришли за тем, чтобы я разрешил вам остаться. Я думаю, вам следует поработать над тем, чтобы самостоятельно позволять себе такие вещи. Могу посоветовать вам некоторые упражнения дыхательной гимнастики…

На том и расстались, чтобы через час встретиться в комнате К концу дня список был готов. Кроме Семёнова там числились ещё трое: завскладом Хулан Горюнов, водитель Ирен Вереницын и наладчик Иван Сирин. Катя тоже рвалась остаться, но тут Раковский был непреклонен: женщины отправляются домой.

Прощание было невесёлым. Никто не понимал, что их ждёт. Сказав дежурные слова, все разошлись спать, а наутро быстро погрузились в два пузатых самолёта. Потом Арсен впервые увидел Золотарёва, оказавшимся вовсе не майором, а подполковником, невысокого роста, худощавым, с усами треугольником. Золотарёв вышел на крыльцо, что-то сказал стоявшему рядом Баркову, и оставшимся гражданским под рёв двигателей было велено зайти внутрь.

В час опять было назначено совещание. На этот раз не в большом зале, а в пункте управления. Зайдя, Семёнов привычно взмахнул рукой: потолок здесь был низким, что при высоком росте Арсена давало тому возможность коснуться металлической решётки, поверх которой были проложены коммуникации. Этой привычке, впрочем, была и вполне конкретная причина, о которой из персонала знал лишь Сирин: Как-то раз, случайно коснувшись потолка, Семёнов почувствовал несильный удар током. Что и послужило причиной сперва мата в адрес упомянутого Сирина (электрика была в его ведении), а затем – осознания того, что это неспроста. В результате выяснили те самые неполадки, приснившиеся сегодня. И хорошо, что выяснили, ведь иначе через пару дней мог бы случиться пожар. Семёнов направился к кофеварке, но путь ему преградил солдат.

– Без минуты час, не успеете.

Семёнов вздохнул. «Ладно, правила немного меняются. Пока что – немного. Дальше будет видно, – думал он, глядя, как в помещение входит Барков. – Интересно, я лишь два раза видел их с Золотарёвым вместе».

Барков не торопясь сел на один из стульев и стал листать планшет. Похоже, никто никуда не торопился. Семёнов, прокашлявшись, спросил:

– Игорь Святославович, у нас есть время? Разрешите пока кофе налить?

Барков поднял на него несколько растерянный взгляд и молча кивнул. Солдат отошёл от кофеварки. Арсен встал и налил себе кофе.

Вскоре зал стал наполняться солдатами. Семёнов раньше и не думал, что их здесь под сотню человек. Спустя несколько минут Барков наконец встал со стула и заговорил:

– Итак, сейчас будет немного важной информации. Как многие из вас знают, конфликт Первого Мадридского протокола5завершился относительно мирно, его продлили. Но есть информация, что некоторые страны тайно собираются прервать участие в нём. В этом году.

Барков окинул взглядом зал, желая убедиться, что до всех дошли его слова. Все молчали. Тогда он продолжил:

– Поэтому всё в спешке, да. Я благодарен присутствующим специалистам за помощь, которую вы нам оказываете. Не беспокойтесь, завтра же вы отбываете домой. Арсен Алексеевич, я помню а вашем предложении. Но давайте дождёмся утра, и вы на свежую голову примете взвешенное решение. Я лично не против, но не вижу причин задерживать вас сверх необходимого…

Барков резко повернулся в сторону двери. Арсен сперва не понял, в чём дело. Издалека послышались глухие удары. Солдаты забегали по помещению. Будто ниоткуда взялись раскладные брустверы, за несколько секунд комната превратилась в небольшую крепость, ощетинившуюся столами. В середине крепости, внешне невозмутимый, стоял Барков.

Арсен почувствовал пустоту внутри. «Неужели это – всё? Совсем всё? Неужели я никому не расскажу, как сидел в окружении вооружённых людей, и томился секундами до чего-то решительного?» Из откуда-то донеслись звуки выстрелов. Голова у Семёнова закружилась; начала подкатывать тошнота. Он лёг головой на рабочий стол. «Неужели я даже не смогу увидеть, как всё произойдёт?» Темнота нахлынула вдруг, последнее, что успел почувствовать старший техник – что у него жутко холодные пальцы.

Внутренние часы подсказывали, что прошло несколько минут. Тошноты не было, но слабость ещё не отступила, и Семёнов понимал, что может вновь потерять сознание, если попытается подняться. Вокруг ходили какие-то люди с винтовками явно зарубежного образца. Было понятно, что они разговаривают между собой, однако слух ещё не вернулся. Один из них (врагов?) подошёл, внимательно посмотрел в лицо Семёнову и вновь отошёл к своим. Арсен с трудом повернул голову в другую сторону. Солдат в форме МВС не было, только Барков всё так же невозмутимо стоял на сцене, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Вдруг нахлынули звуки. Скрипнула дверь («она же никогда не скрипела!»), и в комнату вошёл какой-то щупленький человек в гражданской одежде. Все замолкли. Человечек сказал на чистом русском языке:

– Кровь нам не нужна. Нас минимум впятеро больше, и мы вошли сюда так, что никто из вас даже не заметил. Вы понимаете намёк?

Барков побагровел, но сдержался:

– Понимаю.

Чужак кивнул:

– Я вас немного изучил, прежде чем лететь сюда, и знаю, что вас не так легко заставить сдаться. Но думайте и о людях, кото…

Он не договорил. Барков вскинул руку, раздался выстрел, и вражеский командир упал. Барков упал, перекатился, однако по нему никто не стрелял: как будто все были готовы к подобному сценарию. Кряхтя, предводитель чужаков поднимался, прикрывая рукой расплывавшееся красное пятно в районе сердца. Он немного побледнел, но не был похож на тяжело раненного.

– Игорь Святославович, не надо так. Поверьте, все ваши штучки я знаю. Все.

Он подошёл к Баркову, который, лёжа, всё ещё держал чужака на прицеле. Без видимых усилий забрав у Баркова пистолет, раненный одной рукой поднял его на ноги, щёлкнули наручники. Солдаты увели поникшего майора.

Арсен поднял голову. Он понимал, что не остался незамеченным, и теперь, немного придя в себя, надеялся, что его не тронут. Вроде, нападавшие не были намерены стрелять направо и налево…

Глава нападавших обратился к нему:

– Арсен Алексеевич… Я надеюсь, вы не будете чинить препятствий нашему пребыванию здесь? На самом деле, если Игорь Святославович согласится, вы – вы все, я имею в виду, – можете покинуть континент. Но мы нашли несколько записей в рабочих журналах, которые, надеюсь, вы сможете нам пояснить…

«Но почему Барков? А этот подполковник, как его… Похожий на Тарковского…»

Казалось, собеседник прочёл его мысли:

– Барков непосредственно не подчиняется Золотарёву… Во всяком случае, здесь, на земле. Так что…

Арсен вздохнул:

– Как вас величать?

– Называйте меня Абнером. Я надеюсь, мы сработаемся… И не нужно корить себя. У меня есть приказ провести операцию эффективно – это не значит эффектно. Как я уже сказал, лишние жертвы мне не нужны. Мне нужно, чтобы эта станция проработала несколько недель…

3

Третий день работы на врага дался Арсену легче, чем первые два. Он уже вновь привычно касался потолка, когда заходил в операторскую. Перечитал журналы, на которые указывал ему Абнер и объяснил тому, что неисправность устранена не полностью. Семёнову выделили трёх солдат (с ними Арсен мог объясняться по-английски), с которыми он целый день проверял два блока ячеек. Оставалось ещё три… На следующий день случилась неприятность. Один из солдат, по имени Джон (было ли то настоящее имя, Семёнов, понятно, не уточнял), несмотря на предосторожности, получил-таки разряд в руку и упал со стремянки. Упал насколько неудачно, что распорол себе руку о дверь шкафа. Кровью залило всё вокруг. Ближе всех к пострадавшему был Семёнов; он наложил жгут из валявшейся рядом ветоши и отправил другого солдата – Брэма – за руководством. Тот, к некоторому удивлению Семёнова, беспрекословно послушался. Через пару минут прибежал Абнер. Он вновь поразил Арсена (но, похоже, не помощников) своей физической формой, спокойно подняв раненного и унеся его в здравпункт. Тем временем Джону, похоже, стало совсем плохо: наложенный Семёновым жгут не очень помогал, и Джон потерял много крови. На удивление, Абнер, похоже, помимо прочего, был умелым медиком. Не говоря ни слова, от положил Джона на большой кухонный стол, разорвал рубашку (Арсен опять подивился физической силе Абнера), наложил новый жгут и убежал куда-то по коридору. Спустя минуту он вернулся с чемоданчиком, внутри которого оказалось всё необходимое для переливания, включая несколько пакетов заготовленной крови с разноцветными этикетками.

Пока Абнер орудовал над пациентом, Арсен во все глаза смотрел на него: странно было, насколько этот человек, казалось, был готов ко всему. Впрочем, вечер ещё не наступил…

Когда все разошлись спать, Арсен тихо вышел из комнаты. Рядом сидел часовой по имени Кит. Арсен уже успел сдружиться практически со всеми, и небольшие нарушения импровизированного комендантского часа обычно сходили ему с рук.

– Arsen… it’s too late to walk down the hall!

Арсен кивнул. Он просто хотел немного поболтать, и Кит для этой цели подходил как нельзя лучше. Ему было нужно поговорить с кем-нибудь полчасика перед сном. День завтра в любом случае предстоял тяжёлый, а так был хоть какой-то шанс спокойно заснуть…

Когда стрелка часов перевалила за полночь, Арсен сообщил часовому, что вчера слышал подозрительные звуки со стороны южного коридора. Его Абнер приказал использовать в качестве тюрьмы для пленников. Он надеялся, что Кит вызовет Абнера, однако тот лишь коротко сообщил кому-то из своих. Посомневавшись, Арсен всё же рискнул спросить:

– Кит, а что, Абнеру тотчас доложат?

Кит покачал головой и ничего не ответил. Арсен немного удивился. Впрочем, можно было уже идти к себе.

4

Баркову не спалось. Он клял себя а то, что не вылетел на день раньше. Конечно, не факт, что это бы чем-то помогло, но кроме как корить себя делать было всё равно нечего. К прочему, он винил себя и в том, что у врагов остался этот техник, Семёнов. С одной стороны, получается, коллаборационист, с другой – без него станция действительно могла бы уже выйти из строя…

Мысли прервал какой-то шум. Взрыв – не взрыв, но что-то явно падало в коридоре, за запертой снаружи гермодверью. Барков на мгновение похолодел: если станция по той или иной причине разрушена, то они останутся здесь, погребённые под многометровым снегом. На всякий случай он всё же пробрался между рядами раскладушек поближе к затвору. Не веря своим глазам он смотрел, как между дверью и стеной появляется щель. Было ясно, что человек с той стороны с трудом проворачивает запорный штурвал. Барков подошёл к ближайшему бойцу, тихо разбудил его и велел поставить в известность Золотарёва. Тем временем щель увеличивалась. Наконец, она стала достаточно большой, чтобы через неё мог пройти человек. Барков ждал наготове. Поначалу он ожидал, что в помещение закатится газовая граната или что-то в таком роде, однако для гранаты щель была слишком велика. Следующим предположением было то, что сюда зайдёт кто-то из людей Абнера либо он сам.

В щели показалась голова человека в противогазе. Человек обвёл взглядом помещение, где стояли Барков и несколько бойцов: Золотарёв на всякий случай отошёл в противоположный конец коридора. Затем показалась рука, стягивающая противогаз с головы.

Под противогазом оказался никто иной, как Семёнов. Барков лихорадочно соображал, что это может означать. Наконец, он спросил:

– Это что? Это конец? Или у нас есть шанс на реванш?

Семёнов поколебался: видимо, он пытался сформулировать что-то.

– Скорее, второе. И у вас есть ровно семь минут. За эти семь минут нужно успеть пробежать на третий уровень и обезвредить Абнера. Это… Это не человек. Это дьявол во плоти. И неплохо бы набрать противогазов, у меня с собой только три штуки ещё.

Барков кивнул. Дьявол или нет, но, как говорится, если в воздухе запахло серой… Нужно спешить. Он махнул рукой, подавая команды: двое подбежали к нему, ещё одному бойцу – тому, кто стоял поближе – Барков наказал передать их разговор Золотарёву.

Втроём они выбрались из-за затвора и присоединились к Семёнову. Там надели противогазы, и только тогда Барков задумался – а зачем? Никаких подозрительных запахов не чувствовалось.

Они подбежали к лестнице. На удивление им навстречу никто не попался, хотя внизу – из энергетического модуля – доносились встревоженные крики. Семёнов прогудел сквозь толстую резину:

– Я их озадачил. Но – он показал на свои наручные часы – через пять минут они подойдут сюда.

Бегом они поднялись по лестнице, Семёнов пробежал вперёд и остановился перед дверью с номером 314.

– Здесь…

Он вынул припасённый ключ и вставил в замок. Но ничего не вышло: замок был заперт изнутри. Семёнов выругался, а Барков, покрутив головой, тихо сказал одному из бойцов:

– Паша, видишь там огнетушитель? Притащи-ка…

Паша кивнул головой и через полминуты подошёл с баллоном. Уперев раструб прямо в замок, он сорвал пломбу с нажал рычаг. Через несколько секунд половина двери была в инее. Семёнов вновь вставил ключ, и Паша несильно ударил по нему огнетушителем. Раздался негромкий хруст: замок, конечно, не боялся мороза, но ключ, вставленный с той стороны, не выдержал и лопнул. Семёнов ещё немного пошевелил своим ключом, и тот наконец вошёл в личинку. Ещё секунда – и путь был свободен.

В комнате на кровати лежал Абнер. Похоже, он был мёртв: скрюченные неподвижные руки хватались за металлическое изголовье кровати, ноги были неестественно вывернуты. Барков машинально хотел проверить пульс, но Семёнов схватил его его за руку, воскликнув:

– Не трогайте! Полтора киловольта. Я потратил неделю на это. Заряда хватит ещё на полчаса.

Барков одобрительно хмыкнул. Он аккуратно подошёл к столу, на котором лежали какая-то книга и пистолет. Проверив его, он сунул было оружие в карман брюк, но тут его внимание привлёк Паша. Он с испуганным лицом указывал на труп.

Барков посмотрел на Абнера. Тот дёргался. Это было совсем непохоже на движение трупа под воздействием напряжения: глаза вращались, изо рта шла пена. Мертвец явно пытался отпустить спинку кровати, но искусственная судорога была слишком сильна. Тогда Барков выстрелил в него, один раз в сердце и дважды – в голову. Абнер затих, так и не отпустив кровать. Тогда Барков обернулся к Семёнову:

– Да уж. А зачем противогазы?

– Внизу горит литий. Солдаты Абнера не знают о нашей системе тушения и пытаются потушить его обычными средствами, а наша система включится через две минуты. Пора выводить остальных.

Барков кивнул, и они бегом просились вниз, к тюрьме.

Алекс

– Какова вероятность выиграть в лотерею? После самого простого подсчёта (причём даже логического, без привлечения арифметики) практически всем становится ясно, что участвовать в ней бессмысленно. Но даже тогда любовь к азарту, проистекающая из инстинкта любопытства – зачастую более сильного, чем даже инстинкт самосохранения – заставляет нас нет-нет, да и подумать о билетике.

– А то и купить его. Несмотря на то, что вероятность сорвать главный приз крайне мала.

– Да. Рассмотрим обратную задачу: если мы хотим, чтобы приз достался определённому человеку, какова вероятность, что выигрышный билет купит именно он?

– Хм, примерно такая же?

– Ну… Если все билеты на первый взгляд одинаковы, то люди-то разные. Нам нужен человек, который именно хочет купить билет. Это сильно сужает область поиска. Нам нужны рисковые и не слишком умные люди. Лучше, если он будет одиноким, но это лишь в усиление первого пункта. Далее, хорошо, если он будет самоучкой в технической области, но не профессионалом в ней: нам нужно, чтобы он был склонен переоценивать свои способности. Такие люди могут попадаться в среде программистов. В общем, есть один человек… Назовём его Данилом…

***

Алекс виделся с Даней примерно раз в полгода – когда ему что-то от последнего было нужно. Например, прочесть зашифрованную флешку, украденную со стола начальника в пятницу вечером.

Даня как обычно недовольно покачал головой, глядя на десяток флешек:

– Откуда это у тебя?

– Давай не будем задавать вопросы, если не уверены, что хотим знать ответы, ладно? – Алекс сделал неопределённый жест, но всё же пояснил:

– На самом деле вот эту, – он достал одну флешку из кучки, – мне не удалось скопировать, так что её нужно прочесть за выходные. Думаю, кое-кто за это кое-что заплатит. Остальные – копии, которые я забрал с трёх прошлых работ, там информация, может, и интересная, но не как товар. А, ещё вот что…

Алекс достал из кармана небольшой оптический диск. Его он нашёл неделю назад на свалке близ здания, которое недавно заняла компания «КибОрг»: везде висела реклама их «рободворецких, внешне неотличимых от человека»; проблема была только в том, что купить такого андроида было по карману лишь тому, кто… ну, тому, кто мог бы себе позволить платить пожизненно зарплату живому дворецкому. Но, как утверждала реклама, это временно. Более того, чтобы подогреть интерес публики, нескольких таких роботов компания разыгрывала в лотерею. Первое время купить билеты можно было на каждом углу, но пока что никому не везло – несмотря на то, что денежные призы в этой лотерее попадались достаточно часто. Даня посмеивался над Сашей который не пропускал ни одного тиража. Правда, последнее время тиражи проводились всё реже – последний был больше месяца назад. Но диск, который Александр теперь держал в руках, менял всё…

– Даня, я бы очень хотел, чтобы ты для меня кое-что, наоборот, зашифровал. Так, чтобы прочесть мог только я.

Даниила кивнул на диск:

– Это, что ли? Давай.

– Да. – Алекс протянул диск. – Только дай слово, что не будешь смотреть, что там. Просто сделай копию, зашифруй и сразу сотри. Эта информация нужна мне. В смысле, я не буду её продавать. Она понадобится для работы.

Даня пожал плечами, не прекращая работать:

– Хорошо. А, кстати, нам тут на работе к Дню города подарки делали. Мы же были подрядчиками у «КибОрга» были, дали продуктовые наборы, сувениры какие-то и билетики. Я подумал, тебя заинтересует.

Алекс рассмеялся:

– Ещё как, а то нигде не купить!

– Вот держи. – Даня протянул картонку размером с проездную карточку.

Алекс схватил билет так, будто это была фляга с водой в пустыне, что не укрылось от Даниного взгляда:

– Что, до сих пор надеешься выиграть?

– Разумеется! Теория вероятности на моей стороне! Чем дольше никто не сорвал джек-пот, тем скорее он окажется в последних билетах!

– Во-первых, «вероятностей»… А во-вторых, ну-ну.

– Да ты не понял. Дело в том, что я хочу взломать этого дворецкого. У меня есть инсайдерские прошивки, которые я могу менять, как хочу.

Даня вздохнул и попытался воззвать к разуму приятеля:

– Если бы я делал технику такого уровня сложности, я бы добавил такие защиты, которые и сам бы не смог снять. Просто для безопасности. Максимум, что ты сможешь сделать – при условии, что не сработают никакие аппаратные защиты, что уже практически невозможно – это превратить его в «кирпич». А, ну да забыл про самую мелочь: сперва тебе нужно заполучить образец, а лучше несколько. И ты это хочешь сделать через лотерею. Казалось бы, что может пойти не так?

Он уже закончил шифровать диск и протянул оригинал приятелю. Алекс махнул рукой:

– В худшем случае продам на запчасти, тоже неплохо.

– Ладно. Кстати, как у тебя дела с Машей?

– А, хорошо. Только денег как всегда не хватает. Но если сегодняшний гешефт удастся, то через месяцок приглашу на новоселье. И… дай, пожалуйста, пепельницу.

Даня протянул ему старинную чугунную сковородку. Алекс зажигалкой поджёг диск, дождался, пока тот начал оплавляться, затем, когда на пластике затанцевало голубое пламя, аккуратно опустил его на дно «пепельницы». Даня дождался, пока огонь погас, а потом хитро подмигнул и достал из ящика стола конверт.

– Ладно. – Даня помахал конвертом. – Вот, Саш, держи. Это коллеги вошли в твоё положение и тоже билетиками поделились. Ещё десяток.

Тот, поблагодарив, исчез за дверью.

Якобсон

«Труунь ту́руту́рунь ту́рунь туунь туруту́нь…» – из динамиков самолёта донеслась какая-то знакомая мелодия, прервав сон. Алексей открыл глаза и усмехнулся: найти бы наконец сонник, да почитать, к чему снятся конденсаторы… Сон тут же испарился, уступив место тревоге.

Сигнал к чаепитию предвещал что-то недоброе. Алексей внимательно посмотрел на соседа. В начале полёта рядом сидела какая-то женщина, обижавшаяся на него из-за того, что Алекс был не в настроении рассказывать про своих родственников; видимо она ушла, пока Якобсон спал. Новый сосед дремал, прикрывшись буклетом авиакомпании. Из-под буклета виднелись неопрятные седеющие волосы. Шея был красной, подбородок покрыт оспинами. Якобсон не удивился бы, если бы от этого типа несло перегаром. Он опустил взгляд ниже: потёртые штаны, которые некогда были классическими брюками. Не то хиппи-пенсионер, не то… Алексей остановился на том, если его пропустили на самолёт, то он по крайней мере не пьян.

Музыка смолкла, так и не заставив соседа пошевелиться. По проходу шла стюардесса, перед нею на одном колесе балансировала тележка с едой. Алекс вздохнул: он примерно представлял, как она работает и даже мог, наверное, определённой жестикуляцией заставить её потерять равновесие. Профдеформация, чтоб её… Стюардесса, не останавливаясь, шла мимо рядов. Якобсон загадал про себя: если по какой-то причине она задержится рядом с ним, значит, его приключения на сегодня не окончились.

Проходя мимо их ряда, невысокая брюнетка восточной внешности в униформе авиакомпании – блёкло-зелёном пиджаке и того же цвета трусиках, – остановилась, глядя куда-то поверх Алекса. Одной рукой она придержала тележку с напитками, отчего та, слегка наклонившись, развернулась прямо к сиденьям. Алекс замер; сосущее чувство тревоги усилилось. Несколько секунд он гипнотизировал тележку взглядом, наконец она укатилась, направляемая рукой девушки.

Через несколько минут стюардесса, раздавая чай с блинчиками, прошла обратно. Но Алексу было уже не до еды. Он паниковал.

Чёрт! Стюардесса не должна была остановиться рядом с ним. Собственно говоря, она могла и не идти по салону, а лишь проследить со своего места, как робот-поднос справляется с обязанностями. Пока он думал об этом, завтрак уже закончился, пассажиры шуршали пластиковыми тарелками, запихивая их в утилизаторы. Сомнений почти не оставалось, Якобсона искали. Могли, конечно, искать его соседа (тот мог бы оказаться наркобароном; или – Алексей ещё раз посмотрел на торчащие вокруг лысины волосы – дебоширом-рецидивистом) или сбежавшую соседку, но Алексей был уверен: искали именно его. И эта брюнетка наверняка делала фото, не доверяя видеофиксации на входе. Оставалась вероятность, что ищут (он скосил глаза на визу, к которой был подклеен билет) Е. Е. Диновца, но верить в это было слишком опасным. На всякий случай он попытался связаться со своим домашним резервным сервером, однако связь на самолёте отсутствовала. Алекс обречённо огляделся. Выключенная связь – явно мера предосторожности против техника Якобсона, а не счетовода-озеленителя Диновца. Так или иначе, вряд ли самолёт будут разворачивать, тем более, что, сидя у иллюминатора, он сможет это заметить. Хвосты он подчистил… Если его искали не в связи с Барковым и – он вздрогнул – не в связи с мальчиком, то, может, возникли вопросы по пропаже его данных в отделе? Чувство реальности оставляло его, хотелось плакать: он слишком хорошо понимал, что готовиться следует к худшему. Как можно сбежать с самолёта? В памяти всплыли отрывки из фильмов – люди прятались в туалете перед посадкой, в отсеке для шасси (интересно, хотя бы теоретически при этом можно выжить? На себе Алекс проверять не хотел)… Всё это ерунда. От силовиков, это Якобсон понимал, он убежать не сумеет. Попросту нет ни опыта, ни сил. Следовало искать другой путь. Хотя он и не был оператором, но долгие поиски дали ему в своё время козырь; но использовать его он будет лишь в крайнем случае. Информация, которой он обладал, с равной степенью вероятности могла как спасти его, так и послужить смертным приговором.

Взглянув в иллюминатор, чтобы удостовериться, что самолёт не разворачивается, он увидел лишь серую пелену.

Алексей нажал на кнопку вызова стюардессы. Спустя минуту та же брюнетка – он хотя и разглядел её имя на бейдже, но выговорить его всё равно не смог бы – подошла с настолько безразличным видом, что это превратило подозрения Якобсона в полную уверенность.

Алекс решил брать быка за рога:

– Я хотел попросить связать меня с экипажем. Или офицером безопасности.

– Я – член экипажа, отвечающий за безопасность. Слушаю вас.

– Скажите, я правильно понимаю, меня разыскивают?

– Извините, этого я не знаю. У вас есть что-то запрещённое к провозу? Тогда можете сообщить это через меня.

Якобсон попытался улыбнуться:

– Нет-нет, не запрещённое. Просто вы так на меня посмотрели…

На этот раз стюардесса взглянула на него с искренним удивлением:

– Если вас что-то не устраивает, от имени авиакомпании приношу вам свои извинения, но как к нашему пассажиру у меня к вам никаких претензий нет.

«Ага, а то, что у меня чужая виза, тебя не смущает» – ехидно подумал про себя Алекс, но вслух сказал другое:

– Знаете у меня будет просьба. Я лечу работать в САСШ, в… полиции. Должность невысокая, но в России кое-кто может держать на меня зуб. У меня огромная просьба, вы могли бы организовать мою встречу силами полиции? Или хотя бы охраной аэропорта. Если нужно, я могу перед посадкой устроить драку, чтобы был формальный повод арестовать меня. Хочу, чтобы вы поняли, что для меня всё это вполне серьёзно. И я не ищу политического убежища, просто опасаюсь за свою жизнь. Если думаете, что я параноик, можете вызвать заодно и санитаров со смирительными рубашками.

Стюардесса замялась:

– Я передам ваши слова наземной службе. А насчёт драки, – она покосилась на соседа Якобсона, который под буклетом уже начал храпеть, – я всё же не советую.

Видно было, что словам Якобсона она не удивилась.

Следующие три часа полёта прошли спокойно – для всех, кроме самого Якобсона. Его сосед пару раз просыпался. Один раз это случилось, когда Якобсон вышел в туалет: сосед, кряхтя, и ворча что-то невнятное, пошёл за ним и всё время, пока Якобсон справлял свои дела, сопел под дверью. Вернувшись, сосед вызвал стюардессу, сиплым голосом попросил стакан кофе и вновь задремал, так и не отпив ни глотка.

Второй раз сосед проснулся уже незадолго до приземления. Словно только что заметив Якобсона, он наклонился к Алексею и неожиданно ясным голосом произнёс:

– СБ ФС, капитан Краснов. Господин Якобсон, выходим из самолёта вместе, спокойно. Два часа ждём в аэропорту. Если я не получаю дальнейших указаний, можете отправляться по своим делам.

Якобсон почувствовал слабость, голос Краснова доносился откуда-то издалека. Через секунду Якобсон потерял сознание. Самолёт начал снижение.

После приземления все, кроме Алексея и его конвоира, разошлись из пассажирской капсулы в разные стороны. Краснов провёл пленника по длинному коридору, оканчивающемуся приличных размеров комнатой, где стояли только две скамейки. Красноречивым жестом Краснов указал на одну из них. Медленно потянулись минуты. Изредка вдали – за решёткой, которая отделяла зал от коридора – мелькал какой-то человек в форме, поглядывал на офицера ФС и тут же исчезал вновь. Спустя двадцать минут ожидания у Краснова зазвонил телефон. Голосом, не предвещавшим ничего хорошего – на самом деле, самым обычным, но Якобсон готов был видеть дурные предзнаменования везде, – офицер сообщил, что они возвращаются в Россию.

То, что происходило следующие десять минут, Якобсон очень не любил вспоминать впоследствии. Он плакал, падал на колени перед этим человеком, который, казалось ему, олицетворял правосудие и кару. Размазывая по лицу сопли, пытался целовать тёмно-коричневые кожаные ботинки. Тот отступал в смущении, однако ни разу не выпустил Якобсона из хватки своего цепкого взгляда. Алексей умолял сжалиться над ним, отпустить его – и, хотя он понимал, что своим поведением лишь укрепляет любые подозрения, поделать с собой ничего не мог.

Наконец он обессилел и, стуча зубами, сел на скамейку. Подняв глаза на пленителя, проскулил:

– Меня здесь ждут. Я нашёл работу. Пожалуйста, отпустите. Я ведь, – он сорвался на крик, – никуда не убегу!

Капитан с сожалением покачал головой:

– Только с разрешения руководства.

Якобсон, охваченный своими мыслями, лишь махнул рукой. Наконец, собравшись с духом, почти спокойным голосом произнёс:

– Вам не кажется незаконным задерживать человека в чужой стране без участия местной полиции?

– Всё это с ведома местных.

– Местных… полиция?

– Точно не знаю. Скорее всего, с местным управлением Интерпола.

– Когда мы вылетаем обратно?

– Примерно через полчаса.

Якобсон всё же предпринял попытку. В течение пяти минут про себя он репетировал то что должен сделать, заодно засекая периодичность появления человека в форме. Когда через решётку в очередной раз показалось лицо интерполовца, он вскочил и побежал. Краснов встал и не торопясь направился к нему, должно быть, думая, что тот опять станет биться в истерике.

Однако Якобсон, глядя в ничего не выражающее лицо человека по ту сторону решётки, скороговоркой выпалил:

– Нужно срочно, пока я здесь, передать от меня, человека, задержанного в аэропорту, для начальника отдела Интерпола в Вашингтоне, Иосифа М., просто скажите ему, если это важно, он знает, что делать, одно слово… имя… Это…

Услышав имя своего руководителя, интерполовец немного оживился и перевёл взгляд на Алексея. Якобсон на секунду замолчал и закрыл глаза, вспоминая все усилия, все бессонные ночи, приведшие его в конце концов к этим именам, которые могли послужить ему пропуском в новую жизнь… А могли… Из трёх имён – четвёртое он так и не сумел раздобыть – следовало выбрать одно. Подошедший Краснов мягко взял его за плечо. «А ведь он не враг», —вдруг подумал Алексей, – «это такая игра, всего лишь игра». Да, его, наверное, арестуют, но ненадолго, допросят… и вскоре отпустят. Конечно, на допросе он, Якобсон, расскажет всё, что знает про Баркова. О своих предположениях по поводу Семёнова… А может, про Семёнова они догадаются сами. Он будет предателем, но Барков всё равно мёртв, а Семёнов… тот как-нибудь выкрутится. Для него, Якобсона, это просто игра. А вот здесь, в чужой стране, если он ошибся, и имя Иосифа носит совсем другой человек, ошибка может стоить жизни. С чувством, что ныряет в омут, Якобсон произнёс:

– Персиваль.

Венко

1

Кошмар длится сколько я себя помню. Я не знаю, кто я, я истекаю кровью, я распадаюсь на части, я стреляю во всех, один, два, три, четыре, пять, да, и в себя – шесть, семь, – я истекаю кровью, я распадаюсь, я еду, и путь мой бесконечен, у меня нет органов чувств, я не помню, кто я, я только помню, что я распадаюсь на части, ежедневно, ежесекундно, я убиваю себя, чтобы не достаться тем, другим, я пирожок на полке, я приз, я убиваю себя снова и снова, я еду в лифте… И не сразу понимаю, что время кошмара вышло.

– Здравствуйте… Я… мне тут назначили…

Он представляется, но я не могу удержать в памяти имя. Откуда-то из тёмных глубин всплывает: Венко Тондрин (это не его имя, не то, которое он назвал, но чьё? Я не знаю, но это и неважно: отныне я буду звать его именно так). Неуверенный тон говорящего не вяжется с голосом: таким голосом отдают команды в пылу боя, но таким тоном ждут отказа. Боль ещё сильна, но радость заглушает её. Важно, что я отныне способен слышать. Голос очень знакомый. Собеседник этого Венко не обращает внимания на несоответствие, которое режет мне слух.

– Да. Господин Тондрин, проходите.

Венко идёт мимо зеркала. На мгновение я вижу его лицо, и меня пробирает озноб. Это лицо мне знакомо. Проходит время (откуда-то: 0,387 секунды), и я забываю лицо, но остаётся тревога: те, другие, которые знают про меня многое, поняли, что я вздрогнул. Вздрогнул бы, будь у меня тело. Я пытаюсь снова вспомнить лицо, но ничего не выходит. Венко идёт по коридору. Но я узнал его, и поэтому его уже ждут. Венко ещё не знает этого. Но я понимаю, и я боюсь.

Он заходит в кабинет с синими стенами, и лысый, сидящий за столом (у него на голове есть волосы, но я знаю, что он должен быть лысым) медленно, очень медленно начинает доставать пистолет из ящика стола. Время немного растягивается. Венко ещё не знает, что это пистолет; он спокоен. Вдруг что-то происходит: Венко успевает выхватить своё оружие, он стреляет в человека за столом. Сам занимает его место и – нет, нет, это опять мой кошмар, не реальность – становится им. Человеком с лысой, как яйцо, головой. С усами… нет, без усов, но я-то знаю, что у Венко должны быть усы.

Венко спокоен.

Тогда я убиваю себя. Я знаю, что должен убить себя из-за человека, сидящего в кресле и роющегося в бумагах. Если я не убью себя, он придёт за мной. Венко говорит. Он говорит мне, но слова ускользают. Я знаю, что он придёт за мной. Я верю в него.

Человек, называющийся Венко Тондриным, потратил несколько минут на то, чтобы найти на терминале план здания. На миг остановил взгляд на помещениях, обозначенных как «медицинские боксы». Он не уверен, что это то, что нужно.

Венко встаёт из-за стола. Я его не вижу, но я знаю это. Он спокоен. Он не слышит того, что слышу я: за дверью сдержанное дыхание смерти. Там двое. Венко спокоен. Он тоже знает. Те двое стреляют сквозь дверь в место, где стоит Венко. У них современное оружие, с коррекцией полёта пули после выстрела. Они промахиваются раз за разом. Пули летят мимо Венко (это сделал другой человек: друг. Больше некому. Что такое очки? Это то, что человек в очках надевает на лицо без очков. Но как его зовут?). Венко спокоен. Он ждёт. Первый из притаившихся за дверью заходит в комнату. Он расслаблен. Я слышу его дыхание: мой слух намного острее, чем у Венко. Венко спокоен. Он стреляет в вошедшего, и пуля попадает прямо в сердце. Второй вбегает следом, и Венко набрасывает ему на лысину пакет. Один судорожный вдох – нападавший спит. Тогда Венко задаёт ему вопрос. Он задаёт ему вопрос десять раз, сто, тысячу. Вопрос содержит моё имя, и это вновь пробуждает кошмар. Я убиваю себя. Я убиваю себя, чтобы забыть имя – и мне это удаётся. Но я всё равно понимаю, что Венко спрашивает, где я. Спящий не знает. Тогда Венко задаёт вопрос снова. Вновь приходят звуки, на этот раз с помехами: те, другиехрипят, боятся, они стреляют, но я знаю, что Венко сильнее. Они окружили его, он стреляет. Люди с лысыми головами вокруг. Он стреляет в лысины. Его пули отскакивают от блестящих, лоснящихся лысин. Наконец он стреляет ниже лысин, и они затихают. Мне трудно сосредоточиться, но на слух считаю их. Двое. Эти двое. Было ещё несколько лысых. Не помню, сколько. Я понимаю, что лысые – это не те. Я хочу сообщить Венко, что те намного опаснее, но Венко дышит ровно: он спокоен. Венко заходит в пустую комнату и видит аппаратуру и бумаги на столе, он изучает их и понимает, что я был здесь, но теперь меня здесь нет. Он растерян. Он смотрит на дверь: должно быть, ему приходит в голову, что это какая-то ловушка. Он идёт по коридору.

Из-за двери слышны звуки. Играет музыка. Из музыки доносятся выстрелы. От звука выстрела до того, как пуля попадёт в цель, проходит очень мало (0,000094 с) времени. Мне этого времени хватает, чтобы понять: пули летят прямо в Венко. Венко чувствует тепло и боль: он сильнее. Он знает. Но Венко ранен. Летят новые пули, Венко стреляет, прислонившись к косяку. Вслед за пулями в дверном проёме показывается лысина. Венко с силой опускает на неё пистолет, лысина уползает в кровавую лужу. Левая рука не действует, пульс зашкаливает, но его жизни пока ничто не угрожает – ничто, кроме лысых. Он вытаскивает из кармана запасной магазин, перехватывает его зубами, одной рукой вытряхивает пустой из пистолета. Стоит ли то, что он затеял, его жизни? Он заглядывает в дверь, и пули проходят в миллиметре от него: я слышу свист. Это уже не лысые. Это те, другие: дыхания не слышно, они несут смерть. Я кричу на них – на других, мой крик исполнен злобы и бессилия, – и они внезапно замолкают. Коридор пуст. В конце его – я этого не вижу, но видит Венко и знаю я, – в конце его стоит отключённый автоматический пулемёт. Венко замирает. Он волнуется. Он чувствует смерть.

Венко идёт в туалет, чтобы замотать полотенцем поражённое место. В момент, когда он проходит мимо зеркала, я хочу отключиться: я понимаю, что невольно предал его. Но любопытство пересиливает. Я вижу до боли знакомое лицо, однако, как ни пытаюсь, не могу вспомнить (друг… он мог бы помочь?). Я вдруг поражаюсь мудрости этих людей: стоит Венко отойти от зеркала – и я не могу вспомнить его лица. Я не могу предать его. Венко вновь подходит к зеркалу и, словно кривляясь, широко раскрывая рот, начинает говорить. Он хочет, чтобы я по губам прочёл его послание, но я не могу: стоит мне понять очередное слово, как оно тут же исчезает из памяти. Я хочу помочь ему, но я нем. Самое страшное, я понимаю, чего он хочет от меня – но в тот момент, когда я готов, я забываю об этом. Тысячи раз. Пока он говорит одно слово, я тысячи раз успеваю понять его и тут же забыть об этом. Вдруг у меня получается. Но к этому моменту я забываю, что именно. И Венко показывает мне: сначала человека, лежащего у его ног, а потом я вижу изображение из моих кошмаров. Их отличает лысина. Венко идёт ко мне. Он спокоен. Пульс частый, но ровный. Мой слух намного тоньше, чем у него, и я слышу, как лысые люди в панике покидают здание. Но не все: те, кто с оружием, остаются. Поэтому Венко не идёт к выходу: он догадывается. Он крепит заряд к стене и прячется за стеной. Взрыв.

Венко дышит ровно: он спокоен.

Теперь я знаю, кто я: я – цель Венко. Он заберёт меня.

Венко выходит на улицу. Венко должен бежать. Туда, где я. Где я?

Время начинает растягиваться. Микросекунды тянутся, как керосиновая лампа на плечах, это значит, что я теряю сознание. Кто-то поворачивает выключатель, чтобы я пришёл в себя в новом кошмаре. Я знаю, кто это. Это те, другие. Они боятся Венко. Но я-то знаю.

2

Внутренние часы дают сбой. Я спал. Сколько прошло времени? Кошмар длится сколько я себя помню. Я истекаю кровью, я распадаюсь на части, я стреляю. Я теряю способность стрелять, я теряю память. Я распадаюсь на части. Я должен убить себя. Кровь льётся из меня, но во мне неоткуда взяться крови. Путь бесконечен, лифт никогда не приедет вниз, но я знаю, кто я: я – приманка для Венко. Он должен прийти в ловушку. Я должен убить себя. Ради Венко.

Лысина. Что такое лысина? Это то, что лысые (люди с лысиной) надевают на голову. Это название места, где я. Места, где я убиваю себя снова и снова, но у меня ничего не выходит. Это место, куда идёт Венко. Я вижу эти буквы. Белые на синем. Начало населённого пункта, но Венко едет очень быстро. Дорога заканчивается, слышен хлопок раскрывшейся воздушной подушки.

Ворота открываются перед Венко, и он заходит. Лысый у входа лежит без сознания, потому что немного раньше было слышно шипение газовой гранаты.

На Венко направлены пулемёты, но он не боится: он под защитой друга. Пулемёты равнодушно смотрят мимо Венко. Он подходит к двери, и она открывается. За дверью те, другие, но они не видят Венко. Потому что они – камеры слежения, из которых друг убрал данные Венко. Но лысые… лысые по-прежнему опасны. Они люди. Если бы они хотели, они могли бы убить меня. Одним движением пальца.

Движение пальца – и Венко внутри здания. У здания сложный план, и Венко не знает его. Поэтому он идёт с пистолетом в правой руке. У него ранена левая рука. Она болит, но уже вполне действует (друг не хотел отпускать его так быстро), и сейчас Венко сжимает в ней какой-то предмет. Он бросает предмет вперёд, и раздаётся шипение газа. Но лысый впереди в противогазе: он ждал Венко. Лысый впереди в бронежилете: он знает, что Венко вооружён. Но он не знает, что у Венко есть друг. Венко убегает. Венко во дворе, он попадает под прицел пулемётов, и пулемёты разворачиваются, и пули выдёргивают лысину из-под противогаза, и Венко опять спокоен. Венко теперь знает, что я попал сюда через подвал. Откуда? Венко обходит здание кругом, и друг говорит ему остановиться. Венко достаёт что-то из кармана. Щелчок – я вижу, как земля перед ним приподнимается, обнаруживая люк. Венко спускается, и хрип других прекращается: Венко слишком близко, чтобы они могли ставить помехи. Но лысые…

Венко идёт по коридору. В конце коридора, за поворотом, стоит милый старичок, он подслеповат и во время разговора постоянно приговаривает «туды-сюды». Он притворяется лысым, но он – из тех. Он не дышит. Когда Венко подойдёт к повороту, ему не помогут ни пистолет, ни друг.

Но есть ещё я. Я убивал себя, я стрелял в себя и в других, и в тех, кто сейчас стал лысым, и наконец я убил себя, но я всё равно жив. И я знаю, кто я: я – надежда Венко.

Я плачу и умоляю старичка пропустить Венко. Старичок молчит. Но я знаю, что он слышит меня. Когда Венко поворачивает, старичок проходит рядом с Венко – так быстро, что Венко не замечает его. Старичок уходит в дальний конец коридора, и я благодарю его. Венко осторожно идёт вдоль коридора. Старичок внимательно следит за ним. Я слушаю дыхание Венко. Весь мир крутится вокруг Венко. Я благодарю старичка. Я думаю, что если бы старичок захотел убить Венко, я бы сумел опередить его, и мы со старичком оба благодарим судьбу за то, что нам не довелось это проверить.

Венко в растерянности. Он не знает, где искать меня. Он смотрит на ряд дверей, за многими из которых смерть. За одной – приз. Я слышу его дыхание очень хорошо: он уже рядом. Как только сигнал начинает ослабевать, я, теряя сознание (ΔU = -⁠2,06 В), кричу: «СТОЙ!». Пульс Венко учащается, дыхание сбито. Он медленно поворачивается и открывает нужную дверь. Перед ним – чистый операционный стол. На нём среди измерительных приборов лежит с десяток микросхем, аккуратно прикреплённых к макетной плате. Венко секунду размышляет, прежде чем переключить питание на принесённую с собой батарею и положить меня в карман. Мы выходим из комнаты.

3

Человек в очках говорит с Венко.

– Восстановить его в прежнем виде невозможно. Помочь нам он уже не сможет. Даже если потратить годы… нет, не получится. Он выполнил своё задание.

– Да, я понял. Он нас слышит сейчас?

– Да. И даже понимает, я поставил новый модуль памяти.

Друг немного лукавит: я не понимаю, что происходит. Но действительно, я уже могу сопоставлять слова, они не забываются через (0,387 с) непродолжительное время.

– Он может говорить?

– Ну, он смог указать вам путь на базе через голосовой инфолинк. Примерно так.

Теперь Венко (его, конечно, зовут иначе, но это неважно) говорит со мной:

– Мой мальчик, ты не помнишь, что было, и кто ты. Но я хочу, чтобы ты знал: ты сделал всё как надо.

Сквозь ровный голос я слышу лёгкий сбой в дыхании. Мой слух гораздо тоньше, чем у Венко и у человека в очках. Поэтому я понимаю, что Венко плачет – без слёз, про себя. И я отвечаю:

– Да, генерал.

Венко плачет.

Эпилог

Миловидная девушка, чьи чересчур правильные черты лица выдавали недавно проведённую пластическую операцию, казалось, не дышала. Врач долго смотрел на неё, наконец тронул плечо:

– Барышня, просыпайтесь.

Девушка вскочила. Похоже, ей опять снились плохие сны.

– Что такое?

Врач улыбнулся; улыбка смотрелась странно на его хмуром лице, но девушка, не обращая внимания, внимательно и строго смотрела на него. Помолчав немного, врач произнёс:

– Ваши родные нашлись.

Он открыл дверь, и в комнату вошёл высокий худощавый человек в строгом костюме; в правой руке он нёс потрёпанный кожаный портфель.

– Вика, ты меня не помнишь… Меня зовут Арсен.