Kitobni o'qish: «Человек с предрассудками. Загадки дуэли А. С. Пушкина»

© Галкин А. Б., 2017

© ООО «Проспект», 2017

Человек с предрассудками
Преддуэльная история Пушкина: документальная повесть в трех загадках и ста гипотезах

Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя. Как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал.

/А. С. Пушкин/

Что мы знаем о дуэли Пушкина с Дантесом? Кажется, все. Тысячи литературоведов, писателей и просто энтузиастов, обожателей Пушкина, разобрали ее по косточкам. На самом деле преддуэльная история Пушкина полна странных и неразрешимых загадок. Одна из главных загадок:

Загадка № 1
Почему Пушкин считал автором анонимного пасквиля барона Геккерна-старшего?

Все исследователи дуэли Пушкина отвечали на вопрос об авторе «диплома» по-своему. Расследование начали уже современники Пушкина. Анонимный пасквиль получили семеро адресатов: Пушкин, Вяземские, Карамзины, М. Ю. Виельгорский, В. С. Соллогуб, братья Россеты и Е. М. Хитрово. Конверт был вложен в конверт. Во втором конверте было письмо. На нем было написано размашистым почерком: А. С. Пушкину.

Текст пасквиля таков: «Les Grand-Croix, Commandeurs et Chevaliers du Sérénissime Ordre des Cocus réunies en grand Chapitre, sous la présidense du vénérable grand-Maître de ľOrdre, S.E.D.L. Narychkine, ont nommé à ľunanimite Mr. Alexandre Pouchkine coadjuteur du grand Maitre de ĽOrdre des Cocus et historiographe de ľOrdre.

Le sécrétaire pérpétuel: C-te J. Borch».

(«Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великий Капитул, под председательством высокопочтенного Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина заместителем великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх» (ХVI, 394))¹³.

Вяземские вскрыли письмо и уничтожили его. Соллогуб решил, что это письмо каким-то образом связано с его прежней, к счастью несостоявшейся, дуэлью с Пушкиным, поэтому вскрыть его он не имеет права и должен доставить письмо самому Пушкину. Элиза Хитрово, старая приятельница поэта, когда-то влюбленная в него до безумия и отвергнутая, но оставшаяся его искренним другом, прислала Пушкину нераспечатанный «диплом». Михаил Юрьевич Виельгорский, музыкант-дилетант, учившийся в Италии музыке у Керубини, автор популярных романсов, придворный и масон, мастер стула, отослал пасквиль в III жандармское отделение. Что сделали с письмом Карамзины, неизвестно.

Клементий Осипович Россет заподозрил князей И. С. Гагарина и П. В. Долгорукова, светских шалопаев из круга Геккернов, которые не раз бывали на квартире Россетов, и Н. А. Скалона. Подозрение Россета вызвал слишком подробный адрес, которой как будто бы выдавал человека, знакомого с его квартирой не понаслышке: «Клементию Осиповичу Россети. В доме Зонтфлебена, на левую руку, в третий этаж»¹⁴. Россет пришел на квартиру к Гагарину и Долгорукову, которую они вместе снимали, показал им письмо, думая по первой реакции понять, их ли это рук дело. Россет так и не смог твердо решить, причастны ли Гагарин и Долгоруков к написанию анонимного письма или нет. Сам Гагарин, пытаясь реабилитировать себя, вспоминал об этом разговоре в специальном письме, опубликованном в газете «Биржевые новости» (1865, № 13): «Однажды мы обедали дома вдвоем (с П. В. Долгоруковым. – А. Г.), как приходит Р. (К. О. Россет. – А. Г.). При людях он ничего не сказал, но как мы встали из-за стола и перешли в другую комнату, он вынул из кармана безымянное письмо на имя Пушкина, которое было ему прислано запечатанное под конвертом, на его (Р.) имя. Дело ему показалось подозрительным, он решился распечатать письмо и нашел известный пасквиль. Тогда начался разговор между нами; мы толковали, кто мог написать пасквиль, с какой целью, какие могут быть от этого последствия. Подробностей этого разговора я теперь припомнить не могу; одно только знаю, что наши подозрения ни на ком не остановились и мы остались в неведении¹⁵». О чем они могли «толковать»? Наводил ли Россет разговор на Геккерна, Дантеса или на самого Гагарина, Долгорукова? Или тогда Геккерн в принципе не мог еще присутствовать в сознании «дознавателей»? Что за последствия Гагарин и Россет могли обсуждать? Приходило ли им в голову, что анонимка вызовет дуэль?

Это очень любопытное, хотя тоже довольно темное, только умножающее загадки, свидетельство Гагарина, кстати, публикатора стихов Ф. И. Тютчева в пушкинском журнале «Современник». Именно с ним Тютчев разговаривал в марте 1837-го на Невском проспекте по поводу последуэльной истории, продолжавшейся после смерти Пушкина, о чем Гагарин вспоминал в письме от ноября 1874 года: «Он (Тютчев) спрашивает меня, какие новости; я ему отвечаю, что военный суд только что вынес приговор Геккерну (Дантесу). – “К чему он приговорен?” – “Он будет выслан за границу в сопровождении фельдъегеря”. – “Уверены ли вы в этом?” – “Совершенно уверен”. – “Пойду Жуковского убью”. Злой сарказм Тютчева (вопреки ожиданиям, Дантес после смерти Пушкина всего лишь выслан за границу; значит, хоть сейчас можно убить Жуковского – и тебя в наказание только вышлют за границу, в Европу) объясняется острым чувством несправедливости и горя от утраты Пушкина. Под этим впечатлением Тютчев пишет стихотворение “29-ое января 1837” со знаменитыми словами: “Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет!..”»¹⁶

Мог ли Гагарин, если он сам был участником написания пасквиля, в таком духе говорить с Тютчевым? Если даже предположить, что Гагарин, беседуя с Тютчевым, умеет виртуозно владеть собой, не выдавая себя ни взглядом, ни тоном, то психологически невероятно, чтобы человек по собственному почину затеял разговор на опасные и неприятные для него темы, а потом еще и вспоминал о них снова в частном письме. Хотя бы из чувства самосохранения преступник не будет лезть на рожон. Кстати, значительно позднее такой «сердцеведец», как Н. С. Лесков, встречался с Гагариным, и тот жаловался на жестокую клевету света о нем в деле Пушкина. Лесков не нашел в Гагарине человека, могущего много лет скрываться под маской и вообще управлять собой до такой степени, чтобы проницательные наблюдатели не заметили подвоха: «Гагарин был положительно добр, – писал Лесков, – очень восприимчив и чувствителен. Он был хорошо образован и имел нежное сердце… Он не был ни хитрец, ни человек скрытный и выдержанный (курсив мой. – А. Г.), что можно было заключить по тому, как относились к нему некоторые из лиц его братства, в котором он, по чьему-то удачному выражению, не состоял иезуитом, а при них содержался»¹⁷. К тому же Гагарин явился на отпевание Пушкина в Конюшенную церковь, и А. И. Тургенев пристально следил за выражением его лица: не выдаст ли он себя чем-нибудь. Не выдал. Об этом опять-таки вспоминал сам Гагарин в уже цитированном письме: «В Ахеоланской обители меня навестил А. И. Т., мы долго с ним разговаривали про былое время (это могло происходить, судя по дневнику А. И. Тургенева, 27 или 28 сентября 1844 года¹⁸. – А. Г.). Он мне тут впервые признался, что он имел на меня подозрения в деле этих писем, и рассказывал, как это подозрение рассеялось. На похоронах Пушкина он с меня глаз не сводил, желая удостовериться, не покажу ли я на лице каких-нибудь знаков смущения или угрызения совести, особенно пристально смотрел он на меня, когда пришлось подходить к гробу – прощаться с покойником. Он ждал этой минуты: если я спокойно подойду, то подозрения его исчезнут; если же я не подойду или покажу смущение, он увидит в этом доказательство, что я действительно виноват. Все это он мне рассказывал в Ахеоланской обители и прибавил, что, увидевши, с каким спокойствием я подошел к покойнику и целовал его, все его подозрения исчезли. Я тут ему дружески приметил, что он мог бы жестоко ошибиться. Могло бы случиться, что я имел бы отвращение от мертвецов и не подошел бы ко гробу. Подходить я никакой обязанности не имел, – не все подходили, и он тогда бы очень напрасно остался убежденным, что я виноват»¹⁹.

В заключение отметим весьма резонное замечание Гагарина. Если человек заранее уверен, что ты преступник, любой факт будет трактоваться в пользу этой установки. Допустим, Гагарин печален и скорбит о смерти Пушкина. Как трактуют этот факт современники? Н. М. Смирнов в своих «Памятных записках» пишет: «…подозрение, что князь Гагарин был помощником в сем деле, подкрепилось еще тем, что он был очень мало знаком с Пушкиным и казался очень убитым тайной грустью после смерти Пушкина»²⁰. Гагарин, в свою очередь, возможно уже зная отзыв Смирнова, пишет: «С Пушкиным я был в хороших сношениях; я высоко ценил его гениальный талант и никакой причины вражды к нему не имел»²¹.

Всякое лыко в строку: современники Пушкина, подозревавшие Гагарина, доказывали истинность своих подозрений тем, что Гагарин стал иезуитом, то есть постригся, отрекся от мира. «Несчастный исход дела, – пишет Н. И. Греч в “Записках о моей жизни”, – поразил князя до того, что он расстроился в уме, уехал в чужие края, принял католическую веру и поступил в орден иезуитов»²². Как будто приход к Богу может происходить исключительно в силу угрызений совести – в качестве моральной компенсации за свою давнюю вину: написанию и распространению «подметных писем». Подобные мнения о себе Гагарин наверняка знал. Он справедливо парирует их, просто обращаясь к элементарной хронологии: «Пушкин был убит в феврале 1837 г., если не ошибаюсь (27 января по старому стилю – дуэль с Дантесом; 29 января – смерть. – А. Г.); я вступил в орден иезуитов в августе 1843 г., – слишком шесть лет спустя; в продолжение этих лет никто не приметил за мной никакого отчаяния, даже грусти, и, сколько я знаю, никто не останавливался на мысли, что я эти письма писал; но, как я сделался иезуитом, тут и стали про меня говорить»²³. Близкий друг Пушкина Соболевский, учинивший в 1861 году допрос с пристрастием Гагарину, категорически отрицал его вину, не соглашаясь с П. В. Нащокиным и говоря, что он «слишком любит и уважает Гагарина»²⁴, чтобы питать к нему малейшее недоверие.

Одним из первых, кто предложил версию вины Гагарина, судя по всему, был князь П. А. Вяземский, именно он писал о Гагарине: «Он был всегда орудием в чьих-нибудь руках, прихвостником чужих мнений и светских знаменитостей, даже некогда и подлеца Геккерна»²⁵. О роли князя Вяземского в преддуэльной истории Пушкина мы скажем подробнее ниже.

П. Е. Щеголев категорически настаивал на вине князя П. В. Долгорукова. Его называли за его хромоногость «косолапый» или «кривоногий» (bancal). Граф В. Ф. Адлерберг в передаче П. Н. Бартенева вспоминал, как Долгоруков якобы, стоя позади Пушкина во время одного из петербургских вечеров, растопыривал пальцы рогами и поднимал их вверх, указывая кому-то на Дантеса и кивая в сторону Пушкина: рогоносец, мол. Все современники отмечали злобный и саркастический нрав Долгорукова, но этого все-таки мало для обвинений в написании пасквиля.

Главным аргументом Щеголева было анонимная записка Долгорукова князю М. С. Воронцову, написанная измененным почерком, вложенная в его письмо, в котором он оповещал Воронцова о том, что присланные князем Воронцовым документы для четырехтомной «Российской родословной книги» Долгорукова (он был признанный и компетентный генеалог), ничем не доказывают свою подлинность, а значит, появляется справедливое сомнение в древности рода Воронцова. Анонимная записка на французском языке (как и все письмо), будто бы случайно попавшая в конверт, гласила: «Его светлость князь Воронцов обладает верным средством побудить к напечатанию своей генеалогии в Российской родословной книге в том виде, как ему угодно: средство это – подарить князю Долгорукову 50000 рублей серебром; тогда все сделается по его желанию. Но времени терять не должно». Воронцов ответил из Висбадена Долгорукову, сделав ядовитый постскриптум: «К великому моему удивлению, я нашел в Вашем письме записку без подписи, и руки, как мне кажется, не сходной с вашей. Посылаю Вам с нее копию. Вам, может быть, удастся разузнать, кто осмелился вложить подобную записку в письмо, запечатанное Вами и Вашею печатью. Подлинник счел нужным приберечь вместе с письмом, которым Вы меня почтили, а при свидании я готов вручить Вам эту записку, если Вы, может статься, захотите воспользоваться ею для открытия писавшего». Долгоруков в ответном письме с деланным негодованием восклицает: «Я был изумлен, узнав из этого письма, что Вы нашли в моем записку неизвестной руки, и, пробегая присланную Вами копию этой записки, я бы очень полюбопытствовал узнать, кто осмелился дозволить себе эту дерзкую проделку, этот поступок, которому нет названия!»²⁶

Ахматова находит дополнительный аргумент в пользу версии Щеголева. Она называет это «единством метода» (термин уголовного права), безусловно доказывающим вину подсудимого: «Противники версии о bancaľе как авторе пасквиля указывают на то, что она возникла лишь после воронцовской истории (1861), между тем как Гагарина называли сразу. На это я могу возразить следующее: в 1848 году, т. е. через 11 лет после рассылки пасквиля и сразу после Французской революции, Чаадаев в Москве получил письмо за подписью Луи Коллардо, который был якобы знаменитым французским психиатром, прибыл из Парижа, города, как известно, переполненного безумцами всякого рода, в Москву, желая излечить Чаадаева от мании величия. Ряд знакомых Чаадаева тоже получили подобные письма с просьбой уговорить Чаадаева принять услуги знаменитости, потому что, вылечив его, г. Коллардо будет иметь доступ в дом знаменитого сумасшедшего Дмитриева-Мамонова. Письмо Коллардо составлено весьма нагло. Чаадаев немедленно догадался, что автор этого послания – bancal, и тотчас же сочинил очень остроумный ответ, который, по-видимому, забыл отправить. Я обращаю внимание читателей на следующие обстоятельства: 1. Письмо послано целому ряду людей (друзей жертвы); 2. Дмитриев-Мамонов играет в письме ту же роль, что Нарышкин в пасквиле 1836 г. Там – знаменитый рогоносец, здесь – знаменитый сумасшедший. Это писала одна и та же рука, это придумал тот же самый человек, и этим человеком был кн. Петр Владимирович Долгоруков»²⁷.

Это поистине сильный аргумент Ахматовой. Он вполне равновесен проведенным экспертизам сравнения почерка Долгорукова и анонимного пасквиля. Первую экспертизу провел судебный эксперт Ленинградского уголовного розыска А. Сальков. Он сличил шантажную записку Долгорукова Воронцову с двумя анонимными пасквилями (пушкинский экземпляр и экземпляр, посланный М. Ю. Виельгорскому), врученными Салькову Щеголевым. Сальков однозначно установил одну руку – Долгорукова (Протокол графической экспертизы почерка опубликован Щеголевым в качестве приложения в книге «Дуэль и смерть Пушкина» с подробным сравнительным анализом начертания букв²⁸). В 1974 и 1987 году были проведены две тщательные экспертизы с использованием средств современной криминалистики. Эти экспертизы категорически установили, что Долгоруков не причастен, впрочем так же как И. С. Гагарин, к написанию диплома и его почерк ни в малейшей мере не соответствует почерку писавшего дипломы.

Л. М. Аринштейн в книге «Пушкин. Непричесанная биография» осмеивает экспертизу Салькова – Щеголева довольно зло (любопытно, что преддуэльная история Пушкина в свою очередь обрастает окололитературными и псевдоисторическими легендами): «Экспертизу проводил некто Сальков, бывший фельдшер, работавший после революции экспертом в уголовном розыске. Из серьезных людей ему мало кто поверил. Так, Г. В. Чичерин (в то время нарком иностранных дел) писал Щеголеву: “На почерк П. В. Долгорукова совсем не похоже. Экспертиза Салькова напоминает экспертизу Бертильона по делу Дрейфуса”. А известный ученый, профессор В. А. Мануйлов, подрабатывавший в молодые годы в качестве литературного помощника Щеголева и любивший рассказывать забавные байки о своем патроне, в которых последний неизменно представал как человек колоритный, талантливый, но совершенно беспринципный, говорил: “Ну какая там, помилуйте, экспертиза. Просто Пал Елисеич поставил Салькову бутылочку, и тот написал все, что требовалось”»²⁹.

Сам Аринштейн тоже выдвигает собственную версию, называя автором диплома Александра Николаевича Раевского, «демона» Пушкина, с которым они разошлись в Одессе на почве любовного соперничества. Оба они любили графиню Элизу Воронцову, жену М. С. Воронцова, речь о котором шла выше. И Пушкин, вероятно, был более удачливым соперником, за что Раевский отомстил ему предательством и совсем не дружескими кознями – одним словом, подлой интригой, с помощью которой он пытался использовать Пушкина в качестве ширмы для своей любви и одновременно доносил мужу Воронцовой графу Воронцову, наместнику Одессы и Крыма. В результате Пушкин был выслан из Одессы в Михайловское, под надзор отца.

Действительно, имя Раевского «всплывет» перед самой дуэлью, когда Пушкин заявит В. Ф. Вяземской о своей мести Геккернам: «Я знаю, кто автор анонимных писем, и не пройдет и восьми дней, как вы услышите о мести, в своем роде уникальной; она за все воздаст ему сполна; она втопчет его в грязь: подвиги Раевского – детская забава по сравнению с тем, что намерен сделать я» (из письма Жуковского Пушкину от 14 или 15 ноября 1836 г.; подлинник по-французски) (ХVI, 186). Пушкин имел в виду скандал, учиненный Раевским в 1828 году Е. К. Воронцовой прямо на улице в Одессе. Раевский будто бы всенародно кричал Элизе Воронцовой, остановив ее коляску прямо посредине дороги: «Куда вы дели моего ребенка (вариант: дочь)?». Все это происходило будто бы в тот самый момент, когда в Одессе пребывала императрица. Николай I выслал Раевского из Одессы без права проживания в столицах. Только в 1834 году, благодаря хлопотам Н. Н. Раевского, отца Александра Раевского и знаменитого героя 1812 года, Раевскому разрешили жить в Москве, где с ним несколько раз встречался Пушкин.

Аргументы Аринштейна в пользу Раевского – автора диплома, на наш взгляд, не выдерживают критики. Аринштейн строит свою гипотезу на анализе сургучного оттиска печати на конверте анонимного пасквиля, присланного М. Ю. Виельгорскому.

Опишем прежде всего печать. Слева изображен циркуль (масонский знак) в виде большой буквы «А». Рядом, по мнению Аринштейна, хижина с крышей (как он пишет, «возможно, намек на африканское происхождение Пушкина»³⁰ (Не очень понятно, почему хижина – намек на африканское происхождение! – А. Г.)). Если смотреть не предвзято, рядом с буквой «А» большая буква «П». Под нею перо птицы, а саму букву «П» клюет птица с хохолком на голове. (По словам Аринштейна, она клюет плющ – символ верности и семейного благополучия.) Сверху буквы «П» (или, если хотите, крыши хижины, изображенной, скорее, в виде ворот) две слезы, не отмеченные Аринштейном, о чем ниже. Внутри буквы «П» – вензель из двух букв (одна в другой): АР.

Аринштейн ссылается на академика М. П. Алексеева, впервые осторожно указавшего «след» Раевского в статье, посвященной исследованию «Истории о Золотом Петухе» Ф. Клингера. Золотой Петух – это не что иное, как скрывающийся под его перьями Prince des Cocus – «принц всех рогоносцев». Эту сказку Пушкин, по мнению Алексеева, слышал от А. Раевского, поощрявшего Пушкина делать из одесских мужей «cocu» (рогоносцев). Аринштейн обращает внимание на языковую и стилистическую близость двух словосочетаний в клингеровской «Истории о Золотом Петухе» и в анонимном пасквиле: «Prince des Cocus» и «ľOrdre des Cocus» (Орден Рогоносцев, коадъютором (заместителем) председателя которого авторы пасквиля нарекают Пушкина). Вензель АР Аринштейн трактует как изощренное издевательство Раевского, прямо намекавшего, что именно он, Александр Раевский, автор диплома³¹.

Все эти аргументы более чем неубедительны. Но главное, что Аринштейн добавляет к ним факт, прямо разрушающий все его построение: «Весть о трагической дуэли застала Раевского в Крыму. В письме Юлии Беркгейм к Н. Н. Раевскому из Кореиза (февраль 1837 г.), где сообщались некоторые подробности о смерти Пушкина, к упоминанию о «злобном и гнусном анонимном письме» рукою Александра Раевского сделана приписка: «du bancal Dolgoruky» («…которое написал кривоногий Долгорукий»).

Как известно: Qui s’excuse s’accuse! (Кто ищет оправданий, сам обвиняет себя!)»³²

Какова сила психологической установки! Любой факт трактуется в свою пользу. Если Раевский приписал, что виноват Долгорукий (версия, сразу распространившаяся в обществе), значит, виноват он сам. Если бы он ничего не приписал, значит, он был бы виноват вдвойне: притаился, чтобы себя не обнаружить.

Мудрено управлять событиями так далеко от места событий. Блестящую гипотезу, полностью опровергающую версию Аринштейна, предложил Л. А. Черейский: «… на оборотной стороне конверта, присланного 4 ноября М. Ю. Виельгорскому и до сих пор хранящегося в Пушкинском доме, имеется цифра “58”, написанная чернилами рядом с почтовым штемпелем. Этот номер “почтового отделения”, как теперь бы мы сказали, а тогда мелочной лавки, из которых отправляли письма и которым присваивались соответствующие номера. Так вот, пасквиль, изготовленный в нидерландском посольстве целой группой приятелей Дантеса, должны были отправить именно из мелочной лавочки, находившейся в Большой Коломне в Прядильной или Покровской улице, в доме мещанина Фомина. По мнению Л. А. Черейского, Пушкин провел, так сказать, частное расследование и убедился дня через три в виновности Геккернов»³³. Пушкин не сомневался, что тот, кто действовал против него, находился здесь же, близко, в Петербурге, а не в Москве или Одессе. Поэтому версия Аринштейна мало достоверна.

Впрочем, Аринштейн сделал ряд тонких наблюдений, которые как раз и стоило бы развить. Во-первых, он указал на масонский след печати. И Раевский, и Пушкин были масонами; Пушкин вступил в масонскую ложу «Овидий» в Кишиневе 4 мая 1821 года; не исключено, что название ложи (она была зарегистрирована 20 января 1822 г. под номером «25» как филиал Великой Ложи Астрея)³⁴) было предложено самим Пушкиным, увлекшимся в Кишиневе творениями Овидия, которого он прочитал, пользуясь библиотекой И. И. Липранди, и с судьбой которого соотносил свою судьбу: ссылка Овидия цезарем из столицы (Рима), страдания в изгнании (овидиевские «Тристии»). Сравните пушкинское стихотворение «Овидий», где он все-таки отличает себя от нежного римского поэта: «Суровый славянин, я слез не проливал…».

Итак, Пушкин отмечает в своем дневнике прием в масонскую ложу как весьма значимое событие собственной жизни. Пушкин вступает в масоны в качестве ученика. Он должен был пройти некий подготовительный этап. Само посвящение в масоны имеет в качестве аналогии «Легенду о Хираме»: посвящаемый переживает символическую смерть и возрождение в новом качестве. Царь Соломон поручил построить Храм Хираму. Он разделил работников на три категории: учеников, товарищей и мастеров, получавших различную заработную плату. «Ученики получают мзду свою у колонны Jakin (Якин), товарищи у колонны Bohas (Боаз), а мастера в среднем пространстве (т. е. между колоннами) (курсив везде В. М. Прямина-Морозова. – А. Г.).

Во избежание обманного присвоения младшими разрядами более высокой заработной платы, трем степеням сообщаются особые знаки, прикосновения и слова. Ученическим словом служит Jakin, товарищеским Bohas, а мастерским – полное всеобъемлющего, глубочайшего символического и реализационного значения, третье каббалистическое имя Божие, изображаемое 4 буквами Иод – Хэ – Вау – Хэ.

Три товарища Jubelas, Jubelos, Jubelum (…) задумывают овладеть мастерским словом для присвоения себе ненадлежащей мзды. Для этого они поджидают Хирама у трех врат Храма в час его вечернего обхода. У Южных врат Великого Мастера встречает Jubelas и требует от него мастерского слова под угрозою смерти. Хирам отвечает с достоинством, что познание этого слова возможно лишь тому, кто сумеет своим усердием и опытностью в работе заслужить соответствующую степень. Jubelаs наносит ему удар тяжелою железною линейкой, длиной в 24 дюйма. Удар приходится по шее, Хирам отсупает к Западным вратам, но там стоит Jubelos, повторяющий требование товарища. Архитектор ответствует молчанием и получает наугольником удар против сердца.

У него хватает сил дотащиться до Восточных врат, где его противником является Jubelum, умерщвляющий его ударом молотка по лбу (в другом варианте легенды смертельный удар наносится циркулем³⁵. – А. Г.). Убийцы скрывают тело в храме под каменной громадою, а позже под покровом ночи относят его в ближайший лес, где и хоронят, отметив могилу зеленою ветвью акации.

Соломон, обеспокоенный исчезновением Архитектора Храма, посылает на розыски сначала 3 Мастеров, а затем 9 Мастеров. Хирама ищут сначала во Храме, потом вне оного. На седьмой день разыскивается его могила, отмеченная ветвью Акации <…>. Для извлечения тела из могилы царь посылает 15 мастеров и вместе с тем поручает им переменить мастерское слово из опасения, что оно было исторгнуто у Хирама его убийцами. За новое слово они должны принять первое из тех, которые будут ими произнесены при извлечении тела из могилы. Откопав тело, мастера пытаются прикоснуться к указательному и среднему пальцам его руки. При этом вследствие разложения плоть отделяется от костей, что побуждает мастеров воскликнуть Mak benach (<…> иногда переводят – тело истлевает).

В большинстве версий засим следует описание погребения Хирама во Храме в присутствии всех Мастеров, украшенных своими запонами и другими атрибутами, в числе которых отмечаются белые рукавицы, свидетельствующие о невиновности мастеров в происшедшем злодеянии. На гроб, по повелению царскому, возлагается серебряная треугольная бляха с изображением старого мастерского слова в знак благодарности покойному за оказанную твердость в хранении тайны.

Главного убийцу находят благодаря собаке, выдающей его убежище (пещеру близ источника), и умерщвляют.

Остальные два преступника кончают жизнь самоубийством, низвергаясь в каменоломню, над которой они нашли было себе приют.

Головы убийц доставляются Соломону»³⁶.

В этой легенде, так подробно нами приведенной, поразителен символизм, он явно используется в печати, которой запечатан конверт с анонимным пасквилем. Два столба Соломонова Храма: Jakin и Bohas – означают мужское и женское начало. Правая колонна – Якин – в так называемом 2-м аркане Таро изображается красным цветом, и над ним часто рисуется знак Солнца (мужское начало), а левая – Боаз – синяя (или черная), она увенчана Луной (женское начало). Среднее пространство между колоннами (см. выше легенду о Хираме) задернуто завесой (символ тайны, недоступной профанам, но только Мастерам). Внутри этих колонн восседает Жрица (или Папесса) со свитком на коленях, символизирующая собой высшее знание (другое название аркана – Gnosis (Познание)) и зовущая во врата храма Познания³⁷. Все это достаточно высокий смысл. А в печати на пасквиле смысл издевательски извращен. Печать построена как ребус: А. П. – Александр Пушкин. Пушкин, мол, это врата Храма. А что в этих вратах? Опять А. Р. Только уже по-французски. И вовне, и внутри – Александр Пушкин. Дескать, этакий «пуп земли». Врата Храма щиплет птица (допустим, Геккерн-старший). Внизу под буквой «П» (или вратами кощунственно осмеянного Соломонова Храма) лежит то ли перо птицы, то ли, что больше похоже на издевательство, лист акации (опять возможная связь с символизмом легенды о Хираме). Символ бессмертия (зеленая ветвь акации) поруган, валяется на земле, у порога Храма, то есть Александра Пушкина (вспомним евангельский символ: тело Христа – Храм, разрушенный и построенный в три дня).

Наконец, еще два масонских символа: циркуль, изображенный опять-таки двусмысленно – в виде буквы «А», и слезы, над буквой «П», вратами Храма. Известная исследовательница масонства Тира Соколовская в статье «Обрядность вольных каменщиков», описывая ритуалы иоанновского масонства, объясняет эти символы следующим образом: перед учеником расстилался ковер с изображением «совершенной» ложи (если ковер отсутствовал, то «совершенная» ложа чертилась мелом, а по окончании собрания чертеж смывали)³⁸; на некоторых коврах вышивались золотые или серебряные слезы: «Все иероглифы оной (степени мастера. – А. Г.) представляют под покровами смерти будущую жизнь; взгляд на все, что являет нам мастерская ложа, должен произвести смятение, а сие смятение – первоначало Премудрости; смятение, как золотые слезы пробиваются на мрачном ковре, должно пробиться сквозь нашу чувственность и возродить падшие духовные силы»³⁹. Если отбросить риторику Соколовской, то слезы, по обыкновению, означают страдание, очищение страданием, воскрешение к новой жизни (при посвящении в третью степень – мастера, человека помещали в гроб, где в головах и ногах лежали циркуль и наугольник). Циркуль символизировал солнце, а наугольник – часть земного шара, освещенного солнцем. Они при изображении нередко перекрещивались: сверху находился циркуль, снизу, зеркально к циркулю, наугольник. В свободном пространстве между ними, по словам Тиры Соколовской, «надлежало искать истинных масонов”⁴⁰. Иными словами, эти символы как будто повторяют «свободное пространство» между столбами Яхин и Боаз.

Пушкин не мог не помнить ритуал посвящения в ложу «свободных каменщиков». А. П. Степанов, современник Пушкина, его описывает. Надо полагать, подобный же ритуал проходил и Пушкин.

Надзиратель, который называется Venerable, приказывает брату учредителю порядка начать путь с профаном Степановым по ковру, изображавшему Соломонов Храм. Предварительно Степанов в темной комнате, запертой на запоры, с повязкой на глазах, которую он после по приказу снимает, занимался размышлениями о тленности жизни в комнате, обтянутой черной материей и похожей на пещеру, где при слабом свете лампады Степанов созерцал череп и Библию, в чтение которой он углубился. После краткого диалога с братом о смысле вступления в ложу Степанов снимает кафтан, жилет и сапоги с левой ноги, крепко перевязывает ногу платком выше колена. Два брата завязывают ему глаза и, «спустив с левого плеча рубашку»⁴¹, обнажают грудь. Только тогда он начинает в сопровождении брата путешествие по притворам храма – к святилищу (то есть его с завязанными глазами водят туда-сюда по масонскому ковру). Наконец, по приказу Великого Магистра с глаз Степанова снимают повязку – он видит представительное собрание братьев в шляпах с голубыми, розовыми и белыми лентами (запонами). «Вступя на ступень и подойдя к налою или столу, я преклонил колено. В. М. (Великий Магистр. – А. Г.) взял циркуль, наставил на обнаженную грудь и ударил молотком три раза. Я увидел, что из-под груди моей отнесли чашу, орошенную кровью. Каждое из действий было сопровождено приличными словами»⁴². Венерабль подвел Степанова к престолу и произнес торжественную речь, во время которой вручил ему масонский фартук (запон), маленькую серебряную кирку, лайковый передник, нагрудный треугольник, меч «для отсечения страстей» и белые батистовые перчатки со следующими словами: «Примите сии перчатки в знак сохранения чистоты ваших деяний, примите женские – для подруги жизни вашей: прекрасный пол не входит в состав нашего общества, но мы не нарушаем устава Творца и натуры. Добрая жена есть утешение в ужасных испытаниях мира сего; но да будут они чисты и невинны в деяниях своих»⁴³. После чего Великий Магистр облек бывшего профана Степанова в знаки вольных каменщиков и научил предварительным иероглифам.

Я не случайно так подробно остановился на ритуале посвящения в масонскую ложу. Обращаю внимание читателя на множество совпадений этого посвящения с анонимным пасквилем. Смысл циркуля в ритуале ясен, но он – орудие убийства ветхого человека Адама с целью воскресить нового человека. В кощунственно перевернутом ребусе на печатке циркуль, скорее всего, символ убийства, и только. Возможно, это масонская (или, может быть, псевдомасонская, специально уводящая Пушкина на ложный масонский след) угроза расправиться с отступником. Пушкин удалился от масонства отнюдь не потому, что Александр I закрыл масонские ложи и запретил легальное существование масонства, а потому, что гадальщица на кофейной гуще Кирхгоф предсказала Пушкину гибель на 37-м году от «белой лошади, или белой головы, или белого человека (weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться»⁴⁴. Так вспоминал С. А. Соболевский, друг Пушкина. И он же поинтересовался у него, почему тот отошел от масонства и «не принадлежал ни к какому другому тайному обществу.

«Это все-таки вследствие предсказания о белой голове, – отвечал мне Пушкин. – Разве ты не знаешь, что все филантропические и гуманитарные тайные общества, даже и само масонство, получили от Адама Вейсгаупта (в переводе с немецкого – белая голова. – А. Г.) (…) Как же мне было приставать к ним? Weisskopf, Weisshaupt – одно и то же»⁴⁵ (статья Соболевского «Таинственные приметы в жизни Пушкина»).

Во-вторых, в тексте пасквиля есть слово «Venerable». Исследователи его переводят как «достопочтенный» (Щеголев, Аринштейн) или «высокопочтенный» (С. Абрамович), то есть как прилагательное к существительному «Великий Магистр Ордена». Никому из исследователей, как это ни странно, не пришло в голову сопоставить эти слова с их масонскими значениями. В ритуале посвящения, как мы убедились, совместно действуют как Венерабль, так и Великий Магистр.

Обращает на себя внимание еще один очень странный факт. Оттиск печати, который мы подробно проанализировали, на одном из экземпляров пасквиля, без сомнения, рассматривал, а может быть, как и Пушкин, внимательно изучал М. Ю. Виельгорский, мастер стула, масон высокого посвящения, безусловно остававшийся масоном и после официального запрещения лож «свободных каменщиков» Александром I. Он должен был понять эти символы гораздо лучше нас, современных людей другой эпохи. Он должен был сделать свои выводы и предпринять некие конкретные шаги; не исключено, что он использовал масонские каналы. Но мы знаем только один – совершенно парадоксальный – поступок Виельгорского: он отослал свой экземпляр пасквиля в III отделение, для изучения корпуса жандармов⁴⁶. Об этом пишет М. Яшин в своей работе «Хроника преддуэльных дней». Он же обнаруживает и еще один поразительный факт, отмеченный в дневнике Жуковского от 7 ноября, то есть спустя два дня после вызова Пушкиным Дантеса: «Свидание с Геккерном. Извещение его Вьельгорским. Молодой Геккерн у Вьельгорского»⁴⁷. Как реконструирует ситуацию Яшин? «На свидание с Геккерном Жуковский мог поехать только с ответом Пушкина (по мнению Яшина, Жуковский обедает у Виельгорского, ждет ответа Пушкина и договаривается с Виельгорским о каких-то совместных действиях. – А. Г.). Встает вопрос, что это был за ответ и почему Виельгорский вдруг известил о чем-то Геккерна, а Дантес вдруг появился у Виельгорского?

Дантес в этот день освободился от очередного суточного дежурства в 1 час дня. Утром при разговоре Жуковского с Геккерном он не присутствовал, а Виельгорского посетил вечером.

Виельгорский известил Геккерна через Жуковского»⁴⁸.

Согласно гипотезе Яшина, Жуковский и Виельгорский за обедом договорились о давлении на Дантеса, и Виельгорский отослал свой пасквиль в III отделение, о чем предупредил Дантеса. Вот почему тот немедленно явился на встречу с Виельгорским.

Все, что пишет Яшин, в данном случае весьма сомнительно. Мне представляется, скорее, что Виельгорский уловил связь диплома с масонством. Наверняка масонами были оба Геккерна. Тогда это был своеобразный элитный клуб, куда были обязаны входить все уважающие себя полноправные члены дворянского общества (согласно сведениям Пыпина, масонами были практически все декабристы, Грибоедов, царь Александр I, возглавлявший одну из лож). Не случайно Виельгорский предупредил о чем-то Геккерна-старшего через Жуковского. Один масон, мастер стула, предупреждает другого масона через третьего масона. Четвертый масон (или приемный сын масона) просто обязан явиться для объяснений. Третье отделение как-то не вписывается в это масонское сообщество. Неужели предположительные масоны Геккерн и Дантес оказались столь несговорчивыми в беседе с мастером стула Виельгорским, что тот вынужден был воспользоваться официальными механизмами неуклюжей машины российского правосудия?

Интересна реакция Пушкина, когда он узнает об этих шагах после прихода к Виельгорскому. Он понимает их однозначно – как позор для себя и своей семьи, потому что в дело, по его словам, вступают жандармы. Не является ли бешенство Пушкина ответом на эту попытку решить вопрос его личной чести полюбовно, с помощью маленького «масонского заговора», неожиданно завершившегося вовлечением в личностный конфликт государственных структур, то есть всего света?!

И наконец, отклик Геккерна-старшего на пасквиль и оттиск печати на нем во время следствия Военно-судной комиссии. 1 февраля 1837 года Геккерн пишет Дантесу (подлинник по-французски): «Отвечаю на твой вопрос об анонимном письме, знаю я вот что. Оно запечатано красным сургучом. Сургуча мало, запечатано плохо. Печать довольно своеобразная, насколько я помню; «а» посреди этой формы «А» и множество эмблем вокруг «А». Точно разглядеть эти эмблемы я не смог, так как, повторяю, запечатано было плохо. Помнится, что вокруг были знамена, пушки и т. п., но я не уверен. Помнится также, что они были с разных сторон, но в этом я тоже не уверен.

Ради бога, будь осторожен и за этими подробностями отсылай смело ко мне, потому что сам граф Нессельроде показал мне это письмо, которое написано на бумаге такого же формата, как и эта моя записка. (…)

Да выяснится истина – это самое пламенное желание моего сердца. Твой душой и сердцем б(арон) де Г(еккерн).

Почему ты спрашиваешь обо всех этих подробностях? Доброй ночи, спи спокойно»⁴⁹.

Трудно определенно сказать, жульническое это письмо или правдивое. Впрочем, в нем есть странные несоответствия: при всем желании, даже если смотреть мельком (а Нессельроде наверняка дал Геккерну рассмотреть не торопясь), на печати невозможно увидеть пушки: ни птица, ни перо или лист акации не дают проявить такой близорукости. В центре печати букву «П» не рассмотреть тоже невозможно. Геккерн замечает одну букву «А». Для профессионального дипломата, имеющего дело со множеством документов, это непростительно. Далее зачем-то, ни к селу ни к городу, Геккерн вдруг заговаривает с Дантесом о том, что бумага «такого же формата», как и эта записка (любопытно, что диплом имеет формат 11,5 × 18 см, а письмо Геккерна Дантесу – на четвертушке бумаги 12,5 × 19 см⁵⁰). Как будто Дантесу дается какой-то специальный намек, который никто, кроме них двоих, не поймет. В-третьих, в конце письма (ударная концовка!) Геккерн патетически замечает, что желает, чтобы выяснилась истина. В таком духе обычно внушают третьим лицам, читающим письмо, то, что необходимо внушить им исподволь.

Похоже, из этого письма торчат ослиные уши и проглядывает рыльце в пушку. А. С. Поляков еще в 1922 году предположил, что это письмо доставлено «Геккереном графу Нессельроде (министру иностранных дел, с которым он был в приятельских отношениях. – А. Г.) в числе тех пяти доказательств, которые он отправил ему 28 и 30 января 1837 г. и которые должны были убедить Николая, во-первых, что «барон Геккерен был не в состоянии поступить иначе, чем он это сделал», а во-вторых, чтобы получить оправдание императора»⁵¹.

Между прочим, Ахматова выдвигает еще одну блестящую гипотезу, кажется недостаточно оцененную. Она считает абсолютную убежденность Пушкина в авторстве Геккерна, или, точнее, Геккернов, справедливой на том основании, что, по ее словам, князь Петр Долгоруков самолично явился к Пушкину и в качестве очевидца детально рассказал, как и кто составлял пасквиль в нидерландском посольстве: «До сих пор мы не знали, какие “коварные подстрекания” довели Пушкина до дуэли. Но здесь можно предположить двойную игру Долгорукова. Не он ли информировал Пушкина и дал ему материал для ноябрьского письма: о разговоре между Геккерном и Дантесом, о плане анонимного письма, о рассылке его. Думать, что Пушкин просто фантазировал, немыслимо. “Господа Геккерны” в письме к Бенкендорфу (“mes drôles” – в ноябрьском черновике) (имеется в виду пушкинский черновик письма к Бенкендорф – “мои молодцы”(«Звенья», т. 6, с. 55). – А. Г.) указывают на то, что он знал о причастности Дантеса к пасквилю. Вот в чем, по нашему мнению, состояли “коварные подстрекания” Долгорукова или кого-нибудь другого из шайки Геккерна»⁵².

Как мог Долгоруков информировать Пушкина? Встретиться с ним или прийти к нему. Эта сцена, если ее вообразить, конечно, была бы очень драматична и выразительна, но едва ли имела место в действительности. В ней нет логики. С какой стати Долгорукову лезть на рожон и идти на встречу с бешеным Пушкиным, который того и гляди пристрелит, придушит или прибьет всякого попавшегося ему под горячую руку доброжелателя? Да и мотивы прихода никак нельзя объяснить великодушием, заботой о ближнем и пр. Скорее, Пушкин не поверил бы Долгорукову, если бы тот в самом деле к нему прибыл с подобными откровениями. Долгорукову пришлось бы затратить неимоверные усилия, чтобы сломать недоверие Пушкина. В любом случае, Долгоруков не мог не понимать, что он вторгается в святая святых пушкинского дома, а свою честь и честь жены Пушкин будет защищать с отчаянием смертельно раненного тигра. Какие выгоды могло сулить Долгорукову такое поведение? Зачем ему быть шпионом Геккерна? Никакой подкуп не компенсировал бы неприятностей встречи с Пушкиным. В узком светском кругу наверняка стал бы известен подобный поступок Долгорукова: Пушкин из мщения предал бы его огласке, и позора Долгорукову (и так уже запятнанному участием в разных малопочтенных историях) было бы не избежать. Ведь сам Долгоруков пишет в своем оправдательном письме в редакцию герценовского «Колокола» в июле 1863 г., возражая тем, кто считает его причастным к написанию диплома: «…я находился в дружеских сношениях с друзьями Пушкина: гр. М. Ю. Виельгорским, гр. А. Строгановым; кн. А. М. Горчаковым, кн. П. А. Вяземским, П. А. Валуевым…»⁵³.

И потом непричастность к этому делу Долгорукова убедительно доказывает находка И. Сидорова, опубликованная в журнале «Вопросы литературы» (1987, № 2). Он обнаружил экземпляр книги «Воспоминаний» Фаддея Булгарина, принадлежавший П. В. Долгорукову, что подтвердили компетентные эксперты, исследовавшие его почерк.

На полях «Воспоминаний» Долгоруков оставил желчную полемику с Булгариным, порочившим в тексте память о Пушкине. Например, Булгарин сравнивает Пушкина с драматургом Озеровым: «Подобно гениальному Пушкину, Озеров в обществах любил говорить более по-французски, думая этим придерживаться высшего тона, и весьма дорожил вниманием так называемых аристократов и людей высшего круга. Похвала какого-нибудь князя для Озерова была выше похвалы Державина. В этом Озеров и Пушкин совершенно равны».

Долгоруков на полях спорит: «Вздор и ложь: я знал Пушкина и помню, что он охотно и прекрасно говорил по-русски, но Булгарин не может забыть и переварить эпиграмм Пушкина». И дальше – о похвалах: «Гнусная ложь: нельзя было держать себя благороднее Пушкина, который не имел нужды бегать ни за чьими похвалами, принадлежа сам к древнейшему роду боярскому»⁵⁴. О человеке, которому подгадили, которому написали анонимные письма, который был врагом, так не пишут. Притом что заметки на полях – жанр словесности, писанный для себя, не предназначенный для обнародования и не заготовленный заранее для посторонних глаз.

Чтобы закончить затянувшийся сюжет об авторах диплома и гипотезах исследователей на сей счет, рассмотрим еще три версии. (Версию академика Петракова о сочиненном Пушкиным и отправленном самому себе пасквиле бессмысленно даже разбирать.) Одна принадлежит итальянской исследовательнице Серене Витале, работавшей с архивом Геккерна-Дантеса и опубликовавшей письма Дантеса к барону Геккерну. На основе этих писем она написала книгу «Пуговица Пушкина» (название иллюстрирует анекдотический отзыв современника, заметившего у Пушкина пуговицу, висящую на ниточке, и сделавшего вывод, что жена не заботится о поэте).

Итак, Витале публикует любопытное письмо Дантеса Геккерну от 1 сентября 1835 года, в котором он повествует о некоей Супруге: «Бедная моя Супруга в сильнейшем отчаянье, несчастная несколько дней назад потеряла одного ребенка, и ей еще грозит потеря второго; для матери это поистине ужасно, я же, при самых лучших намерениях, не смогу заменить их. Это доказано опытом всего прошлого года»⁵⁵.

В главе «Подозреваемые» Витале перечисляет громадное число возможных авторов диплома, врагов Пушкина: здесь и министр просвещения, президент Российской Академии наук граф С. С. Уваров, которого Пушкин ядовито изобразил в сатире «На выздоровление Лукулла»⁵⁶, и графиня Нессельроде, и князь Долгоруков, и даже Фаддей Булгарин, и безвестный Дмитрий Карлович Нессельроде, сын вице-канцлера и министр иностранных дел, – исключительно потому, что о нем мы знаем мало, только то, что он был «неумен, чванлив и плохо воспитан» и, по мнению императора, «носил слишком длинные волосы», а также что однажды он одолжил поэту экземпляр «Анджело» Дюма-сына⁵⁷.

По-видимому, Витале достаточно безразлично, кто на самом деле был автором диплома, поэтому она на тех же основаниях (все равно не узнать!) пишет и о Супруге Дантеса: «И если мы должны вести свои поиски среди врагов, то почему бы и не среди врагов Дантеса? Их было немного, это правда, кавалергард умел заставить себя любить. Но кое-какие дамы могли питать к нему злобу: например, “Супруга”, которую он бросил поздней осенью 1835 года, и еще некоторые, которым он разбил сердце. У женщины мог быть мотив: ревность. И цель: навредить Дантесу и новому предмету его страсти»⁵⁸. Витале добавляет, что Пушкин в разговоре с Соллогубом 4 ноября (см. выше) мог подозревать именно эту женщину – мифическую «Супругу».

Совершенно фантастическое предположение Витале! Оказывается, Пушкин так пристально наблюдал за Дантесом, что был наслышан о всех его любовных связях и следил за сменой возлюбленных. Кто эта Супруга? Белошвейка? Мещанка? Горничная? Или дворянка высшего круга (что маловероятно, иначе бы свет знал об этой связи). Может быть, она чиновница? Вдова? Замужняя дама? Ничего неизвестно.

И как эта его Супруга могла рассчитать круг адресатов письма – «тесный карамзинский кружок», по словам Вл. Соллогуба⁵⁹? К тому же ей необходимо было знать об амбициях Пушкина стать придворным историографом и о его желании заменить на этом посту умершего Н. М. Карамзина. Такая осведомленность настолько же невероятна, насколько сомнительна осведомленность москвича А. Н. Раевского о петербургском круге общения Пушкина.

Какую женщину Пушкин подозревал в разговоре с Вл. Соллогубом, можно только гадать. Это могла быть графиня М. Д. Нессельроде, давний враг Пушкина. Она ненавидела поэта из-за его эпиграммы на ее отца, бывшего министра финансов и автора рецепта гурьевской каши Д. А. Гурьева («Встарь Голицын мудрость весил, Гурьев грабил весь народ…»). Кстати, царь Александр II, согласно рассказу князя А. М. Голицына, в Зимнем дворце среди ограниченного круга лиц говорил за столом: «Ну, вот теперь известен автор анонимных писем, которые были причиною смерти Пушкина; это Нессельроде»⁶⁰.

Этой женщиной могла быть Идалия Полетика, незаконнорожденная дочь графа Г. А. Строганова и Ю. П. Строгановой, урожденной д’Эга. С. Ласкин в книге «Вокруг дуэли» пишет о родителях Идалии: «Отец Идалии граф Строганов был блестящий человек, светский волокита, пользовавшийся колоссальным успехом у женщин. Его считали прообразом Дон-Жуана Байрона. Будучи послом в Испании, Строганов влюбился в португальскую графиню д’Эга, жену камергера королевы Марии I. Графиня оставила мужа и вместе с возлюбленным уехала в Россию. В 1826 году, после смерти жены Строганова, им удалось обвенчаться. Дочь Идалия – редкостное для нас имя! – родилась задолго до брака.

Как известно, граф Григорий Александрович Строганов был двоюродным братом Натальи Ивановны Гончаровой, матери Натальи Николаевны. Таким образом, Наталья, Александра и Екатерина приходились Идалии троюродными сестрами»⁶¹. Идалия Полетика чувствовала себя ущемленной, занимая в свете двусмысленное положение «воспитанницы» графа Строганова. Она была женой штаб-ротмистра А. М. Полетики, кавалергарда и приятеля Дантеса по полку. С. Ласкин доказывает, что Идалия была любовницей Дантеса. В письме к Екатерине Дантес, урожденной Гончаровой, от 3 октября 1837 года она передает привет Дантесу с необычайной нежностью: «Скажите от меня Вашему мужу все самые ласковые слова, какие придут вам в голову, и даже поцелуйте его, – если у него еще осталось ко мне немного нежных чувств». В письме от 8 октября 1841 года Идалия пишет: «Передайте тысячи добрых слов барону и поцелуйте за меня Вашего мужа. На этом расстоянии Вы не можете ревновать, не правда ли, мой друг?»⁶²

Во время тюремного заключения Дантеса по поводу дуэли с Пушкиным Идалия пишет Дантесу записку, будто бы ее сердце «кровоточит».⁶³. Когда Дантеса внезапно высылают из России и ей не удается с ним попрощаться, она рыдает как безумная. Дантес, уезжая, не забывает оставить ей подарок (наверно, браслет), за который она с пронзительной нежностью благодарит его в письме: «Вы по-прежнему обладаете способностью заставлять меня плакать, но на этот раз это слезы благотворные, ибо Ваш подарок на память меня как нельзя больше растрогал и я не сниму его больше с руки; однако таким образом я рискую поддержать в Вас мысль, что после Вашего отъезда я позабуду о Вашем существовании, но это доказывает, что вы плохо меня знаете, ибо если я кого люблю, то люблю крепко и навсегда»⁶⁴. Это письмо очень похоже на ностальгическое любовное объяснение. Между нею и Дантесом даже после его выезда за границу остается нечто, что связывает только их. Идалия в письмах к Екатерине позволяет себе высказывать странные, полусексуальные, двусмысленные намеки, которые до конца может понять один Дантес (она постоянно призывает его в свидетели): «Александрина (Гончарова, сестра Екатерины и Натальи Николаевны. – А. Г.) невероятно потолстела с тех пор, как <…> Спросите у своего мужа… что я имею в виду, – он поймет меня». (Вероятно, имеется в виду возможная беременность Александрины, хотя это явный поклеп. – А. Г.) «Ей (госпоже Соланской. – А. Г.) по-прежнему нравится нос в форме английского сада (подчеркнуто Полетикой). Что это значит, спросите у своего мужа»⁶⁵.

Вместе с тем Идалия Полетика до конца жизни испытывала какую-то необъяснимую ненависть к Пушкину. Престарелая Полетика через 51 год после смерти Пушкина, проживая вместе с братом в Одессе, по словам П. Н. Бартенева, намерена была плюнуть на памятник Пушкина, воздвигаемый в Одессе в 1881 году. Тетка Натальи Николаевны Екатерина Загряжская, как рассказывает сама Идалия в письме к Екатерине Дантес-Геккерн, скрежещет зубами, когда ей нужно поздороваться с Идалией. Сама Наталья Николаевна после приезда в Петербург в 1839 году из Полотняного Завода не ездила в дом к Идалии и не вспоминала о прошлом, хотя до преддуэльной истории Пушкина они были близкими приятельницами. Да и Пушкин в письме из Болдино 30 октября 1833 года шутливо-ласково пишет жене: «Политике скажи, что за ее поцалуем явлюсь лично, а что-де по почте не принимают»⁶⁶.

По всей вероятности, Идалия была женщина, что называется, общедоступная. Вокруг нее все время толклись офицеры-кавалергарды, сослуживцы мужа. Квартира, где они с мужем жили, находилась на территории казарм. И даже Гринвальд, командир кавалергардского полка, судя по всему, высказал что-то откровенно оскорбительное по адресу Идалии, возможно соленую шутку в грубовато-солдатском духе. Пушкин писал жене из Москвы 6 мая 1836 года: «Что Москва говорит о Петербурге, так это умора. Например: есть у Вас некто Савельев, кавалергард, прекрасный молодой человек, влюблен он в Idalie Политику и дал за нее пощечину Гринвальду. Савельев на днях будет расстрелян. Вообрази, как жалка Idalie!»⁶⁷ Что было на самом деле, выяснил С. Ласкин: «Влюбленный в Идалию кавалергардский поручик Петр Яковлевич Савельев, вспыльчивый, искренний человек, взбешенный шуткой генерала Гринвальда, командира кавалергардского полка, неуважительно отозвавшегося об Идалии Полетике, накинул генералу на шею “снурок от пистолета” и… затянул его <…>

Расстрелян Савельев не был, его перевели в армию и сослали на Кавказ, однако пятно скандала лежало на Полетике»⁶⁸.

Предположения Бартенева и Щеголева о том, будто бы Пушкин где-то в карете по дороге на бал отверг любовные приставания Идалии или, наоборот, вел себя при жене слишком вольно, трогая Идалию за колено, что и вызвало ненависть Идалии к Пушкину, вряд ли имеют серьезные основания. Скорее всего, и здесь вполне можно согласиться с мнением С. Абрамович, Идалия Полетика была замешана в преддуэльную историю и являлась участницей интриги Геккерна-Дантеса.

П. Н. Бартенев записал рассказ В. Ф. Вяземской, как на квартире Полетики произошло подстроенное Идалией свидание Дантеса с Натальей Николаевной Пушкиной: «Мадам N по настоянию Геккерна (Дантеса. – А. Г.) пригласила Пушкину к себе, а сама уехала из дому. Пушкина рассказывала княгине Вяземской и мужу, что, когда она осталась с глазу на глаз с Геккерном, тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Пушкина не знала, куда ей деваться от его настояний; она ломала себе руки и стала говорить как можно громче. По счастью, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату, и гостья бросилась к ней»⁶⁹.

Этот рассказ подтверждает письмо барона Фризенгофа, мужа Александрины Гончаровой, которая тоже, без сомнения, знала об этом событии со слов сестры: «…ваша мать (Фризенгоф пишет дочери Натальи Николаевны от второго брака с Ланским А. П. Араповой. – А. Г.) получила однажды от г-жи Полетики приглашение посетить ее, и когда они прибыла туда, то застала там Геккерна вместо хозяйки дома; бросившись перед ней на колена, он заклинал ее о том же, что и его приемный отец в своем письме. Она сказала жене моей, что это свидание длилось только несколько минут, ибо, отказав немедленно, она тотчас же уехала»⁷⁰. Вяземская говорила, что Наталья Николаевна приехала к ней «вся впопыхах и с негодованием рассказала, как ей удалось избегнуть настойчивого преследования Дантеса»⁷¹.

Рассказ Фризенгофа кажется более достоверным. Когда читаешь версию Вяземской, то представляется достаточно взрослая дочь Идалии, ну хотя бы десятилетняя, а то и 12–13-летняя. К ней-то за защитой и бросается Наталья Николаевна. С. Ласкин выяснил возраст дочери Идалии: ей 2 года. Сцена сразу теряет какой бы то ни было смысл. Дантес бросается на колени, приставляет к виску пистолет. Наталья Николаевна стонет, заламывает руки. Все это очень напоминает немой фильм о любви начала нашего века. Тут появляется двухлетний ребенок: приковылял на тоненьких (или пухлых) ножках в платьице с оборками. Девочка заинтересовалась, откуда шум, и прибежала. По логике вещей за ней должна примчаться няня. Не отпустит же она двухлетнего ребенка без присмотра, если мать куда-то внезапно уехала. Не очень верится, что за поддержкой можно броситься к двухлетнему ребенку. Девочка бы явно испугалась дяди и тети в напряженных позах, да к тому же дядя с пистолетом у виска.

Иными словами, мы знаем эту историю из третьих рук. Причем рассказчики передавали то, что услышали от самой Натальи Николаевны. Очень похоже, что какие-то моменты она сама сгладила, какие-то заострила, и какая-то маленькая ложь в самом рассказе проскользнула. По крайней мере, не могло свидание длиться несколько минут. За это время Дантес не успел бы не только броситься на колени, а для этого все-таки нужна словесная подготовка, чтобы, по крайней мере, высказать ряд угроз и молений, после чего уже пускать в ход пистолет. Значит, сцена была гораздо продолжительней.

Во всяком случае, роль Идалии здесь ясна: она сводня. С. Абрамович пишет: «Когда Пушкин узнал обо всем, вероломство Идалии, очевидно, его особенно потрясло: ведь все эти годы он принимал ее у себя как друга дома. Можно не сомневаться, что Пушкин нашел в эти дни случай выразить ей свои чувства без обиняков <…> она с этого времени возненавидела Пушкина и сделалась его смертельным врагом»⁷². Можно представить себе, что и как сказал во гневе Пушкин (он умел ругаться, в том числе по-матерному)!

С. Абрамович все это свидание датирует 2 ноября 1836 года. Она анализирует разорванный черновик пушкинского письма к Геккерну-старшему. Письмо было прочитано и реконструировано Н. В. Измайловым и Б. В. Казанским по уцелевшем клочкам: «2-го ноября у вас был [от] с вашим сыном [новость <…> доставила большое удовольствие. Он сказал вам] [после одного] вследствие одного разговора (…)ешен, [что, моя жена опаса(ется) анонимное письмо [<…> что она от этого теряет голову] <…> нанести решительный удар <…> (со)ставленное вами и <…> экземпляра [ано(нимного) письма] <…> были разосланы <…> было сфабриковано с <…>»

Основной смысл этого фрагмента не вызывает сомнений. Пушкин утверждает, что анонимные письма – дело рук господ Геккернов и что замысел этого «решительного удара» возник у них 2 ноября после какого-то известия, сообщенного Дантесом <…> Все упоминания о жене, которые в первый момент непроизвольно вырвались у него, Пушкин затем тщательно вычеркивает («моя жена опасается…», «она от этого теряет голову…»).

Если сопоставить эти первоначально легшие на бумагу пушкинские строки с тем, что рассказывает Александр Карамзин («Дантес в то время был болен грудью и худел на глазах. Старик Геккерн сказал госпоже Пушкиной, что он умирает из-за нее, заклинал ее спасти его сына; потом стал грозить местью; два дня спустя появились эти анонимные письма (…) За этим последовала исповедь госпожи Пушкиной своему мужу, вызов…»⁷³) о событиях тех дней, становится очевидным, что 2 ноября, как уже говорилось, оказалось переломным моментом во взаимоотношениях Натальи Николаевны с Дантесом. До этого дня ее умоляли, заклинали и т. п. Но внезапно все изменилось: Геккерны стали грозить ей местью… Она оказалась в ужасном положении… чего-то опасалась… теряла голову…

Естественно предположить, что роли изменились именно после свидания у Полетики, обманувшего надежды Дантеса <…> 2 ноября. Вот тогда-то жена поэта и оказалась в зависимости от Геккернов. Ей стали грозить оглаской происшедшего, тем, что она все равно будет обесчещена в глазах мужа и общества»⁷⁴.

На самом деле угрозы появились гораздо раньше 2 ноября; о них шла речь уже 17 октября, на вечере Лерхенфельдов, куда Геккерн отправился исполнять поручение приемного сына. И объяснение, состоявшееся между супругами Пушкиными якобы 4 ноября, только лишь гипотеза С. Абрамович, принятая на веру большинством пушкинистов и повторенная затем в 4-томной «Летописи жизни и творчества Пушкина» как установленный факт⁷⁵.

С. Абрамович приходит примерно к тем же выводам, что и Ахматова. Вспомним, как Ахматова, анализируя тоже ноябрьский черновик Пушкина – правда, уже письмо к Бенкендорфу, выделила выражение «мои молодцы» («mes drôles»), явно относившиеся к парочке Геккернов.

Подводя итоги, можно отчасти гипотетически реконструировать ситуацию. Старик Геккерн разговаривает с Натальей Николаевной (вероятней всего, это происходит 17 или 18 октября), преследует ее низкими предложениями, по выражению Пушкина, точно бесстыжая старуха. Наталья Николаевна рассказывает об этом мужу (может быть, значительно раньше, чем в день присылки анонимных пасквилей, 4 ноября). Пушкин уже готов к действиям против Геккернов, но пока выжидает. 2 ноября происходит встреча у Идалии Полетики, влюбленной в Дантеса, и выполнившей предательскую роль подруги-сводни (вот и вторая сводня). Жена рассказывает об этом не только Вяземской, но и Александрине с Екатериной (будущей жене Дантеса), а также и мужу. 2 или 3 ноября – это день объяснения. Скорее всего, Наталья Николаевна показывает Пушкину письма Дантеса. Он их читает, притом что еще в сентябре – октябре у него произошло объяснение с Дантесом и он категорически отказал Дантесу от дома. В тот же день предположительно (2 вечером или 3 ноября), в гневе и бешенстве он находит Идалию Полетику и высказывает ей все, что о ней думает, – в крайне оскорбительной форме (не дошло ли тут до рукоприкладства?!). В этот же день, 3 ноября, он, возможно, пишет черновики писем Геккерну и Бенкендорфу, но рвет их, так как они его не удовлетворяют: жена оказывается замешанной в эту историю и ее роль может обернуться позором, бесчестием для всей семьи.

Взбешенная, в свою очередь, Идалия Полетика встречается с Дантесом и предлагает ему наказать, покарать Наталью Николаевну. Нужно сделать так, чтобы опозорить ее в кругу близких людей, чтобы муж скрежетал зубами, не имея возможности что-нибудь предпринять. Необходимо довести его до еще большего бешенства, чтобы он как следует избил жену, тем самым оттолкнув ее от себя и бросив прямо в объятия к Дантесу. Куда же она тогда пойдет, оскорбленная и униженная? Только к возлюбленному, который давал ей торжественную клятву в вечной любви!

Таким образом, они убивают двух зайцев: Пушкина становится долгожданной возлюбленной Дантеса, а Идалия мстит Пушкину за его оскорбления. Вероятнее всего, идея послать анонимные пасквили была у Дантеса задолго до этого спонтанного решения. В нидерландском посольстве он обнаружил образцы «дипломов», кем-то привезенных из-за границы. (Эти образцы позднее Д’Аршиак, будущий секундант Дантеса, покажет Вл. Соллогубу.) Он продумывает закодированное сообщение оскорбительного характера на оттиске печати, использует для этого масонские символы. Заказывает заранее изготовление печатки по рисунку-образцу.

Трудно сказать, участвовал ли в этом деле Геккерн-старший. Вполне мог на первом этапе и не участвовать: уж очень это было опасно и рискованно. К тому же в анонимке давался намек по царской линии: Нарышкин был мужем любовницы Александра I Нарышкиной и получал деньги от царя за пользование женой: он приходил к царю с красивой книгой в дорогом переплете, в книгу был вложен чек на кругленькую сумму в несколько сот тысяч рублей, якобы на издание повести, – царь подписывал этот чек. Так происходило много раз, но однажды царь захлопнул книгу и сказал: «Издание этой повести прекращается»⁷⁶. Пушкин понимает намек на царя Николая I, который ухаживал за его женой, и потому посылает 6 ноября письмо министру финансов Е. Ф. Канкрину с предложением зачесть в счет его долга правительству имение Михайловское. Канкрин отклоняет предложение Пушкина. Геккерну в качестве нидерландского посланника крайне невыгодно было даже намекать на царя: это грозило отставкой. Царь тоже понял намек в свою сторону и Геккерна в конце концов удалил, прислав ему табакерку, что означало, что император не желает видеть посланника на прощальной аудиенции. То, что Геккерн-старший поначалу не знал о «шалостях» приемного сына, доказывает его письменный упрек Дантесу о том, какое дело тот ему оставил.

Возможно, готовясь к написанию пасквилей, Дантес рискованно использовал нечто, что позволило Пушкину, проведя частное расследование, утверждать точно: авторы пасквиля – Геккерны. Допустим (эта гипотеза требует дальнейшей проработки), в рисунке на печатке Дантес изобразил какой-то элемент своего герба или герба Геккерна, имя которого он принял. Не было ли на гербе Геккерна птицы? Птица, клевавшая букву «П», как будто бы, ради изощренного издевательства, могла прямо сойти с герба Геккерна на печатку-ребус. (Герб голландского посольства – золотой лев, сотрясавший мечом и стрелами на голубом фоне, – изображенный на дверях посольства⁷⁷, здесь очевидно не подходит.) Пушкин в своих розысках мог пойти по трем линиям одновременно: отрабатывая масонский след; выясняя, не заказана ли печатка специально в мастерской; расследуя, не сходен ли герб Геккерна с изображением птицы на печатке. Не случайно Пушкин писал в письме к Бенкендорфу: «По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, от человека высшего общества, от дипломата» (ХVI, 191–192, 397–398).

Кстати, для розысков и нужно было время: двухнедельная отсрочка от дуэли, которую он дает Геккерну-старшему, требовалась Пушкину, во-первых, чтобы привести в порядок свои дела и, во-вторых, чтобы отыскать автора диплома. Поэтому, когда в письме П. А. Вяземского к великому князю Михаилу сказано, что Пушкин вместо недели, о которой просил у него Геккерн, дал ему две, «тронутый волнением и слезами отца»⁷⁸, это звучит просто смехотворно. Как будто Пушкин мог поверить слезам, в то время как совсем недавно Геккерн по углам нашептывал его жене всякие мерзости, призывал изменить ему и отдаться Дантесу.

То, что Пушкин исследовал бумагу, на которой написаны пасквили, мы знаем. Он обратился к своему лицейскому товарищу М. Л. Яковлеву, который был типографом и хорошо разбирался в бумаге. Я. К. Грот со слов лицейского товарища Пушкина Ф. Ф. Матюшкина писал: «В ноябре 1836 г. Пушкин вместе с Матюшкиным был у М. Л. Яковлева в день его рождения (8 ноября. – А. Г.); еще тут был князь Эристов, воспитанник второго курса, и больше никого. Пушкин явился последним и был в большом волнении. После обеда они пили шампанское. Вдруг Пушкин вынимает из кармана полученное им анонимное письмо и говорит: «Посмотрите, какую мерзость я получил». Яковлев (директор типографии II-го Отделения собственной е. в. канцелярии) тотчас обратил внимание на бумагу этого письма и решил, что она иностранная и, по высокой пошлине, наложенной на такую бумагу, должна принадлежать какому-нибудь посольству. Пушкин понял всю важность этого указания, стал делать розыски и убедился, что это бумажка голландского посольства»⁷⁹.