Kitobni o'qish: «Габсбургская монархия. История Австрийской империи, Германского союза и Австро-Венгрии. 1809—1918»

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

* * *

Посвящается Л.Б. Намиер

В знак благодарности, привязанности и уважения

Глава 1
Династия

Империя Габсбургов, распавшаяся в 1918 г., носила уникальный характер, не имевший аналога в каком-либо другом месте и в какое-либо другое время. Меттерних, европеец из Рейнской области, считал, что империя Габсбургов не принадлежит Европе. Он говорил, что «Азия начинается на Ландштрассе» – дороге из Вены на восток. Франц-Иосиф осознавал, что принадлежит не к тому веку. Он как-то сказал Теодору Рузвельту: «Вы видите во мне последнего монарха старой школы». Совокупность территорий, которыми управлял Дом Габсбургов, так и не нашла четкого определения. Широкие ее границы определились в 1526 г., когда Фердинанд I (император Священной Римской империи), обладая уже множеством титулов как правитель альпийско-германских земель, стал королем Богемии и королем Венгрии; и все же почти триста лет у этих земель не существовало общего названия. Это были «земли Дома Габсбургов» или «земли императора Священной Римской империи». Между 1740 и 1745 гг., когда императорский титул перешел из рук Габсбургов, Мария Терезия могла называться лишь «королевой Венгрии», но ее империя определенно не являлась Венгерской империей. В 1804 г. Франц II (Франц-Иосиф Карл), последний император Священной Римской империи, поняв, что его императорскому титулу угрожают амбиции Наполеона, изобрел для себя титул «императора Австрии». Это также было династическое имя; империя считалась империей Австрийского Дома, а не империей австрийцев. В 1867 г. народ Венгрии заявил о своем намерении вступить в партнерство с императором, и империя стала Австро-Венгрией. Невенгерские земли до конца оставались без названия.

Габсбургские земли не были связаны воедино ни географией, ни национальностью их населения. Иногда их определяли как земли Дунайской долины. Но как они могли включать в себя Нидерланды, Брайсгау и Северную Италию? Или в XIX в. – Галицию, Боснию, Буковину и даже Богемию? Сами Габсбурги принадлежали к германской династии. Они добавили сначала испанскую, а затем итальянскую составную часть, не привязываясь к одному региону или народу, стали последними обладателями призрачной вселенской монархии Средних веков и унаследовали от нее космополитический характер. Жители Вены, их столицы, были немцами, что можно назвать наибольшим приближением к их национальному облику. В других странах династии – это эпизоды в истории народа, в Габсбургской империи народы – это осложнения в истории династии. Земли Габсбургов со временем приобрели общую культуру и в какой-то степени общий экономический характер: это были творения, а не создатели династии. Ни одно другое семейство не просуществовало так долго и не оставило такого глубокого следа в Европе: Габсбурги были величайшей династией современной истории, и история Центральной Европы вращается вокруг них, а не они вокруг нее.

Габсбурги в свое время исполняли множество миссий. В XVI в. они защищали Европу от турок; в XVII в. способствовали победе Контрреформации; в XVIII в. продвигали идеи Просвещения; в XIX в. служили заслоном против Великой Германии. Все это были причинно-следственные связи. Их непреходящая цель состояла в том, чтобы существовать в величии; идеи, как и народы, эксплуатировались ими для возвеличивания своего правящего дома. Отсюда готовность к экспериментам, что сделало, например, Франца-Иосифа под конец его правления сторонником всеобщего избирательного права. Они меняли идеи, территории, методы, альянсы, государственных деятелей всякий раз, когда это соответствовало их династическим интересам. Только Августейший Дом оставался неизменным. Земли Габсбургов были собранием наследственных владений, а не государством; а Габсбурги были землевладельцами, а не правителями – некоторые были щедрыми и великодушными хозяевами, некоторые слабыми и неумелыми, некоторые ненасытными и жадными, но все они стремились получить максимальную отдачу от своих арендаторов, дабы занять величественное положение в Европе. Они могли договориться о чем угодно, но только не согласиться с требованием освободиться от землевладельческой знати, что стало бы их гибелью.

Габсбурги начали свою династическую карьеру как эрцгерцоги Австрии, альпийских земель на юго-восточном побережье Священной Римской империи. В XV в. императором был избран Габсбург, представлявший собой безопасное царственное ничтожество после предыдущих смут; и эта должность стала фактически наследственной – только между 1742 и 1745 гг. престол возглавлял император не из рода Габсбургов. Тем не менее даже Габсбурги надеялись претворить империю в реальность, а Германию сделать унитарным государством, но им требовалось больше власти, с помощью которой они могли бы подчинить себе германских князей. На протяжении веков они с особенным мастерством владели оружием династического брака, и это оружие создало величие их Дома. Карл V, избранный императором в 1519 г., правил Нидерландами, Испанией, Индией и большей частью Италии. Фердинанд, его младший брат, принял эрцгерцогство Австрии и в 1526 г. стал королем Богемии и королем Венгрии. Это была заявка на всемирную монархию, монархию, связанную семейными узами. Его противники оказались слишком сильны; Франция и германские князья объединились против него, и попытка не увенчалась успехом. Фердинанд в 1526 г. обрел новое бремя, а не новую силу. После смерти последнего короля Ягеллонов¹ в битве с турками он заполучил Богемию и Венгрию, а в 1529 г. турки осадили Вену. Вместо того чтобы покорить германских князей, эти самые князья вынуждены были спасать Габсбургов. Вена была освобождена, и турки довольствовались лишь большей частью Венгрии. Принято считать, что турецкое вторжение разрушило планы Габсбургов по установлению господства над Германией; скорее всего, это германцы спасли Габсбургов от катастрофы и позволили им продержаться вплоть до XX в. Не будь турецкой опасности, Габсбурги, без сомнения, попытались бы, подобно своим предшественникам Гогенштауфенам и Люксембургам, подчинить себе Германию, но, скорее всего, потерпели бы ту же неудачу. Как бы то ни было, турки подарили Габсбургам первую из их многочисленных миссий: Габсбурги, более ста лет ничего не предпринимавшие для освобождения венгерских земель, завоеванных турками, смогли убедить других и даже самих себя, что они являются защитниками христианства. Противоположности поддерживают друг друга, как подпорки поддерживают стену с разных сторон. Христианские церкви могли пережить ересь, но не безразличие. Габсбурги могли противостоять турецким атакам, но их власть пошла на спад вместе с ослаблением турок, пока, наконец, Габсбургская и Османская империи не пали вместе.

Творческий потенциал Габсбургов был исчерпан с падением Карла V. В 1556 г., когда он отрекся от престола и императорский титул перешел к Фердинанду, Габсбурги начали вести борьбу за сохранение своего величия и монархия Габсбургов приобрела свой устойчивый характер. Опасность первой половины XVI в. представляли собой внешние враги, распад империи стал опасностью второй половины века. Сословия различных земель стремились сохранить свою независимость и привилегии членов своей аристократии. Богемия уже приобрела национальную религию, легализовав гуситскую церковь; протестантизм распространился как на остатки Венгрии, так и на германские земли. Даже поли тика заключения браков имела свой обратный эффект, поскольку браки производили детей, и до конца XVII в. Габсбурги делили земли между своими отпрысками и заключали новые браки ради исправления последствия старых. Идея единства габсбургских земель ставила под сомнение право династии распоряжаться своими землями по своей воле, и Габсбурги стремились держать свои владения раздельно, а не объединить их. У них никогда не было Генеральных штатов или всеобщего собрания сословного представительства, как это было во Франции. Делегаты со всех габсбургских земель, кроме Тироля, встретились в Линце в 1614 г. и предложили создать центральный комитет сословного представительства, что было направлено против правления Габсбургов, а не против турок. В других странах династии действовали вместе со своими народами; Габсбурги считали, что народы могут действовать только против династии. Они искали некоего союзника против предприимчивости своих подданных, и этого союзника они нашли в Контрреформации.

Союз династии и иезуитов спас Габсбургов и победил протестантизм в Центральной Европе, что также наложило на австрийскую культуру особую печать, которую она сохранила до конца. Австрийская барочная культура, как и созданные ею здания, была роскошна, полна легкой поверхностной жизни, но внутри оставалась стерильной: это был театр, а не реальность. Ей не хватало целостности и индивидуальности – в ее сердце зияла отчаянная пустота. «Безнадежным, но не вызывающим опасение» был путеводный принцип, который эпоха барокко наложила на габсбургский мир. Глубокие чувства находили выход только в музыке, наименее политизированном искусстве; даже здесь творческий дух стремился разорвать свои оковы, и атмосфера Вены оказалась более близка Иоганну Штраусу, чем Моцарту или Бетховену. Габсбурги научились у иезуитов терпению, хитрости и зрелищности, но они не могли научиться у них искренности и творческому подходу.

Контрреформация отвоевала германские земли мирным путем. В конце XVI в. протестантизм сохранился только в нескольких горных долинах Каринтии. Узкая полоска Габсбургской Венгрии с ее сеймом в Братиславе поддалась также легко. Центральная Венгрия была турецким пашалыком, полностью опустевшим под турецкой эксплуатацией. Венгерские земли на востоке были зависимым княжеством под турецким сюзеренитетом; и здесь оставался кальвинизм, сохраненный турками, дабы позже способствовать расшатыванию правления Габсбургов. Открытый конфликт вспыхнул в Богемии. Здесь знать, подобно сословиям Нидерландов, призвала кальвинизм и национализм на помощь аристократическим привилегиям. В отличие от Нидерландов в Богемии не имелось растущей буржуазии, которая могла бы превратить защиту привилегий в борьбу за новые свободы. Богемская знать взывала к имени Гуса и прославляла чешскую нацию, но на деле они так и не продвинулись дальше отказа платить налоги. В 1618 г. конфликт перерос в войну. Богемский сейм, встревоженный имперскими посягательствами, отказался избрать нового Габсбурга своим королем, несмотря на прежнее обещание. Вместо него они избрали германского протестантского принца, который, как полагалось, мог рассчитывать на армию кальвинистов в Германии и своего тестя, короля Англии. Габсбургская монархия, казалось, распалась: у императора не имелось ни денег, ни людей, а богемская кавалерия достигла ворот Вены. Успехи Богемии оказались недолгими: знать не пошла на жертвы, дабы защитить свои привилегии или даже свое существование; палата общин не поспешила подтолкнуть Якова I, увязшего в миролюбивой дипломатии, к отправке армии в Богемию; Кальвинистский союз предоставил мало сил для помощи Богемии, тогда как Католическая лига оказала мощную поддержку Габсбургам. В 1620 г. историческая Богемия потерпела поражение в битве у Белой горы. На смену богемской гуситской культуре пришла космополитическая барочная культура Контрреформации. Местная знать была экспроприирована или изгнана, две трети дворянских поместий перешли в другие руки, и авантюристы из европейских стран, прихлебатели Габсбургов, создали новую, имперскую аристократию. Престол стал наследственным по линии Габсбургов; сейм, воскрешенный ордонансом 1627 г., утратил свои права и мог только выслушивать требования короны о деньгах.

Битва у Белой горы определила характер империи Габсбургов. Прежде Богемия и Венгрия являлись похожими полунезависимыми королевствами; теперь Богемия стала землей, «передаваемой по наследству» как германские земли, и Венгрия осталась в одиночестве. Чешская нация была поглощенной. Богемия существовала как административная единица. Хотя немецкий язык значился наравне с чешским, Богемия не стала германской: она стала «австрийской», т. е. космополитичной или чем-то не поддающимся определению. Победа 1620 г. стала победой абсолютизма, а не централизации. Габсбурги боялись объединять свои народы, даже подвластные им, кроме того, централизация государств выходила за пределы их административных возможностей. Сила, которую они собрали, дабы покорить Богемию, растратилась в последней попытке подчинить Германию. Пробудились старые амбиции, и имперские армии достигли берегов Балтики. Вмешательство Франции и Швеции помешало проектам Габсбургов, и Вестфальский мир, завершивший Тридцатилетнюю войну, олицетворил собою вердикт, согласно которому Германия не сможет достичь единства Священной Римской империи. Существовала и другая сторона вердикта: Габсбурги, хотя и потерпевшие поражение как императоры, не были приговорены к смерти – они оставались великими правителями своих династических земель. Австрийский Дом получил европейское признание уже не как обладатель имперского титула, а благодаря своей собственной силе.

Последний элемент конституции Габсбургской монархии был добавлен с признанием Венгрии. Габсбурги были спровоцированы последним всплеском турецкой решительности, приведшей ко второй турецкой осаде Вены в 1683 г. Когда осада провалилась, турки быстро отхлынули назад, и к концу XVII в. войска Габсбургов очистили практически всю Венгрию от турок. У Габсбургов имелся еще один повод для спешки. Землевладельцы, образовавшие венгерскую нацию, были полны решимости избежать участи Богемии: освобожденные от турок, они восстали против Габсбургов и в 1707 г. свергли своего габсбургского короля. Однако битва на Белой горе повторилась не за их счет; войска Габсбургов были полностью вовлечены в Войну за испанское наследство и не могли быть направлены на усмирение венгерской знати. Компромисс, первый из многих, между Габсбургами и Венгрией последовал в 1711 г. По Сатмарскому миру венгерская знать во главе с Александром Кароли оставила своего ли дера Ференца Ракоци и признала габсбургского правителя королем; он, в свою очередь, признал традиционную конституцию и привилегии Венгрии. Венгрия сохранила свой феодальный сейм, свое отдельное существование и привилегии своего землевладельческого класса. Прежде всего она сохранила комитат, коллегиальный орган, единственный в своем роде в Европе институт автономного местного самоуправления. Габсбургское управление остановилось на венгерской границе; даже в периоды абсолютизма Венгрией управляли избранные комитеты дворянства, которые никогда не применяли меры, противоречащие их привилегиям. Образ будущего Венгрии был определен: Габсбурги воспринимались королями только до тех пор, пока они поддерживали «свободу» землевладельцев. Александр Кароли, инициатор Сатмарского мира, спас свой класс и в то же время основал величие своей семьи; двести лет спустя его потомок провозгласил конец монархии Габсбургов в последней попытке спасти великую Венгрию.

Сатмарский мир был подтвержден с опозданием на двенадцать лет в Прагматической санкции², законной хартии Габсбургской монархии. Карл VI, император с 1711 г., не имел наследника мужского пола. Он хотел, чтобы его земли избежали участи раздела, которая недавно постигла Испанскую империю, раздела, в котором Карл был соискателем. Основной закон, или Прагматическая санкция, которую он обнародовал, закреплял право наследования за его дочерью, более того, он утверждал неделимость земель Габсбургов. Габсбургская монархия была установившейся империей, а не совокупностью провинций, случайно управляемых одним и тем же князем. Чтобы усилить Прагматическую санкцию, Карл утвердил ее на сейме своего государства. Это было легко сделать в «наследственных землях», Богемии и германских княжествах, где сеймы утратили всякую силу. Венгерский сейм настаивал на дальнейшем официальном признании венгерских «прав, свобод и привилегий, иммунитетов, прерогатив и правомочных обычаев». Таким образом, Прагматическая санкция содержала в себе противоречие, фундаментальное противоречие империи Габсбургов. Для Габсбургов это служило правовой основой единства их империи, а для Венгрии это было законным подтверждением их привилегий, т. е. отдельного существования Венгрии и, следовательно, раздробленности империи.

Прагматическая санкция не обеспечила Марии Терезии мирного престолонаследия. В 1740 г. существование Габсбургской монархии оказалось под вопросом, как и в 1618 г. Король Пруссии потребовал Силезию и, завоевав ее, изменил баланс германских и негерманских народов на землях богемской короны. Не будучи представителем Габсбургов, курфюрст Баварии был избран императором, а французская армия вторглась в Богемию и заняла Прагу. Мария Терезия использовала оружие своих предков: терпение и упрямство, профессиональную армию и мудрую политику альянсов. Она не пыталась взывать к поддержке свои народы. Ее единственное обращение к патриотизму, ее впечатляющее выступление на венгерском сейме в 1741 г., не имело успеха. Венгерская знать действительно заявила, что они умрут за свою императрицу, Марию Терезию. Однако они не хотели платить ей налоги, и само провозглашение преданности служило подтверждением, что Венгрия признает только венгерского короля и ее не заботит единство габсбургских земель. Кризис 1740 г. породил веру в то, что обращение к народам не поможет династии, а будет использовано ими для получения пагубных уступок. Когда Мария Терезия победила своих внешних врагов, она продолжила укреплять единство своей империи.

Карл V сделал земли Габсбургов юридической единицей, а Мария Терезия претворила это единение в жизнь. Когда она взошла на трон, провинции значили все, а центр – ничто; «Империя» состояла всего лишь из двора и армии. Мария Терезия создала в своей империи бюрократическую систему, без которой она не смогла бы существовать как великая держава. Богемскую канцелярию упразднили, и в Вене создали центральное управление. Представители этого центрального органа, независимые от провинциальных сеймов, контролировали местную администрацию. Крупные землевладельцы по-прежнему осуществляли «вотчинную юрисдикцию» над своими крестьянами; такое положение просуществовало до 1848 г. Его ценность для землевладельца являлась скорее финансовой, чем политической; на самом деле помещики часто использовали местную имперскую власть в качестве своего представителя закона. Крайсгауптман, окружной руководитель, был краеугольным камнем империи, созданной Марией Терезией, чиновником, кем-то между интендантом и префектом. Как и в бурбонской Франции, провинции продолжали свое существование; как и в наполеоновской Франции, руководитель контролировал новую искусственную единицу, округ. Земельные магнаты потеряли всякую реальную власть и, дабы восстановить ее, стали впоследствии провинциальными патриотами и даже на некоторое время либералами.

Имперская система, созданная Марией Терезией, была исключительно имперской и даже «австрийской», она не имела определенного национального характера. И все же члены Имперской канцелярии в Вене и большинство руководителей округов были немцами: они получили немецкое образование и использовали немецкий язык для официальных деловых контактов между собой. Они были бы удивлены, узнав, что участвуют в «германской миссии». В то же время, как только всколыхнулся национальный дух, германизированная бюрократия дала германскому национализму право на наследство Габсбургов. Да и сами Габсбурги ломали голову над вопросом, германская ли они династия.

Венгрия избежала реформ Марии Терезии, очередной раз защищенная внешними проблемами Габсбургов от порабощения. Мария Терезия тоже не могла позволить себе Белогорскую битву. Таким образом, Венгрия сохранила отдельную канцелярию и автономную администрацию, не контролируемую имперской бюрократией. Мария Терезия намеревалась лишить Венгрию привилегированного положения путем постепенного вмешательства в ее дела. После окончания Семилетней войны она больше не созывала венгерский сейм; она не содержала отдельного венгерского двора, и знатные венгерские аристократы призывались к императорскому двору в Вене, где они приобретали австрийский, космополитический характер. Венгрию экономически рассматривали как австрийскую колонию в меркантильном смысле. Поскольку венгерские землевладельцы не платили налогов, деньги изымались из Венгрии за счет высоких налогов на товары, ввозимые туда из других владений Габсбургов, и, чтобы сохранить доход от этих налогов, Венгрии запрещалось импортировать товары из других стран или производить товары самостоятельно. Такая система устраивала венгерских аристократов; обнищание собственной страны служило не слишком высокой ценой за сохранение их привилегированного положения. Любое улучшение в наследственных землях делало Венгрию все большим исключением в политическом и социальном плане. Мария Терезия была истинной основательницей Австрийской империи; остановив свои реформы на границе с Венгрией, она также стала основательницей дуализма.

Иосиф II с нетерпением наблюдал за осторожностью и компромиссом своей матери. После ее смерти в 1780 г. он сразу же решил довести ее работу до логического завершения и превратить империю в централизованное эгалитарное государство. Он отказался короноваться как король Венгрии и признать привилегии Венгрии или созвать сейм; комитат был упразднен, а Венгрия попала под власть немецкой бюрократии. Иосиф II не сомневался в характере своей империи: это должно было быть германское государство. «Я император германского рейха, следовательно, все остальные государства, которыми я владею, являются его провинциями», – заявил он. Иосиф также разорвал связь Габсбургов с Римской церковью. Многие монастыри были распущены; протестанты и евреи освобождены от наложенных на них ограничений; и церковь, лишенная своего привилегированного положения, отошла под контроль государства более строгий, чем тот, который навязал Французской церкви Наполеон в 1801 г. Светское мышление должно было наконец зашевелиться, и тлеющие угли протестантизма заново вспыхнули в Богемии. Предоставив свободу евреям, Иосиф II породил самых лояльных австрийцев. Одних только евреев не беспокоили конфликты между династическими и национальными требованиями: они были безоговорочно австрийскими.

Аграрная реформа Иосифа II еще более решительно повлияла на будущий характер габсбургских земель: все остальное последовало из нее. Отмена крепостного права являлась одним из основных принципов просвещенных деспотов, и Иосиф II едва ли не единственный предоставил свободу крепостным, не ослабив при этом их связи с землей. Строго говоря, крепостное право (система, при которой крестьяне считались движимым имуществом, прикрепленным к земле) существовало только в Богемии и в Венгрии; в германских землях крестьяне считались свободными людьми, хотя и держали свою землю на феодальных владениях. Иосиф II отменил истинное крепостное право, как это сделали большинство немецких князей (хотя в Пруссии даже это пришлось ждать до времен Штейна). Однако повсюду в Германии, и даже в реформах Штейна, когда крестьян освобождали от крепостной зависимости, у них отбирали землю. Крестьяне не получали гарантированное право на владение землей, и только наиболее богатые крестьяне могли сохранить свою землю; беднейшие крестьяне были «согнаны» с земли и стали безземельными батраками. Иосиф II сделал такое изгнание крестьян с земли (Bauernlegung) невозможным. Мария Терезия уже произвела земельную перепись со строгим разделением между владениями знати и крестьян – домистикальными и рустикальными землями на правовом жаргоне того времени. Иосиф II навсегда запретил приобретение знатью рустикальных земель и предоставил большей части этих земель гарантию владения. Его главной целью, без сомнения, служило предотвращение увеличения домистикальной земли, с которой платили меньше налогов, а в Венгрии не платили вообще; таким образом, в результате удалось сохранить крестьянство. Рустикальная земля все еще была обременена барщиной (Robot), и такое положение просуществовало до 1842 г. Крестьянин-арендатор домистикальной земли тоже должен был ждать до этого времени гарантированного права владения землей. Но решительный шаг был сделан. Крестьянский класс добился прав, которые в других странах Европы обеспечила только Французская революция. Хотя бедные крестьяне продолжали продавать свои владения и покидать землю, особенно после 1848 г., они могли продавать ее только более богатым крестьянам, а не дворянству, крупному или мелкому; право собственности перемещалось внутри класса, а не из одного класса в другой. Поэтому там, где господствовало правление Габсбургов, выживали крестьянские общины³, а вместе с ними и крестьянство. Политически монархия Габсбургов оставалась деспотией; в социальном плане она стояла ближе к революционной Франции, чем Пруссия или даже государства Западной Германии. Более того, в XIX в., когда деспотизм зашатался, французские политические идеи нашли здесь более живой отклик, чем в Германии, – интеллектуальные лидеры в Габсбургской монархии уходили своими корнями, как и французские радикалы, в свободное крестьянство.

Тем не менее Габсбургская монархия была далека от якобинской Франции, и за это Иосиф II тоже нес ответственность. Его аграрная система, как это ни парадоксально, принесла пользу также крупной аристократии, классу, который придавал империи Габсбургов особый колорит. Гарантия прав крестьянского землевладения ударила по мелкому дворянству: это препятствовало постепенному наращиванию дворянского поместья. Большие поместья уже были созданы и продолжали увеличиваться за счет мелкого дворянства. Точно так же каждый переход к денежной экономике наносил ущерб мелкому дворянину, который полностью растрачивал ту небольшую сумму, которую он получал; крупные дворяне получали большие суммы и превращались при помощи них в капиталистов. За исключением Венгрии, здесь не существовало влиятельного класса юнкеров; и даже в Венгрии после 1848 г. венгерское «шляхетство» следовало по иной линии, чем прусские юнкеры. Таким образом, монархия Габсбургов сохранила силу двух других классов, находившихся в упадке: великих аристократов, которые сделали ее более консервативной, чем остальная Центральная Европа, и крестьян-землевладельцев, сделавших ее более радикальной. Оба класса уравновешивали городского капиталиста, который в других странах оставался преобладающей фигурой либерализма XIX в. Иосиф II намеревался превратить свою империю в германское государство; его аграрная реформа замедлила победу социального класса и экономической системы, служивших знаменосцами германского национализма. Крестьяне покидали землю не так массово, как в Германии, не говоря уже об Англии, поэтому австрийской промышленности пришлось дольше ждать дешевой рабочей силы в лице безземельного пролетариата. Отсталая промышленность прикрылась запретительными пошлинами и тем самым отрезала Австрию от немецкого Zollverein (Германский таможенный союз). Не стоит искать здесь единственное объяснение неспособности Габсбургов выдержать борьбу за власть. Промышленные достижения Австрии основывались на богемских ремеслах и искусстве, а Габсбургской монархии не хватало обильных запасов угля, что служило тайной силой XIX в. Два фактора действовали вместе, так что невозможно оценить степень их веса или порядок. Как и во Франции, нехватка угля и безземельного пролетариата в совокупности давали один и тот же результат; а в XIX в. Франция и Габсбургская монархия, две традиционные великие державы Европы, меркли на фоне дымящихся труб Рура.

Успехи Иосифа II стали поразительным достижением философии Просвещения, свидетельством силы имперского устройства. Иосиф II вмешивался во все великое и малое; весь Конвент⁴ умещался в нем одном. Такая изоляция была его слабостью. Его революционная политика не имела поддержки революционного класса. Наполеон пришел после великой революции и мог опираться на французских крестьян. Иосиф II осудил Французскую революцию, заявив: «Я король по роду занятий», и таким образом признал противоречие, лежавшее в основе своих действий. Его цель могла быть достигнута только при помощи революции, но революция уничтожила бы династию. Как бы то ни было, дворяне защищали свои привилегии, крестьяне – свои суеверия, а владения Иосифа превратились в череду Вандей⁵. Наиболее сильное сопротивление, вылившееся в восстание, вспыхнуло в Венгрии, где притязания на традиционные права придавали защите социальных привилегий ложный налет либерализма. Даже в Богемии имперская знать, импортированная Габсбургами, прикрывала свою враждебность к социальным реформам демонстрацией богемского патриотизма, а в вестибюлях Хофбурга потомки германских, шотландских или испанских авантюристов демонстративно обменивались несколькими чешскими словами, которые они с трудом переняли у своих конюхов. Политика Богемии XIX в. провела свою первую репетицию.

Иосиф II умер в 1790 г.; бескомпромиссный до последнего, он постарался, чтобы его поражение было полным. Леопольд II, его преемник, не был так порабощен необоснованными теориями. Он восстановил барщину, которую Иосиф II упразднил в 1789 г.; остальные аграрные реформы Иосифа остались в силе. Леопольд был вполне готов стать королем Богемии; он не собирался изменять Пересмотренный ордонанс 1627 г. или восстанавливать Канцелярию Богемии. Его концессии, как и предыдущее восстание, являлись действительными только в Венгрии. Был созван сейм, и отдельные привилегии Венгрии были формально признаны заново; в частности, администрация автономного округа восстановила свои полномочия. Это была решающая уступка. Леопольд не воспринял всерьез свое обещание созывать сейм раз в три года, и его преемник игнорировал обещание до 1825 г. Этот абсолютистский период остановил дальнейшее развитие венгерского сепаратизма; невозможно было повернуть течение вспять, пока все местное управление находилось вне имперского контроля. Комитаты сохранили аристократическую Венгрию; кроме того, хотя по закону им вменялось проводить аграрную реформу Иосифа II, они обращались с землевладельцами осторожно и, таким образом, сохраняли венгерское «шляхетство» на земле вплоть до 1848 г. И снова кризис пошел по знакомой схеме: династия и привилегированная Венгрия уклонились от смертельной борьбы. Был допущен еще один компромисс, и снова за счет венгерского народа.

В более широкой сфере деятельности события также разво рачивались по обычному сценарию. Еще со времен Карла V Габсбургская монархия сталкивалась с внешней опасностью в первой половине каждого столетия и с внутренними проблемами – во второй. Леопольд II преждевременно умер в 1792 г., оставив проблемы империи своему тяжеловесному, совершенно неопытному сыну Францу II, последнему императору Священной Римской империи и первому императору Австрии. Эти проблемы сразу же омрачились войной против Франции, начавшейся в 1792 г. и продолжавшейся с перерывами до 1814 г. Реформа и якобиты стали взаимозаменяемыми терминами. Война принесла Габсбургам целый ряд бедствий. Они были изгнаны из Италии и из Рейнской области; Вена дважды была оккупирована французскими войсками; а в 1806 г. Наполеон, сам ставший вселенским императором, вынудил Франца упразднить Священную Римскую империю. Против новых военных сил Франц использовал старое оружие – терпение и упорство, профессиональные армии и политику альянсов. Габсбурги, будучи в XVIII в. реформаторской династией, стали поборниками консерватизма, и защита их семейного статуса объединилась с общими интересами европейской стабильности. В очередной раз, и снова непреднамеренно, Габсбурги обнаружили, что обременены миссией защищать Европу от революции, как они когда-то защитили ее от турок. В кульминационный момент наполеоновской эпохи даже эхо первых амбиций Габсбургов показало признаки шевеления: в войне 1809 г. Франц прославился как освободитель Германии и лидер германской нации. Эта война закончилась катастрофическим поражением, и Франц был рад вернуть благосклонность Наполеона, прибегнув к более привычному для Габсбургов оружию брака. Последняя освободительная война одержала победу не при помощи привычного энтузиазма: она была выиграна жестко дисциплинированными крестьянскими армиями и благодаря неохотному сотрудничеству между великими союзниками, достаточно продолжительному, чтобы дать Наполеону нанести себе поражение своей собственной энергией.

К моменту окончания войны в 1814 г. Франц правил уже двадцать лет. Он сумел сохранить свое династическое величие в войне, и не потерять это величие было самое большее, что он намеревался сделать в мирное время. Он ненавидел перемены, народную инициативу и вообще любое возбуждение в политических делах. Его консерватизм остановился на венгерских привилегиях, оскорблявших его имперскую власть, и он намеревался продолжить ослабление особого положения Венгрии, которое было приостановлено при его предшественниках. Как только в Европе восстановился мир, правитель Габсбургов, казалось, взялся за прежнюю борьбу против распада империи; медленное и нерегулярное наступление имперской власти на традиционные права и исключения должно было возобновиться. XIX в. добавил новую тему в историю Габсбургской монархии: у народов империи появились свои желания и амбиции, которые оказались несовместимы друг с другом и с существованием династии. Габсбурги по-прежнему занимали центральное место на сцене, но им пришлось снисходительно улыбаться другим актерам и, наконец, принимать подсказки от работников сцены.

Глава 2
Народы

Франц I, которому рассказали о некоем австрийском патриоте, раздражительно спросил: «Но патриот ли он для меня?» Император был излишне дотошным. Австрия являлась имперским объединением, а не страной, и быть австрийцем означало быть свободным от национальных чувств, а не иметь национальность. Со времен битвы на Белой горе до правления Марии Терезии «Австрия» олицетворялась земельной аристократией, «магнатами». Даже будучи немцами, они считали себя австрийцами, подобно тому как прусская знать считала себя исключительно пруссаками. В Богемии, на родине крупнейших поместий, они были особенно оторваны от местных настроений, поскольку эти великие землевладельцы были чисто габсбургскими творениями в период Тридцатилетней войны. Даже венгерские магнаты, Эстерхази, Каролы, Андраши, не имели традиционного прошлого: их величие также покоилось на пожалованиях Габсбургов, сделанных, когда Венгрия была отвоевана у турок, а восстание Ракоци подавлено. Коренное дворянство существовало только в Галиции и в Италии. Польские магнаты не считали себя обязанными своим величием Габсбургам и никогда не забывали, что они поляки – хотя они отрицали эту национальность для своих крестьян. Итальянская знать являлись космополитами, но Италия была их вселенной. Помимо Галиции и Италии, Австрийская империя представляла собой богатую коллекцию ирландцев, за исключением того, что – в отличие от ирландских лендлордов, у которых, во всяком случае, имелся родной дом в Англии, – у австрийской знати не имелось другого дома, кроме императорского двора.

Австрийская знать жила в замкнутом кругу: крупные магнаты знались только со своим сословием, женились только в его пределах и пользовались придворным космополитическим языком – сначала французским или итальянским, позднее немецким. Иштван Сеченьи, величайший венгр, вел свой личный дневник на немецком языке, и даже в XX в. Михай Каройи, последний знаменитый венгерский аристократ и политик, говорил по-французски и по-немецки лучше, чем по-венгерски. Это сословие дало высших армейских офицеров, дипломатов и нескольких крупных государственных деятелей; в своих феодальных судах они вершили правосудие и до реформ Марии Терезии и Иосифа II, направленных на централизацию, продолжали управлять империей. Монархия позволяла аристократам эксплуатировать своих крестьян, а взамен аристократы поддерживали монархию. Реформаторская деятельность монархии угрожала аристократическому положению. Централизация бросала вызов их независимости, аграрная реформа бросала вызов их экономическим привилегиям, а рост имперской бюрократии уничтожил их монополию на местное управление. В результате в XIX в. аристократии пришлось защищать свои традиционные привилегии от монархии, хотя они и являлись ее порождением. Подобно ирландскому гарнизону, эти землевладельцы, чуждые по духу и часто по происхождению, приняли либеральный и даже национальный вид. Тем не менее они никогда не забывали, что их существование было связано с монархией: и, хотя они оказывали сопротивление, они всегда возвращались ко двору и в очередной раз разочаровывали своих либеральных или национальных соратников. Крупные землевладельцы, несмотря на их случайные фронды, до конца оставались основным ядром Габсбургской монархии.

Тем не менее с того времени, как Мария Терезия учредила центральную канцелярию в Вене, существовало еще одно сословие, которое могло претендовать на то, чтобы быть, по существу, «австрийским». Это была бюрократия, люди, создававшие имперскую структуру. Это сословие также не имело единого национального или даже классового происхождения. Кто-то был знатным аристократом, кто-то венгром, кто-то вроде Коловрата, даже чехом. Большинство из них были немцами из городских сообществ; хотя они и обладали своими титулами, по австрийским понятиям они принадлежали ко «второсортному обществу». Бюрократы не поддерживали ни местного патриотизма, ни аристократических привилегий, их идеалом служила единая империя, основанная на принципах «просвещенного абсолютизма». Как и Иосиф II, их кумир, они не принадлежали к националистическим фанатикам, но они никогда не предполагали, что империя может быть чем-то иным, кроме как германским государством. Немецкий неизменно служил языком центральной администрации, и поэтому он стал языком также местной администрации, как только она перешла под центральный контроль. Имперские чиновники имели не только централизующую, но и культурную задачу: им надлежало распространять Просвещение, что также означало распространение немецкого языка. Никакого другого культурного языка не существовало; не было литературных произведений, философских трактатов, даже работ по агрономии, кроме как на немецком языке; никаких других обучающихся, кроме как в немецких университетах; никаких источников культуры, из которых можно было бы черпать, кроме немецких. Точно так же Маколей, человек отнюдь не антилиберальных или националистических взглядов, полагал, что культурный уровень Индии должен был подняться за счет чтения индийцами произведений Шекспира и изучения доктрин Прославленной революции.

Связь, делавшая бюрократов немцами, оказалась прочнее, чем культура. Чиновники, часто по происхождению, всегда по роду занятий, относились к горожанам, а города Габсбургской монархии по своему характеру все были немецкими. Габсбургская монархия в подавляющем большинстве являлась аграрной. История нескольких старинных городов, которые когда-то возникли в сельской местности, прервалась: Чешская Прага – при Габсбургах, венгерский Будапешт – при турках. То, что осталось, служило факториями, некоторые из которых преднамеренно заселялись Габсбургами, а некоторые постепенно развивались предприимчивыми торговцами, немецкими по языку и культуре. Прага, Будапешт, Загреб, Брно, Братислава считались настолько такими же немецкими, как Линц или Инсбрук, что у них появились немецкие названия. В Праге в 1815 г. насчитывалось 50 000 немцев и только 15 000 чехов, даже в 1848 г. почтенные горожане говорили на улицах только по-немецки, а спросить дорогу по-чешски означало бы нарваться на оскорбительный ответ. Еще в 1848 г. в Будапеште венгры составляли немногим более трети населения; в 1820-х гг. выходило две ежедневные газеты на немецком языке и ни одной на венгерском; и Будапештский городской совет вел свои дела на немецком языке до самых 1880-х гг. И все же в период настоящего возрождения Прага и Будапешт являлись национальными столицами. Небольшие города оставались немецкими гораздо дольше, некоторые, такие как Брно, до XX в. И здесь единственным исключением были Северная Италия и Галиция, приобретенные слишком поздно, чтобы следовать по габсбургскому образцу. В Кракове и Львове преобладали поляки, а торговцы были евреями, а не немцами. В Северной Европе Италия стала местом зарождения как торговли, так и городской жизни; для своего создания итальянские города не нуждались в немцах. Германский характер города практически не связывался с народом. Некоторые горожане привлекались Габсбургами из Германии, многие были мигрантами из сельской местности. Немец означал принадлежность к сословию. Это означало, по сути, торговца – лавочника, купца, ремесленника или ростовщика. Отсюда это распространилось на всех, кто вовлекался в городские занятия, – писателей, школьных учителей, писарей, адвокатов. Предприимчивый сын крестьянина, чеха, румына или серба, прибывший в город, учился немецкому ремеслу и общался со своими товарищами-лавочниками по-немецки; его дети презирали крестьянский выговор своего отца, а его внуки, благополучно поступив на казенные должности, забыли, что когда-то были кем-то, кроме как немцами и городскими жителями. Таким образом, города служили одновременно островками немецкой культуры и имперской лояльности. Торговцам не имело особого смысла заботиться о провинциальных вольностях, которые являлись исключительно привилегиями дворян-землевладельцев. Таким образом, конфликт между централизованной монархией и провинциями являлся также конфликтом между городской буржуазией и земельной аристократией; а это, в свою очередь, проявилось как конфликт между немецким господством и национальной разнородностью. Конечно, у немецкого среднего класса тоже возникали свои конфликты с монархией. Несмотря на то что они поддерживали монархию, они хотели империю, основанную на «либеральных» принципах. Они представляли влияние знатнейшей аристократии при дворе; они хотели иметь право голоса как в политике, так и в управлении, и не одобряли расточительность и беспорядочное управление финансами Габсбургов. Тем не менее эти недовольства не бросали вызов существованию империи; это были диспуты лишь о том, с какой скоростью она должна идти по пути централизации и реформ. Немецкие бюрократы и капиталисты были и оставались имперскими.

Это сословие являлось, однако, лишь pays legal (законно оплачиваемыми) немцами, и в течение XIX в. оно отстало от своих соотечественников. В последнее столетие габсбургской истории преобладали национальные проблемы, и первой из этих проблем по времени стал немецкий национализм. Поначалу это не бросало вызов существованию династии, и национализм стремился изменить только характер империи, возможно, всего лишь поспособствовать ее развитию. Поскольку старая империя носила национальный характер, этот характер являлся германским. Император Священной Римской империи повсеместно, хотя и весьма вольно, назывался «германским императором», а начиная с XV в. империя была известна как «Священная Римская империя германской нации». Между 1806 и 1815 гг. никакой Германии не существовало, а после 1815 г. немецкие подданные Габсбургов снова стали членами Германской конфедерации. Более того, имперская культура повсюду была немецкой, за исключением космополитической культуры двора; университеты были немецкими; вполне под благовидным предлогом позже можно было с уверенностью утверждать, что немецкий язык был австрийским «государственным языком». Даже представительное правительство, классическое либеральное требование, укрепило бы немецкую позицию. Немцы, составлявшие лишь одну треть населения, платили две трети прямых налогов; а отдельно взятый немец платил налогов в два раза больше, чем чех или итальянец, почти в пять раз больше, чем поляк, и в семь раз больше, чем хорват или серб.

По этой причине ограниченное избирательное право, основанное на налогообложении, которое служило всеобщей либеральной программой, вернуло бы парламенту преимущественно немецкий характер. Немцы оказались перед дилеммой только тогда, когда национализм перерос в требование единого национального государства. Некоторые из них избрали экстремальный курс, выступая за свержение Габсбургов в пользу национальной Германии; другие – курс, столь же экстремальный, предлагая слияние в национальную Германию всей Германской конфедерации; сюда входили чехи и словенцы, включая даже Венгрию. Эта надежда потерпела крах в 1866 г.: австрийские немцы были исключены из национальной Германии, и начался конфликт лояльности. Но теперь немцы не могли с прежней легкостью выступить против Габсбургов. Другие нации империи начали высказывать свои претензии – претензии, направленные скорее против немцев, чем против императора. Распад Габсбургской империи мог принести немцам желаемое – включение в Германское национальное государство. Однако это могло привести к чему-то гораздо худшему – потере их привилегированного положения на землях, которые традиционно принадлежали им. Так что немцы до конца не могли определиться в своей лояльности: быть ли им, хотя и не безоговорочно, «австрийскими» в качестве крупных землевладельцев и крупных капиталистов или не терять надежды, что империя все еще может превратиться в империю «для них».

Габсбургская монархия начала XIX в. держалась, таким образом, на двух опорах – крупной аристократии и немецкой буржуазии. Более широкие немецкие настроения, расплывчато либеральные и национальные, оказывали на нее давление, но они не угрожали ее существованию. Этому балансу бросали вызов две другие силы, требовавшие изменения ее характера, а иногда и конца монархии, – традиционный национализм мелкой венгерской и хорватской знати и новаторский национализм крестьянских масс. Единственная в своем роде политическая история Венгрии привела к социальному результату, примечательному для Европы и уникальному для Габсбургской монархии: мелкие землевладельцы уцелели. В Богемии и немецких землях между знатными аристократами и крестьянами не имелось ничего общего. В Венгрии из десяти миллионов населения полмиллиона являлись «знатью». Эти полмиллиона составляли «венгерскую нацию». Подобно слову немец, венгр или мадьяр были классовыми терминами: они означали собственника земли, освобожденного от поземельного налога, того, кто посещал окружные собрания и принимал участие в выборах сейма. Владения этих помещиков варьировались от больших поместий, почти сопоставимых с владениями магнатов, до мелких, уступающих владениям многих крестьян. Около трети знати имели поместья, обеспечивавшие досуг и доход, и эти фамилии служили поборниками «тысячелетней Венгрии». В этой фразе замалчивалось столетие и три четверти турецкого господства, она представляла Венгрию как уникальную древность и предполагала, что Венгрия включалась в привилегии землевладельцев. В XIX в. традиционный патриотизм принял облик современного национализма, а консервативная защита традиционных прав трансформировалась в утверждение либеральных принципов. Действительность осталась прежней: притязания знати на свое привилегированное положение. Эта мелкопоместная знать никогда не отваживалась на большее, чем молчаливое согласие с правлением Габсбургов; все их привилегии были защищены от имперского посягательства в сфере управления, законотворчества или налогообложения. В прошлом их неоднократно покидали магнаты, нажившие себе состояние, иногда путем посредничества между правителем Габсбургов и венгерским сеймом, но чаще всего выступая в качестве представителей Габсбургов. Центральным событием в ис тории Венгрии XIX в. стал компромисс между магнатами и мелким дворянством; он служил неотъемлемой прелюдией к компромиссу между Венгрией и Габсбургами, который сохранял устаревший общественный строй в Венгрии до XX в.

Мелкое дворянство существовало также в Хорватии, которая сама являлась зависимым королевством венгерской короны. Это дворянство тоже не имело национального характера; вернее, его национализм также защищал сословные привилегии. Между венгерскими и хорватскими дворянами не существовало вражды. На самом деле хорватские привилегии уцелели благодаря союзу с Венгрией; в изоляции хорватские дворяне разделили бы судьбу чехов. В 1790 г., в самый разгар борьбы против Иосифа II, хорватский сейм передал уплату налогов венгерскому сейму как более сильному органу, более способному к сопротивлению. И в то же время они передали полномочия хорватского графства венгерскому управлению в Будапеште, а не губернатору Хорватии, имперскому представителю. Еще в XIX в. хорватское дворянство считало, что более тесные связи с Венгрией служат им безопасным путем. В 1827 г. хорватский сейм постановил, что мадьярский язык следует преподавать в хорватских школах, а в 1830 г. потребовал этого от хорватских чиновников.

Только когда вместо латыни им потребовался мадьярский язык, хорватские дворяне начали менять курс и ощущать конфликт между своими национальными и классовыми интересами. Мадьярский национализм толкнул хорватскую шляхту в руки Габсбургов. Кроме того, два других фактора отличали хорватов от венгерских дворян. Во-первых, хорватских магнатов не существовало. Крупнейшие хорватские землевладельцы были венгерскими магнатами, безразличными к хорватским привилегиям, поэтому хорватское дворянство вряд ли могло рискнуть пойти на конфликт с империей. В любом случае второе отличие делало подобный конфликт гораздо менее вероятным. Венгерское шляхетство жило обособленно и отдаленно в своих графствах; немногие из них поступали на королевскую службу; они были склонны считать венгерского короля иностранцем, часто враждебным им. Хорватия никогда не захватывалась турками и как пограничное королевство принимала активное участие в борьбе с ними. Хорватская шляхта имела традицию военной службы и из поколения в поколение поставляла значительную часть полковых офицеров в армию Габсбургов. Она верно служила династии, а венгры лишь заключили с ней расчетливую сделку. Кроме того, хорватская знать была гораздо менее ловкой; в конце концов, полковые офицеры в каждой стране – ограниченные и недальновидные политики. Этих хорватских шляхтичей ждала несчастливая участь – быть обманутыми всеми по очереди: своими венгерскими собратьями-шляхтичами, своим королем и, наконец, даже хорватским народом.

Не только в Хорватии, но и во всей империи революционная ситуация XIX в. вторглась в народную политику, т. е. политику народных «масс». Демократические притязания не являлись чем-то уникальным для Габсбургской монархии; что можно назвать уникальным, так это представление этих требований в национальной форме. Традиционные, или, как их стали называть, «исторические», нации были сословными нациями: венгерская шляхта, немецкие торговцы. Ни те ни другие не ассимилировали народности, от которых венгры получали свою ренту, а немцы – свою прибыль; не существовало австрийской амальгамы, и в результате каждое расширение политического общества увеличивало национальную запутанность империи. Крестьянские массы заявили о своем существовании, что стало важнейшим фактом как в национальной, так и в социальной истории. Такое обобщение упрощает и искажает процесс. В первой фазе, достигшей своего апогея в 1848 г., крестьянские массы почти не шевелились; самое большее, они пустили новые ростки интеллектуальной жизни. Нации, вновь появившиеся на исторической сцене в 1848 г., являлись творениями писателей и существовали еще только в воображении; это были нации, в которых писателей насчитывалось больше, чем читателей. Эти писатели явились результатом аграрной системы, созданной Марией Терезией и Иосифом II: они были сыновьями зажиточных крестьян, австрийской версией сословия, породившего якобинцев во Франции. Якобинцы завершили французское национальное единство, а в Центральной Европе интеллектуалы нарушили целостность империи. Они не относились ни к крупными землевладельцам, ни к торговцам, поэтому не могли стать ни «австрийскими», ни немецкими. Среднее сословие, мелкопоместное дворянство, существовало только в Венгрии; и в Венгрии интеллектуалы, даже словацкие или румынские по происхождению, могли стать «мадьярами», как шляхта. Интеллектуалам повсюду пришлось создать свою собственную национальность, «спящую» национальность своего отца-крестьянина.

Ранние национальные движения создавались и возглавлялись писателями, главным образом поэтами и историками, и их политические убеждения были литературными, а не реалистичными. Национальные лидеры говорили так, как будто их поддерживал сознательный, организованный народ; но они знали, что нация все еще существовала только в их книгах. Один из чешских зачинателей заметил на встрече со своими собратьями-писателями в Праге: «Если бы сейчас на нас обрушился потолок, то это был бы конец национального возрождения». Существуя в замкнутом воображаемом мире, эти первые лидеры снова сражались в исторических битвах, разыгранных столетие назад. Они не знали, когда идти на компромисс, а когда сопротивляться, и в первую очередь они не понимали, что использовать для сопротивления. Они не понимали, что политика есть конфликт сил; они полагали, что это конфликт аргументов. Они привлекали права, а не сторонников. Якобинцы использовали права человека, дабы вдохновлять революционные армии; в Габсбургской монархии национальные лидеры считали, что одних прав достаточно, а накопление прав невозможно. Они трудились над законностью своих притязаний так же усердно, как Карл VI добивался европейского подтверждения Прагматической санкции. Каждая нация претендовала на то, чтобы быть наследницей одного из древних королевств, на руинах которого была построена Габсбургская монархия; и те нации, которые не могли обрести своего государства, претендовали, по крайней мере, на провинцию. Немецкие националисты посягали на наследство Священной Римской империи; венгры объявили «все земли Святого Стефана» мадьярским национальным государством; хорваты требовали «Триединого королевства», которым когда-то правил хорватский король. Исторические и национальные притязания перемешались – это был классический трюк австрийской политики XIX в. Большинство в каждой провинции настаивало на том, чтобы историческая единица стала национальной единицей; меньшинство требовало перекройки провинции по национальному признаку. Таким образом, немецкое большинство в Штирии утверждалось против провинциального единства словенцев, которое чешское большинство утверждало против немцев в Богемии.

Национальные лидеры сражались интеллектуальным оружием и за интеллектуальное вознаграждение. Они основывали национальные академии и требовали национальных университетов. Немцы стремились сохранить свою монополию государственных служащих, остальные – проникнуть в нее. Национальная борьба являлась борьбой за место в бюрократии. Призрачное присутствие масс за кулисами играло роль подкрепления, появление которого не ожидалось. Во второй половине XIX в. массы уже не желали принимать на себя эту скромную роль. После 1848 г. города начали расти все более возрастающими темпами. Отмена барщины во время революции разорвала последнюю юридическую связь, которая прикрепляла крестьянина к земле; и, что еще более важно, традиционный образ жизни, который связывал крестьян еще крепче, чем принудительный труд, был разъеден неумолимой кислотой революционных настроений, распространившихся из Франции. Сельская жизнь не выдерживала воздействия рационализма. Крестьянский поток хлынул в города и затопил немецкие «острова»; города в конце концов приняли национальность сельской местности. Более того, рост городов являлся одновременно и причиной, и следствием индустриализма; и возникшие из-за этого классовые конфликты снова приняли национальную форму. Старые утвердившиеся капиталисты и квалифицированные ремесленники были немцами; новые, исполненные надежд капиталисты и неквалифицированные рабочие – чехами или словенцами. Таким образом, вторая фаза национальных движений, хотя все еще городская, имела более широкий размах: произошли массовые вспышки недовольства, которые интеллектуальные лидеры уже не могли усмирить или контролировать, и националисты стали бороться за богатство и власть, а не за исключительно теоретический принцип.

Наконец, в XX в. последовала третья фаза, которая не успела завершиться, когда Габсбургская монархия окончательно рухнула. Национализм – это интеллектуальная концепция, невозможная без наличия грамотности. Человек, который не умеет читать и писать, говорит на «диалекте», который становится «национальным языком» только на печат ной бумаге. Национальное движение возникло из крестьян; оно не могло охватить крестьян, пока они оставались неграмотными, способными лишь назвать себя «здешним человеком». С ростом городов национализм возвращается к своему источнику. Массовая грамотность, продукт города и промышленной системы, распространилась на деревню и породила крестьянский национализм. Этот национализм также отражал классовые конфликты и амбиции: он ненавидел большие поместья, но не любил и городскую жизнь, и даже городской национализм с его более богатым интеллектуальным налетом. Профессоров оттолкнули в сторону, а последними национальными лидерами Габсбургской монархии стали священники, враги французских революционных идей, из которых возникли национальные движения.

Такой обширный характер национального развития скрывает значительные различия во времени и пространстве. Габсбургская монархия распростиралась по всей Европе от Швейцарии до Турции на протяжении столетий. Наиболее глубокое разделение существовало, без сомнения, между господствующими нациями и угнетенными народами: венграми (мадьярами), германцами, поляками и итальянцами, с одной стороны, и славянскими народами (отличными от поляков) и румынами – с другой. Но и господствующие нации враждовали между собой, хотя им угрожала общая опасность: итальянцы боролись за освобождение от немцев, а «мадьяризация» не пощадила немцев в Венгрии. Кроме того, подвластные народы не были сведены к единому характеру общим подчинением. Чехи, с их процветающей интеллектуальной жизнью и расширяющейся капиталистической промышленностью, стали нацией среднего класса; хорваты, с их более малочисленным дворянством и нитью исторической преемственности, сохранили аристократический облик; и те и другие отличались от «крестьянской нации». Опять же, нации, в которых сохранялось протестантство – чехи и мадьяры, – обладали большей независимостью духа, чем римско-католические народы, хорваты или венгры, на которых Габсбурги все еще могли воздействовать религиозной мерой наказания. Как протестантские, так и римско-католические нации чувствовали себя в монархии Габсбургов более комфортно, чем православные, сербы и румыны, для которых империя была в лучшем случае чужеродным покровительством.

Династия по-прежнему затмевала национальные амбиции и споры; и враждующие нации стремились захватить династию, а не свергнуть ее. Только итальянцы в начале XIX в. и сербы в начале XX в. просились выйти из империи Габсбургов; и империя была расшатана до основания одними и распалась на куски из-за других. Всеми остальными Габсбурги могли маневрировать. В первой половине XIX в. династии угрожали две великие исторические нации – немцы и мадьяры, и, чтобы защитить себя, она возродила политику Иосифа II и призвала на помощь угнетенные народы. Это было главным событием 1848 г., поворотным моментом в судьбе Габсбургов. Династия не могла уйти от собственного исторического наследия: она не могла отказаться от взглядов Контрреформации или объединиться с крестьянами против их господ. Династическая власть, мадьярские и немецкие привилегии – все это по-своему отрицало демократию; и Габсбурги не осмеливались использовать демократию против мадьяр и немцев, опасаясь, что это может обернуться против них самих. Перед лицом угрозы со стороны угнетаемых народов старые бойцы уладили свои разногласия; таков был компромисс 1867 г. Династии не удалось уйти от этого компромисса; и династия, германцы и мадьяры оказались вовлечены в общую погибель.

Глава 3
Старый абсолютизм: Австрия Меттерниха, 1809–1835 гг

В 1804 г. земли Дома Габсбургов наконец получили название: они стали Австрийской империей. В 1805 г. мечта Габсбургов о всемирной монархии издала последний писк, и Франц нацелился защитить Европу от Наполеона. Аустерлиц разрушил мечту, уничтожил реликвии Священной Римской империи и оставил Франца в лучшем случае императором второго сорта. Австрия, как бы там ни было, вышла из всего независимой страной и устремилась к самостоятельному курсу. Результатом стала война 1809 г., попытка найти новую движущую силу для освобождения Германии. Эта война едва не уничтожила Австрийскую империю. Наполеон призвал к венгерскому восстанию и даже разработал планы сепаратного Богемского королевства. Австрию спасла не сила ее армий и не верность ее народов, а ревнивость ее имперских соседей: российский царь Александр I и Наполеон не смогли договориться об условиях раздела и довольствовались пограничными приобретениями – Александр присвоил себе Восточную Галицию, а Наполеон превратил южнославянские земли во французскую провинцию Иллирию. События 1809 г. определили характер австрийской политики на сорок лет, а то и на целое столетие существования империи. Австрия стала «державой-необходимостью» Европы⁶. Выражаясь более четко, можно сказать, что великие державы согласились с тем, что фрагменты, уцелевшие от стремления Габсбургов к всемирной монархии, были более безобидными в руках Габсбурга, чем в руках какого-то нового претендента на мировую империю. Характер Австрийской империи четко проявился в противопоставлении Австрии и Пруссии. После поражения Наполеона обе страны вернулись в ряды великих держав; но Пруссия достигла этого посредством жестких реформ, а Австрия – посредством гибкой дипломатии и искусных договоров.

Такую Австрию олицетворял Меттерних, ставший министром иностранных дел в 1809 г. и представлявший Австрию в Европе в течение тридцати девяти лет. Он был выходцем из Рейнской области, западноевропейским по воспитанию и мировоззрению, запоздалым рационалистом эпохи Просвещения, любившим строить абстрактные политические системы и убежденным в своей непогрешимости. Дипломатическое искусство Меттерниха провело Австрию через опасные годы между 1809-м и 1813-м и сделало ее центром европейского порядка, последовавшего за падением Наполеона, – Венский конгресс стал символом его достижений. Поскольку Австрия являлась необходимостью Европы, то и Европа являлась необходимостью Австрии. Австрия не могла проводить политику изоляции или даже независимости; она всегда должна была оправдывать свое существование, выполнять миссию – выстраивать систему альянсов. Внешняя политика Меттерниха выросла из горького опыта, с которым он вступил в должность: он опасался действий, всегда стремился откладывать решения и заботился только о спокойствии. Европа после Наполеона также желала покоя; и, таким образом, Меттерних находился в гармонии с европейскими настроениями. Ему не повезло в том, что он пережил уставшее от войны поколение и уцелел в Европе, которая требовала более позитивных идей.

Меттерних, как и другие европейские государственные деятели 1815 г., полагал, что любая новая угроза европейскому порядку снова придет из Франции, и его внешняя политика была направлена на изгнание призрака Наполеона. Империя Наполеона опиралась на господство французов в Италии и Западной Германии; теперь они сгруппировались под австрийской защитой. Франц не восстановил свой титул императора Священной Римской империи, и его отречение позже приобрело символическое значение. В 1815 г. изменение казалось скорее номинальным, чем реальным. Старый титул был фикцией, которую считали таковой даже Габсбурги. Германская конфедерация, созданная в 1815 г., служила более тесным союзом, чем распавшаяся империя, и Австрия, как председательствующая держава, по-прежнему имела принципиальное право голоса в германских делах. Австрия не отказалась от главенства Германии в 1815 г. Скорее наоборот: она доказала свой германский характер, хотя и воспринимала Пруссию как вторую великую державу в Германии; это партнерство состояло в том, что Пруссия выполняла работу, а Австрия пользовалась почестями. Австрия и Пруссия были слишком потрясены Наполеоновскими войнами, чтобы вступать в соперничество; общий страх перед Наполеоном свел их вместе, а общий страх перед Францией и, более того, перед французскими идеями удерживал их вместе целое поколение после Лейпцига и Ватерлоо. Теоретически Австрия и Пруссия объединились для защиты Германии; на практике Австрия оставила главную задачу Пруссии и слишком поздно обнаружила наказание за свою хитрость.

Особой австрийской миссией, chef d’oeuvre (шедевром) дипломатии Меттерниха, была безопасность Италии. Эта задача возникла случайно – благодаря обычному ходу дипломатии XVIII в., посредством которого в 1797 г. Австрия приобрела Венецию в качестве компенсации за австрийские Нидерланды. Венеция и Ломбардия (австрийское приобретение после Войны за испанское наследство) были потеряны для Наполеона и стали королевством Италии; в 1814 г. они вернулись в империю Габсбургов и получили отдельный статус как королевство Ломбардии-Венеции, теперь уже не в качестве отдаленных провинций, а неотъемлемые от существования Австрии. Внешняя политика Австрии сосредоточилась на итальянском вопросе более сорока лет – даже в 1866 г. Италия проиграла Австрии войну против Пруссии. «Итальянской» миссии надлежало стать оправданием Австрии в глазах Европы. Даже связанные с этим неприятности имели свою пользу: они привлекали внимание европейцев к Австрии, как странный недуг привлекает внимание к человеку, в остальном ничем не примечательному. Итальянский вопрос смягчил затруднения Австрии ни в одном дипломатическом кризисе: Англия хотела оградить Италию от Франции, Россия стремилась оградить ее от Англии, поэтому в других вопросах обе страны обращались с Австрией более обходительно. Имелись и более глубокие мотивы упорства австрийцев в Италии. Королевство Ломбардия-Венеция служило последней связью с идеей всемирной империи. Это сделало Австрийскую империю средиземноморской державой и частью Западной Европы и спасло Габсбургов от превращения в чисто немецких князей.

Прежде всего «австрийская идея» была поставлена на карту Италии. Габсбургская империя основывалась на традициях, «династических правах» и международных договорах; принцип «легитимизма» был для нее неотъемлемым. Национальный принцип, заложенный Наполеоном в Италии, отрицал легитимизм и бросал вызов основам габсбургского существования. С другими противниками Габсбурги могли пойти на компромисс; они могли заключить сделку даже с германским национализмом, как в течение полувека подразумевали проекты Великой Германии; только итальянский национализм оставался непримирим. Итальянские радикалы не искали уступок от Габсбургов, не стремились «захватить» династию или обеспечить особое положение в империи; они даже не стремились к историческому почитанию, ссылаясь на «железную корону Ломбардии»⁷. Итальянское движение, немногочисленное и лишенное материальной силы, олицетворяло идею, полностью подрывающую монархию Габсбургов, и поэтому Меттерних и его система находились в постоянной борьбе с ней. Большая часть австрийской армии сосредоточилась в Северной Италии. Италия являлась главной темой дипломатии Меттерниха, и участь остальной империи определялись итальянскими событиями, как в 1848, так и в 1859 г. Победы Радецкого привели к поражению революций 1848 г. Маджента и Сольферино свергли абсолютизм в 1859 г. Как и конфликт с Сербией столетие спустя, столкновение между Габсбургской империей и итальянским национализмом было знаковым столкновением двух миров.

Внешняя политика Меттерниха основывалась на предположении, что западные дела первостепенны: французская агрессия, по его мнению, служила главной угрозой Венским договоренностям, а безопасность Германии и Италии – его главной проблемой. Предположение оказалось ошибочным: Франция миновала зенит своего подъема и никогда больше не стремилась к господству над Европой. Угроза существованию Австрии, окончательно ее уничтожившая, исходила из России, а не из Франции, и наиболее острой австрийской проблемой являлся так называемый восточный вопрос. В XVIII в. восточный вопрос представлял собой всего лишь соперничество между Австрией и Россией за приобретение турецкой территории. Теперь решение более не представлялось возможным. Последнее русское приобретение 1812 г. вывело Россию на берег Дуная, и новый выигрыш перенес ее через него. Но до появления железных дорог Дунай служил единственной экономической связью Австрии с внешним миром и ее самым важным звеном даже после ее появления, и Австрия не могла передать контроль над устьем Дунайского прохода России, продолжая оставаться независимой державой. Дальнейший раздел был исключен; этот факт, лишь постепенно осознанный австрийскими дипломатами и никогда не осознанный русскими, преобладал в восточном вопросе между 1812 и 1814 гг. Турция тоже стала необходимостью Европы; Австрия и Турция, обе зависевшие от легитимизма, а не от собственной силы, оказались связаны друг с другом. Генц, политический писатель, снабжавший Меттерниха идеями, писал в 1815 г.: «Австрийцы могут пережить конец турецкой монархии, но лишь на короткое время».

Сохранение мира между Россией и Австрией и в то же время предотвращение дальнейшего продвижения России на Ближнем Востоке являлось величайшим дипломатическим достижением Меттерниха, хотя он оценил его не так высоко, как свою борьбу против «революции». Тем не менее обе державы держались вместе, и, возможно, Меттерних знал, что делал, когда преувеличивал опасность со стороны Франции и радикального национализма. Ибо это служило средством, которым внимание России отвлекалось от Дуная и от Константинополя. Монархическая солидарность и консервативные взгляды увлекли сначала Александра I, а затем Николая I от призов, которые в результате победы над Наполеоном Россия могла бы себе обеспечить. Александр, более открытый для всеобщих идей, но и более либерально настроенный, после 1815 г. полагал, что Турецкая империя уже находится в его руках. Итальянские восстания 1821 г. вернули его к своим европейским обязанностям; и Веронский конгресс, призванный в 1822 г. обсудить греческий вопрос, вместо этого был обведен вокруг пальца проблемой подавления революции в Испании. Внимание Александра было отвлечено от Ближнего Востока, и это стоило Меттерниху ссоры с Англией. После 1825 г. ловкий трюк пришлось проделывать заново с Николаем I, более упрямым и консервативным, чем его брат. Николай впрямь отказался от идеи Консервативного (охранительного) союза⁸, и в 1829 г. русские войска пересекли Дунай на пути к Константинополю. Это стало величайшим кризисом дипломатии Меттерниха, которого подтолкнули к разработке англо-австрийского союза против России и, таким образом, к обдумыванию Балканской войны по образцу 1878 г. Систему Меттерниха спасли революции 1830 г. во Франции, в Италии и, особенно, в Польше. Это, казалось, оправдывало его опасения насчет Консервативного союза и делало амбиции Николая еще более ошибочными. Кроме того, задача завоевания Турции оказалась неподъемной для России по силам и дипломатическому искусству: даже русские государственные деятели решили, что на данный момент Турция является необходимостью для них. В 1833 г. Николай встретился с Меттернихом в Мнихово-Градиште в Чехии, прибыв к нему как «ученик к мастеру». Консервативный союз между Россией и Австрией был восстановлен на двойном фундаменте: сопротивление революции в Европе и невмешательство в дела Турции.

Соглашение в Мнихово-Градиште стало гарантией безопасности Австрии, одновременно и целью, к которой Меттерних стремился в течение двадцати лет, и основой будущей политики. Россия и Австрия согласовали негативную политику на Ближнем Востоке; и цена за российскую уступку заключалась лишь в том, что Австрия должна была продолжить свое существование. Без сомнения, монархические убеждения царя подкреплялись общим неприятием, с которым должно было столкнуться русское продвижение на Ближнем Востоке; тем не менее убеждения оказались реальными – победа дипломатического искусства Меттерниха. Дружба между Австрией и Россией являлась основой меттерниховской политики и меттерниховской Австрии. Пруссия добровольно заняла третье место в Консервативном союзе; французская турбулентность оставалась под контролем; и Англия могла выставлять напоказ либеральные принципы, не подвергая опасности европейское соглашение. Однако успех Меттерниха прикрывал слабость Австрии. Австрия сохранялась для удобства других, а не для ее собственной мощи. Великая держава становится необходимостью Европы только тогда, когда она приходит в упадок; истинно великие державы не нуждаются в оправдании своего существования.

Последняя вспышка креативности Габсбургов пришлась на Иосифа II. Франц, которого в юности подавлял дядя Иосиф, а в зрелости – зять Наполеон, превратился в упрямое ничтожество. Единственным его достоинством было упорство в сопротивлении внешним врагам и внутренним переменам. Посредственный по характеру и уму, он мог бы стать сносным государем, правителем обветшалой империи, где большинство событий происходило без указания сверху. Но Австрия отличалась от России: это было централизованное государство, с более развитой и разветвленной бюрократией, чем какое-либо другое государство в Европе. Благодаря Марии Терезии и Иосифу II австрийский император мог по-настоящему управлять: он мог сделать так, чтобы его воля чувствовалась во всей империи. Франц не обладал волей и оставил своих чиновников без руководства и необходимых установок. Этот недостаток его системы не так поразителен для сегодняшнего наблюдателя, как для современников с их меньшим опытом бюрократического правления. Австрийская бюрократия была довольно честной, трудолюбивой и в целом благородной; вероятно, она принесла больше пользы, чем вреда. Однако она была также медлительной, производила горы бумаги, считала своей главной целью создание новых бюрократических постов, забывая, что имеет дело с людьми. Эти качества теперь знакомы жителю любого цивилизованного государства. Тем не менее австрийской бюрократии, возможно, недоставало политических действий больше, чем обычно, и этот недостаток был тем более очевиден, поскольку большинство австрийских чиновников являлись способными и дальновидными людьми. Хартинг, один из ближайших соратников Меттерниха, выразил общее мнение, заявив, что «администрация заняла место правительства».

Органы управления государством существовали, но Франца не удалось убедить их использовать. Он упразднил, возродил и снова упразднил Государственный совет, который задумала в ходе реформ Мария Терезия; вместо этого учредил Конференцию министров, но не смог ее созвать. Некоторые чиновники продолжали реформаторские начинания Иосифа II; другие считали противостояние «якобинизму» своим единственным долгом. Некоторые из них продолжали подтачивать провинциальные и аристократические привилегии, начатые Марией Терезией, другие считали провинции и дворянство опорой империи. Кое-кто все еще думал, как и Иосиф II, что империя должна основываться на философии рационализма, другие хотели призвать римскую церковь. Наибольшее чиновничье рвение уходило на борьбу с «опасными мыслями». Империя Франца I являлась классическим примером полицейского государства. В нем существовала официальная, сухая и скучная пресса; переписка, даже переписка императорской семьи, контролировалась; для поездки из одной провинции в другую или из города в деревню требовался паспорт. Тем не менее, как и остальная часть системы, цензура служила скорее неудобством, чем тиранией. Хотя иностранные книги и газеты находились под запретом, образованные слои знали, что происходит в мире, и задолго до 1848 г. существовала четкая радикальная программа не на бумаге, а в людских умах.

Бюрократическая машина наиболее успешно действовала там, где она была сильнее всего оторвана от современных настроений. Австрия была последним сохранившимся примером плановой меркантилистской экономики; и этим больше, чем чем-либо другим, она бросала вызов либеральной доктрине. Венгрия с ее отдельным тарифом и отдельной системой налогообложения находилась вне этой экономики и до 1848 г. оставалась почти исключительно земледельческой; в остальной части империи промышленное развитие по-прежнему стимулировалось сверху. Старая Австрия перед своей смертью оставила Центральной Европе два наследства, ни одно из которых не могло быть произведено посредством laissez-faire⁹: австрийскую железнодорожную систему и порт Триест. Австрия опередила Пруссию в развитии железных дорог и на линии Земмеринга начала строить первую железную дорогу в Европе через гористую местность. Триест, проект, немыслимый до эпохи железных дорог, был намеренно построен по имперской инициативе, дабы предоставить Центральной Европе выход в Средиземное море и, таким образом, избежать зависимости от Дуная. Даже в Ломбардии-Венеции австрийское правление приносило экономическую выгоду. Налоги и военная служба были легче, чем раньше при Наполеоне или чем они стали впоследствии в национальной Италии; кроме того, австрийские чинов ники были честными – крайне необычное явление для итальянцев. Тем не менее эти достижения ничего не значили в политическом отношении. Австрийское правление часто действовало во благо крестьян, но они хранили молчание; это оскорбляло либеральные настроения образованного среднего класса и определяло политическую атмосферу того времени.

Многие из чиновников хотели получить более широкую поддержку, не ослабляя при этом своей системы; Меттерних был самым плодотворным, хотя и не самым энергичным из этих реформаторов. В 1821 г. ему было присвоено звание канцлера в награду за его успешную дипломатию, и это положение давало ему право действовать в качестве главного советника императора. Кроме того, он был сообразителен, поверхностно умен и, хотя сам не был способен построить общую политическую систему, имел в своем распоряжении Генца, талантливейшего политического писателя того времени. Франц не любил перемен, когда их предлагал Меттерних, как и когда их предлагал кто-то другой; и ни один из его проектов не был введен в действие. Дабы осуществить свои идеи, Меттерниху не хватало необходимой движущей силы, свойственной великому государственному деятелю; а обстоятельства Габсбургов являлись таковыми, что если бы он ею обладал, то был бы изгнан из общественной жизни. В политике он был теоретиком; и его схемы, интеллектуально хитроумные, угадывали все средства, с помощью которых позднейшие теоретики надеялись решить, т. е. обойти, «австрийскую проблему». Эта проблема была, в сущности, простой: Габсбургская монархия и национализм оказались несовместимы, настоящий мир между ними был невозможен.

Меттерних видел это яснее, чем многие его преемники, и, несомненно, яснее, чем благонамеренные теоретики начала XX в., которые приписывали крах Габсбургской монархии некой воображаемой «упущенной возможности». Меттерних исследовал все средства и отчаялся в них. Он попробовал применить репрессии и навсегда связал свое имя с ужасами Спилберга. Эти репрессии были половинчатыми: иначе и быть не могло, если бы только монархия не утратила цивилизованный характер, которым она действительно обладала. Меттерних практиковал также метод «австрийской миссии»: экономическое развитие, которое сделало бы массы благодарными правлению Габсбургов. Миссия имела искренние намерения, а результат оказался катастрофическим; каждый шаг к процветанию увеличивал национальную проблему сначала немцев, а затем и других народов. Экономическая программа ради своего эффекта должна была быть обращена к массам, а не предлагать процветание среднему классу. Габсбургам пришлось бы стать коммунистами, в чем обвиняли Меттерниха в Галиции в 1846 г. и Баха после 1848 г. Возможно, именно это имел в виду Меттерних, желая родиться на столетие позже. Как бы то ни было, ему пришлось пойти на конституционные уступки или, вернее, на обман: необходимо было умиротворить недовольство, не умаляя могущества императора. По словам его биографа, они предложили голодному человеку вместо еды картину с натюрмортом. Та же цель была позже у Франца-Иосифа; следовательно, предложения Меттерниха предвосхитили все конституционные изменения Австрии во второй половине XIX в. Состав и само название центрального парламента, состав провинциальных сеймов и отношения между парламентом и сеймами были впервые описаны в бесполезных меморандумах Меттерниха, лежавших забытыми в ящике стола императора. Меттерних был самым талантливым человеком, когда-либо занимавшимся «австрийской проблемой», но практический эффект от его действий оказался незначительным. Лучше всего понимая Габсбургскую монархию, он вскоре отчаялся в ней.

Австрия страдала от централизованной системы управления, которой не хватало руководства, и предложения Меттерниха выдвигали два разных, действительно конкурирующих средства: дать централизованной системе такое руководство и сделать ее менее централизованной. Меттерних видел, как централизованная система успешно действовала в наполеоновской империи, и во всех своих проектах стремился уловить секрет успехов Наполеона. Секрет этот был прост: иметь на месте императора гения. Это не было секретом. Но это нельзя было требовать от Франца или хотя бы признаваться Меттернихом; и поэтому необходимо было найти искусственное решение в Государственном совете Наполеона, который, по общему мнению, заложил общие принципы имперского правления. Меттерних настаивал на рейхсрате, или Имперском совете, более двадцати лет. Рейхсрат, объяснял Меттерних, должен не посягать на власть императора, а формализовать ее: он должен стать «выражением законодательной власти монарха». Его истинное намерение раскрылось, когда он описал это как «сдерживание правителя от всплеска сиюминутных порывов». Франц предпочел не иметь никаких ограничений и проигнорировал проект; ни один человек не отказался бы от власти без принуждения. Тем не менее слово «рейхсрат» было введено в оборот; и именно в качестве рейхсрата австрийский парламент заседал до 1918 г. Меттерних также был озадачен составом запланированного им совета. Он понимал, что такой состав не улучшит бюрократическую систему, если она будет состоять только из чиновников, и поэтому предложил влить в него свежую кровь. Кое-кто из этих людей были просто старой кровью – отставным чиновникам надлежало критиковать своих преемников. Часть была имперской кровью: эрцгерцогам надлежало поделиться своей мудростью – предложение, особенно нежелательное для Франца, который не любил всех своих родственников, кроме полоумных. Настоящим нововведением в плане Меттерниха стало предложение о том, чтобы провинциальные сеймы посылали делегатов в рейхсрат, который таким образом стал бы, хотя и выполняя строго совещательные функции, Генеральными штатами империи. Здесь также сохранилось влияние Меттерниха: рейхсрат избирался сеймами с 1861 по 1873 г. и по классовой системе «сословий» до 1907 г.

И тем не менее австрийский парламент получил бы развитие и без этих отголосков проекта Меттерниха. Его влияние имело особое значение в другой части его предложений – возрождении автономии провинций. Внимание к провинциям служило ядром консерватизма, которому Меттерних научился у Генца, и этот романтический антиякобинизм возродил загнивающие провинции и вдохновил их на волнения и беспорядки более поздних времен. Монархия и консерватизм не являлись историческими союзниками, тем более в Габсбургской империи. Габсбургские правители были разрушителями исторических институтов со времен битвы на Белой горе, а Иосиф II придал существующей империи якобитский характер. Традиционные институты сохранились в тех странах, где монархия потерпела крах, в Англии и Соединенных провинциях¹⁰, а не в странах, где она преуспела. Великая буря Французской революции сплотила старых врагов: аристократы, которые непрестанно бунтовали против своих королей, развили гротескную лояльность; короли романтизировали традиции, которые они изо всех сил старались разрушить. Во Франции Карл X потерял свой трон, пытаясь вернуть церкви и дворянству привилегии, которых лишили их его предки; в Пруссии Фридрих Вильгельм IV пытался возродить провинциальный патриотизм, который являлся слабостью Пруссии; и даже в Англии эпигоны Питта¹¹ защищали злоупотребления, которые Питт надеялся исправить. Повсюду монархия воспринималась как сентимент, а не как сила; и короли надеялись спастись от якобинства «историческим» камуфляжем. Они собирали традиции, как геологи собирают окаменелости, и пытались понять, осталось ли в них что-то живое.

Наибольшее увлечение этими историческими окаменелостями исходило не от тех, кто вырос среди них, а от чужеземцев, новообращенных, имитирующих уважение к чужим традициям. Историческое благоговение перед австрийскими провинциями и их сеймами было изобретено Меттернихом, рейнландцем, и Фридрихом фон Генцем, пруссаком. Сеймы на самом деле не обладали ни властью, ни значимостью: они представляли собой показные собрания искусственной габсбургской знати, торжественно рассматривавшие – без права отклонения – законы и предлагаемые налоги, которые выкладывали перед ними. Меттерних не вносил предложение наделить сеймы какой-либо властью или сделать их более представительными: он просто хотел, чтобы исторические шарады разыгрывались шире и чаще. Поэтому сеймы созывались более регулярно и возобновились в провинциях, где они исчерпали свои возможности и остались чисто декоративными. И все же этот политический антиквариат оставил глубокий след в истории Австрии. Агонизирующие провинции стали старыми бутылями, в которые наливали молодое вино национализма. Меттерних думал, что возрождением провинций он готовит «исторический» федерализм, который укрепит империю; на самом деле провинции превратились в поле битвы национальных амбиций и стали окончательным препятствием против сотрудничества между нациями. Надуманные традиции погубили Австрию; и зачинателем всего этого был Меттерних.

Его авантюрный, спекулятивный разум, глубоко убежденный в консерватизме, хотя и не имеющий подлинной подоплеки, повел Меттерниха по другому пути эксперимента, вопреки его политике возрождения провинций, хотя и вытекающему из нее. Копаясь в провинциальных неурядицах, Меттерних сделал неожиданное открытие: многие провинции не являлись изначально немецкими по своему характеру. Таким образом, историческое возрождение имело бы дополнительное преимущество в ослаблении опасности германского национализма. Меттерних покровительствовал чешскому литературному возрождению с его сильной исторической направленностью, которую можно было бы примирить с исторической единицей Богемии. Что еще более удивительно, он приветствовал антиисторическое движение за единый южнославянский язык, интеллектуальную концепцию, которая брала свое начало в наполеоновской Иллирии и, по сути, была столь же революционной, как идея национальной Италии. Главной притягательностью «иллирийцев» являлось то, что они предоставляли оружие против венгерских требований – оружие, которым Габсбурги никогда не обладали в избыточном количестве. Вне сомнения, Меттерних, западный немец, невежественный в славянских делах, полагал, что иллирийский язык мог быть переплетен с хорватской историей, поскольку чешское возрождение наложилось на историческую Богемию. В любом случае подобная литературная деятельность не должна была иметь каких-либо практических политических результатов; она представляла собой «культурный национализм», замену свободы, к которой так благосклонны абсолютные правители. Все тот же Меттерних, пропагандируя иллиризм и потворствуя популяризировавшему его поэту Гаю, бессознательно выступал против распадающихся исторических провинций и в пользу национального конструктивизма. На самом деле Меттерних, сам того не понимая, фактически предложил разделить империю по национальному признаку. Одной из его неудавшихся реформ было предложение разделить Центральную канцелярию на четыре департамента: Австрию, Италию, Иллирию и Богемию-Моравию-Галицию. Первые три из них представляли собой национальные объединения, поскольку «Австрия» означала германские земли. И даже четвертый должен был означать национальное объединение, поскольку оно следовало иллирийской аналогии и связывало чехов и поляков как «западных славян». Таким образом, учитывая существующие Венгерскую и Трансильванскую канцелярии, должно было быть шесть национальных объединений, каждое из которых использовало бы свой собственный язык. За исключением одного пункта, Галиции, Меттерних в этих схемах предвосхитил все будущие планы реконструкции Габсбургской монархии; и как многие планы на будущее, его планы также оказались бесполезными и не были приведены в действие. Судьбы Центральной Европы во времена Меттерниха и после него вершились борьбой классов и институтов, а не умными идеями.

Разница между бумажным планом и реальной политикой, между мнимым консерватизмом и настоящим положением дел была продемонстрирована в Венгрии, единственной провинции с живой историей. Франц считал Венгрию традиционным округом Габсбургов. Как бы он ни любил своего дядю Иосифа II, сопротивление венгров Иосифу II он не любил еще больше, он также желал покончить с венгерскими привилегиями. Во время французских войн это было невозможно. Пришлось созвать сейм, чтобы обеспечить выделение людей и денег, а в 1809 г. Франц вынужден был изображать из себя венгерского патриота, дабы противостоять призыву Наполеона к венгерскому восстанию. В 1811 г. Франц стремился приравнять венгерскую и имперскую валюту, обесценив венгерскую валюту до уровня Вены; сейм отклонил его требование, и он в гневе распустил его, решив никогда больше не созывать. Конституционное положение о созыве сейма каждые три года снова было нарушено, но, в отличие от Иосифа II, Франц не отменил автономное управление собраниями графства. Чтобы управлять Венгрией с помощью немецких чиновников среднего класса, требовался реформаторский энтузиазм, ненавистный Францу. Дела неизбежно зашли в тупик. Комитеты графств уклонялись от приказов, которые они получали из Венгерской канцелярии в Вене, и отказывались взимать налоги или поставлять солдат без постановления сейма. Они препятствовали королевским уполномоченным, которых время от времени присылали для сбора денег и найма людей, и в 1823 г., на пике сопротивления, графство Бач (ныне Сонта, Сербия) фактически уволило всех чиновников, дабы сделать работу уполномоченных невозможной. Меттерних всегда сожалел об этом конфликте с «историческим» элементом, и, кичась своим дипломатическим искусством, он заверил Франца, что сможет управлять венгерским сеймом. Сейм был созван в 1825 г. после победы венгерского сепаратизма над габсбургским централизмом.

Меттерних полагал, что венгерская знать удовлетворится сеймом на уровне других искусственных сеймов, историческим фарсом, в котором Меттерних играл главную роль. Побор никами имперских идей в Венгрии являлись немцы, городские торговцы, изначально завезенные в Венгрию монархией с преднамеренной целью. Их можно было привлечь на сторону Меттерниха программой фискальной реформы и реформой избирательного права, которые отменяли освобождение дворян от налогов и увеличивали представительства городов. Но это означало бы «либерализм», а так же ассоциацию с германским национализмом: Меттерних предпочитал покровительствовать исторической Венгрии, также как он покровительствовал исторической Богемии. Высшая венгерская аристократия тоже усмотрела угрозу либерализма и национализма, но вместо того, чтобы искать защиты у Габсбургов, она обрели безопасность, возглавив национальное движение, и таким образом завоевали поддержку как мелкой знати, так и немецких горожан. Пионером этих перемен стал Сеченьи, крупный землевладелец, который проник в секрет успеха вигов в Англии – он предложил годовой доход от своих поместий для основания Венгерской академии, что способствовало созданию современной Венгрии. Крупная аристократия сделалась патриотичной, и в то же время патриотизм стал национальным. Первые требования о «национальном» языке, мадьярском, вместо латыни прозвучали в 1825 г., а на сейме 1830 г. они стали более настойчивыми. Раньше Венгрия отличалась от остальной части империи только своими устаревшими привилегиями – отныне она появилась как отдельное национальное государство.

Венгерский сейм 1825 г. опроверг политические таланты Меттерниха и ослабил его влияние на императора. Меттерниха потрясла растущая неразбериха в австрийских финансах. Он был призван содействовать миру. Вместо этого он затеял войну с Россией в 1829 г. и в 1830 г. был вынужден объявить мобилизацию, что оказалось дорогостоящим мероприятием в этот тревожный период, который последовал за Июльской революцией во Франции. Успех в финансовых делах был достигнут соперником Меттерниха, Коловратом, богемским аристократом, призванным в центральное правительство в 1826 г. В Коловрате не было ничего от пафосного консерватизма Меттерниха; он был бюрократом в духе Иосифа II, ревниво оберегавшим провинции и презиравшим традиции. Его главный мотив был личным – неприязнь к «иностранцу» Меттерниху и его трате австрийских сил на европейские махинации. Изображая оппозицию Меттерниху, он выдавал себя то за либерала, то за богемского патриота. Обладая большим личным состоянием, он постоянно угрожал отставкой, дабы добиться своего; и Меттерних, прикованный к должности потребностью в деньгах, был беспомощным против него. В 1831 г. Коловрат привел в баланс счета Австрии, что стало уникальным событием в правление Франца, после чего он не терял своей уверенности в благосклонности императора. Франц не испытывал личной симпатии к Коловрату и хорошо ладил с Меттернихом, но Коловрат дал ему возможность игнорировать критику Меттернихом системы правления. Внутренние дела, в первую очередь назначение чиновников, стали сферой действия Коловрата. Меттерних ограничился направлением внешней политики.

В 1832 г. Меттерних еще раз попробовал применить свои политические таланты в Венгрии. Теперь до него дошло, что сейм не может удовлетвориться декоративными функциями, и понадеялся отвлечь его программой реформ, модернизировавших путаницу в венгерском законодательстве. Венгерское дворянство, обученное поколениями на собраниях графства, хорошо понимало реалии политики и сопротивлялось этой программе реформ сверху. Нижняя палата удерживалась от открытого неповиновения монаршей власти только уговорами магнатов, и никаких реформ проведено не было. Против этой беды Меттерних мог противопоставить внешнеполитический успех: договор с Россией 1833 г. Его отношения с Францем снова начали укрепляться, а в начале 1835 г. Франц пообещал создать Имперский совет, за который так часто ратовал Меттерних. Это обещание тоже не было выполнено. В феврале 1835 г. Франц I умер. На смертном одре он поставил свою подпись под двумя политическими завещаниями своему сыну, которые Меттерних составил задолго до этого. Одно возлагало на Фердинанда обязанность освободить церковь от контроля, наложенного на нее Иосифом II¹²; другое предписывало ему ничего не менять в основах государства, во всех внутренних делах советоваться с эрцгерцогом Людвигом (младшим братом Франца) и, прежде всего, полагаться на Меттерниха, «моего вернейшего слугу и друга». Коловрат не упоминался. Казалось, что Меттерних наконец освободился от своего соперника и мог осуществить программу конструктивного консерватизма, которую он давно отстаивал. Вернувшись в Канцелярию, он объявил о смерти Франца его врачам словами: «Фердинанд – император». Доктор, простак или подхалим, ответил: «А вы Ришелье».

Глава 4
Домартовский период

Со смертью Франца I наступило «домартовское междуцарствие», непонятный период¹³ ожидания, который по всеобщим ощущениям должен был закончиться «всемирным потопом». Новый император Фердинанд был слабоумным, рахитичным и страдал эпилепсией; его характер выразился в его единственной осмысленной реплике: «Я император и я хочу клецки!»¹⁴ Меттерних предвидел пагубность положения императора без императора, но не стал отговаривать Франца изменить порядок престолонаследия. Привлекательной альтернативы все равно не существовало: Франц Карл, младший брат, хотя на самом деле и не считался слабоумным, был почти так же непригоден к управлению государством и, кроме того, Меттерних утверждал, что изменение порядка наследования пошатнуло бы принцип наследственной монархии. Истинный мотив Меттерниха был более практическим, настоящей дипломатической уловкой: с неспособным к управлению императором Меттерних стал бы настоящим правителем Габсбургской монархии и, наконец, осуществил бы свою программу консервативной реформы. Однако ему не хватало самоуверенности Ришелье или Бисмарка, и даже сейчас ему приходилось прикрываться эрцгерцогом Людвигом, самым малозначительным из братьев Франца. В Доме Габсбургов имелось два члена – эрцгерцог Карл, великий военный организатор, и эрцгерцог Иоанн, убежденный либерал, но оба стремились к реформе, критикуя Меттерниха, и поэтому были отстранены от власти.

Назначение эрцгерцога Людвига было ходом дипломата, а не государственного деятеля, так как, если Меттерних действительно собирался реформировать монархию, он нуждался в поддержке сильного, решительного человека, а не ничтожества. Меттерних не понимал реальной политической ситуации: он искренне полагал, что единственный недостаток крылся в характере императора, и не допускал значимости ни мертвого веса бюрократии, ни подозрительности чистокровных австрийцев к его хитроумным «иностранным» планам. По сути дела, успешные интриги Меттерниха сделали Коловрата лидером патриотического австрийского сопротивления в придворных кругах. Сначала Коловрат игнорировал то, как его обошли стороной. Конфликт разгорелся в 1836 г. Меттерних уже осознал опасность германской позиции Австрии в Цольферайне¹⁵, основанном под руководством Пруссии в 1834 г., и намеревался изменить австрийский тариф, чтобы сделать возможным включение Австрии в Цольферайн. Для начала в 1836 г. он предложил снижение налогов на сахар, чем нанес удар по крупным поместьям, которые уже освоили прибыльность урожаев сахарной свеклы. Коловрат выразил протест и, удалившись в свое богемское поместье, пригрозил уйти в отставку. Это сыграло на руку Меттерниху. Он предложил эрцгерцогу Людвигу создать рейхсрат, или мнимый парламент, и конференцию министров, или мнимое правительство, и то и другое под председательством Меттерниха, т. е. конституционные органы без представительного характера, мечта истинного консерватора. Людвиг, довольный тем, что его освободили от ответственности, дал согласие.

Это были проекты на бумаге, без твердой поддержки со стороны какого-либо класса или партии; осуществленные с помощью одной придворной интриги, они могли быть уничтожены другой. Поражение Меттерниха было инициировано эрцгерцогом Иоанном, либеральным Габсбургом. Во время Наполеоновских войн эрцгерцог хотел, чтобы Австрия возглавила национальное сопротивление Германии; он покровительствовал тирольскому восстанию против баварского правления, навязанного Наполеоном. Эти действия поставили под угрозу дипломатию проволочек Меттерниха и вызвали неодобрение Франца. Иоанн, добавивший к своей репутации либерала женитьбу на дочери почтмейстера, на целое поколение был изгнан из двора. Он знал Меттерниха только как реакционера и друга мракобесной церкви и полагал, что удачный ход Меттерниха ознаменовал собой победу реакционной политики. Он прибыл ко двору впервые за двадцать пять лет и убедил Людвига в пагубных последствиях принятия планов Меттерниха; воспитанный аристократами, опасавшимися за свою прибыль от сахарной свеклы, он похвалил Коловрата как успешного финансиста и либерала. У Меттерниха за спиной не было никого; его единственным оружием служили его доводы, но три с половиной часа доводов не смогли поколебать противостояние Иоанна. Людвиг, измученный и сбитый с толку, отозвал свое одобрение, отправил в утиль рейхсрат и решил, что сам будет председательствовать на Конференции министров, снова ставшей формальностью, как во время правления Франца. Коловрат с триумфом вернулся за свой чиновничий стол.

Дипломатия Меттерниха, успешная в переговорах, потерпела неудачу в созидании. Ничего не изменилось, вернее, все изменилось в худшую сторону. Имперская власть пришла в действие: предварительное совещание Людвига, Меттерниха и Коловрата приняло решение насчет того, какие дела следовало передать правительству. Эта предварительная конференция снова повторила работу правительства, как это сделал Франц, но с еще большей задержкой. Коловрат и Меттерних ненавидели друг друга, а Людвиг ненавидел всякую деятельность. Поэтому большинство всегда выступало против действий, и работа была прекращена полностью. Мало того что администрация заняла место правительства, так еще она застопорила работу.

Меттерниху не удалось реформировать центральное правительство; его попытки оживить провинциальные настроения имели больший результат в «домартовский период», хотя и не такой, на который он рассчитывал. Как ни странно, Меттерних и Коловрат соперничали друг с другом за благосклонность провинций, особенно в Богемии. Коловрат, хотя и был централистом, не любил немцев и выставлял напоказ богемский патриотизм, тогда как Меттерних, будучи немцем, ненавидел централизм. Традиционные провинциальные обычаи были возрождены. Фердинанда короновали королем Венгрии в 1820 г., еще при жизни отца; он был коронован королем Богемии в 1836 г. и получил железную корону Ломбардии в 1838 г. – бесполезный маскарад австрийской Италии. Меттерних хотел изобрести новую псевдоисторическую церемонию и короновать Фердинанда императором Австрии в присутствии делегатов провинциальных сеймов. Это стало бы созданием новой традиции, слишком искусственной даже для домартовской Австрии.

Тем не менее провинциальные настроения бурлили даже в германских провинциях. Сеймы служили единственным средством выражения всеобщего недовольства разложением и вялостью центрального правительства; они стали органами либерализма, подобно тому как французские парламенты, собрания привилегированного легального класса, приобрели фальшивый вид либерализма перед Великой революцией. В 1840 г. Андриан, член Тирольского сейма, опубликовал книгу «Австрия и ее будущее», отразившую и пробудившую воззрения образованного административного класса; в своей работе он доказывал, что империя – это ничто, а провинции – все. Даже сейм Нижней Австрии, который собрался в Вене и состоял в основном из чиновников центрального правительства, отстаивал права провинций как жест против мертвой руки предварительной конференции. Это был абсурд. Провинциальные права могли иметь большую привлекательность для землевладельческой знати, которая надеялась таким образом управлять своими землями без вмешательства Вены. Немецким бюрократам было самоубийственно проповедовать провинциальные права, ибо это означало нападение на организацию, которая несла немецкую культуру и, таким образом, нанимала чиновников для работы в самых дальних пределах империи. О правах провинций можно было говорить в Праге, Любляне или даже в Инсбруке, но не в Вене. Немецкая бюрократия, безусловно, нуждалась в более широкой поддержке; эту поддержку она могла найти в немецкой буржуазии, а не в недовольной провинциальной знати, и, по сути, провинциальные энтузиасты в Нижнем австрийском сейме стали лидерами либерального централизма двадцать лет спустя.

Пробуждение сеймов имело большее значение там, где они могли быть связаны с национальными настроениями. В Богемии сейм, состоящий исключительно из крупных землевладельцев, играл на чешском патриотизме. В 1840 г. он претендовал на право отклонять, а также «рассматривать» предложения, выложенные перед ним; в 1846 г. сейм потребовал восстановления своих прав в том виде, в каком они существовали до битвы на Белой горе и Исправленного Ордонанса 1627 г. Наследники иностранцев, завезенных в Богемию габсбургским абсолютизмом, требовали, таким образом, права чехов, которых они вытеснили, – точно так же в XVIII в. английские владельцы ирландских земель выдавали себя за защитников независимости Ирландии. Эти богемские аристократы ничего не понимали в чешском национализме. Завидуя привилегиям своих венгерских кузенов, они полагали, что с помощью исторической чепухи тоже смогут избежать имперского чиновника и имперского сборщика налогов. Венгерский пример подстегнул и национальных интеллектуалов. Не имея других союзников, они связались с великой знатью сейма. Франтишек Палацки, чешский историк и политический деятель, учился в Венгрии и воображал, что богемское, как и венгерское, дворянство может приобрести национальный характер. Кроме того, Палацки усвоил в Венгрии благоговение перед титулами и неуверенность в себе, что необычно для чеха. Имперское правительство, хотя и отвергло «конституционное» требование сейма, было готово разыграть чешскую карту против Венгрии. Богемское представление использовалось для того, чтобы выставить Венгрию в нелепом виде. Если говорить более серьезно, правительство уже думало о славянах как о возможных союзниках против Венгрии, а не против Германии. Такое направление в политике Габсбургов существовало со времен Леопольда II, который воспользовался угрозой сербского восстания, чтобы привести Венгрию к компромиссу, и который основал кафедру чешского языка в Пражском университете в 1791 г., прослушав лекцию Добровского, первого чешского пионера, о солидарности славянских народов. Теперь, в 1840-х гг., богемская знать с ее немецкими именами и космополитическим воспитанием поощрялась к написанию памфлетов, воспевающих чешскую культуру, и даже к защите притязаний словаков в Венгрии.

Великим домартовским событием стала победа непримиримого мадьярского национализма в Венгрии, или, выражаясь конкретнее, поражение Сеченьи Кошутом¹⁶. Сеченьи пропагандировал национальный дух, дабы убедить крупную знать отказаться от освобождения от налогов. Символом его политики был мост через Дунай в Будапеште, построенный на первые налоги, взимаемые с дворянских земель. Разумеется, Сеченьи хотел, чтобы Венгрия превратилась в современное государство, но он хотел, чтобы оно стало таковым путем естественного роста и без выражения враждебности к имперскому правительству. Он мало сочувствовал неотесанному мелкому дворянству, погруженному в дела своих графств, его идеалом являлись виги, союз великих аристократов и городского среднего сословия, которые объединились против глупых деревенских помещиков-тори. Он инспирировал венгерскую программу Меттерниха домартов ского периода – административную и экономическую реформу во благо городов. Председатели графских собраний должны были стать государственными чиновниками; города должны были иметь в сейме равное представительство с графствами; венгерская тарифная преграда должна была исчезнуть; и Венгрия должна была быть включена в австрийскую железнодорожную систему. Эти реформы разорили бы мелкое дворянство, к тому же для их выполнения требовался сильный и напористый средний класс. Факты были против этого. В Венгрии проживало 600 000 дворян с их семьями, общее население городов – многие из которых представляли собой раздутые деревни – составляло 575 000 человек. Программа Сеченьи и Меттерниха была разумной, но нереальной.

И все-таки эта программа могла бы понемногу продвигаться вперед, если бы не появление Кошута, спасителя мелкого дворянства, джентри. Лайош Кошут вел активную политическую жизнь всего десять лет, и тем не менее он оставил более глубокий след в истории Центральной Европы, чем любой другой человек. Несмотря на то что он происходил из мелкого дворянства, у него не было земли; он был журналистом, которому нечего было терять в этих жестоких конфликтах. Будучи словаком по происхождению, взращенным немецкой матерью-лютеранкой, которая никогда не говорила по-венгерски, он был «обращенным» в мадьярство; его славянские корни придавали ему самоуверенность, чуждую венгерской осторожности и чувству реальности. Безземельный славянин, он хотел, чтобы его принимали как венгерского джентри, и его главное убеждение состояло в том, что мадьярский национализм, а не владение землей являлся истинной разделительной чертой. Он также изучал западноевропейскую политику; и это он на самом деле ввел термин «джентри» для обозначения неотесанной мелкой знати – и самого себя. Если Сеченьи выучился виггизму, то Кошут выучился национализму; и он увлек за собой джентри, заверив их, что это они, а не города являются сердцем мадьярской нации. Замшелый деревенский помещик, ненавидящий все чужеземные обычаи и живущий в мечтательном мире средневекового права, узнал, к своей радости, что его худшие предубеждения достойны похвалы и что это именно он сохранил Венгрию. Всегда выступавшие против верховенства крупной знати джентри теперь могли заставить эту самую знать следовать за собой. Великолепные писательские и ораторские способности Кошута были направлены на одну цель – пробудить национальное рвение. Уверенный в своих способностях, он не признавал ни силы исторической традиции, ни препятствий материальных фактов; он расценивал всякую уступку со стороны оппозиции как признак слабости и превосходил своих соперников тем, что повышал радикальные требования. Публикуемые им печатные издания главенствовали в Венгрии 1840-х; а в 1847 г. он был избран в сейм, хотя и был безземельным. Это воистину символизировало эволюцию мадьяр от сословия к нации. Кошут стал знаменитым героем Венгрии, а во времена радикализма и во всей Европе, хотя он не имел ничего общего с опасным, сознательным радикализмом своих современников. Скорее, он стал первым диктатором, пришедшим к власти путем проституции идеализма на службе национального энтузиазма.

Венгрия являлась мадьярским национальным государством, и эта простая догма привела Кошута к успеху. Он использовал ее как оружие даже в сфере экономики и победил критику Меттерниха в отношении венгерского тарифного барьера, выступая за «национальную экономику»; доктрина, предложенная Листом немецкому среднему классу, использовалась Кошутом для отвлечения немецких венгров от имперского правления и переманивания их на свою сторону. Тем не менее немцы являлись наименьшей из мадьярских проблем; они были горожанами и, за исключением саксонцев в Трансильвании, не имели корней в сельской местности. Но в остальных районах Венгрии мадьярского населения, отличного от не участвующих землевладельцев, не было, так что мадьяры являлись меньшинством в государстве, которое они объявили своим. Это стало основой венгерской политики на следующие сто лет: мадьяры проводили псевдолиберальную политику, которую можно было осуществить лишь нелиберальными методами. Они могли сохранить свое национальное положение, только установив искусственную монополию на всю общественную жизнь и воспрепятствовав культурному пробуждению других народов в Венгрии. Такая политика изначально не имела сознательной цели; она возникла из-за неизбежного отказа от латыни. Кошут превратил ее в оружие национального господства. В 1840 г. мадьярский язык был объявлен единственным официальным языком. Сейм 1844 г. ознаменовал полную победу Кошута: он полностью отменил латынь и учредил мадьярский язык в качестве единственного языка для законов, правительственных дел и, прежде всего, для народного образования. Закон о языке 1844 г. стал двойным ударом в пользу джентри. Он защищал их от навязывания имперских чиновников, говорящих и ведущих дела на немецком, и в то же время он преградил путь росту интеллигенции из крестьян. Венгрия не могла вечно оставаться экономически изолированной от мира; и, как только эта изоляция перестала существовать, поместья мелких дворян пришли в упадок. Кошут дал мелкому дворянству новое средство существования: монополию на государственную службу.

Доктрина Кошута не ограничивалась «малой Венгрией»; национальная Венгрия претендовала на роль наследницы святого Стефана, так же как французские революционеры объявляли себя наследниками святого Людовика, и претендовала на все «земли короны святого Стефана». Это требование угрожало автономии Трансильвании и Хорватии. Трансильвания являлась более легкой жертвой. Ее сейм с более чем обычными феодальными пережитками предоставил равное представительство мадьярам, секлерам (румынским венграм) и саксонским немцам; румыны, составлявшие большинство населения, не имели избирательных прав. Только саксонцы пытались сохранить независимую позицию, но даже они были поражены и напуганы демагогической кампанией Кошута: только сословная гордость не давала им обратиться к лишенному права голоса румынскому большинству. К 1848 г. мадьярское безумие охватило Трансильванию.

С Хорватией справиться оказалось сложнее. У нее имелся сейм, такой же старый, как венгерский, со своими собственными пережитками феодального права и с потускневшими традициями хорватской короны. Даже закон о языке 1844 г. допускал исключения для хорватов и позволял хорватским депутатам венгерского сейма продолжать использовать латынь в течение шести лет; затем им надлежало перейти на мадьярский. Хорватская знать всегда боролась вместе с Венгрией против политики Габсбургов. Выступая против мадьярского, они защищали не хорватский язык, а латинский. Они не хватались за национальный вопрос и ничего не знали о возрождении иллиризма¹⁷, который был единственной линией спасения Хорватии. Хорватская знать, выступавшая против мадьярского языка, впервые познакомилась с Гаем, пионером иллирийского языка¹⁸, в 1833 г. в Братиславе, на собрании венгерского сейма; и они, и он не знали о существовании друг друга в Загребе. Тем не менее хорватский язык зазвучал в хорватском сейме до конца 1830-х, а в 1847 г. хорватский сейм в своей последней латинской резолюции объявил его «хорватско-славянским языком». Таким образом, кошутская Венгрия и национальная Хорватия столкнулись лбами друг с другом.

Имперское правительство стало беспомощным свидетелем успеха Кошута. Меттерних со своей обычной проницательностью предвидел опасность деятельности Кошута и испробовал единственное оружие, известное политическому рационалисту XVIII в., – убеждения, тюремное заключение и подкуп. Все эти меры оказались половинчатыми и, как и все остальное в империи, неэффективными. Имперское правительство заявило о своей решимости защищать культурные права националистов в Венгрии. Столкнувшись с неуправляемым сеймом 1844 г., оно потеряло самообладание и скрепя сердце согласилось с законом о мадьярском языке, довольствуясь признанием немецкого языка в качестве языка переписки с имперскими властями. Это была единственная уступка империи, которая существовала триста лет и освободила Венгрию от турок. Тем не менее Меттерних понимал, что сословный либерализм даже в Венгрии был движением землевладельцев; габсбургские политики не забыли оружие Иосифа II – обращение к крестьянству. Будучи сами помещиками и консерваторами, они не спешили воспользоваться им. Оружие в руки им вложили события в Галиции. В 1846 г. польские патриоты – помещики и интеллигенция – подняли национальное восстание, преждевременный осколок революций 1848 г. Австрийские власти, охваченные паникой в связи с наступлением революции, которую они давно пророчили, и не располагая достаточными регулярными силами, призвали крестьян восстать против своих хозяев. В результате вспыхнула Жакерия. Поляки, устыдившись этой откровенной узкоклассовой природы своего национализма, позже утверждали, что крестьяне были «русинами», малороссами. На самом деле и национальное, и крестьянское восстание происходило в чисто польских районах, а крестьяне были поляками, у которых отсутствовало национальное самосознание. Восстание в Галиции было подавлено с неимоверной жестокостью и вместе с этим сотрясло аграрное устройство австрийской монархии. В период восстания имперским властям пришлось обещать отмену панщины (барщины), после восстания они уже не посмели снова применять ее. Таким образом, под воздействием аристократической фронды сеймов и национального фанатизма Кошута крестьянские массы пришли в движение, и тот, кто мог стать на место освободителя их от панщины, завоевал бы их благосклонность. Сцена для событий 1848 г. была установлена.

На международной арене также шла подготовка основы для будущего. Поддержка России служила единственной защитой, в которую Меттерних действительно верил; как и у многих других до и после, его скептицизм остановился на русской границе. Австро-российское соглашение 1833 г. сдерживало новый кризис на Ближнем Востоке между 1839 и 1841 гг. В самом деле для Меттерниха это был идеальный ближневосточный кризис, поскольку тревожным элементом была Франция, а не Россия; и эпицентр бури находился на Рейне, а также в Леванте. Это подтверждало его доктрину о том, что кризис на Ближнем Востоке распахнет двери революции в Европе. И конечно же, если бы не скрытая революционная угроза со стороны Франции, царь Николай не стал бы проводить столь безукоризненно консервативную политику, добросовестно сотрудничая с Австрией и Англией для сохранения целостности Турецкой империи. Тем не менее свидетельство слабости турок не ускользнуло от внимания Николая, а воспоминание о слабости русских в 1829 г. быстро угасало. На протяжении 1840-х гг. Россия все более открыто уклонялась от политики статус-кво на Ближнем Востоке и возвращалась к планам раздела, которые едва не привели к разрыву отношений между Австрией и Россией в 1829 г. Меттерниху пришлось искать новых союзников. Он не мог рассчитывать на поддержку Пруссии, равнодушной к ближневосточным делам. Англия держалась в стороне из-за смеси либерального сентиментализма и вполне обоснованных сомнений в силе Австрии. Осталась Франция, и Меттерних в последние годы своей жизни начал надеяться на союз с консервативными французскими элементами, дабы отстоять статус-кво сначала в Италии, а затем и на Ближнем Востоке. Неудавшееся франко-австрийское сотрудничество, которое оказалось столь губительным для Австрии во время Крымской войны, по своей сути, было комбинацией Меттерниха. Но этот союз не мог действовать без стабильного консервативного правительства во Франции; это было обеспечено позже Наполеоном III и оказалось за пределами навыков Гизо¹⁹ в 1847 г.

Таким образом, сомнения в стабильности Франции вынудили Меттерниха вернуться к зависимости от России, пусть и нежелательной. В течение тридцати лет Россия обещала поддержку против «революции». В 1847 г. опасность революции стала очевидна, и Меттерниху больше не нужно было ее преувеличивать. Восстание в Галиции послужило лишь первым ропотом польской бури; открыто восстала Ломбардия, и австрийские солдаты заперлись в казармах, опасаясь оскорблений на улицах. Венгрия под руководством Кошута вышла из-под контроля Вены; и даже либеральные клубы в Вене встречались на глазах у полиции. Революционная опасность являлась всеобщей, и именно по этой причине Россия не стала бы действовать против нее. Два царя, Александр и Николай, приняли доктрину о том, что Австрия является необходимостью Европы, однако они подразумевали необходимостью ее в качестве союзника, а не обузы. Если бы Россия выступила против революции, она навлекла бы на себя враждебность всех четырех «господствующих наций»: поляков, мадьяр, немцев и итальянцев, а за этой четверкой маячила тень нового Наполеона. Чтобы спасти Меттерниха, России понадобился бы очередной 1812 г. Вместо этого Россия отказалась от своего союза с державой, обладающей статус-кво, и, как и в 1939 г., отстранилась от европейских дел, выиграв время и пожертвовав принципами. Эта сделка была выгодной для России. И это стало концом Меттерниха. Он, который никогда не действовал в одиночку, теперь остался один против революции – без иностранных союзников или внутренней поддержки. Его соперники при дворе и даже члены императорской фамилии сваливали на него всю вину и поощряли уверенность в том, что с его падением все наладится. Вместо этого Меттерних обрушил вместе с собой и старую Австрию – возникла австрийская проблема, и сто лет европейского конфликта не смогли восстановить в Центральной Европе той стабильности, которая была нарушена 13 марта 1848 г.

Глава 5
Радикальный взрыв: революция 1848 г

В 1848 г. доктрина о правах человека ворвалось в Габсбургскую империю. Династической идее был брошен вызов, после которого она никогда не смогла восстановить бессознательное спокойствие прошлого. «Австрийская идея» стала такой же идеей, как любая другая, конкурируя за поддержку интеллектуальной прослойки общества; и династия выжила не благодаря своей прочности, а с помощью маневрирования силами соперничающих наций и классов. 1848 г. ознаменовал собой переход от бессознательного образа жизни к осознанным поискам такового; и, несмотря на победу габсбургской армии, решающим фактором в австрийской политике оставался интеллект.

Революция произошла в империи преобладающе сельского характера, и единственной непреодолимой ее силой было желание крестьян избавиться от барщины и других феодальных повинностей. Этот стихийный переворот имел мало общего с радикальной программой городской интеллигенции, но и не был полностью от нее оторван. Крестьяне тоже осознавали себя людьми, несмотря на мадьярские поговорки об обратном; они, во всяком случае, чувствовали национальные различия, отделявшие их от господ, особенно когда они усиливались религиозными различиями, и поэтому в первые дни революции приняли радикалов как своих лидеров. Отсюда и кажущийся зрелый характер национальных программ, предвосхитивших политические требования XX в. Довольно любопытно, что восстание крестьян против барщины сделало революционерами и их господ или, по крайней мере, колеблющихся сторонников имперской власти. Венгерское джентри, перед которым возникла угроза собственному существованию, стало поистине революционным классом. Это придало венгерской революции, а затем и венгерской истории уникальный характер. Даже великие магнаты пошатнулись в своей лояльности, как только неявная сделка между ними и Габсбургами была нарушена: император не подавил крестьян, и магнатам пришлось искать других союзников. Их фронда стала если не опасной, то, во всяком случае, более настойчивой: сначала настойчиво реакционной, потом экспериментирующей с национализмом.

Крестьянское недовольство, хотя и всеобщее, являлось бессознательным: его необходимо было поджечь городской искрой. В 1848 г. революция вспыхнула повсюду, где был город с населением более 100 000 жителей. Таким образом, в австрийской Италии произошли две серьезные революции, в Милане и Венеции. К северу от Альп таких австрийских городов имелось всего три – Вена, Будапешт и Прага. Из них только Вена с населением более 400 000 человек считалась городом современного масштаба и обладала современным характером. С 1815 г. ее население почти удвоилось, в основном за счет иммигрантов из сельской местности. И эта неотесанная масса бедняков была недостаточно занята в промышленности. Вопреки распространенному мнению, революции 1848 г. были вызваны не промышленной революцией, а ее отсутствием. Города росли быстрее, чем отрасли промышленности, обеспечивающие рабочие места и товары, и, как следствие, их рост привел к снижению уровня городской жизни. Промышленное развитие, как показала более поздняя история XIX в., служило средством от социального недовольства, а не его причиной; и Вена никогда не была настроена так революционно, как тогда, когда она была наименее индустриализированной. В Вене образца 1848 г. существовал «пролетариат» из безземельных рабочих, но еще не хватало капиталистов, которые могли бы предоставить им работу. Пролетариат создал революционную армию, более сплоченную, чем крестьянство; у революционеров тоже не имелось своих вождей, и они нашли их – верный признак экономической и политической отсталости – в студентах университета. И здесь Вена оказалась уникальной: другого полноценного университета в Австрийской империи не существовало. Студенты университета стали полевыми офицерами революции, но им не хватало зрелости, дабы обеспечить надежное лидерство, которое они не могли найти среди своих профессоров. Кроме того, за исключением студентов-медиков, все они были бюрократами в процессе становления и рано или поздно почувствовали бы тягу к обычной жизни.

Ни в Праге, ни в Будапеште не ощущалось революционного характера Вены. По сравнению с ней оба города были небольшими – Прага насчитывала чуть более 100 000 жителей, Будапешт чуть меньше. Ни один из них не рос современными темпами – в 1815 г. в обоих городах проживало немногим более 60 000 жителей. Таким образом, здесь по-прежнему преобладали старожилы, а это были немцы – две трети населения в Будапеште и почти такая же доля в Праге. С другой стороны, студенты университетов в Будапеште были в основном мадьярами; чешские студенты играли в нем второстепенную роль. Пражская революция оказалась в руках студентов и, не имея реальной силы, потерпела первое поражение 1848 г. На самом деле Прага, несмотря на свои размеры, стояла на одном уровне с маленькими городками с населением в несколько тысяч человек, давшими названия революционным программам 1848 г. Так просвещенный чешский школьный учитель, православный сербский священник и лютеранский словацкий пастор создали нации, слепив их из земли. Так, словацкая нация появилась в обманчивой зрелости в Липтовски-Микулаше (город в Северной Сербии) 10 мая 1848 г., сербская нация – в Карловцах 13 мая и румынская – в Блаже 15 мая.

Австрийская революция, как и немецкая, была вызвана парижской революцией 24 февраля; этот пример подтолкнул прогрессивные умы к подражанию. В Будапеште группа студентов-радикалов, не сдерживаемая сеймом, который до сих пор собирался в Братиславе, стала хозяевами улиц с революционной программой до конца февраля. Они требовали демократической конституции со всеобщим избирательным правом, безвозмездной отмены барщины и равноправия всех национальностей. Эта программа, хотя она и бросила вызов династии, также бросила более прямой вызов джентри: экономически – напав на барщину, политически – напав на их избирательное право; именно такого рода программа в других странах подтолкнула либералов, владеющих собственностью, на сторону «порядка». Кошут, единственный в Европе, убедил своих последователей перебороть радикалов вместо того, чтобы искать династическую защиту от них; он заглушил демократические возмущения против джентри, подняв национальный протест как против Габсбургов, так и против националистов. Если джентри не возьмет на себя инициативу, радикальные интеллектуалы увлекут за собой крестьянство; и с этим доводом Кошут провел «мартовские законы» через сейм в Братиславе.

Мартовские законы, создавшие современную Венгрию, имели три аспекта: конституционный, либеральный и национальный. Их основной целью было сохранить джентри; эта цель являлась скрытой, но наиболее успешной. Личная уния²⁰ была заменена Прагматической санкцией: Венгерская канцелярия была упразднена; палатин, или вице-король, в Будапеште должен был осуществлять все прерогативы короля-императора без ссылки на Вену; венгерский министр должен был быть прикреплен к императорскому двору в качестве своего рода Верховного комиссара; должна была существовать отдельная венгерская армия, а также бюджет и внешняя политика. Короче говоря, Венгрия приобрела статус доминиона. Вместо феодального сейма в Братиславе должен был быть парламент в Будапеште, избираемый на основе единого, хотя и ограниченного избирательного права, и подотчетное ему конституционное правительство; знать лишилась освобождения от налогов, а города получили представительство в парламенте. Мадьярская речь служила важным условием для избрания, и это мадьярское национальное государство должно было включать все «земли короны святого Стефана». Трансильвания и Хорватия включались в состав единого Венгерского государства – их сеймы и губернаторы упразднялись. Двум сеймам предстояло встретиться в последний раз, чтобы утвердить их отмену, поскольку события обернулись совсем другими последствиями. За этими ослепительными достижениями национального освобождения скрывались два существенных отклонения от радикальных предложений: хотя барщина отменялась, компенсация должна была выплачиваться государством; и благодаря ограниченному имущественному цензу джентри сохранили право голоса и управление страной. Дворянство, которое не владело землей, сохраняло свои права только при жизни; еще более велика оказалась победа среднего дворянства – ядра «исторической Венгрии».

События в Венгрии, как это часто бывает, вызвали подражание в Богемии. Радикальные круги пражских интеллектуалов сформулировали свою программу 11 марта; Богемский сейм, которому не хватало Кошута или джентри, остался в стороне и не пытался конкурировать. На митинге 11 марта в концертном зале кафе (Вацлавские бани) присутствовали чехи и немцы, обе стороны были политически неопытные. Их первоначальные требования касались обычных либеральных «свобод» – свободы дискуссий, отмена цензуры и тому подобного. В последний момент чешский политик Браунер добавил со своей больничной койки требования, относящиеся напрямую к состоянию Богемии: отмены барщины; равенства чешского и немецкого языков в школах и в администрации; Силезия, Моравия и Богемия – «земли короны святого Вацлава» – должны были иметь общую центральную канцелярию и парламент по общим делам, собираясь поочередно в Праге и Брно. Таким образом, порыв больного человека запустил национальный вопрос в Богемии и его совпадение с историческими притязаниями. Таким образом, эти два лейтмотива должны были превалировать в судьбах Богемии, а значит, и в судьбах всей Центральной Европы, с того самого вечера 11 марта 1848 г., пока они не получили окончательного решения в 1945 г. с изгнанием немцев со всех исторических земель святого Вацлава.

Последней, самой серьезной, стала революция в Вене. Здесь находились оставшиеся силы династии, и революция обернулась борьбой за власть, а не крахом. Политическое общество в Вене, более космополитичное и более опытное в вопросах управления, было слишком зрелым, чтобы следовать незрелой радикальной программе. Революция в зрелой нации, как показывает конституция как Второй, так и Третьей республики во Франции, стремится избежать революционного исхода, а Вена находилась на полпути к зрелости. Имперское правительство пыталось торговаться и лавировать с революцией, как оно лавировало и торговалось прежде со многими другими врагами. 12 марта Меттерних совершил свой последний государственный акт: он предложил созвать делегатов провинциальных сеймов на Генеральные штаты, т. е. попытаться сплотить дворянство в защиту своих привилегий и императора. Эта программа устарела: крупная знать не имела сил сопротивляться революции и, кроме того, видя, что барщине пришел конец, возложила вину на имперское правительство. Вместо того чтобы возглавить дворянство, Меттерних был отстранен, чтобы заручиться поддержкой знати и процветающего среднего класса. Лидером этой «имперской и королевской» революции была эрцгерцогиня София, жена брата императора Франца Карла и мать Франца-Иосифа. За ней стояли все, кто завидовал Меттерниху, в первую очередь, ограниченная, антиклерикальная группа, по мнению которой Меттерних слишком усердствовал в просветительстве и реформаторстве. Сейм Нижней Австрии, на который полагался Меттерних, должен был использоваться как средство давления на него.

Венская революция 13 марта началась как дворцовый заговор; вскоре стало ясно, насколько безрассудно призывать массы к участию в придворной игре. Вена уже была возбуждена радикальными венгерскими волнениями в Братиславе, всего в сорока милях от нее; а 3 марта сам Кошут открыто приехал в Вену, дабы подстрекать толпы к революции. Сейм Нижней Австрии собрался 13 марта и, как и планировалось, потребовал отставки Меттерниха. Вопреки плану это требование подхватили улицы, и вспыхнула настоящая революция. Уличных боев удалось избежать только благодаря нервному срыву правительства; если бы оно попыталось оказать сопротивление, остов Габсбургской монархии был бы уничтожен. Меттерниха отправили в отставку, и старая Австрия пала вместе с ним. В Вене бразды правления перешли от существующей власти к студенческому комитету, который сам по себе являлся единственной защитой от пролетарских «эксцессов». По системе Меттерниха был нанесен последний удар. 18 марта Ломбардия, узнав о падении Меттерниха и убедившись, что революция в безопасности, подняла мятеж и обратилась за помощью к королю Сардинии; это, в свою очередь, привело к расколу в Венеции и установлению Венецианской республики. Итальянская миссия Австрии была завершена, и ее армия бросила вызов даже в самом центре ее сосредоточения.

Падение Меттерниха исчерпало программу «имперской» революции. Был назначен ответственный премьер-министр, но не уточнялось, перед кем он был ответственен, и первым премьер-министром стал Коловрат, наконец – хотя и на несколько дней – сменивший Меттерниха. Новым министром иностранных дел был Фикельмон, которого Меттерних давно назначил своим преемником. Генеральное собрание сословий, «с усиленным представительством средних классов», было обещано 15 марта на какое-то неопределенное время, а «центральный комитет сословий» заседал в Вене с 10 по 17 апреля. Эти бесполезные перетасовки не могли утихомирить волнения в Вене: каждый день происходили новые беспорядки и предъявлялись новые требования, за которыми следовали новые изгнания отдельных лиц и новые уступки. Коловрат исчез со сцены через несколько дней; Фикельмон продержался до 5 мая, когда его сместили с должности во время студенческой демонстрации. Затем, на протяжении мая, ответственность лежала на Пиллесдорфе, пожилом чиновнике, который еще в домартовский период приобрел незаслуженную репутацию либерала. С развалом политической системы императорская семья пыталась просто удержаться на плаву; как ранее во время кризиса Наполеоновских войн или позже во время последнего кризиса 1918 г., она признала бы кого угодно и что угодно, если бы только это могло обеспечить ответное признание. Новое восстание 25 апреля привело к публикации парламентской конституции для всей империи, наспех составленной по бельгийскому образцу. Это не удовлетворило венских радикалов, которые хотели создать собственную конституцию. 15 мая, после новых демонстраций, конституция от 25 апреля была отозвана и обещано Конституционное собрание, избираемое всеобщим голосованием. Через два дня, 17 мая, императорский двор бежал из Вены в Инсбрук. Этот разрыв с революцией отбросил умеренных либералов обратно в объятия радикалов, и 26 мая венская революция достигла наибольшего своего успеха: был создан Комитет общественной безопасности, отчасти для руководства революцией, но скорее для надзора за деятельностью оставшихся министров.

Как венским немцам, так и другим господствующим нациям двор шел на беспорядочные уступки. В Италии Радецкому, главнокомандующему, было приказано не сопротивляться восстаниям или последовавшему за этим вторжению на Сардинию; в Ломбардию направили посланника, чтобы установить самоуправление; и, когда эта затея не удалась, австрийское правительство предложило в середине мая уступить Ломбардию Сардинии и предоставить автономию Венеции. Это предложение также было отвергнуто: итальянцы потребовали от Австрии сдачи всей ее итальянской территории, и Англия, к которой обратилась Австрия, не желала становиться посредником, если Венеция или хотя бы какая-то ее часть не будет включена в предложение о независимости. Габсбургскую Италию невозможно было спасти переговорами; Радецкий, проигнорировав приказ из Вены, готовился вернуть ее силой, а имперское правительство, проигнорировав, в свою очередь, его неповиновение, проявило при посылке подкреплений изолированную активность. Действия Радецкого одобрило не только правительство; итальянские притязания на Триест и Тироль обострили чувства австрийского патриотизма даже у самых радикально настроенных, и революционные студенты покинули баррикады, которые они возводили против имперских войск, для службы в имперской армии в Италии.

Между радикалами в Вене и Венгрии такого конфликта не возникло. Эрцгерцог Стефан, палатин Венгрии, сдался революции, не дожидаясь одобрения короля-императора, и передал свою власть ответственному правительству во главе с радикальным магнатом Баттяни; Кошут стал министром финансов и творцом политического курса. При дворе невнятно выразили неодобрение, но уступили; и 11 апреля «мартовские законы» были конституционно подтверждены Фердинандом. Таким образом, революция в Венгрии была узаконена; Габсбургская империя разделилась на две части, и Венгрия, бывшая до сих пор габсбургской провинцией, хотя и привилегированной, стала отдельным государством. Императорский двор, без сомнения, намеревался отказаться от своих уступок, и многие, даже венгерские политики, сочли, что победа далась им слишком тяжело. Деак, один из либеральных политических деятелей, таким образом объяснял свою поддержку программе Кошута: «Пьяного нет смысла убеждать, а сейм в настоящее время пьян». Летом 1848 г. Деак фактически отошел от политической деятельности, убежденный, что экстремизм Кошута ведет Венгрию к гибели и что с Габсбургами необходимо пойти на компромисс. Тем не менее, когда пришло время для этого компромисса, его необходимо было осуществить на основе мартовских законов, а не на основе Прагматической санкции. Венгрия, а не династия, похоже, должна была пойти на уступки. Условия соглашения могли быть изменены, но после 11 апреля 1848 г. существование Венгрии не могло быть поставлено под сомнение.

Эти уступки, хотя и носили беспорядочный характер, следовали определенному образцу: если не считать обострения немецких провинциальных настроений по отношению к Тиролю, императорский двор и революционеры в равной степени согласились на перестройку империи Габсбургов в соответствии с пожеланиями «господствующих наций». Венские либералы полагали, что империя – это Германское государство, которое будет играть главную роль в новой либеральной Германии, и настаивали на выборах в германское Национальное собрание во Франкфурте так же упорно, как и в Конституционное собрание в Австрии. Неудавшаяся конституция от 25 апреля, в которой провинции упоминались только как органы для доведения местных неурядиц до сведения центрального правительства, служила незрелым выражением этой германской точки зрения. Еще ярче это проявилось в предложениях «Центрального комитета сословий», заседавшего с 10 по 17 апреля и готовившего Генеральные штаты, которые так и не собрались. В комитете участвовали только члены сеймов немецких провинций – высшие бюрократы Вены и просвещенная немецкая знать, возглавившая кампанию против Меттерниха, – короче говоря, самые умеренные и сведущие австрийцы своего времени. Эти немцы признали притязания других исторических наций: Венгрии, по их мнению, надлежало объединиться с империей только посредством личной связи; Ломбардию-Венецию надлежало передать итальянскому национальному государству; Галиции надлежало получить автономию, в преддверии восстановления Польши. Остальная часть империи должна была стать унитарным немецким государством, членом Германской конфедерации, скрепленным немецкой культурой. Эта программа предполагала закат династии, и немцы бюрократического сословия отступили от нее, когда династия вновь ожила. Тем не менее они выявили точку зрения, общую для всех немцев монархии, – если бы династия пала, они пошли бы за великогерманским национализмом, а не вступили бы в федерацию с неисторическими народами. Единственная разница между различными группами немцев заключалась во времени: радикалы выступили против династии в 1848 г., а основная масса немцев считала, что в ней еще теплится жизнь.

Между германским и венгерским радикализмом существовало полное соответствие. Кошут переоценил силу мадьяр, тем не менее даже он понял, что мадьяры могут оставаться самостоятельными только в союзе с германским национализмом, и предложил немцам покровительство и союз. В германское Национальное собрание во Франкфурте были направлены два венгерских эмиссара: они просили немцев не давать согласия на создание славянских государств в составе Австрийской империи и предоставляли Германии свою гарантию целостности Германской конфедерации против чешского или словенского сепаратизма. Будучи тщеславными и самонадеянными, Кошут и венгерские радикалы полагали, что великий германский национализм может быть направлен против династии и славянских народов, и все же не пойдет дальше границы с Венгрией. Кошуту хотелось бы также поддержать претензии итальянцев и поляков. Обстоятельства заставили проявить дипломатическую осторожность. Даже у Кошута хватило ума не провоцировать умышленно русскую интервенцию и поэтому в первую очередь не упоминать Галицию. Более того, национальная Венгрия ринулась прямо в войну с хорватами и надеялась стравить с ними имперское правительство. Оно неохотно поддержало войну в Италии «при условии, что австрийское правительство будет сотрудничать в подавлении Хорватии и в конце войны удовлетворит все обоснованные национальные требования итальянцев». Фактически имперскому правительству позволялось выжить только в том случае, если оно станет инструментом господствующей нации.

Но у династии имелись другие намерения. В первые недели своего падения она, уступая все немцам и мадьярам, противоречила этой программе уступками чехам и хорватам. Сначала у них не имелось каких-либо замыслов, они возникли из чистой слабости; к началу мая имперский двор понял, что наткнулся на новое дипломатическое оружие, и бегство в Инсбрук развязало ему руки. Инсбрук, центр провинциальных, а не национальных настроений, был нейтральной территорией, где двор мог удерживаться в равновесии между господствующими и подвластными нациями. Уже в марте имперское правительство предоставило Хорватии положение, полностью противоречащее венгерским «мартовским законам». Венгрия объявила Хорватию упраздненной; в ответ хорватский сейм прекратил всякую связь с Венгрией. Оба действия были одобрены королем-императором. Более того, прежде чем поставить Хорватию под управление Будапешта, император назначил хорватского патриота Елачича военным губернатором Хорватии. Венгерскому правительству потребовалось три месяца протестов, чтобы добиться его отставки 10 июня; и даже после этого он продолжал пользоваться тайным имперским одобрением. Его восстановление на посту 4 сентября, вне всяких сомнений, послужило открытым объявлением войны с Венгрией. Будучи землевладельцем и имперским военачальником, Елачич отличался от мелкой хорватской знати только способностями и силой характера. Сам он склонялся к консервативной программе династической лояльности и хорватским «историческим» правам; но в вихре 1848 г. он не отверг союзников и принялся за национальную программу единого южнославянского государства в составе империи Габсбургов. Гай, проповедник иллиризма, и Елачич, габсбургский полководец, действовали вместе, составляя странное партнерство. Дворяне хорватского сейма заявили: «Мы едины с сербским народом». Елачич говорил о сербах как о «наших братьях по роду и крови»; и он приветствовал сербское национальное восстание, провозгласившее 13 мая отдельную сербскую Воеводину в Карловцах. На самом деле поведение Елачича походило на поведение немецкого среднего класса: лишенный имперской милости, он стал южнославянским националистом; вернув себе имперскую благосклонность, он отбросил национальный принцип и вернулся к «историческим» притязаниям.

В Трансильвании двору, хотя и с сожалением, пришлось признать победу мадьяр. 15 мая Румынское национальное собрание в Блаже потребовало, чтобы вопрос о союзе с Венгрией не рассматривался до тех пор, пока румыны не будут представлены в сейме. Это требование было проигнорировано, и сейм, собравшись по старому избирательному праву в Клуже, 30 мая проголосовал за прекращение своего существования. Румынская делегация при дворе в Инсбруке столкнулась с этим законодательным актом объединения и заявила, что должна вести переговоры с венгерским правительством.

Противоречия имперской политики достигли своего апогея в Богемии. Первая богемская петиция от 11 марта была невероятно смягчена падением власти в Вене; пражские интеллектуалы больше не довольствовались автономным богемским управлением и личными «свободами». Они тоже хотели иметь свои «мартовские законы». Второе собрание 29 марта в Праге было чисто чешским: подстрекаемые венгерским примером, чехи требовали единства и независимости «земель святого Вацлава» – Богемии, Моравии и Силезии – под управлением единого парламента и ответственного правительства. Аналогия с Венгрией формально казалась полной, однако реальность резко отличалась. Венгры революционизировали историческую конституцию; горстка чехов обратилась к традиции, закончившей свое существование в 1620 г. Венгрия никогда не теряла контроль над своей местной администрацией, осуществляемый через собрания графств; Богемия находилась под управлением имперских представителей со времен Марии Терезии и была неотъемлемой частью унитарного государства, созданного Марией Терезией и Иосифом II. Это признавали даже чехи, ибо, в то время как Венгрия допускала только личную унию, чехи были готовы принять Генеральные штаты Австрийской империи для ведения общих дел, как только им предоставили бы независимое правительство.

Между Венгрией и Богемией имелось еще более существенное различие. Мадьяры, хотя и составляли меньшинство населения Венгрии, включали в себя всех образованных и имеющих собственность жителей, кроме немецкой буржуазии, но даже и она стремительно «мадьяризировалась». Мадьярское национальное государство было создано на «земле святого Стефана» за счет хорватов, словаков, сербов и румын – хорваты воспринимались отдаленной приграничной нацией, и остальные не имели политического голоса. Чехи, напротив, составлявшие большинство в Богемии, сами только пробуждались от своей культурной бессознательности и бросали вызов немцам – полностью осознавшей себя исторической нации. Не довольствуясь культурной борьбой в Богемии, пражские чехи требовали себе также Силезии и Моравии. Силезия была преимущественно немецкой; и, хотя чехи составляли большинство в Моравии, у них не имелось своего культурного центра, и поэтому политически они оставались под германским управлением. Силезию и Моравию можно было подчинить Праге только силой, но у чехов ее не было. Мадьяры завоевали границы земель святого Стефана собственными силами против имперского желания; чехи же использовали имперские силы для завоевания ими границ земель святого Вацлава. Это требование оказалось чрезмерным даже для крайне ослабевшего имперского правительства. В имперском ответе от 18 апреля чешский и немецкий языки признавались равными в качестве официальных языков и обещалось создание ответственного правительства в Праге; союз Богемии, Силезии и Моравии оставлялся для рассмотрения на предстоящем имперском парламенте.

Богемские немцы являлись лишь малой частью чешской проблемы. Чехи жили в тени немецкого национализма и, в отличие от всех славянских народов, имели только немцев в качестве соперников. Национальная Германия также претендовала на историческое наследие – наследие Священной Римской империи, в состав которой входила Богемия; и все немецкие националисты надеялись, что Богемия станет частью нового Германского национального государства. На подготовительном парламенте во Франкфурте присутствовали только два австрийца; и комитет пятидесяти, созданный для подготовки германского Национального собрания, пожелал увеличить число своих австрийских членов. Одним из шести австрийских представителей, приглашенных комитетом, был Палацки, и его письмо²¹ от 11 апреля впервые заявило о притязаниях чешской нации на существование. Большая часть письма посвящалась историческим спорам, столь же бесплодным, как и исторические аргументы немцев. Суть его, однако, заключалась во фразе: «Я богемец славянской национальности». Таким образом, Палацки не мог участвовать в делах национальной Германии. Однако он не требовал независимого чешского национального государства и отверг идею российской вселенской монархии, о которой уже мечтали некоторые панславянские мистики. Палацки нашел третье решение, ни русское, ни германское: Австрийская империя должна быть преобразована в федерацию народов, где все национальности должны жить свободно под покровительством габсбургской власти. Это была программа австрославизма²²; и с того момента, как ее запустил Палацки, она являлась главной проблемой в судьбах Габсбургов и даже Европы. Обеспечить существование Центральной Европы, которая не подчинялась бы ни русскому, ни немецкому национализму, стало последней и наименее реальной из габсбургских «миссий».

Австрославизм был программой, робко составленной человеком, который всем сердцем служил своему народу, но все же не верил в его силу: династию попросили дать славянам свободу, которую они не могли взять сами, поскольку были слишком слабы. Палацки так старался не вызвать возмущение у немцев, что 8 мая отказался стать имперским министром просвещения, – его назначение «было бы истолковано как декларация в пользу славян». И все же династия вступила бы в славянский союз только в том случае, если славяне обладали силой, которую могли бы предъявить: император не был благонамеренным учителем, который мог посвятить себя идеалистической «миссии». Но будь у славян сила, которую они могли бы предъявить, они не поддержали бы династию, а потребовали свободу для себя. В этом и состоял изъян австрославизма: династия соглашалась на союз только тогда, когда славянские народы больше в ней не нуждались.

В 1848 г. династия, с начала и до конца, не относилась серьезно к идее сотрудничества с подвластными народами; она приветствовала их как элемент, который можно было стравить с мадьярами и немцами, не заботясь об их окончательной судьбе. По мере того как разрыв между двором и Веной ширился, благосклонность двора к чехам росла. 29 мая Лео Тун, губернатор Богемии, ответил на создание Комитета общественного спасения в Вене отказом подчиняться приказам венского правительства и созданием в Праге своего рода временного правительства чехов и умеренных немцев. Правительство в Вене осудило этот сепаратизм; двор в Инсбруке приветствовал богемскую делегацию и согласился, что богемский сейм должен собраться до открытия имперского Конституционного собрания. Если бы этот сейм удалось собрать, Богемия отказалась бы посылать своих представителей в венский парламент и вела бы с ним переговоры как равноправный орган по аналогии с Венгрией.