Kitobni o'qish: «Между Полярной звездой и Полуденным Солнцем: Кафа в мировой торговле XIII–XV вв.»

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор А. И. Романчук (Уральский государственный университет)

доктор исторических наук, профессор С. С. Пашин (Тюменский государственный университет)

Предисловие

Ориентиром на Север для средневековых мореходов и караванных путников выступала Полярная звезда, самая яркая звезда в созвездии Большой Медведицы. Этот ориентир обозначался в латиноязычных лоциях и на маршрутных картах “Septentrio” (Семизвездье), или “Aquilo”, северный ветер. В византийских аналогах он назывался βορέας, суровый и леденящий Борей.

А самым значимым ориентиром на Юг для всех путешествующих выступало солнце в зените, в полуденный час. На средневековых географических картах он отмечался словом “Meridio”, от словосочетания “médius dies”, то есть «полдень», или “Auster”, южный ветер. В византийских хорографиях это был Noxoç, жаркий и иссушающий Нот.

Запад и Восток в пространственной картине мира средних веков соотносились с заходом и восходом солнца. В латинской космографии это – “Occidens” и “Oriens”, или “Ponente” и “Levante”, а в розе ветров – “Favonius”, западный ветер, и “Vultunus”, восточный ветер, или в византийской традиции Ζεφυρος, теплый Зефир, и Eopoç, освежающий Эвр.

До сих пор мир осмыслялся и продолжает осмысляться как дихотомия Запад – Восток, как противостояние двух типов цивилизаций и мировоззрений. Хотя для восточной цивилизации жизненно ценностным всегда был «духовный исход» в западном направлении, а для западной цивилизации – «мистическое паломничество» на Восток. Впрочем, подобное противопоставление, ставшее знамением индустриальной эпохи, являет собой очевидный интеллектуальный миф. Само европейское общество в той же мере содержит как «восточное» начало в лице крестьянской культуры в своей неподвижности, с ее привязанностью к земле и силам природы, так и отличающееся мобильностью «западное» начало с его культом техники, богатства и денег, воплощенном в этосе купца и предпринимателя.

В символической географии средневековья ничуть не меньшее значение имела устремленность Север – Юг, уподоблявшаяся в христианском сознании вертикали крестного распятия. Нельзя забывать того места, которое занимал Север в европейской эсхатологии и аксиологии, равно как и значение Юга в осознании духовной генеалогии северных народов. Эти мотивы, а не только прагматические убеждения, заставляли южан из Италии, Маттео и Андреа Фрязей, доходить до Приполярной Печоры, или немца Иоганна Шильтбергера – до сибирской Чимги-Туры, и, наоборот, северянина Афанасия Никитина отправляться до пределов Индии.

Именно поэтому, в отличие от давно установившейся традиции, важно обращение к теме сообщений не между Западом и Востоком, но между Севером и Югом, отношений, которые служили не столько интересам преходящей прибыли, сколько обмену достижениями культуры и материальной цивилизации, обогащению знаниями и технологиями, усовершению социальной организации в целом. Благодаря меридиональной коммуникации мир уже в средневековом прошлом составлял определенное единство, более тонко ощущавшееся, нежели простое присутствие редкостей южного импорта в имуществе жителя Сибири и «сапфировых» мехов Приполярья в гардеробе элиты южных стран.

Осознавая ограниченность индивидуальных исследовательских возможностей, я намерен осветить эту тему на материале одного, достаточно крупного центра мировой торговли классического средневековья, через который осуществлялось сообщение между Севером и Югом, именно Кафы (современная Феодосия). Этот материал послужил для меня экспертным срезом подобно тому, как малая выборка служит показателем свойств генеральной совокупности.

Заключая краткую презентацию своей монографии, хотелось бы с чувством неизбывной благодарности и признания вспомнить о той поддержке и том участии, которые мне оказывала моя Alma Mater, кафедра истории Средних веков Санкт-Петербургского университета во главе с ее нынешним лидером профессором Галиной Лебедевой. Слова сердечной благодарности я адресую сотрудникам отделов нумизматики и Востока Эрмитажа, благорасположением которых я пользовался на протяжении многих лет.

Я признателен медиевистам Санкт-Петербургского института истории РАН, сотрудникам Института истории материальной культуры и Института востоковедения РАН (г. Санкт-Петербург), любезно предоставлявшим возможность работы с редкими документами и материалами.

Слова глубокой признательности я обращаю коллегам кафедры истории Средних веков МГУ во главе с академиком РАН Сергеем Карповым за бесценные рекомендации и поправки.

Я благодарен кафедре истории Древнего мира и Средних веков Уральского федерального университета, моим давним друзьям профессорам Маргарите Поляковской, Алле Романчук и Валерию Степаненко, равно как и всем специалистам по крымской археологии, с которыми мне посчастливилось общаться, в частности, Александру Айбабину, Елене Айбабиной, Сергею Бочарову, Александру Герцену, Марку Крамаровскому, Виктору Мыцу, Сергею Сорочану и др.

Я не могу не вспомнить благословения безвременно ушедших профессоров Петра Карышковского, Георгия Курбатова, Джео Пистарино, Всеволода Потина, Леонида Семенова и Вольфганга Штромера.

Я хотел бы воздать должное моим зарубежным коллегам – профессорам Мишелю Баляру из Парижского университета, Лауре Баллетто и Джованне Бальби из Генуэзского университета, Мариану Дыго из Варшавского университета, Зигрид Дюль из Немецкого археологического института в Стамбуле, Клаусу-Петеру Мачке из Ляйпцигского университета, Гюнтеру Принцингу из Майнцского университета, Петеру Шрайнеру из Кельнского университета, Паулю Штрессле из Цюрихского университета и другим, дружеское участие которых позволяло мне находиться на острие научных дискуссий.

И, конечно же, я безмерно благодарен сотрудникам Феодосийского музея древностей, Историко-архитектурного заповедника «Судакская крепость», Национального заповедника «Херсонес Таврический», без участливого попечения которых едва ли была завершена эта книга.

Я преклоняюсь перед подвижнической миссией работников Российской национальной библиотеки (г. Санкт-Петербург), Библиотеки Российской Академии наук (г. Санкт-Петербург), Библиотеки государственного Эрмитажа (г. Санкт-Петербург), Научной библиотеки Санкт-Петербургского государственного университета, Российской государственной библиотеки (г. Москва), Государственной публичной исторической библиотеки России (г. Москва), Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы (г. Москва), Фундаментальной библиотеки института научной информации по общественным наукам РАН (г. Москва), Научной библиотеки Московского государственного университета за неизменную терпеливость к моим бесконечным поискам.

Введение

История коммерции вплоть до XVIII в. не входила в круг проблем, достойных внимания историка. Лишь век Просвещения среди многих озарений утвердил и новый взгляд на историю: не только как на энциклопедию морально-назидательных примеров, всякий раз обнаруживавших удручающие лакуны, не только как на компендий великих героических деяний, которые зачастую оказывались преступлениями и злодеяниями, но и как на процесс постоянного роста цивилизации, определявшегося усилиями наиболее действенных и созидательных групп общества, прежде всего, купцов и предпринимателей.

Среди сторонников такого воззрения были Гаспаро Луиджи Одерико (1725–1803)¹, Винченцо Формалеони (1752–1797)², Антонио де Капмани и де Монпалау (1742–1813)³ и Готтфрид Зигфрид Байер (1694–1738)⁴, создавшие первые труды, в которых история мирных торговых сообщений между народами была предпочтена истории войн, утверждения и гибели государств. На их работах сказалась некая магия Востока, надолго предопределившая приоритеты в освещении истории международной торговли как торговли между Западом и Востоком.

Эта исследовательская позиция с романтическим интересом к экзотике Леванта, его редкостям и сказочным богатствам, нашла продолжение в книгах Джован-Баттиста Фануччи (1756–1834)⁵, Деметрио Наранци⁶, Жоржа-Бернара Деппана (1784–1853)⁷ и Эли де ля Примодэ⁸. Только, может быть, последнему из упомянутых авторов среди фантастических специй и шелковых, расшитых золотом материй Востока удалось найти место товарной продукции Черноморского региона, в характеристике которой, впрочем, не было замечено отличий от времен греко-римской античности.

Положение об особой роли Черного моря в сообщениях между Западом и Востоком, усилившейся после гибели латинских владений в Святых Землях в конце XIII в., нашло специальную аргументацию в исследованиях Сен-Мари Мевиль⁹, Жака-Мари Мае Латри¹⁰ и Микеле Джузеппе Канале (1808–1890)¹¹.

Синтез достижений европейской историографии XVIII – 60-х годов XIX вв. был осуществлен немецким исследователем Вильхельмом Хейдом (1823–1906) в его ставшей классической «Истории левантийской торговли в Средние века»¹². Эта работа, и поныне совершенная во многих отношениях, обнаруживает заметно деформированную оценку характера обмена между Западом и Востоком, основу которого, якобы, составлял импорт в Европу дорогих левантийских товаров, что привело, по мысли историка, к оттоку драгоценных металлов на Восток. Едва ли приемлем и его излишне позитивистский взгляд, проецировавший представления человека XIX в. на реалии отдаленного средневековья, например, на те же специи, ибо они отнюдь не были предметом чрезмерных гастрономических пристрастий европейца, но являлись, по преимуществу, иатрохимическим, врачевательным средством.

Обращение к вопросам истории торговли в русской историографии началось в XVIII в. с увлечений южным антиквариатом, не отделившихся от любительского интереса¹³. Первые исследовательские изыскания, начало которым положили работы академика Петра Кеппена (1793–1864)¹⁴ и одного из основателей Одесского общества истории и древностей, Николая Мурзакевича (1806–1883)¹⁵, фокусировались на проблеме образования генуэзских торговых поселений в Крыму ¹⁶.

Предпринятое ими изучение письменных и материальных источников, свидетельствовавших о былой активности итальянцев в Северном Причерноморье, было подхвачено Владимиром Юргевичем (1818–1898)¹⁷, Михаилом Волковым¹⁸, Филиппом Вруном (1804–1880)¹⁹, Евгением Фелицыным (1848–1903)²⁰ и некоторыми другими²¹. Ими были введены в научный оборот многие новые данные по исторической географии и археологии, эпиграфике и нумизматике, в частности, первые сведения о генуэзско-татарских аспрах и фоллери Кафы²², но, в целом, им не удалось создать концептуальных работ, сопоставимых с монографией Вильхельма Хейда ²³.

В западноевропейской историографии конца XIX – начала XX вв. штудии Хейда стимулировали архивную эвристическую деятельность: Хайнрих-Иоханн Сивекинг (1871–1945)²⁴ обратился к материалам финансовой отчетности главного банка Генуи, всей Северной Италии и, пожалуй, Европы – Банка Сан Джорджо, впервые коснувшись приходно-расходных книг, так называемых «массарий» Генуи и Кафы; Готтлиб-Лукас Тафель (1787–1860) и Георг-Мартин Томас (1817–1887)²⁵, Луиджи-Томмазо Бель-грано (1838–1895) и Чезаре Империале ди Сайт Анджело (1859–1940)²⁶, Камилло Манфрони (1863–1935)²⁷ и Георг Мюллер (1842–1934)²⁸, Джиро-ламо Бертолотто (1861–1898)²⁹ и Амедео Винья³⁰ и другие³¹ изучали документы генуэзской и венецианской торговой политики на Востоке; Николаэ Йорга (1871–1940)³², продолжая архивные изыскания Лодовико Саули (1787–1874)³³, введшего в научный оборот документы генуэзского «Ведомства Газарии», опубликовал фрагменты массарий Кафы, различных генуэзских и венецианских оффиций, ведавших делами Романии и Черного моря; Корнелио Дезимони (1813–1899)³⁴ и Артуро Ферретто (1867–1928)³⁵ положили начало изучению нотариальных актов генуэзских факторий на Леванте, продолженное в серии публикаций Георге Брэтиану (1898–1953)³⁶. Вито Орландини³⁷, Франко Борланди³⁸ и Аллэн Эванс³⁹, продолжая давние поиски Джованни Паньини делла Вентура (1715–1789)⁴⁰, предприняли комментированные издания средневековых итальянских «руководств по торговле».

Вся эта деятельность далеко не сразу освободила историческую мысль от миража Востока: он продолжал вдохновлять все новые и новые эксер-сисы медиевистов XX в., таких, как Адольф Шаубе (1851–1936)⁴¹, Эмануэль Фридманн (1842–1912)⁴², Херманн Хаймпель (1901–1988)⁴³, Рихард Хенниг (1874–1951)⁴⁴, Морис Ломбар (1904–1965)⁴⁵, Лучано Петек (1914–2010)⁴⁶, Вольфганг Штромер фон Райхенбах (1922–1999)⁴⁷ и других⁴⁸.

В российской историографии с начала XX в. стали появляться монументальные труды, основанные на широком круге источников, включая архивные. Таковы более широкие по заявленной тематике исследования Юлиана Кулаковского (1855–1919)⁴⁹ и Михаила Грушевского (1866–1934)⁵⁰, где, так, или иначе, нашли отражение вопросы истории торговли, в частности, о состоянии торговых путей из Кафы на Украину.

Тогда же Максим Ковалевский (1851–1916)⁵¹, привлекая материалы Венецианского архива, рассматривал вопрос о функционировании торгового пути на Тану, в устье Дона. В отличие от своих современников, он писал о значимости черноморских портов не только для сообщений с Востоком, но и для вывоза местной сельскохозяйственной продукции.

Последующие генерации российских историков – крымские исследователи Николай Эрнст (1889–1956)⁵², Александр Бертье-Делагард (1842–1920)⁵³ и Людвик Колли (1849–1918)⁵⁴, адыгейский антрополог Евгений Зевакин и его московский коллега Николай Пенчко⁵⁵, столичные медиевисты Марина Старокадомская⁵⁶ и Ирина Гольдшмидт⁵⁷, провинциальные медиевисты Алексей Чиперис⁵⁸ из Туркменского университета,

Сергей Секиринский (1914–1990)⁵⁹ из Симферопольского университета, Николай Соколов (1890–1979) ⁶⁰ из Саратовского университета, Элеонора Данилова⁶¹ из Симферополя и некоторые другие⁶² – расширили проблематику истории торговли в Черноморском регионе, обратив внимание на положение местных торгово-предпринимательских слоев из числа греков, армян, или тюрок, показав роль русского купечества в отдельных отраслях торговли, например, поставках пушнины⁶³, отметив развитие городского ремесла в Кафе⁶⁴.

Владимир Сыроечковский⁶⁵, Елена Скржинская (1894–1981)⁶⁶ и Мария Фехнер (1909–1996)⁶⁷, продолжая историографические опыты Николая Эрнста, радикально повернули спектр научных интересов на «славянский мир»⁶⁸; ими была предпринята попытка выяснения роли черноморских портов в дистрибуции европейских и левантийских товаров на Русь, что, однако, без привлечения массовых источников могло иметь только иллюстративный характер.

Вообще, по справедливому заключению швейцарского медиевиста Пауля Штрессле⁶⁹, постреволюционная российская историография, оказавшаяся в условиях информационного голода и жесткой идеологической цензуры, была обречена на коловращение вокруг избитых «общих мест» марксистской социологии: отображения эксплуататорской сути купеческого капитала, нарастания классовых антагонизмов, усиления колониального характера итальянских поселений и прочее.

Польские и румынские историки, прежде всего, Станислав Кутжеба (1876–1946)⁷⁰, Йон Нистор (1876–1962)⁷¹, Станислав Левицкий⁷² и Люция

Харевичова (1897–1943)⁷³, продолжая начинания Мариана Дубецкого (1838–1926)⁷⁴, внесли свой вклад в изучение истории торговли с Востоком, показав, что левантийский товар в той же мере, в какой он транспортировался из Кафы морем в Италию, направлялся по «татарской» и «молдавской» дорогам на Львов и Польшу, в целом.

Вершинными здесь стали работы профессора Варшавского университета Мариана Маловиста (1909–1988)⁷⁵, в особенности, его монография «Кафа – генуэзская колония в Крыму и проблема Востока в 1453–1475 годах»⁷⁶. Усиление сухопутных сообщений Кафы со Львовом, Краковом и другими польскими городами во второй половине XV в. автором связывалось с турецкой экспансией и блокированием Босфора после взятия Константинополя в 1453 г., что было, как показали последующие исследования⁷⁷, весьма относительным. Кроме того, польским медиевистом, как, впрочем, и предшественниками, явно преувеличивался посреднический характер торговли Кафы, вследствие чего ремеслу этого крупнейшего на Черном море города было отведено лишь несколько строк⁷⁸. И, конечно же, не может быть принято отрицание историком сколько-нибудь значительной и регулярной торговли в северном направлении.

Открывшиеся возможности оперировать массовым материалом, количественными данными на микро- и макроструктурных уровнях привели к радикальному пересмотру прежних воззрений. В фундаментальных исследованиях Георге Брэтиану (1898–1953)⁷⁹, Роберто Сабатино Лопеца (1910–1986)⁸⁰, Жака Эрса (1924–2013)⁸¹, Джан-Джакомо Муссо⁸², Элиягу Аштора⁸³, Мишеля Баляра⁸⁴ и их коллег⁸⁵ была определена относительная узость импорта на Запад восточных “Luxuswaren”, когда устами Анри Ботье⁸⁶ было заявлено о «мифе специй», когда выявилась гораздо большая доля сырья, а именно: шелка- и хлопка-сырца, а также красителей, в которых нуждалось европейское текстильное производство.

Кроме того, специальные исследования по истории торговли тканями, прежде всего, Анри Лорана⁸⁷, Эдуарда Баратье (1923–1972)⁸⁸ и некоторых других, убедительно продемонстрировали нараставшую активность экспорта с Запада на Восток льняных и хлопчатых полотен, шерстяных сукон, а позднее, с XIV в., и шелковых материй, потеснивших традиционную продукцию Леванта. Собственно говоря, европейский текстиль, но отнюдь не золото и серебро, был тем денежным эквивалентом, который обеспечил Западу и прибыли, и поступление необходимого сырья.

Раймондо Мороццо делла Рокка⁸⁹ и Роберто Сабатино Лопец⁹⁰ привели серию генуэзских и венецианских документов, подтверждавших наблюдения о настойчивых поисках итальянцами рынков сбыта западноевропейского текстиля и рынков сырья далеко на Востоке – в золотоордынском Сарае, Ургенче, индийском Дели и городах Китая. Количественный анализ книг налоговых ведомств позволил сделать взвешенные заключения о динамике торгового обмена. И уже Лопец в своих ранних трудах⁹¹ высказывал мысль о спаде средиземноморской торговли во второй половине XIV в., задолго до взятия Константинополя турками, под воздействием внутренних факторов, связанных с реорганизацией европейской экономики. Эта идея нашла дальнейшее подтверждение в монографии профессора Еврейского университета в Иерусалиме Бенджамена Кедара⁹² и в получающей все большее признание концепции кризиса XIV–XV вв.⁹³

Нашли монографическое освещение те отрасли торговли, которые не были известны прежде, например: работорговля, исследуемая в трудах бельгийского медиевиста Шарля Верлиндена (1907–1996)⁹⁴, итальянского палеографа Доменико Джоффре⁹⁵, венгерского тюрколога Лайоша Тарди⁹⁶и российского византиниста Сергея Карпова⁹⁷, торговля пушниной⁹⁸, солью⁹⁹, зерном¹⁰⁰ и рыбой¹⁰¹.

В поле исследования международной торговли вводится все новый материал, отражающий всю сложность полиэтнического мира Средиземноморья. Труды Амин аль-Холи¹⁰², Ахмада Даррага¹⁰³, Субхи Лабиба¹⁰⁴предоставили в распоряжение ученых данные об арабской торговой активности в Северном Причерноморье. Работы турецкого исследователя Халила Иналджика¹⁰⁵, российского востоковеда Константина Жукова¹⁰⁶ ввели в научный оборот неизвестные прежде турецкие источники. Исследования канадского византиниста Никоса Икономидиса (1934–2000)¹⁰⁷, американского византолога Анжелики Лаю-Томадакис (1941–2008)¹⁰⁸, греческого византиноведа Марии Нистазопулу-Пелекиду¹⁰⁹, их немецких коллег Клауса-Петера Мачке¹¹⁰ и Петера Шрайнера¹¹¹ значительно расширили представления о торговой деятельности греческих купцов. Профессор Московского университета Сергей Карпов¹¹² привел принципиально новые данные об участии трапезундского купечества в большой торговле.

Существенное обновление исторического знания во второй половине XX в. связано в немалой степени с достижениями школы «Анналов» и утверждением концепции «глобальной истории» Фернана Броделя (1902–1985)¹¹³. Мир XIII–XV вв., несмотря на его относительную узость, охватывавший лишь Европу, Азию и Африку, условно объединенных Средиземным морем, стал осмысляться в своем тесном единстве, в своей взаимообусловленности. По мысли Броделя, прогресс Европы не мог быть достигнут вне связи с остальным миром, более того, он существенно зависел от давления самой отдаленной периферии тогдашней ойкумены. Сам этот мир приобрел в видении историка сложно структурированное понимание: внерыночная экономика со всем ее натуральным обменом, расчетом услугами, самодеятельным ремеслом; рыночная стихия с ее непредсказуемой игрой курсов и прибылей и капитализм с его жесткой организацией и иерархией. Как показал исследователь, до 40 % общественных богатств предопределялись низовым уровнем инфраэкономики.

Определенное воздействие исторической антропологии сказалось на штудиях профессора Сорбонны Мишеля Баляра¹¹⁴, на громадном эмпирическом материале создавшего убедительную концепцию симбиоза культур в рамках «Латинской Романии». Влияние антропологического поворота ощущается в работах профессора Генуэзского университета Джео Пистарино (1917–2008)¹¹⁵, оперировавшего понятием «ментальность» для характеристики особенностей поведенческих стереотипов торговых контрагентов, принадлежавших к различным этносам и культурам. Определенный интерес к «структурам повседневности» в терминах антропологически ориентированной истории проявляет Лаура Баллетто¹¹⁶, давшая лучшие образцы исследования бытовых реалий городской среды XIII–XV вв. в их мельчайших деталях.

Общему движению новейшей историографии следует и отечественная школа академика РАН Сергея Карпова, объединившая усилия Светланы Близнюк¹¹⁷, Андрея Пономарева (1957–2014)¹¹⁸, Веры Ченцовой¹¹⁹, Рустама Шукурова¹²⁰, несколько позднее – Олега Барабанова¹²¹, Анны Талызиной¹²², включая самых младших ее представителей, которые владеют всеми исследовательскими техниками: от герменевтики – до структурного и компьютеризованного анализа.

Вместе с тем, охарактеризованная историографическая ситуация обозначает очевидную неосвоенность современной медиевистикой северного сектора международной торговли, который в XIII–XV вв., веках начинавшегося в Европе Ренессанса, только отчасти и внешне был затронут денежным обменом, но тем не менее составлял ничем невосполнимую часть единого целого. Думается, что в настоящее время направленность исследовательской тематики может и должна быть развернута на 90°, а именно: на разрешение проблемы не Запад – Восток, но Север – Юг в истории международных экономических отношений. Именно этой цели и подчинено предпринятое монографическое исследование.

В круг ближайших научных задач входило не столько рассмотрение товарной структуры обмена или оценка его масштабов, сколько установление реальной значимости южного товарного потока для Севера в его социальном и географическом распространении; эта значимость зачастую оказывалась более весомой, чем ее могли репрезентировать фрагментарно сохранившиеся источники; на ней сказывались как рациональные, так и иррациональные представления о тех или иных товарных статьях, без учета каковых взгляд на торговые отношения XIII–XV вв. неизбежно оказывался бы модернизирующим.

Основанием подобного научного поиска послужили не только выше рассмотренная историография, но и обширный круг источников различного характера и происхождения.

1. Прежде всего, следует выделить дипломатические документы. Из них исключительное значение имеют хрисовулы византийских императоров¹²³, даровавших свободу торговли в Черноморском регионе как итальянцам (а помимо них – каталонцам и провансальцам), так и левантийцам (ранее других – арабам).

Важны также ярлыки и соглашения с ханами Золотой Орды и татарскими наместниками Крыма¹²⁴, предоставлявшими торговые льготы латинянам в пределах «татарского мира».

Заслуживают внимания и привилеи молдавских и валашских господарей¹²⁵, регламентировавших передвижение по “via tartarica sive moldavica”, то есть по «татарскому» и «молдавскому» торговым путям.

Наряду с ними, привлекались привилегии польско-литовских правителей¹²⁶, разрешавших торговать купцам из Кафы в подвластных им городах, к которым тогда относились Львов и Киев, игравшие существенную роль в сообщениях с Севером.

Особую ценность представляют договоры итальянских государств с турецкими султанами¹²⁷, отразившие заинтересованность Османской Турции в дальнейшем развитии торговли через Босфор и черноморские порты.

Известным дополнением служат материалы переговоров Московского княжества с Турцией, крымскими ханами (1475–1505)¹²⁸ и Речью Посполитой (1487–1533)¹²⁹, дающие возможность почувствовать пульс тогдашней торгово-предпринимательской жизни – отсутствие правовых гарантий деятельности купца, его незащищенность перед высокопоставленными чиновниками, рядовыми таможенниками, а то и просто перед бандами грабителей.

Помимо договоров и соглашений изучались дипломатические реляции, которыми обменивались Генуя и Венеция¹³⁰, проливающие свет на скрытые механизмы торговой активности итальянцев в Татарии и левантийцев, таких, как греки, армяне, евреи.

К ним примыкают дипломатические послания, которыми обменивались итальянские республики и Византийская империя¹³¹, говорящие о различных разногласиях по поводу ли налогов и пошлин, или же сомнительного предоставления итальянского гражданства местным купцам, позволяющего им пользоваться льготами Генуи и Венеции.

Наконец, рассматривались официальные петиции¹³², составлявшиеся на межправительственном уровне, в которых, как правило, приводился перечень имущественного ущерба, причиненного купцам, подданным жаловавшейся стороны, и излагалось прошение о возмещении такового.

2. Вслед за этим, необходимо отметить публично-правовые документы. К ним относятся постановления сената и других высших ассамблей республики Венеции¹³³, касавшиеся снаряжения галер Романии, назначения чиновников в заморские колонии, организации и развития торговых факторий.

Естественно, учитывались постановления властей Генуи, ее различных ведомств, в частности, «Оффиции Газарии»¹³⁴ и «Оффиции попечения Романии»¹³⁵, контролировавших генуэзскую навигацию в Черном и Азовском морях.

Ценной оказалась документация налоговых ведомств в виде регистров¹³⁶, позволяющих получить данные об объеме экспорта или импорта той или иной товарной статьи.

Полезным было обращение к документам казначейских ведомств, в особенности, к приходно-расходным книгам, или к так называемым «массариям» Перы¹³⁷ и Кафы 1374–1472 гг.¹³⁸, свидетельствующим о направлениях торговли и доходах.

Рассматривались также материалы коллегий синдиков и ревизоров¹³⁹, контролировавших финансово-административную деятельность торговых факторий, их властных инстанций.

Анализировались распоряжения протекторов Банка Сан Джорджо¹⁴⁰, в ведение которого перешли все дела генуэзских поселений на Черном море после падения Византии в 1453 г.

Наконец, учитывались документы муниципальных учреждений некоторых городов¹⁴¹, лежавших по западно-татарскому торговому пути, в первую очередь, курии Львова.

3. Отдельную группу составили законодательные акты. Из них наибольшее значение имели статуты Кафы, начиная с сохранившегося в виде перечня рубрик статута 1290 г.¹⁴², запрещавшего кафинским властям чеканить собственную монету.

Логическим продолжением этой ранней кодификаторской деятельности стали статьи “Ordo de Caff а” от 18 марта 1316 г. с пояснениями 22 и 26 марта и “Certus Ordo de Caffa” от 30 августа 1316 г., доведенного до 51 статьи¹⁴³; в них отразилась торговая активность в Крыму и Приазовье, среди прочего – обязанность капитанов всех судов, шедших в северном направлении, останавливаться в кафском порту.

Следующей ступенью совершенствования законодательства в Романии стали регламентации 10 апреля 1398 г. с добавлениями от 18 апреля того же года¹⁴⁴, признававшие Кафу главным административным центром всех генуэзских торговых поселений на Черном море и в Газарии.

Основное место в данной группе документов занимает, конечно же, устав Кафы от 28 февраля 1449 г.¹⁴⁵ Он был составлен в правление дожа Генуи Лодовико Кампофрегозо. Его 96 глав касались самых разнообразных сторон жизни Кафы и подчиненных ей пунктов Черноморья, включая положения торгового, рыночного права и нормы коммерческой навигации.

Дополнительные сведения о правилах плаваний в черноморском бассейне в зимнее время, фрахте судов различных типов, оплате транспортировки тех или иных грузов способны дать статьи статута Перы 1304 г.¹⁴⁶, а также законодательства самой Генуи, приобретшего завершенное оформление в 1403 г. после общей ревизии генуэзского статутного права в губернаторство маршала Бусико¹⁴⁷.

4. Наиболее значительную группу источников образовали частноправовые акты. Это – тысячи нотариально оформленных контрактов на латинском языке о морском товариществе и коменде, предшестовавших современным компаниям; о фрахте и камбио, наиболее ранней форме векселя; о займах и ссудах, приобретавших ввиду запрета церковью всякого процента форму условной продажи товара с отсрочкой платежа; о прокурациях, то есть доверенностях и поручениях на ведение торговых дел; о найме, погашении обязательств, завещаниях и прочих сделках, или их прекращении. Они позволяют составить представление о номенклатуре товаров, их объемах, стоимости, направлении транспортировки, но самое главное, о людях того времени с их предпочтениями, симпатиями и антипатиями.

Анализу были подвергнуты серии актов, составленных в XIII–XV вв. в Генуе¹⁴⁸ и Венеции¹⁴⁹, на Кипре¹⁵⁰ и Хиосе¹⁵¹, в Рагузе¹⁵² (современный Дубровник) и Пере¹⁵³ (часть Стамбула по другую сторону бухты Золотой Рог), имевшие целью своих торговых предприятий порты Северного Причерноморья, в первую очередь, Кафу.

Разумеется, сплошному изучению подлежали нотариальные акты, составленные в самой Кафе в 1289–1475 гг.¹⁵⁴ Они отразили необычайно широкую этническую структуру кафинского купечества, его устремленность к гаваням в Западном Причерноморье и к Приазовским портам вплоть до столицы Золотой Орды, Сарая на Волге.

Не были обойдены вниманием акты других черноморских ¹⁵⁵ и азовских¹⁵⁶городов, в особенности, Таны в устье Дона (современный Азов).

К частно-правовым актам отнесены также русские духовные грамоты XIV–XV вв.¹⁵⁷, важные для установления возможного круга потребителей южного импорта.

5. Следующую источниковую группу дали торговые книги, справочники по ведению торговли, так называемые “pratica della mercatura'. Подобные книги стали составляться в различных городах Италии с XIII в. Кафа и порты черноморского региона впервые нашли отражение в «Руководстве по коммерции» Тосканского Анонима начала XIV в. ¹⁵⁸

Наиболее же полным компендием, подлинной энциклопедией средневекового искусства коммерции стала “Pratica della mercatura” флорентийца Франческо Бальдуччи Пеголотти (1275–1345) первой половины XIV в.¹⁵⁹ Он был представителем торгового дома Барди на Кипре и смог собрать воедино обширную информацию о состоянии рынков в различных землях и городах тогдашнего света, условиях обмена, единицах измерения, денежных системах, курсах обмена одного типа монеты на другой от Лондона до Канбалыка (ныне Пекин).

Проследить изменения рыночной ситуации позволили книги Джорджо Кьярини (1400-1450-е гг.)¹⁶⁰, Джованни Уццано¹⁶¹, относящиеся к XV в., а также некоторых иных авторов¹⁶². Характерно, что в данных текстах получил описание «Великий шелковый путь»; это описание следует во многом античной топике пространственного видения и игнорирует протяженность известного к тому времени мира на Север.

Помимо этого, рассматривались различные счетные книги, составлявшиеся самими купцами. Здесь наибольшее значение имела «Книга счетов» Джакомо Бадоэра (1403 – ок. 1445)¹⁶³, венецианского купца, действовавшего в 1436–1440 гг. в Константинополе и имевшего постоянных торговых представителей в Кафе. Она дает наиболее яркий образец итальянской системы «двойной бухгалтерии» и приводит сведения о товарах, их объемах, стоимости, фрахтовых и иных издержках, компаньонах.

6. В предпринятом исследовании невозможно было обойтись без эпистолярных источников. Здесь речь идет, в первую очередь, о значительном фонде коммерческих писем тосканского финансиста Франческо Датини (1335–1410)¹⁶⁴, торговые агенты которого действовали по всему миру, в том числе, в Кафе, Тане и других центрах Черноморья.

Новые данные способно дать эпистолярное наследие рода Медичи¹⁶⁵, имевшего своих факторов в Москве и еще дальше на Севере – вплоть до Скандинавии.

В распоряжении исследователя оказываются и письма, происходившие из самой Кафы и ближайших мест Газарии¹⁶⁶. Здесь может быть отмечена корреспонденция венецианца Пиньоло Цуккелло, полученная им в 1336–1350 гг. из Северного Причерноморья¹⁶⁷.

Все эти письма, несмотря на известную фрагментарность, фиксацию какого-то одного момента диалога, начало и конец которого неизвестны, позволяют уловить существенные моменты жизненных обстоятельств купца того времени, например, об эпидемиях, стихийных бедствиях, кораблекрушениях, действиях пиратов и иных силах рока.

7. Обширный и разнообразный по характеру, стилю и языку фонд образуют нарративные источники. Чаще всего, историк соприкасается здесь с сочинениями дипломатов, в которых в дневниковой форме описывались впечатления о посещаемых странах и народах. Таковы писания кастильца Рюи Гонсалеса Клавихо (t 1412)¹⁶⁸, исполнявшего в 1403–1406 гг. миссию короля Кастилии и Леона Энрико III (1379–1406) к Тимуру, где приводятся сведения о богатствах Центральной Азии, значимости Кафы в сообщениях с ней.

Еще важнее сочинение испанца Перо Тафура (1410–1487)¹⁶⁹, посетившего в 1435–1439 гг. Кафу и Крым. Полезны записи бургундца Жильбера де Ланнуа (1386–1462) ¹⁷⁰, сохранившие описание «татарского пути» от Каменца Подольского до Кафы.

Богаты разнообразными сведениями тексты венецианских послов в Персию Иосафата Барбаро (1413–1494)¹⁷¹ и Амброджо Контарини (1429–1499)¹⁷², побывавших в Кафе накануне турецкого завоевания; в них нашли отражение пути на Север, в частности, по Днепру до Киева и по Волге до Москвы.

Существенным дополнением к ним служат записки итальянского секретаря-переводчика Паоло Джовио (1483–1552)¹⁷³ о московском посольстве в Италию, составленные в 1525 г. со слов русского дипломата Дмитрия Герасимова и содержащие сведения более раннего времени о торговых сообщениях по Волге и ее притокам с Москвой, Великим Устюгом, а через них с Пенегой, Печорой, Уралом и Сибирью.

В этом же ряду стоит сочинение Альберто Кампензе (1490–1542)¹⁷⁴, римского легата в Москву, чьи отец и брат давно жили на Руси, знали язык и обычаи русских, что нашло отражение в его сообщении о Московии.

Сюда же примыкает обширное сочинение австрийского посла Сигизмунда Герберштейна (1486–1556)¹⁷⁵, включавшее древнерусский дорожник конца XV в. с обозначением пути от Волги в Зауралье, и другие¹⁷⁶.

Помимо повествований дипломатов, потребовалось обращение к реляциям миссионеров, порой выраставшим в обширные трактаты с описанием иных народов и земель. Из них, прежде всего, надлежит указать сочинения францисканских монахов Джованни дель Плано Карпини (1185–1252)¹⁷⁷ и Гильома Рубрука (1220–1270) ¹⁷⁸.

Важны также свидетельства католического архиепископа Султании Иоанна Галонифонтского¹⁷⁹, останавливавшегося в Кафе в конце XIV – начале XV вв.

Дополнительную информацию сообщают писания католических архиепископов Канбалыка, францисканцев Джованни Монтекорвино (1247–1328)¹⁸⁰и Джованни Мариньоли (1290–1360)¹⁸¹, прошедших по Великому шелковому пути и состоявших в переписке с церковной администрацией Кафы.

К текстам миссионеров примыкают описания паломничеств. Здесь может быть назван трактат Эммануэле Пилоти о Святых Землях 1420 г.¹⁸²; этот венецианец критского происхождения был вдохновлен крестоносной идеей борьбы с мусульманским миром и нашел случай высказаться о Кафе как об оплоте христианства на Востоке.

Может быть отмечено и сочинение древнерусского паломника в Иерусалим 1389–1405 гг., Игнатия Смолнянина († 1405)¹⁸³, давшего точную хронометрию движения из Москвы до Константинополя по Дону, Азовскому и Черному морям.

Другой пласт нарративных текстов представляют сочинения купцов. Самым крупным из них является знаменитая «Книга» Марко Поло (1254–1324)¹⁸⁴. Правда надлежит помнить, что она была составлена не самим Марко, а его невольным товарищем по тюремному заключению, неким Рустичано, или Рустичелло, в течение долгих дней выслушивавшим занимательные рассказы о похождениях Поло, а потом записавшим их на провансальском диалекте. Они оказываются исключительно ценными для установления географического происхождения основных товарных статей. Впрочем, сегодня высказываются суждения о «Книге» Марко Поло не как о записках купца, а как об имперской космографии¹⁸⁵, составленной влиятельным политиком и администратором империи Юань.

Привлекались и мало известные тексты, вроде сочинения Антонио Узоди-маре (1416–1462)¹⁸⁶. В его «Итинерарий», составленный во время пребывания в Кафе в 1454–1455 гг., оказался включен рассказ об экспедиции Лукино Тариго 1374 г. на Каспийское море с описанием Переволоки с Дона на Волгу.

Любопытен фрагмент из так называемой “Cronaca Bemba” о плаваниях по Дону времен существования там итальянских поселений и сухопутных, сорокадневных передвижениях до Москвы. В XIX в. текст считали принадлежавшим Джованни Бембо (1479–1545)¹⁸⁷, однако впоследствие было установлено, что он представляет собой копию сочинения Даниэле Барбаро (1513–1570).

Ничуть не уступает «Книге» Марко Поло по кругозору и широте «Хожение» русского «пишущего» купца Афанасия Никитина 1468–1474 / 1475 гг.¹⁸⁸, сохранившееся в составе «Летописного свода» 1488 г., «Софийской второй» и «Львовской» летописей, для которого Кафа стала последним пристанищем; по жанру оно, словно бы, походит на паломничество, но, по сути, оказывается путешествием не в святые, а в «поганые земли».

Особняком стоит объемный дневник пленника, Иоганна Шильтберге-ра (1378 – ок. 1440)¹⁸⁹, в 1394–1427 гг. побывавшего в Крыму и Кафе, на Кавказе, в Средней Азии и даже в Сибири.

Учитывались данные историко-географических сочинений арабских и персидских авторов XIII–XV вв.¹⁹⁰, среди которых наибольшую роль сыграли труды Рашид-ад-Дина (1247–1318)¹⁹¹ и марокканского бербера Ибн-Бат-туты (1304–1377)¹⁹², побывавшего в 1332 г. в Кафе, Солдайе (ныне Судак), Солкате (современный Старый Крым) и сообщавшего о регулярной коммуникации между Волжским Булгаром (сейчас с. Болгары около г. Самары) и «страной мрака», как метафорически обозначалась Сибирь; в отношении последнего сочинения следует учитывать, что оно было записано по поручению султана не самим Баттутой, а султанским секретарем Ибн Джузайю ал-Кулби, который усложнил текст риторическими фигурами, литературными реминисценциями, опустив отдельные пассажи и спутав детали.

Делались обращения к текстам итальянских¹⁹³, немецких¹⁹⁴, польско-литовских¹⁹⁵, армянских¹⁹⁶ хронистов и анналистов, византийских хронографов¹⁹⁷ и древнерусских летописцев¹⁹⁸, нередко упоминавших Кафу по различным поводам.

Наконец, завершают круг повествовательных источников некоторые эпические и поэтические сочинения XIII–XV вв.¹⁹⁹, дающие яркие образы торговых людей того времени и незабываемые примеры бытования импортных вещей.

8. К особой группе отнесены лингвистические источники. Здесь имеется в виду историческая лексика, то есть термины, понятия XIII–XV вв., обозначавшие товары, меры измерения, денежные единицы и т. д. Подобная терминология извлекалась из средневековых глоссариев, в частности, из трехъязычного, латинско-команско (тюркско) – персидского словаря начала XIV в., составленного, вероятнее всего, в Кафе и известного под названием «Кодекс Куманикус»²⁰⁰, а также из латинско-немецкого вокабулария, присоединенного к тому же кодексу. Полезными были различные лингвистические тезаурусы, содержащие средневековую лексику²⁰¹.

9. В специфическую группу были объединены картографические источники. Среди них выделяются описательные приложения к картам – латинские портоланы²⁰², греческие периплы²⁰³, арабские лоции²⁰⁴, включавшие описания береговой линии Черного моря, Крымского полуострова, обозначения гаваней, расстояний до них, визуально воспринимаемых особенностей рельефа и других ориентиров.

Особое место занимают сами карты, вычерченные по компасу. Самые ранние чертежи Черного моря с указанием Кафы созданы в картографической мастерской Пьетро Висконти и датируются 1311 г.²⁰⁵ Наиболее широкой географической номенклатурой Севера отличался «Каталонский атлас» 1375 г.²⁰⁶, упоминавший Сибирь, некоторые северные города, например, Тверь, Ростов. Важны также мало известные карты Баттиста Аньезе 1546 г.²⁰⁷ и Джакомо Руссо 1569, 1577 гг.²⁰⁸, отличающиеся ретардацией географической номенклатуры почти на столетие. Давая достаточно точный контур морского побережья, составители карт XIV–XV вв. ограничивались весьма условным и схематичным отображением континентальных областей, редко выходившим за пределы античного кругозора.

10. Незаменимым подспорьем в исследовании стали эпиграфические источники. Среди них относительно лучше известны латинские надписи XIV–XV вв. из итальянских поселений в Северном Причерноморье²⁰⁹. Органичным дополнением могут служить армянские²¹⁰, тюркские, персидские, арабские ²¹¹ и еврейские²¹² надписи из Крыма. Они различались по характеру – строительные, закладные плиты, посвятительные, почетные надписи, эпитафии. Эти своеобразные памятники отражают живое сообщение Крыма с Малой Азией и Палестиной, сообщают о выходцах из различных земель и стран, что еще не находило должного освещения в специальной литературе.

11. Весьма ответственная роль отводилась нумизматическим источникам, почти не учитываемым в исследованиях подобного типа. Прежде всего, специальному анализу были подвергнуты находки иностранных монет XIII–XV вв. на территории Феодосии, позволяющие определить структуру внешних экономических связей города; это были монеты итальянских государств, Византийской и Трапезундской империй, Золотой Орды, тюркских эмиратов и др.

Затем, были проанализированы находки монет кафского чекана XV в.²¹³ за пределами города, что дало возможность преодолеть молчание абсолютного большинства источников о торговом обмене между Крымом и северными землями.

12. Наряду с этим, учитывались археологические источники. Это, с одной стороны, вещественный инвентарь XIII–XV вв.²¹⁴ археологических раскопок в Феодосии, проводившихся Императорской археологической комиссией (1859–1916), Одесским обществом истории и древностей (1838–1922), Таврической губернской ученой архивной комиссией (1887–1920), Таврическим обществом истории, археологии и этнографии (1920–1931), Государственной академией истории материальной культуры (1924–1935), Феодосийским историко-краеведческим музеем (1917–1937) и Крымским филиалом Института археологии Академии наук Украинской ССР (1972, 1975–1976, 1979–1983, с 1992 г. НАН Украины). С другой стороны, это предметы кафинского происхождения (керамика, торевтика)²¹⁵, встречающиеся в археологических памятниках Крыма, Причерноморья и, может быть, еще дальше по северным торговым путям.

13. Наконец, дабы те или иные предметы торговли воспринимать в историко-культурном смысловом контексте эпохи, было сочтено необходимым обращаться к различным, естественно-научным трактатам средневековья, например, по минералогии²¹⁶, дающим информацию о физических и метафизических свойствах драгоценных камней; по алхимии²¹⁷, содержащим сведения о металлах и красителях; по медицине и врачеванию²¹⁸, описывавшим свойства специй и продуктов питания, и некоторым другим.

Весь этот источниковый материал вкупе с выше охарактеризованной историографией и позволяет рассчитывать на разрешение поставленных в исследовании целей и задач, об успешности чего судить ученой аудитории.

Глава I
Кафа на путях «из Варяг в Греки» и обратно

Выражение Нестора – «путь из варяг в греки» – стало литературной метафорой, приметой эпохи древнерусской героической саги. Думается, однако, что оно обладает достаточным историческим и культурным смыслом для описания явлений XIII–XV вв., когда утвердилась новая социополитическая реальность – Золотая Орда, как-будто бы занявшая то место, которое прежде занимала Византия, ибо при всех деформациях этого нового сосуществования жизненный уклад Руси, причем не только в его внутренней направленности, сохранил свою связь с никео-константинопольским культурным кругом²¹⁹. Вслед за «кыянами», паломниками, в Константинополь и еще дальше – в Святые Земли, колыбель христианства, этот путь проделывали русские клирики, как, например, игумен Даниил или Игнатий Смолнянин, имевшие случай оставить известия о своих путешествиях²²⁰, а еще чаще оставшиеся безмолвными торговые люди северных русских княжеств и земель, придавшие ему более широкое социальное звучание.

I. 1. Место Кафы в сообщениях между Севером и Югом

Вообще, путь «из варяг в греки» не сводим к какому-то одному маршруту, пусть и весьма интенсивному, будь то днепровский или донской. Он представляется широкой, зонной коммуникацией между Севером и Югом, в которой бассейн Черного моря с его исключительными навигационными возможностями занимал место своеобразного ускорителя, а Кафа являлась эпицентром.

Обозначенный путь с особой ролью незамерзающего черноморского порта Кафы²²¹ недооценивается рядом историков²²², отдающих предпочтение континентальному обмену, тогда как морские сообщения обладали колоссальными преимуществами в сравнении с сухопутными, позволяя перевозить в 100 раз больше груза, в 4–7 раз быстрее и с гораздо меньшими издержками²²³.

Предшествующие поколения исследователей²²⁴ не располагали возможностями оценить потенциал купечества как самой Кафы, так и северных стран, ориентированных на обмен с этим городом, осознать размах и географию торговых операций.

Следует подчеркнуть, что сторона «варягов», как условное обозначение Севера, получила в XIII–XV вв. значительное расширение с явным смещением от Балтики в сторону Приполярного Урала и Сибири. Не случайно, Альберто Кампензе в 1522–1523 гг. приводил расстояния от Новгорода до Устюга, Печоры и вогульского Зауралья как давно освоенные²²⁵. При этом, Новгород, традиционный участник сообщений между «варягами» и «греками» предшествовавшего периода, отнюдь не устранился из этой сферы в XIII–XV вв., переориентировавшись на ближайшую Германию, как иногда полагают ²²⁶, но сохранил свою причастность к обмену между Севером и Югом, что находит свое подтверждение в поездках новгородских купцов в Кафу и через нее в Заморье²²⁷. В еще большей степени контакты Новгорода с Кафой подтверждаются одновременным появлением новгородской гривны, платежного средства в виде слитка серебра весом около 200 г²²⁸, и кафского соммо²²⁹, абсолютно паритетного гривне.

Помимо Новгорода в торговле на рассматриваемых путях участвовали купцы из Коломны и Ярославля, Можайска и Дмитрова, Переяславля и Великого Устюга²³⁰, доходившие до Кафы и отплывавшие из ее порта в Царьград и Заморье. Но наибольшее значение приобрели Тверь, самый знаменитый представитель которой – Афанасий Никитин – оставил свидетельства о пребывании в Кафе ²³¹, и Москва с ее «фрязскими» (иначе – итальянскими) и «сурожскими» (то есть из крымского города Сурожа, современного Судака) торговыми рядами, наполненными «кафимским» товаром²³², с ее крымской тарной керамикой и денежной единицей, эквивалентной кафской²³³.

Движение товара с Севера, как позволяют заключить специальные исследования западнорусского, московского и кыпчацкого материала²³⁴, могло осуществляться по нескольким направлениям: “via tartarica sive moldavica” («татарскому или молдавскому пути»), днепровскому, донскому и волжскому.

Однако, применяемый мною метод нумизматического топографирования позволяет внести определенные коррективы в сложившиеся представления. Прежде всего, «виа тартарика» служила не только горизонтальному обмену Запад – Восток²³⁵, но и вертикальному, то есть обмену между северными и южными землями. Лежавшие к Северу земли Беларуси, Смоленщины и Прибалтики, входившие тогда в состав Великого княжества Литовского, несомненно, имели выход на «татарский путь» через Владимир Волынский и Каменец Подольский. Эта коммуникация находит отражение в особенностях денежного обращения этих областей, отличавшегося включениями акче и аспров Кафы, флоринов и венецианских дукатов, серебряных денариев Венеции и Южной Италии XIII–XV вв. ²³⁶ Еще более примечательно вторичное обращение в обозначенных землях кафских аспров, контрамаркированных штемпелем литовского князя, возможно, Витовта (1392–1430)²³⁷.

«Виа тартарика» проходила через Львов, имевший стабильные связи с Кафой²³⁸, Черновцы, Сучаву, Яссы; далее «татарская дорога» шла либо через Килию²³⁹ в устье Дуная, либо через Монкастро ²⁴⁰, называвшийся еще Аккерманом (ныне Белгород на Днестре). И в Килии, и в Монкастро существовали генуэзские колонии во главе с консулами, которые поддерживали регулярное морское сообщение с Кафой. Эти связи подтверждаются как нотариальными актами²⁴¹, так и находками крымских и кафских монет в Дунайской дельте и в Белгороде Днестровском²⁴²; определенно, следствием подобных контактов выступает эмблема генуэзского официала и перстень-печать с гербом Лигурийской республики, найденные в археологических раскопках Белгородской экспедиции²⁴³.

Днепровским путем пользовались торговые люди Новгородской и Псковской республик, Смоленска и Брянска. Одновременно к нему обращались купцы Московского княжества, несмотря на существование более короткого маршрута по Дону. Через Чернигов, округа которого отмечена находками аспров Кафы²⁴⁴, он выходил на Киев; еврейская община этого центра выделялась прочными связями с иудеями Кафы²⁴⁵; свидетельством контактов между Киевом и Кафой выступают также находки кладов с генуэзскими и кафскими монетами ²⁴⁶. Далее к югу этот путь шел на Черкассы, Таванский перевоз, потом либо – вниз по Днепру до Илличе (Олешье), где были генуэзский замок²⁴⁷и фондако, связанный морской коммуникацией с Кафой²⁴⁸, либо – посуху на Перекоп и далее – через Карасу-Базар (Белогорск) и Солкат до Кафы. Этим маршрутом следовали товарищи Афанасия Никитина, доставившие записки о его путешествии в Москву²⁴⁹, и «жидовин» Захарий Скарья, поставлявший московскому государю драгоценности, права которого охранялись «златопечатной грамотой» Ивана III (1462–1505)²⁵⁰. Этой, по словам Михалона Литвина, «древней, давно проложенной дорогой»²⁵¹ пользовались, отправляясь не только в Московию или Новгород, но и еще дальше – в Данию и Швецию.

Донской путь, при всем скепсисе некоторых ученых, преувеличивавших фактор татарского риска²⁵², был определяющим для торговой активности Москвы и самым коротким; для его преодоления требовалось 34–38 дней ²⁵³. Он шел через Коломну, Рязань и Михайлов до Красивой Мечи, где купцы «клались в суда»; затем Доном спускались до Таны (Азов) и потом морем плыли до Кафы. Этим маршрутом в 1378 г. следовал небезызвестный Митяй, претендент на митрополичью кафедру; он «… поиде… с Москвы на Коломну, а с Коломны за Оку реку перевезеся к Рязани… и проидоша всю землю Рязанскую и приидоша в места Половечскаа, в пределы татарскиа и перешдше землю Татарскую, приидоша к морю Кафинскому и ту в корабль вседоша»²⁵⁴. Впрочем, разыгравшаяся морская стихия не позволила продолжить путешествие до тех пор, пока изнуренный Митяй не умер и, подобно принесенному в жертву Ионе, не был снесен с корабля и предан погребению. Дальнейшее плавание до Константинополя поставило во главе миссии Пимена, вместо Митяя рукоположенного в митрополиты, но не признанного Дмитрием Донским²⁵⁵. Известно, что он взял взаймы у генуэзцев Кафы 20000 соммо, потом долго выплачивавшихся московским князем в рублях²⁵⁶. В массариях Кафы сохранилась запись 1382 г. о выдаче денег на приобретение вина, фруктов, сладостей, сахара по случаю приема Пимена, возвращавшегося из византийской столицы в Москву уже в качестве митрополита²⁵⁷. Пережив княжескую опалу, в 1389 г. он вновь прошел донским путем, а затем морем из «Кафинского лимена» до Константинополя²⁵⁸, добиваясь восстановления митрополичьего сана. Не выплаченный к тому времени долг вызвал инцидент с итальянцами: «… въкладшеся въ корабль на устьи Дону под Оваком (Азаком – А.Е., современный Азов). И отступихом в море и бысть о полнощи кораблю стоящу на якорц и нъкотори оклеветаша ны в градъ и догнаша ны фрагове (итальянцы – А.Е.) въ сандалцехъ (на судах – А.Е.), и наскакаша корабль…»²⁵⁹.

Тот же путь был избран миссией иерусалимского патриарха в 1464 г. с тою же остановкой в Кафе, оказавшейся для патриарха последней: заболев дорогой, он умер в этом генуэзском городе ²⁶⁰.

Подлинным же нервом движения «из варяг в греки» стал в XIII–XV вв. волжский путь. Его наибольшая интенсивность в отличие от существующих оценок в историографии²⁶¹ надежно подтверждается данными нумизматического топографирования²⁶². Возросшая значимость волжского пути должна находить объяснение, с одной стороны, в возникновении на Волге новых городов: прежде всего, вызывавшей изумление европейца столицы Золотой Орды – Сарая²⁶³ (низовья Волги), кроме того, Казани и Хаджитар-хана (современная Астрахань), возвысившихся в XV в. в центры ханств, с другой стороны, в открывшихся возможностях выхода в новый торгово-экономический домен – Сибирь.

В самом верховье Волги Ярославль стягивал к себе интересы Заонежья, Белозерья и Устюжанского края. Нижний Новгород, колония своего, более северного двойника, привлекал московское и новгородское купечество. Южнее лежала Казань, отмеченная находками аспров Кафы²⁶⁴.

Еще ниже размещалась столица Волжской Булгарии – Булгар, откуда тамошние купцы ездили на собачьих упряжках, по словам Ибн-Баттуты ²⁶⁵, в «страну мрака», то есть в почти неведомую Сибирь. Приехав на границу «мрака», купцы вели с местными жителями «немую торговлю», совершая обмен без контакта. «Югорский дорожник» конца XV в. называл множество путей через Уральские горы в Югру, как через центр Пермской епархии, так и через приполярные области²⁶⁶.

Далее к югу располагались золотоордынские города Гюлистан (Царевское городище около с. Царевского Волгоградской области), Старый и Hoвый Сараи (Селитренное городище Астраханской области)²⁶⁷, неподалеку от которого была налажена знаменитая Переволока на Дон ²⁶⁸.

Наконец, в самом низовье лежал Хаджитархан, откуда совершался переход по Кубанской долине через Маджар (ныне Прикумск)²⁶⁹, отмеченный монетными находками²⁷⁰, к Матреге (Тамань), либо Мапе (Анапа), либо Копе (станица Голубицкая в устье р. Кубани²⁷¹), генуэзским факториям, подчиненным Кафе и теснейшим образом с ней связанным.

То был излюбленный путь дипломатов различных вер и наречий²⁷². К ним охотно присоединялись купеческие компании, так называемые «котлы», доходившие до Крыма, о чем упоминалось в древнерусских документах: «… а как в Кафу придут, будет русаков пять – шесть в одном котле»²⁷³. Им пользовался имевший торговые дела в Крыму татарин Некомат, богатый и влиятельный настолько, что мог добиться лишения ярлыка на великое княжение самого Дмитрия Донского²⁷⁴. Им ходил скандально известный аферист фра Лодовико да Болонья; оставь он свои записки, историки располагали бы уникальными сведениями о передвижениях от Эфиопии до Москвы²⁷⁵.

Подобно «варягам» и «греки» как общее обозначение Юга должны были получить в XIII–XV вв. иное осмысление. Это было не только пространство Византии, но и представлявшая ее в 1204–1261 гг. Никея, а также возникшая в начале XIII в. Трапезундская империя, и, кроме того, сиропалестинские и египетские земли, входившие в 1250–1517 гг. в состав мамлюкского султаната, и даже больше – вся зона, примыкавшая с Востока к Средиземному морю, то есть то, что обозначалось тогда “Ultramare”, или «Заморье».