Kitobni o'qish: «Либеральный лексикон»

The book discusses Russian linguistic expressions typical of liberal discourse: prava cheloveka ‘human rights’, svoboda ‘freedom’, tolerantnost’ ‘tolerance’, pliuralizm ‘pluralism’, chastnaia sobstvennost’ i privatizatsiia ‘private property and privatization’, demokratiya ‘democracy’, spravedlivost’ ‘justice’. We discuss their meaning and usage, connotations, and the attitude of native speakers towards them. These expressions entered into the language at different times and in different ways. At present, different people understand these words in different ways. The book aims at the wide range of readers interested in Russian culture, the Russian language and the history of ideas.

В оформлении обложки использована картина А. Дейнеки (1899–1969) «Никитка – первый русский летун». 1940.

© Левонтина И. Б., Шмелев А. Д., 2019

© Издательство «Нестор-История», 2019

Язык перемен и перемены в языке

Есть распространённый публицистический приём: приписать языку полумистическое значение, объявить его носителем высшего знания о народе и его исторических путях. А дальше (в зависимости от идеологической прописки публициста) либо радоваться тому, что русское языковое сознание отторгает ценности либерализма, либо возмущаться русской косностью и неизбывным языковым консерватизмом, который не даёт нам выразить универсальные идеи и предопределяет отказ от них. Этим приёмом охотно пользуются политики, журналисты, самодеятельные мыслители и общественники. И прежде всего в зоне риска оказывается «либеральный лексикон», то есть (согласно формуле Ирины Левонтиной и Алексея Шмелёва) набор «важных для либерального дискурса языковых выражений: права человека, свобода, толерантность, плюрализм, частная собственность и приватизация, демократия, справедливость».

Говоря о несовместимости русского языкового сознания и всего круга либеральных представлений о стране и мире, чаще всего приводят в пример «толерантность»; она, по массовому убеждению, не приживается ни в языке, ни в истории. Зато «терпимость», как считают многие, не просто лучше, не просто своеродней, но содержит в себе иной жизнестроительный смысл. Быть толерантным значит признавать ценностное равенство любых идей и принципов, поддерживать релятивизм, а проявлять терпимость значит просто терпеть чужие ошибки, соблюдая верность единственной и неделимой истине. С точки зрения прогрессистов это плохо, с точки зрения традиционалистов хорошо, но и те и другие сходятся во мнении, что наш язык а) отторгает толерантность, отказывается принять его в свои духовные объятия, б) как бы диктует нам иной цивилизационный выбор.

Точно так обстоит дело и со свободой, которой, если верить доморощенным философам, никогда не дотянуться до настоящей русской «воли», и с частной собственностью, которая не укоренилась в языке и поэтому заведомо не укоренится в жизни. И с правами человека, и с плюрализмом, и с гражданственностью, и со справедливостью…

Тотальному языковому детерминизму противостоит тотальный же языковой конструктивизм. Ничего страшного, подумаешь, язык управляемая система, мы знаем примеры того, как в обозримые сроки ему навязывали новые значения, новые слова, новые обороты. И тем самым меняли сознание общества. Здесь обычно следует ссылка на большевиков в разгар советского культурного эксперимента и нацистов после их прихода к власти в 1933-м. Называют прекрасные книги, где описаны процессы управляемого языкового взрыва – и в СССР, и в Германии. Вспоминают злые наблюдения Ивана Бунина в «Окаянных днях», язвительные реплики Лидии Чуковской в повести «Спуск под воду» – или записки немецкого филолога Виктора Клемперера¹. Порой ссылаются и на другой опыт социального конструктивизма, гуманистический, творческий. От чехов XIX века, создавших свой литературный (а значит, и политический) язык практически с нуля и ставших, по выражению философа и президента Томаша Масарика, «филологическим народом», до реализованной языковой утопии Элиэзэра Бен Йехуды, который поставил целью жизни «оживление» иврита, запустил процесс возвращения «книжного» языка в массовый обиход. И победил.

Спору нет, в истории были и будут случаи политических усилий, которые воздействуют и на лексический состав языка, и на его смысловую окраску. Но из этого никак не следует, что при любом удобном случае нужно подвергать живой общеупотребительный язык деконструкции (она же перекодировка). И что национальная картина мира сама по себе является закрытой и архаичной. Но ещё более рискованным кажется противоположный вывод, о необходимости языковой контрреволюции, ведущей к русификации универсального.

По-своему яркий и не лишённый верных наблюдений концепт предложил экономист Виталий Найшуль с своём «Букваре городской Руси».

«Почему наш Букварь называется “Букварём Городской Руси”? Потому что Русь – это наша социальность, внутренний код нашей цивилизации, Россия существенностей, как ее называл В. В. Розанов. А прилагательное-определение перед Русью указывает на исторический уклад, принимающийся за образец: вспомним Киевскую, Владимирско-Суздальскую, Московскую Русь. Нынешняя Россия – это урбанизированное государство, преимущественно страна больших городов, в которых проживает большинство населения, Городская Русь. Именно для сегодняшней Городской Руси мы и вспоминаем Русь Вечную»².

Найшуль предложил выделить четыре ключевых слова-символа, на которых, как на распорках, может быть растянут «великий могучий общественно-политический русский язык»: это «земля», «народ», «люди» и «человек». Нужно опереться на эти слова-символы и дальше проверять все политические формулы на совместимость с ними. Скажем, нельзя положить жизнь за область, но можно – за русскую землю… Повторюсь, в теории Найшуля есть здравое зерно; остроумен критерий проверки на пригодность любого политически значимого понятия и образа: нужно предложить за него тост. «Гражданское общество не вызывает у народа негативного отношения, как демократы или приватизация. Но если после третьей рюмки водки вы предложите тост за гражданское общество, то у соседей по столу возникнет впечатление вашей явной неадекватности. (Интересно, что за президента вполне можно выпить в среде тех людей, которые его поддерживают.)»

Можно и нужно использовать многие тонкие наблюдения, Найшулем предложенные; нельзя положить их в основу хоть какого-то систематического представления о происходящем «с Родиной и с нами», то есть с языком, массовым сознанием и политикой. Начиная с того, что в данном случае придётся исходить из догадок и предположений, а не из трезвого анализа. И кончая тем, что любому дизайну должен предшествовать аудит, проверка «наличного словесного состава». А правда ли, что «толерантность», «плюрализм», «право», «справедливость» и так далее безусловно отторгаются говорящими по-русски? С чего мы это взяли? Не предрассудки ли это? А если действительно отторгаются, то, может быть, в силу сиюминутных обстоятельств (временная дискредитация слова в медиа, в той же публицистике, речи популярных политиков), а не в силу глубинных причин? А если всё-таки глубинные причины существуют, то когда они сложились? И можно ли с ними что-то сделать, не прибегая к методам тотальной ломки, искусственного национального оплодотворения или лингвистического волхования?

Задача невероятно важная, поскольку русский политический словарь (и не только либеральный) крайне беден, чему есть много исторических причин³. К счастью, есть научный путь; он позволяет с помощью рациональных методов реконструировать подвижную, меняющуюся во времени «языковую картину мира»⁴, посмотреть, как она складывалась и мутировала, как выстраивались, рушились и восстанавливались репутации тех или иных понятий. И, как требует доказательная медицина, лишь на основе проверяемых методов диагностики назначать языку лечение. Скорее даже не языку, а нам самим.

Я не буду упреждать выводы, к которым приходят авторы предлагаемой книги – известные российские лингвисты Ирина Левонтина и Алексей Шмелев. Даже о том, как на самом деле обстоят дела с толерантностью, не скажу, пусть сохранится интрига. Но метод, который они выбирают, равно как установка, которой они безупречно следуют, по-моему, единственно возможны. Это метод безоценочного замера ситуации, развёрнутой в глубь языковой истории. И это установка на роль заинтересованного наблюдателя. Как исследователям, авторам не важны политические последствия их выводов. Что язык покажет, то и примем. А мера их гражданской заинтересованности в предмете проявляется в спокойных советах, что в реальности (а не в нашем воспалённом воображении) можно сделать для очистки либерального лексикона от идеологических наростов, недоразумений, осознанных провокаций и невыдуманных языковых препятствий. В тех случаях, когда это действительно нужно.

Александр Архангельский

Предуведомление

В этой книге мы рассмотрим важнейшие понятия либерального дискурса и примыкающие к ним понятия: свобода, демократия, справедливость, права человека и др. Для каждого понятия мы проанализируем относящиеся к нему языковые выражения, связанные как словообразовательными, так и синонимическими отношениями: наряду со словом свобода слова свободный, вольный, воля, вольность, освобождение, наряду со словом справедливость слова справедливый, справедливо, честный, честность, честно, законный, наряду со словом демократия – слова демократический и демократичный. Мы постараемся осветить историю этих понятий и выражающих их слов начиная с XIX в., а иногда и с более раннего времени.

Подчеркнем, что речь идет именно о свойствах языковых выражений и их реальном использовании в русской речи, причем в текстах самых разных авторов, придерживающихся весьма различных взглядов. Мы стараемся никоим образом не отражать наши собственные политические воззрения, тем более что они не во всем совпадают. Именно в этом ключе следует рассматривать и рекомендации, содержащиеся в книге. Они касаются собственно языковых норм и могут быть адресованы всем носителям русского языка, старающимся говорить правильно, независимо от того, каких взглядов они придерживаются.

Введение

Определяйте значения слов – и вы избавите свет от половины его заблуждений (изречение, приписываемое Рене Декарту). Как известно, то, что буквально сказано, не всегда соответствует тому, что понимается. Поэтому, если хотеть быть правильно понятым, необходимо чрезвычайно внимательно относиться к выбору языковых выражений. Люди часто недооценивают важность выбора нужного слова. В научном дискурсе можно условиться, в каком смысле употребляются слова (термины), но даже и там соглашения иногда забываются и возникают недоразумения. В общественном дискурсе условности крайне нежелательны, следует опираться на естественные представления носителей языка о значениях слов. В современной культурной ситуации назрел вопрос об используемом лексиконе; самые разные люди независимо друг от друга говорят о необходимости прояснения понятий.

Процитируем запись в Фейсбуке филолога Сергея Зенкина (от 24 августа 2017):

Я совершенно серьезно убежден, что мы – та гражданская оппозиция, которая сегодня ходит на демонстрации и пикеты у судов, выступает за правовое государство, против агрессии и коррупции, – сможем стать значительной силой только после того, как найдем себе ИМЯ.

В истории и в публичной политике утверждают себя только небезымянные движения, хотя имена у них нередко случайные. […] общее имя – это флаг или пароль, оно обеспечивает узнаваемость и сплоченность, с ним считаются союзники и противники, оно запоминается, входит в легенду.

А какое имя у нас сегодня? Как называем себя «мы»? – да никак. Другие, оппоненты, зовут нас «либералами», но это никудышное имя, неточное и негодное для самоназвания. В русском языке со времен Салтыкова-Щедрина словом «либерал» обозначают готового к любым компромиссам прекраснодушного барина; никто не слышит в этом слове латинский корень «свобода», зато все ощущают его вяло-расслабленное, мурлыкающее звучание «л-р-л». […] Неточно было бы именоваться «западниками» – то есть, конечно, самопровозглашенные «патриоты» (никем больше так не называемые) охотно клеймят нас «агентами Запада» и «пятой колонной», но на самом-то деле мы не «за Запад против России», а за «Россию вместе с Западом», и в этом мы сами патриоты почище их. […]

Не надо зря тужиться и искусственно придумывать какое-то новое слово. Оно должно возникнуть само собой, так что потом никто и вспомнить не сможет, кто произнес его первым. Создавать имена – это поэзия, и лучшим языкотворцем всегда был народ. Сотворит он имя нам, одной из своих частей, – будем знать, что наше дело не пропащее.

(https://www.facebook.eom/sergey.zenkin.3/posts/13607441173755307comment_ id=1361527593963849&reply_comment_id=1371173212999287&notif_t=feed_ comment_reply&notif_id=1504608732809302)

Можно вполне согласиться с Сергеем Зенкиным в том, что попытки искусственно придумать и навязать какое-то наименование обычно не приводят к успеху. Навязанное слово либо не приживается, либо меняет смысл, иногда до неузнаваемости. Главное, однако, не в том, чтобы найти наименование для «либералов», а в том, чтобы прояснить словарь, используемый в либеральном дискурсе. Да и с мыслью, что слово либерал скомпрометировано безнадежно, мы согласиться не можем. Забегая вперед, скажем, что, на наш взгляд, у этого слова есть определенные перспективы.

Взаимопонимание, возможность осмысленного конструктивного диалога в значительной степени определяется ясностью используемых языковых выражений, по крайней мере – ключевых для данного типа дискурса. В частности, эффективность либерального дискурса возможна только в том случае, если будут правильно выбраны ключевые понятия и выражающие их языковые единицы. Чрезвычайно важно опираться на представления, которые более или менее разделяются всеми носителями языка. Диалог предполагает не просто говорение по очереди, но способность собеседников (которых может быть два или более) понимать друг друга. Необходимым условием этого является использование в диалоге языка, которым владеют все собеседники, – «общего языка». Иными словами, нахождение общего языка – необходимая предпосылка успешного диалогического общения.

В связи с этим вспоминаются слова великого лингвиста И. А. Бодуэна де Куртенэ из его предисловия к 3-му изданию «Толкового словаря» В. И. Даля⁵:

Что касается отдельных щекотливых слов, то возьмем для примера слова «патриот» и «патриотизм». Сами по себе эти слова весьма почтенные и заслуживающие понимания согласно их первоначальному источнику. Такими они бывали всегда и такими, вероятно, воскреснут в будущем. Но кто же виноват, если в последнее время эти слова взяты в исключительную аренду известными «партиями» и группами и получили вследствие этого… разбойничий, погромный и карательный оттенок?

Важно подчеркнуть, что в этой книге мы говорим о языке⁶, не обсуждая никакие политические, социологические, философские проблемы и концепции и не давая им оценок. Цитаты из различных авторов приводятся в качестве языкового материала, иллюстрирующего понимание и использование языковых выражений разными носителями русского языка. При этом мы старались избегать сугубо специальных контекстов, где выражения понимаются в особом смысле, в котором оно не используется за пределами той или иной группы текстов.

Мы рассмотрим несколько важных для либерального дискурса языковых выражений: права человека., свобода, толерантность, плюрализм, частная собственность, демократия, справедливость, гражданин. Мы опишем их значение, бытование в языке, ассоциативный потенциал, эволюцию отношения к ним носителей языка и эффективность их использования в качестве ключевых слов либерального дискурса. Обратим внимание на связь разных выражений, рассматриваемых далее. Как будет видно из последующих примеров, очень часто два или несколько ключевых слов появляются в текстах самого разного рода вместе.

Либеральные ценности: права человека и свобода

Подробное описание ценностей либерализма было дано в решениях съезда партии «Союз правых сил» в 2001:

Фундаментальными ценностями либерализма являются личная свобода и личная ответственность, свобода слова и объединений, разделение ветвей власти, децентрализация власти на основе принципов федерализма и местного самоуправления, верховенство закона, демократический контроль общества над государством, частная собственность, экономическая свобода, равенство прав и возможностей для всех граждан, терпимость к различиям.

Однако статус этих ценностей в общей системе либеральных взглядов различен. Теснее всего понятие «либеральный» (а также «либерализм», «либерал», «либерализация») связано с базовыми понятиями «свобода» и «права человека». Поэтому для понимания особенностей восприятия так называемых «либеральных ценностей» носителями русского языка полезно обратиться к тому, как понятия «свободы» и «прав человека» преломляются в зеркале русского языка. Следует иметь в виду, что в дальнейшем изложении речь пойдет о фоновых компонентах значения, которые в обычных условиях не попадают в фокус внимания и потому не осознаются большинством говорящих. Ассоциации, связанные со словами, которые будут объектом рассмотрения, не обязательно возникают у всех без исключения носителей языка. Однако, как показывает анализ реальных текстов на русском языке, они весьма устойчивы на протяжении довольно длительного времени.

Права человека

О понятии прав человека написано очень много. В частности, исследовался генезис этого понятия в европейской истории. О правах человека много написано в правозащитной литературе. Однако наша задача в другом – рассмотреть сочетание права человека с точки зрения его семантического потенциала и его бытования вне сугубо специальных контекстов. В этом отношении весьма интересны оба слова – и русское слово право, в особенности в том значении, в котором оно представлено в рассматриваемом сочетании, и русское слово человек.

Право

Слово право многозначно (что обыгрывается, например, в анекдоте про еврея и гаишника: – Ваши права! – Ну, какие права у бедного еврея?). Приведем фрагмент «Большого толкового словаря русского языка» С. А. Кузнецова (БТС):

1. ПРАВО, – а; права, – прав; ср. 1. только ед. Совокупность устанавливаемых и охраняемых государством моральных норм, правил поведения, регулирующих общественные отношения между людьми. Крепостное п. П. феодального общества. Соблюдение норм права. Обычное п. (юрид.; в рабовладельческом и феодальном обществе: совокупность обычаев, санкционированных государством в качестве правовых норм). // Совокупность законов и постановлений государства, относящихся к какой-л. стороне общественного устройства, жизни и деятельности общества. Гражданское п. Трудовое п. Международное п. 2. Наука, изучающая отражение этих законов и постановлений в законодательстве; учебная дисциплина такого содержания. Лекции по уголовному праву. Читать древнерусское п. 3. Предоставляемая законами государства свобода, возможность действовать, осуществлять что-л. или пользоваться чем-л. П. наций на самоопределение. Политические права граждан. П. собственности. Защита авторских прав. Утвердиться в правах наследования. Лишить избирательных прав. Получить п. голоса (возможность участвовать в обсуждении и решении каких-л. вопросов). Нарушение прав личности. // Власть, полномочия, предоставленные кому-, чему-л. Лишение родительских прав. Воспользоваться своим правом директора завода. Правление вступило в свои права. 4. Официальное разрешение на что-л.; допуск к выполнению каких-л. обязанностей, к занятию какой-л. должности, чина. П. держать экзамен. П. на внеочередное обслуживание. Ссылка без права переписки. Получить право преподавать. // только мн.: права, прав. Документ, разрешающий кому-л. управлять автомобилем, мотоциклом и т. п. Водительские права. Права первого класса. Отобрать права за нарушение правил дорожного движения. Сдать на права (сдать экзамен для получения такого документа). 5. Возможность действовать, поступать каким-л. образом. Бороться за п. печататься. Имел п. входить к шефу без доклада. Можешь уходить, твоё п. (о возможности поступать по своему усмотрению). Личное п. каждого (его личное дело). 6. Причина, основание, повод для каких-л. действий. Имеет п. подать в суд. Не имеешь права обижаться! По какому праву ты вмешиваешься? Нет у кого-л. морального п. требовать самопожертвования.

Конечно, значения сгруппированы здесь неочевидным образом. При этом значения 3, 5 и 6 явно чрезвычайно близки:

3. Предоставляемая законами государства свобода, возможность действовать, осуществлять что-л. или пользоваться чем-л. // Власть, полномочия, предоставленные кому-, чему-л.

5. Возможность действовать, поступать каким-л. образом.

6. Причина, основание, повод для каких-л. действий.

Действительно, значение, указанное здесь как шестое, хотя и толкуется через «причину, основание», но едва ли может быть отделено от предыдущего, пятого значения. Странно считать, что иметь право входить без доклада – это одно значение, а По какому праву вы входите без доклада – совершенно другое.

Еще более интересно сопоставить пятое значение (возможность действовать) и третье (предоставляемая законами государства возможность действовать).

Идея возможности действительно здесь очень важна:

Истина есть соединение, а не разъединение и не разграничение, она совсем не заинтересована в том, чтобы так исключительно охранять возможность заблуждения, права на её отрицание и поношение, хотя сама Истина может быть Истиной о свободе. [Н. А. Бердяев. Новое средневековье (1924)]

Различие между третьим и пятым значениями – в источнике возможности. В одном случае это государство, а в другом источника как будто бы нет. Но в действительности применительно к государству источник просто более институциализован. В других случаях право определяется самыми разными кодексами, правилами и т. д. Так, во фразах Оглашенные не имеют права присутствовать на последней части литургии; К обеду вы имеете право добавить одно небольшое яблоко; Игрок, которому выпала эта фишка, получает право сделать еще один ход источники права совершенно разные, но во всех случаях автор ссылается не на законы государства, а на иные правила, нормы и регламенты (включая чисто конвенциональные правила игры или диету). Варлам Шаламов приводит лагерные правила, в которых заключенные наделяются довольно ограниченными правами:

В лагерных бараках в иные годы висели на стене большие печатные объявления: «Права и обязанности заключённого». Здесь было много обязанностей и мало прав. «Право» подавать заявление начальнику – только не коллективное… «Право» писать письма родным через лагерных цензоров… «Право» на медицинскую помощь. Это последнее право было крайне важным. [В. Т. Шаламов. Колымские рассказы (1954–1961)]

Более того, право может предоставляться одним человеком другому:

Когда жена утром спрашивала его:

– Что будешь есть – яичницу или картошку?

Он отвечал:

– Давай картошку.

Она доставала из печи чугунок с картошкой, и в эту секунду он знал совершенно определенно, что хочет яичницу. Жена запихивала чугунок обратно и шла в сени за яйцами. Возвращаясь, встречалась с виноватым взглядом мужа – он снова хотел картошку.

Иногда он даже сердился:

– Давай что-нибудь одно, не заставляй меня думать про глупости. Право на выбор его всегда тяготило. Он невыносимо мучился, когда раздумывал, какую сегодня надеть рубашку – зеленую или синюю, какие сапоги – старые или новые. [Владимир Войнович. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина (1969–1975)]

Очевидно, что идея во всех случаях одна и та же: что-то делать можно – но можно не в смысле технической, физической, материальной возможности (то, что в логике называется «алетическая модальность»), а в том смысле, что человек, делая это, поступает правильно, что он прав, его действия оправданы, на его стороне правда и правота (то, что в логике называется «деонтическая модальность»). Как мы видим, выражение этого значения связано в русском языке с многочисленными словами с корнем прав-, который представлен и в слове право. Различие между разными видами возможностей обыгрывается в известном анекдоте, где как раз фигурирует слово право:

Приходит мужик в юридическую консультацию: – Скажите, имею ли я право… – Имеете, имеете! – Да вы не поняли, я хотел узнать, имею ли я право… – Да точно говорю, имеете! – Да вы объясните, могу ли я… – А-а-а… Нет, не можете!

(http://vseanekdotu.ru/anekdoty-pro-yuristov/)

Анекдот основан на том, что право гораздо уже возможности.

Рассмотрим теперь тот круг идей, который выражает слово право в этом обобщенном значении деонтической возможности.

Очень частая идея – это идея внутреннего ощущения, что человеку нельзя препятствовать в реализации каких-то его побуждений, желаний, устремлений, что они должны быть делом его личного выбора:

Я буду отвоевывать самое драгоценное в актерской работе – право на самостоятельность, право на чудо. Самостоятельность во всем! Литература, режиссура, актерская работа. Все доводить до конца, быть гибким, предельно настойчивым и упрямым в претворении своих замыслов. [Георгий Бурков. Хроника сердца (1953–1990)]

И уже с полной субъективной очевидностью внутренней правоты и потому внутреннего права на свободу мы часто сознаем великую и чистую, несмотря на всю страстность ее и связанность с физическим влечением, любовь к женщине, вне которой в эти мгновения наша жизнь теряет весь свой смысл и которую мы тогда ощущаем как глубочайшую основу нашего собственного я – как бы эта страсть ни противоречила всем общепризнанным и общеобязательным нормам морали. [С. Л. Франк. Крушение кумиров (1923)]

Здесь замечательно описано ощущение субъективной внутренней правоты, которое присуще представлению о право человека.

Часто в этом случае речь идет о праве иметь собственное мнение и свободно его высказывать:

Каждый имеет право на собственное мнение. [Булат Окуджава. Новенький как с иголочки (1962)]

Защищали «Физиков и лириков» лениво, похоже, что больше отстаивали право на мнение, пусть неправильное, чем само стихотворение. [Б. А. Слуцкий. О других и о себе (1960–1977)]

Часто речь идет о ситуации, когда ограничивают индивидуальность человека и говорящий этого не одобряет:

В человеке, в его скромной особенности, в его праве на эту особенность – единственный, истинный и вечный смысл борьбы за жизнь. [Василий Гроссман. Жизнь и судьба, ч. 1 (I960)]

Следующий пример интересен тем, что тут говорится о праве дважды: сначала что человек имеет право на собственные ошибки, а потом что у других нет права мешать ему их совершать. Здесь очень важна идея личного пространства, индивидуального выбора.

Я не понимаю, почему непременно нужно учить друг друга? И почему люди не имеют права на самостоятельность, на свои собственные решения и на свои собственные ошибки? Почему считается, что вопросы и решения, связанные с очень личными, очень интимными сторонами жизни, могут становиться предметом обсуждения? И, наконец, кто имеет право за моей спиной, в мое «отсутствие» отлучать от моего дома тех, кому я симпатизирую и от кого видел только внимание, чью поддержку я ощущаю все эти полтора года переписки?! Что это за убогое и оскорбительное представление обо мне, как о бычке, которого можно водить на веревочке? [Юлий Даниэль. Письма из заключения (1966–1970)]

Там, где речь не идет о частных аспектах индивидуальной жизни, право на что-либо становится предметом дискуссии:

В наше время часто приходится слышать споры, в которых одни требуют от филологии объективности точных наук, а другие говорят о ее «праве на субъективность». Мне кажется, что обе стороны неправы. Филолог ни в коем случае не имеет «права на субъективность», то есть права на любование своей субъективностью, на культивирование субъективности. Но он не может оградиться от произвола надежной стеной точных методов, ему приходится встречать эту опасность лицом к лицу и преодолевать ее. [С. С. Аверинцев. Похвальное слово филологии // «Юность», 1969]

Разумеется, здесь под правом на субъективность понимается не то, что каким-то распоряжением филологу может быть запрещена субъективность. Спор идет о том, насколько оправданно субъективное отношения филолога к своему предмету.

Показателен также следующий пример:

Разумеется, я не Солженицын. Разве это лишает меня права на существование? Да и книги наши совершенно разные. Солженицын описывает политические лагеря. Я – уголовные. [Сергей Довлатов. Зона (Записки надзирателя) (1965–1982)]

Это очень типичное рассуждение о праве чего-либо на существование: речь в этом случае, конечно, идет не о том, чтобы не уничтожать какой-то объект, а о его осмысленности, оправданности.

В норме право предполагает идею ценности – естественно говорить о право на что-то хорошее. Даже если говорится, например, о право на страдание, это означает, что страдание рассматривается как часть опыта, а право на смерть – что человек сам хочет умереть. В следующем саркастическом примере видно, насколько парадоксально выглядит слово право в сочетании с чем-то плохим (в данном случае это ордер на арест):

Толстой объявил – нет в мире виноватых. А мы, чекисты, выдвинули высший тезис – нет в мире невиновных, нет неподсудных. Виноват тот, на кого выписан ордер, а выписать ордер можно на каждого. Каждый человек имеет право на ордер. Даже тот, кто всю жизнь выписывал эти ордера на других. Мавр сделал своё дело, мавр может уйти. [Василий Гроссман.

Жизнь и судьба, часть 3 (I960)]

Существенно, что право предполагает что-то хорошее именно с точки зрения самого субъекта. Говорящий при этом может считать, что это право на что-то очень плохое:

Или он, доказывая, к примеру, что окружающая нас жизнь несправедлива и пошла, хочет этим завоевать себе моральное право на такую же пошлую и несправедливую жизнь. [Георгий Бурков. Хроника сердца (19531990)]

Антиинтеллигентские настроения страшнее и шире, чем примитивное юдофобство, и они все время дают себя знать во всех переполненных людьми учреждениях, где люди так яростно отстаивают свое право на невежество. [Надежда Мандельштам. Воспоминания (1960–1970)]

К идее оправданности примыкает и идея заслуженности – справедливости (заметим, что в последнем слове тот же корень):

Володя устал от борьбы, от драк, от полемики. Ему захотелось немножко покоя и чуточку творческого комфорта. Володя видел, что всякие «рвачи и выжиги» писательские живут гораздо лучше, чем он, спокойней и богаче. Он не завидовал им, но он считал, что имеет больше них право на некоторые удобства жизни, а главное, на признание. [Л. Ю. Брик. Из воспоминаний (1956–1977)]

Иногда прямо говорится, что право надо заслужить или выстрадать:

В кино, как правило, все (или многие) считают дело, которым они занимаются, профессию, которой владеют, не то недостаточно почетной, не то лишь подготовительной к какой-то другой, право на которую они заслужили или тем, что уже много лет занимаются своим делом, или (это еще чаще) тем, что люди другой, более высокой, по их мнению, профессии – менее подготовлены или же менее талантливы, нежели они. [Григорий Козинцев. «Тут начинается уже не хронология, но эпоха…» (1940–1973)]

Почему Герцен и Глеб Успенский, каждый по-своему выстрадавшие своё право на благодарность и уважение своего народа, берутся под подозрение? [И. И. Петрункевич. Интеллигенция и «Вехи» (вместо предисловия) (1910)]

Часто речь идет о том, что кто-то не заслужил того или иного права:

Лишь глупый человек думает, что звание актера автоматически дает право на избранность. И начинается мучительная борьба, чтобы удержаться на плаву. Но позиция не меняется. И кончается все трагически, жизнь прожита. [Георгий Бурков. Хроника сердца (1953–1990)]

Такое самому видеть надо, чтоб право на описание иметь. [Л. М. Леонов. Вор. Часть 3 (1927)]

В следующем примере обыгрываются два понимания прав: сочетание предъявить права обычно понимается как ‘подтвердить свои полномочия’, в то время как право на <какой-либо> тон подразумевает моральную правоту:

А ну-ка, предъяви свои права на прокурорский тон, друг любезный. [А. Н. Арбузов. Мой бедный Марат (1964–1980)]

Иногда право откладывается на будущее, потому что оно пока не заслужено:

Научное освоение нашей страны – наше оружие; мы переделываем мир с помощью знания. Это так. Но мы еще бедны и не имеем права на роскошь. Здесь, в Мурманске, надо строить город и порт; переделывать – по существу, создавать заново – рыбные промыслы. Нужно геологическое изучение края, чтобы узнать его богатства. Археология – роскошь в наших условиях. [Н. И. Гаген-Торн. Memoria (1936–1979)]

Я солдат партии. Я не имею права на мягкотелость. Вот побьем немцев… [Владимир Войнович. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина (1969–1975)]

Собравшиеся на конференцию юристы лучше других понимали, что совесть человечества не имеет права на покой до тех пор, пока судьба сотен тысяч людей не перестанет быть игрушкой тёмных сил. [Н. Н. Шпанов. Ученик чародея (1935–1950)]

В следующих примерах появляется идея извинительности: например, заслуги некоторых людей так велики, что справедливо будет извинять их недостатки:

Великие люди имеют право на странности, и эти странности им надо прощать. [Анатолий Алексин. Мой брат играет на кларнете (1967)]

– Трудно выговорить такую… фразу… что я люблю вашу жену. Но семь лет безнадёжной и вежливой любви дают мне право на это. [А. И. Куприн. Гранатовый браслет (1911)]

Таким образом, как мы видим, право человека на что-либо может быть обосновано ссылкой на его заслуги или особенности биографии, принадлежность к определенной группе или чем-то иным. Ср. весьма простодушное обоснование своего права в следующем примере:

Я на это [не идти работать на завод] имею полное внутреннее право, право человека, который жил в Париже и Брюсселе, который ездил летом в горы и к морю, человека, хорошо осведомленного политически, человека, который много пережил, много видел, право человека весьма культурного и даже утонченного. [Г. С. Эфрон. Дневники. Т. 2 (1941–1943)]

Итак, то или иное право может быть обосновано разными обстоятельствами. А права человека – это не что-то отдельное, а просто права, которые определяются самим фактом принадлежности к роду человеческому и не требуют дальнейших обоснований. В этом смысле очень показателен фрагмент из повести Вас. Гроссмана, где сам автор говорит о свободе как праве человека, а отдельные герои обосновывают это право лично для себя, ссылаясь на свои обстоятельства и отказывая в обоснованности этого права для других:

И на воле, и в лагере люди не хотели признать, что они равны в своём праве на свободу. Некоторые правые уклонисты считали себя невинными, но оправдывали репрессии к левым уклонистам. Левые и правые уклонисты не любили шпионов – тех, кто переписывался с заграничными родственниками, тех, чьи обрусевшие родители носили польские, латышские и немецкие фамилии. Сколько бы ни говорили крестьяне, что они работали всю жизнь своими руками, – политические им не верили: «Знаем, зря бы не стали раскулачивать бедняков». [Василий Гроссман. Все течет (1955–1963) // «Октябрь», 1989]

Таким образом, исходя из большого класса употреблений слова право, мы увидели, что сочетание права человека интуитивно понятно: это то, в чем человека нельзя ограничивать, что человеку «можно», чего он заслуживает, что может быть оправдано или по крайней мере прощено – просто на том основании, что он человек.

Собственно, именно это обычно и имеется в виду, когда о правах человека говорится в философских и социально-политических контекстах:

В проекте комиссии упоминается несколькими словами о культурнонациональной автономии, и тут же рядом с ним трактуется дальше о правах человека на свой родной язык, на свободный труд, на доступ к общественным должностям. [Совещание членов Учредительного Собрания (1921)]

На белой стороне честность, верность России, порядок и уважение к закону, на красной – измена, буйство, обман и пренебрежение к элементарным правам человека. [Б. В. Савинков (В. Ропшин). Почему я признал Советскую власть? (1924)]

Люди родятся и живут свободными и равноправными. Социальные различия ассоциации – сохранение естественных, неотъемлемых прав человека. Права эти: свобода, собственность, безопасность и сопротивление гнету. Все это является лишь подтверждением масонского девиза: «Свобода, равенство и братство». [Василий Иванов. Тайны масонства (1934)]

Кроме того, в главе «Цели» теперь сделано указание о поощрении уважения прав человека и основных свобод для всех, без различия расы, языка, религии и пола. [Заявление товарища В.М. Молотова на пресс-конференции в Сан-Франциско (1945) // «Известия», 1945.05.09]

Как видно из приведенных примеров, речь здесь в основном идет о неотчуждаемых, неотъемлемых правах человека, и в этом случае функция государства видится в том, чтобы их не нарушать и не допускать их нарушения (ср. уважать права человека, пренебрежение к правам человека).

Можно вспомнить начальные слова американской Декларации независимости, где «самоочевидной истиной» (self-evident truth) признается, что к неотъемлемым правам (inalienable Rights) человека относятся свобода и стремление к счастью (Liberty and the pursuit of Happiness). Сходная мысль содержится в очень важном для русской культуры тексте о правах – пушкинском «Из Пиндемонти»:

 
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Всё это, видите ль, слова, слова, слова.
Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не всё ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
– Вот счастье! вот права…
 

(1836)

Как мы видим, здесь очень выразительно описан отказ от прав политических в пользу прав частного человека. Это стихотворение может служить иллюстрацией формулировки «право на свободу и стремление к счастью». Заметим, что здесь и свобода разделяется на политическую и «иную, лучшую» – то есть личную. Мы еще остановимся на разных видах свободы в одном из следующих разделов.

Обращает на себя внимание сходство этого представления о праве с идеей свободы. В обоих случаях имеется в виду то, что человеку не мешают делать то, что он хочет. Ср.: Свобода слова – одно из важнейших прав человека. Часто эти два понятия употребляются вместе:

Личному, или индивидуальному, отвечают права, свобода – до произвола включительно и разумность – до рационального вывода истины, а общему, позднее развивающемуся, соответствуют обязанности, преклонение пред законом и признание истины лишь трудным путем опыта и наблюдений. [Д. И. Менделеев. Заветные мысли (1903–1905)]

Во французской революции революционная демократия, нача

вшая с провозглашения прав и свободы человека, в 1793 году не оставила никаких свобод, истребила свободу без остатка. [Н.А. Бердяев. Демократия, социализм и теократия (1924)]

Утопистами и фантазерами были кадеты. Они мечтали о каком-то правовом строе в России, о правах и свободах человека и гражданина в русских условиях. [Н. А. Бердяев. Демократия, социализм и теократия (1924)]

Право делать что-то и свобода делать что-то – близкие, но не тождественные понятия. Свобода – это состояние человека, физическое или душевное, и оно непосредственно ощущается как отсутствие стеснений. Право же – это не состояние, а некая санкция, лицензия, отсутствие запрета на то или иное действие. Поэтому часто встречается сочетание право на свободу (и несколько более редко право свободы), но сочетаний с обратным соотношением нет:

Участвуя в деле прогресса, я не только обретаю себе право на свободу верования, но если и явится мне возможность счастья личного, я от него не откажусь, хотя бы вокруг меня были только несчастные. [М. М. Пришвин. Дневники (1926)]

Герои Олеши хотят не только ставить «Гамлета» в театре им. Азизбекова, но иметь право на свободу, сомнения и выбор. [Аркадий Белинков. Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша / Проглоченная флейта (1958–1968)]

«Вот этот народ заслужил право на свободу», – размышлял Самгин и с негодованием вспоминал как о неудавшейся попытке обмануть его о славословиях русскому крестьянину, который не умеет прилично жить на земле, несравнимо более щедрой и ласковой, чем эта хаотическая, бесплодная земля. [Максим Горький. Жизнь Клима Самгина. Часть 2 (1928)]

Ведь люди родятся «равными» и потому каждому из них должны быть предоставлены одинаковые права для отстаивания своих «желаний» и «потребностей»: это «неприкосновенные права свободы», которые «не терпят ограничений». [И. А. Ильин. О формальной демократии (1950)]

…конечно, это Ваше дело, и я не имею права вмешиваться в него, хотя оставляю за собою право свободы действий и право отказаться на Кругу от поста атамана. [П. Н. Краснов. Всевеликое Войско Донское (1922)]

Правовое государство стремится быть свободным государством, оно утверждается на признании прав свободы. [П.И. Новгородцев. Об общественном идеале. Глава II (1917–1921)]

Возвращаясь к слову право, отметим, что особняком здесь стоят и зачастую запутывают представления о правах человека те права, которыми государство наделяет, обеспечивает гражданина, – такие, как праве на труд или право на жилище. Это права, которые базируются не на принадлежности к человеческому роду, а являются результатом доброй воли государства:

Как представитель законности, я обязан напомнить вам, что великая сталинская конституция обеспечивает право на труд всем без различия. [Л. К. Чуковская. Софья Петровна (1939–1940)]

Сталинская Конституция гарантировала гражданам Страны Советов равноправие, независимо от их национальности и расы, гарантировала право на труд, право на образование, право на отдых! [неизвестный. Три года под знаменем Сталинской Конституции (1939.12.05) // «Советское искусство». № 85 (665), 1939]

Человек

В сочетании права человека в каком-то смысле большей проблемой является, как это ни странно, не слово права, а слово человек. Очень интересно, что именно оно стандартно употребляется в русском языке в сочетании со значением ‘human rights’.

Способы указания на человека в русском языке неоднократно привлекали внимание лингвистов. Так, некоторые различия в сочетаемости и значении слов человек и личность описываются в работах Раисы Розиной⁷ и Н. Д. Арутюновой ⁸.

Интересно, например, сравнить, как понимаются сочетания стать личностью и стать человеком. Сочетание стать личностью в русском языке весьма частотно:

Напротив, напротив, говорю я, не только не надо быть безличностью, но именно надо стать личностью, даже гораздо в высочайшей степени, чем та, которая теперь определилась на Западе. [Ф. М. Достоевский. Зимние заметки о летних впечатлениях (1863)]

Стать личностью означает определить себя во времени и пространстве, выйти из толпы, не выходя из нее, вытянуться колоском на длинном стебельке, подверженном всем невзгодам изменчивой погоды нашей, всегда рискуя оказаться первой жертвой жнеца, традиционно изображаемого в виде старухи с косой в костлявых руках. [Борис Васильев. Дом, который построил Дед (1990–2000)]

И психолог, и педагог преследуют одну и ту же цель – помочь ребенку не потеряться в жизни и стать личностью, но при этом каждый из них имеет дело со своим кругом задач. [М. А. Степанова. Психология в образовании: психолого-педагогическое взаимодействие // «Вопросы психологии», 2003]

По мановению волшебной палочки, сам собой, ребенок не станет личностью. [Надежда Усольцева. Старший и младший. Детские войны // «Семейный доктор», 2002]

Если бы мама тогда, давно… лучше понимала меня, я бы мог стать личностью. [Анатолий Алексин. Раздел имущества (1979)]

Стать личностью есть задача человека. [Николай Бердяев. Проблема человека (1936)]

Однако и сочетание стать человеком встречается не столь уж редко⁹. Разумеется, когда мы говорим, например, Пусть послужит в армии <поработает> – может, человеком станет, мы имеем в виду «настоящим человеком». Но, как показывают приведенные выше примеры, точно так же употребляется и слово личность в сочетании стать личностью. Рассмотрим еще один пример:

Но если женщина стремится стать личностью – иметь свои интересы, свой духовный мир, тогда, даже потеряв все, она не потеряется. [Н. Русакова. Не судьба? // «Работница», 1988]

В каком смысле женщина, не имеющая «духовных интересов» и полностью растворившаяся в муже и детях, не является личностью? В том же смысле, в каком допризывник, который не хочет ни работать, ни учиться и о котором говорят Пусть послужит в армии – может, человеком станет, не является человеком. Разумеется, можно сказать, например, Его личность еще не сформировалась, и это будет значить, что человек уже есть, а личности еще нет. Однако в этом контексте слово личность выступает в другом значении.

Здесь очень интересно другое. В подобных контекстах, когда слово, например человек (личность), означает «настоящий человек» («настоящая личность»), высвечиваются именно те смысловые признаки, которые для данного слова являются конституирующими. Заметим, что быть человеком или быть личностью и в особенности стать человеком или стать личностью – совершенно не одно и то же. В нашем примере Пусть послужит в армии <поработает> – может, человеком станет абсолютно невозможно заменить слово человек на слово личность. Точно так же невозможно заменить слово личность на слово человек в примере о домохозяйке, не имеющей собственных духовных интересов.

Детская книжка В. Медведева называется «Баранкин, будь человеком!», а в фильме «Розыгрыш» девочка говорит в ответ на инвективы в адрес мальчика: «Он личность, и я с ним дружу». Здесь также немыслимо поменять местами человека и личность. Попытаемся понять, какими свойствами двух рассматриваемых слов это объясняется. Но прежде приведем еще несколько примеров употреблений сочетания стать человеком:

Надо стараться закалить, отгранить себе такую душу, чтобы стать человеком. И через то – крупицей своего народа. [Александр Солженицын. В круге первом]

В этом предупреждение Господне о суде: суд не в том, что он придет и это страшно будет, а в том, что он придет и будет так жалко и так больно, что мы прожили всю жизнь, так и не став человеком: по трусости, сонливости, себялюбивой злобе или просто забывчивой беспечности. [Антоний (Блум), митрополит Сурожский. Притча о талантах (1970)]

По ее словам, социальный работник пытается говорить с беспризорником по душам, всячески наводить его на мысль о том, что есть альтернатива в жизни и шанс стать человеком упускать нельзя. [Малика Сероджева. Душеспасительный рейд за гаврошами. Как работают уличные социальные работники // «Известия», 2003.02.16]

Ты должен стать человеком, гражданином своего Отечества. [Павел Евдокимов. Традиция побеждать // «Спецназ России», 2003.01.15]

Подрастает сын, и потребуется еще немало сил, чтобы вырос, стал человеком, нашел себя. [О. Володеева. Простая история // «Работница», 1989]

Мы прошли великую школу, и она помогла нам стать людьми. [Третий мемориал // «Восточно-Сибирская правда» (Иркутск), 2003.06.07]

Как видно из приведенных примеров, как «человеческое» в человеке язык рассматривает в первую очередь способность к добрым поступкам, отсутствие эгоизма, трудолюбие, ответственность. Особенно показательно использование формулы Ты (вы) – человек для выражения благодарности за проявленное великодушие или понимание. В то же время «личностное» для языка – это в первую очередь не нравственные качества, как справедливо отмечено в статье Р. И. Розиной, а «сам факт полной реализации индивидуальных особенностей человека в социуме» (с. 55). Цитата из «Розыгрыша» (Он личность, и я с ним дружу) означает, что девочке нравится, что мальчик, хотя, возможно, и не очень милый человек, но имеет оригинальные взгляды на жизнь, своеобразный характер, четкие, пусть и морально сомнительные, принципы. В этом смысле приведенная фраза очень характерна для подросткового дискурса.

В ряде работ¹⁰ анализируются ограничения на употребление слова человек применительно к женщинам. Ср. неестественные или комичные сочетания беременный человек, человек на высоких каблуках при нормальных фразах: Маша – очень добрый человек, Дай человеку поесть спокойно, она же с утра ничего не ела! Интересно, что русское слово человек ведет себя в указанном отношении не вполне так же, как его аналоги в европейских языках. Слово человек не подразумевает указания на пол в определенных условиях: в родовом статусе (Человек смертен), в предицирующей функции (Маша – хороший человек) или просто при наличии обобщения (Дай человеку поесть). В том же случае, когда слово человек используется в идентифицирующей функции, очень сильна его «маскулинность».

В свое время швейцарский лингвист Даниэль Вайс опубликовал интересную статью «Человек, лицо, личность и особа: четыре неравных соперника»¹¹, где сравнил несколько основных слов, используемых в русском языке для обозначения человека. В ней, в частности, говорится: «лицо трактует человека как социальное существо, личность – как морального индивида, человек отдает должное страдающему ближнему, а особа, наоборот, не допускает референта к личной сфере говорящего» (с. 97). Он также справедливо указал на то, что важную роль при выборе обозначения человека играет эмпатия.

Здесь важно иметь в виду также следующее. Лексика персональности, с одной стороны, в большой степени интернациональна и, кроме того, во многом ориентирована на общий для европейских языков круг культурных представлений. Однако, с другой стороны, как раз для антропоцентрической лексики характерна высокая степень лингвоспецифичности.

В русском языке довольно много слов, указывающих на человека. Опять процитируем Д. Вайса: «Общеевропейской person, Person и т. п. в русском языке функционально соответствует не меньше трех лексем, а именно: лицо, особа и персона (напротив, в польском этот смысл представлен ровно одной лексемой, а именно osoba)»¹². Такая ситуация характерна для русской лексики благодаря некоторым особенностям истории русской культуры и русского литературного языка. При этом, в силу того что естественный язык избегает дублирования, происходит смысловая диссимиляция и нюансировка близких единиц.

Надо сказать, что русский инвентарь обозначений человека изобилует тонкими и нетривиальными семантическими противопоставлениями. Скажем, чрезвычайно сложно соотносятся прилагательные личный, персональный и индивидуальный или, например, компоненты сложных слов само- и свое- (ср. самовольный vs. своевольный). Весьма любопытно (и по-разному) ведут себя слова личность и индивидуальность с точки зрения категории одушевленности, что, безусловно, мотивировано их значением.

Однако парадоксальным образом при видимом богатстве в русском языке этот фрагмент лексики оказался устроен так, что в действительности русский язык не располагает полноценным аналогом европейского person (как, между прочим, и аналогом для self). Итак, что же мы имеем? У нас – если оставить за рамками термины типа индивид – есть следующие возможности: человек, лицо, личность, особа и, наконец, персона. Целых пять слов – но все плохо подходят для перевода нейтрального person.

Итак, начнем со слова человек. Мы уже отчасти упомянули те его особенности, которые делают это слово неудобным в качестве ключевого концепта персоналистского дискурса. Замечательный филолог М.Л. Гаспаров часто повторял фразу Маркса о том, что человек – лишь точка пересечения социальных отношений. Однако для языка слово человек имеет гораздо более широкий смысл. Оно подразумевает и физическое тело, с всеми его анатомическими и физиологическими свойствами. Оно в большой степени связывается с внешностью: говорить о красивом, высоком, хромом человеке столь же естественно, как о человеке умном или добром. Младенец – человек, безумный, больной в коме – люди. Хотя они еще до или уже вне социальных отношений.

Второе неудобство слова человек, тоже, как и предыдущее, характерное не только для русского языка, – это неполиткорректная ассоциация с мужским полом¹³. Это свойство применительно к русскому слову человек отмечают многие исследователи, особенно подробный и тонкий анализ содержится в цитированной статье Д. Вайса.

Впрочем, интересно, что в последнее время слово человек применительно к женщинам иногда используется несколько более широко как раз в просторечном дискурсе, хотя говорящие в этом случае в целом как раз не склонны к приверженности идее равенства полов. Многие мужчины, рассказывая об отношениях с женой или подругой, выражаются так: Просто человек не хотел понять…; Человек не может смириться… Видимо, дело здесь в том, что назвать подругу женщиной или по имени кажется говорящему слишком интимно. Показателен случай, когда молодой гаишник, остановивший машину за превышение скорости, увещевал водителя: Как же вам не стыдно, у вас же тут человек беременный!

Наконец, как уже было показано, слово человек в большой степени связывается с нравственными ценностями. Это, разумеется, вещь очень общая, вспомним еще крылатое латинское изречение: Hominem quaero. По преданию, древнегреческий философ Диоген из Синопа (400–325 до н. э.) зажег днем фонарь и принялся ходить с ним по людным местам Афин. На все недоуменные вопросы он отвечал кратко: «Ищу человека» (чаще всего цитируется латинский эквивалент его фразы). Тем самым он показывал афинянам, что найти среди них человека, достойного этого звания, очень трудно. То же и у Р. Киплинга:

 
Yours is the Earth and everything that's in it,
And – which is more – you'll be a Man, my son!!
 

Впрочем, по-английски фраза you’ll be a Man может пониматься и как «ты будешь человеком», и как «ты будешь мужчиной». В немецком существует сохраняющее возможность аналогичных употреблений слово Mann, которое преимущественно понимается в значении «мужчина». Так, строка Эриха Кестнера: Er war ein Mann und kein Genie в переводе Константина Богатырева звучит так: Он не был гением при этом, / Он был мужчиной до конца. Тут играет роль то, что в немецком языке есть гендерно нейтральное слово Mensch.

Слово человек легко приобретает патетическое звучание (ср. знаменитую фразу Горького о том, что человек – это звучит гордо). И напротив, многие говорящие отказываются употреблять слово человек применительно к преступникам, предателям и т. п.

Теперь обратимся к слову лицо. Ограничения на употребления этого слова весьма проницательно описаны все в той же работе Д. Вайса. Изложим вкратце его наблюдения. Слово лицо в нужном значении стилистически маркировано, оно характерно для деловых¹⁴, публицистических и научных текстов. Для этого слова особенно типичны контексты, связанные с правовым и социальным статусом человека, его правами и обязанностями, их соблюдением или нарушением (должностное, официальное, постороннее лицо, лицо без определенного места жительства, неустановленное лицо; ср. также грамматические термины первое, второе, третье лицо). Если же речь идет, скажем, о моральных качествах человека, это слово едва ли употребимо; ср. неправильное сочетание *великодушное лицо. Слово лицо обозначает человека в целом, а не только его духовный аспект. Можно сказать: Он был обстрелян неизвестными лицами. Однако если акцент делается на зрительном восприятии событий, это слово не употребляется: *Напротив меня сидело странно одетое лицо. Во фразах типа Там было много новых лиц имеет место совмещение рассматриваемого значения и первого, основного значения слова лицо (= физиономия). Этот эффект обусловлен тесной связью двух значений слова лицо. Вспомним эпизод, когда почтальон Печкин пугается приглашения «на одно лицо»:

– А как же всё остальное? – Вы не беспокойтесь, Игорь Иванович! Просто так в билетах говорится – «одно лицо». Это значит – одна персона, один человек. А если бы вас с женой приглашали, написали бы на «два лица». Печкин быстро успокоился. [Эдуард Успенский. Новогодний праздник в Простоквашино // «Мурзилка», № 12, 2002]

К замечаниям Д. Вайса можно добавить, что ущербность слова лицо как эквивалента person ощущается и самими носителями русского языка. Так, правозащитник В. Абрамкин, рассуждая о том, может ли появиться в России культурное юридическое сообщество, отвечает на свой вопрос так: не может, пока не будет языка. Можно ли назвать языком нормы из Уголовного кодекса? В качестве примера «неязыковой» природы языка Уголовного кодекса Абрамкин обычно приводит в своих выступлениях, в частности, именно слово лицо. Например, название статьи: половое сношение лица с лицом; лицом, достигшим восемнадцати лет; с лицом, не достигшим… – и так далее. Или: Производство аборта лицом. Оставим сейчас в стороне вопрос о необходимости особого юридического языка и оправданности употребления в нем слов в особых значениях, отличных от общеязыковых. Но если принять, что слово лицо традиционно употребляется здесь неудачно, положение оказывается очень сложным, поскольку абсолютно непонятно, чем его заменить. Самый простой вариант – человек – не годится по причинам, указанным выше: оно плохо ассоциируется с преступными и аморальными деяниями.

Возвращаясь к статье Д. Вайса, приведем его вывод относительно номинации лицо, которая, по его мнению, «оказывается весьма слабым соперником номинации человек: ее семантические, синтаксические и стилистические ограничения слишком сильны для того, чтобы вытеснить слово человек из его доминирующей позиции» (с. 93). Надо заметить, впрочем, что в XIX в. были попытки использования слова лицо в более широком смысле:

Лицом мы называем сознающий себя субъект; самосознание же составляет коренное свойство разума. [Б. Н. Чичерин, Наука и религия (1879)]

Такой тип употребления, однако, не закрепился и в общелитературный язык не попал.

Слово личность современные словари описывают следующим образом:

ЛИЧНОСТЬ, – и; ж. 1. Совокупность свойств, присущих данному человеку, составляющих его индивидуальность. Воспитание личности в человеке начинается в детстве. Находиться под влиянием его личности. 2. Человек с ярко выраженной индивидуальностью, замечательный во всех отношениях. Наш новый руководитель – л. // (с определением) Человек с точки зрения его характера, поведения и т. п., определяющих его сущность. Благородная л. Подозрительная л. Светлая л. Героическая л. Тёмная л. // Человек как член общества, представитель какого-л. социального слоя. Роль личности в истории. Гарантия неприкосновенности личности. Установить л. кого-л. Предъявить удостоверение личности. Перейти на личности (начать обсуждать кого-л., делать заключение в адрес кого-л. во время речи, выступления). 3. Разг.=Лицо (1 зн.). Мне знакома его л.

[БТС]

Третье, просторечное значение нас далее интересовать не будет; ср.

Чо разошлась-то, а? Так реветь станешь, личность у тебя распухнет, отекет. [Евгения Гинзбург. Крутой маршрут]

Поэтому пока мы не будем учитывать это значение в наших рассуждениях.

Основная черта слова личность состоит в том, что личность – это в первую очередь не человек в целом, а отдельный его аспект, его, так сказать духовно-волевая ипостась. В этом отношении личность сходна с душой или характером. Поэтому личность – это в первую очередь аналог не для person, а для personality¹⁵ Как и переводные эквиваленты, личность, разумеется, может метонимически указывать на человека в целом, однако только в определенных условиях. Можно сказать: Он личность, Дети должны стать личностями, Такой начальник не будет терпеть у себя в подчинении крупную личность. При этом фразы Он увидел какую-то личность, Я знаком с одной личностью будут пониматься в смысле ‘темная, подозрительная личность’ и тем самым не будут эквивалентами для person.

Таким образом, слово личность, при всей его важности для персоналистического дискурса, лишь отчасти справляется с функцией его центрального концепта.

В сочетании со словом права довольно часто используется не только слово человек, но и слово личность, нередко они рассматриваются как варианты:

Права человека (права личности) рассматриваются в современном международном праве как права если не приоритетные, то по меньшей мере равные правам нации (народа). [Александр Тарасов. Право народов на самоопределение как фундаментальный демократический принцип (2003) // «Неприкосновенный запас», 2003.07.16]

Семантически личность и человек здесь довольно слабо противопоставлены:

И нам предстоит еще пройти путь для понимания, что права личности равновелики правам коллектива. [Дмитрий Губин, Олег Будницкий. Катастрофически просто // «Огонек», 2013]

Отсюда уже близко к марксистской осознанной необходимости, где права личности полностью детерминированы, а права властей на практике ничем не ограничены. [Сабирджан Курмаев. Свобода – это то, чего нет (2003) // Интернет-альманах «Лебедь», 2003.09.28]

Представляется, что данная норма имеет «технологический» характер и не затрагивает принципиальных основ гарантированного права личности на судебную защиту. [Сергей Пчелинцев. Суды в условиях особых правовых режимов // «Отечественные записки», 2003]

Поразительно, что даже американцы после трагедии 11 сентября осознали, что свобода без безопасности ничего не стоит, что во имя сохранения общественного порядка иногда приходится поступиться правами личности. [Александр Ципко. Россия к диалогу не готова (2001)]

Понятно, однако, что в силу указанных выше особенностей слов человек и личность в контексте слова права слово человек предпочтительнее личности. Личность, во-первых, подразумевает в первую очередь определенный аспект человека, а во-вторых, личность – это аспект человека, развернутый к обществу. Личность противопоставлена обществу и в то же время конституируется своими общественными отношениями, в этом смысле права личности близки к гражданским правам. Человек же – это понятие, в большей степени ориентированное на, так сказать, имманентные качества человеческого существа.

Понятие права человека (human rights), как мы показали выше, апеллирует к самой человеческой природе и в силу этого обладает некой непосредственной очевидностью. Поэтому сочетание права человека для русского языка можно признать наиболее удачным.

Показателен следующий пример, где автор, используя сочетание права личности, видимо, ощущает при этом его смысловую недостаточность и добавляет определения, отсылающее к природе человека:

Владельцы интернет-ресурсов не стесняются их оберегать, нарушая общечеловеческие права личности и выходя за рамки расслабленной жизни развитых стран. [Идет война безродная. Фишки. Интернет (2001) // «Известия», 2001.09.13]

Использование сочетания права человека

Как видно из уже приведенных примеров, сочетание права человека употребляется в литературном русском языке более 200 лет, причем практически в том же значении, что и в современном языке. Вот еще несколько характерных высказываний:

… вольность есть первое право человека, право повиноваться единым законам и кроме их ничего не бояться. [Д. И. Фонвизин. Слово похвальное Марку Аврелию (1777)]

…метафизические понятия о правах человека ведут только к безначалию, злу, стократно горшему, нежели самое жестокое самовластие. [М.М. Сперанский. Размышления о государственном устройстве империи (1802)]

Я же скажу, что они значат обман, вероломство, забвение приличий и прав человека, богопротивны и всячески порочны. [Ф.М. Достоевский. Роман в девяти письмах (1847)]

И все это от того, что наш народ не избалован вымышленною свободою и ни с чем не сообразными правами человека! [Л. В. Дубельт. Вера без добрых дел мертвая вещь (1840–1862)]

Крестьян разорил, а толкует все о правах человека; себя называет философом, а нас всех варварами. [М. Н. Загоскин. Искуситель (1838)]

В России рецепция идей демократии произошла на почве позитивисти-ческой и материалистической настроенности и сознания и была оторвана от идеалистической идеи прав человека и гражданина. [Н. А. Бердяев. Демократия и личность (1915)]

Примечательно, что за более чем 200 лет понятие о правах человека так пока и не стало общепринятым. Нередко оно подвергается сомнению и отчуждению, сопровождаясь определением так называемые:

В России начиная с петровского времени образованная публика, которую потом назовут интеллигенцией, получает западноевропейское образование. А оно при всем своем христианском антураже ставит во главу угла рациональные свободы, так называемые права человека, которые в конечном счете обусловлены именно идеей взаимного интереса. [Вера Краснова, Павел Кузенков. Романовы: империя верных // «Эксперт», 2014]

При столь широком разбросе взглядов на соотношение между правами правителей и управляемых на шкале свободы важно было найти минимальную отметку, ниже которой опускаться абсолютно невозможно. Считается, что так называемые «права человека» и есть та последняя отметка. Попытки составить список «прав человека» противоречивы, поскольку нет объективных критериев для определения этих «прав». Свой перечень «четырех неотъемлемых человеческих свобод» выдвинул американский президент Рузвельт в январе 1941 г. в послании Конгрессу в виде свободы слова и выражения, свободы каждого индивида поклоняться Богу по-своему, свободы от нищеты и свобода от страха. Эти «четыре свободы» в сжатой форме предвосхитили Всеобщую декларацию прав человека, объявленную ООН в 1948 г. [Сабирджан Курмаев. Свобода – это то, чего нет (2003) // Интернет-альманах «Лебедь», 2003.09.28]

Тем не менее концепт, заключенный в сочетании права человека, чрезвычайно глубоко укоренен в русской языковой картине мира; ведь одним из ее ключевых идей является идея правды, которая неотделима от справедливости.

Представление о борьбе за права человека очень близко к представлению о поисках правды. Очень характерно здесь слово правдоискатель.

Правдоискатели нашей эпохи, утерявшие старую веру, все вновь и вновь обращаются к Евангелию и хотят испить живой воды из его абсолютного источника. [Н. А. Бердяев. Смысл творчества (1913–1914)]

В декабре появилась статья в «Гражданине», газете известного князя Мещерского, об одном из «тульских правдоискателей», который, приехав в губернию, спознался с «либеральными болтунами», вместо того чтобы обратиться к мудрому совету уважаемых консерваторов, «поседевших на службе трем царям». [С. М. Волконский. Мои воспоминания. Том 2 (19231924)]

Эту женщину за что-то неумолимо преследуешь фатумъ, мойра древнихъ грековъ, рокъ, таинственную и жестокую поступь котораго великой совестью своей такъ чутко понялъ и безсмертнымъ перомъ такъ вдохновенно описалъ нашъ геніальньїй правдолюбецъ и правдоискатель Достоевскій. [М. А. Алданов. Ключ (1929)]

На Гавриле Троепольском уже тень маниачества провинциального «правдоискателя» – нервы, слезы и сопли. [А. Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов (1966) // «Знамя», 2002]

Фигура правдоискателя воспринимается как «типично русская»:

Любой пир – прежде всего люди. […] Среди мужчин на пиру очень скоро объявляются типично русские правдоискатели, ратующие за справедливость, за счастье для всех. […] Они обличают, разоблачают, требуют возмездия, протестуют и все время спрашивают: что делать? [Александр Яшин. Вологодская свадьба (1962)]

А сколько всяких окаянных интеллигентов, неприкаянных студентов, разных чудаков, правдоискателей и юродивых, от которых еще Пётр I тщился очистить Русь и которые всегда мешают стройному строгому Режиму? [А. И. Солженицын. Архипелаг ГУЛаг (1958–1973)]

Как мы видим, отношение к правдоискательству в русском языке двойственное – от «гениального правдолюбца и правдоискателя» до «маниачества провинциального правдоискателя». И точно такое же двойственное отношение проявляется в выражении качать праве:

Паек этих тысячу не одну переполучал Шухов в тюрьмах и в лагерях, и хоть ни одной из них на весах проверить не пришлось, и хоть шуметь и качать права он, как человек робкий, не смел, но всякому арестанту и Шухову давно понятно, что, честно вешая, в хлеборезке не удержишься. [Александр Солженицын. Один день Ивана Денисовича (1961)]

Молодой я был, прыткий, но с очень обостренным чутьем окопника, точно знающего, где могут выстрелить, где нет, где могут «качать права», а где и самому качнуть их возможно. [Виктор Астафьев. Последний поклон (1968–1991)]

В жэке он считался человеком добродушным, так и не научившимся качать права. [Владимир Маканин. Антилидер (1970–1990)]

В следующих двух примерах обращает на себя внимание юмористическая контаминация двух выражений: качать права и права человека:

– Я – политический! *** Грешники в аду стоят в дерьме по горло. Туда швырнули новенького – диссидента. Он завозмущался, замахал руками, стал качать права человека. К нему повернулась рожа соседа: – Не гони волну, падла! [Коллекция анекдотов: «органы», КГБ (1956–1991)]

И весь твой. И вечно-то он всё о любви да о любви, как будто это не человек, а Эдуард какой-то Колмановский. Захочу – травмирую, захочу – казню. А Джимми Картеру не до этого, он качает права человека. [Венедикт Ерофеев. Из записных книжек (1958–1990)]

Отметим также окказиональный оборот качать обязанности, образованный Лидией Чуковской в письме Александру Солженицыну (от 27 января 1983) по аналогии с оборотом качать права:

В Советском Союзе каждый человек и все вместе лишены прав. Пока Вы жили здесь, Вы были мастером «качать права». Это естественно. Теперь Вы живете там, где прав слишком много, а обязанностей маловато. Вы стали мастером «качать обязанности». Но мы-то остались здесь! А у меня чувство такое, что Вы не уважаете теперь тех здешних деятелей, которые продолжают «качать права». Не в смысле «соблюдения законов» или «защиты конституции» – этим уже не занят никто, – а просто в смысле защиты людей.

Однако, в отличие от собственно значения, ассоциативный потенциал сочетания права человека менялся очень сильно. Начиная с середины 70-х годов ХХ в. это выражение стало ассоциироваться с диссидентским дискурсом, в особенности в связи с деятельностью МХГ (Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений, другие названия – Общественная группа содействия выполнению хельсинкских соглашений в СССР, Московская группа «Хельсинки», 1976)¹⁶. Впрочем, уже в 1970 Александр Солженицын направил Нобелевскому комитету благодарственное письмо, рассчитывая, что его прочтут на церемонии вручения Премии, на которую он не мог поехать: «Ваше Величество! Дамы и господа!…Не могу пройти мимо той знаменательной случайности, что день вручения Нобелевских премий совпадает с Днём Прав человека……за этим пиршественным столом не забудем, что сегодня политзаключённые держат голодовку в отстаивании своих умалённых или вовсе растоптанных прав» (последняя фраза, впрочем, оглашена не была).

Соответственно, в официальном позднесоветском дискурсе выражение права человека стало использоваться как маркер идейной чуждости, часто с уже знакомым нам определением так называемые или даже с еще более саркастическим эпитетом пресловутые:

– …вы знаете, что в нашей прессе неоднократно давалась прямая и принципиальная оценка клеветнической деятельности этого непрошеного радетеля за так называемые права человека. Наши ведущие ученые, деятели литературы и искусства гневно осудили поведение этого поджигателя войны и отщепенца. [Владимир Войнович. Замысел (1999)]

С этого же времени начинают широко использоваться слова правозащитный и правозащитник. Ранее они если и встречались, то редко и несколько в другом смысле:

Год спустя, во время моего заключения в чрезвычайке, этот субъект явился к жене, сказал, что состоит правозащитником при революционном трибунале, и предложил свою помощь к моему освобождению. [В. Н. Коковцов. Из моего прошлого / Части 5–7 (1933)]

Приведем несколько типичных примеров:

В этот день политзаключенные лагерей и тюрем СССР проводят однодневную голодовку, требуя осуществления своих прав, а правозащитники в Москве устраивают пресс-конференцию, на которой сообщают иностранным корреспондентам факты нарушения прав заключенных, сообщают о репрессиях, голодовках и требованиях политзаключенных. [А. Д. Сахаров. Воспоминания (1983–1989)]

Только что получил два номера «Русской мысли». И, как всегда, смешанное чувство. Ибо нигде с такой ясностью, как в эмигрантских изданиях, не вскрывается двусмысленность и, больше того, поверхностность «борьбы». Все объединены на «против» и, конечно, на «правозащитном» принципе. Но достаточно одного шага дальше – и начинается полная разноголосица, и при этом страстная, нетерпимая, узкая. [А. Д. Шмеман. Дневники (1973–1983)]

Следующий пример важен тем, что Лидия Чуковская обращает внимание на неразрывную связь защиты прав человека и темы свободы:

Прочла в 23 № «Континента» рецензию Горбаневской на «Процесс» (никакую) и Буковского статью: «Почему русские спорят». Буковский очень умен. В частности, умно упрекает и Чалидзе и А. И., что они отделяют правозащитное движение от темы свободы – а ведь второе входит в первое. 13 декабря, суббота, 80, Москва. [Л. К. Чуковская. Александр Солженицын (1962–1995)]

В советском пропагандистском дискурсе слово правозащитник использовалось как синоним слова диссидент и имело резко отрицательную окраску:

Тщетны поэтому потуги буржуазной пропаганды и отдельных руководителей капиталистических государств добиться ослабления или размывания социализма методами самого безответственного вмешательства во внутренние дела социалистических государств. Особое место в этих недостойных попытках занимает проблема так называемых «диссидентов» или «правозащитников». Объявив «инакомыслящими» жалкую группу отщепенцев, платных агентов империалистических или сионистской разведок, организаторы антисоветской кампании на Западе не желают замечать, что эти враги социализма нарушили те или иные уголовные законы и административные правила или прямо стали на путь предательства своих народов. Рекламируя их как «борцов за права», как «политических заключенных», спецслужбы Запада использовали их в разведывательных и подрывных целях. Прямо соучаствуют в этом, к сожалению, и руководители некоторых государств, направляющие отщепенцам и злостным нарушителям советских законов послания, принимающие в официальной обстановке изгнанных из СССР уголовников, вводящие в практику противоправные экономические репрессалии в ответ на справедливые приговоры, вынесенные преступникам свободным и независимым советским судом. [В. А. Зорин. Конституция СССР и международное сотрудничество в осуществлении прав человека // «Человек и закон», 1978]

В последние годы ситуация снова изменилась и усложнилась.

С одной стороны, сочетание права человека, слова правозащитный и правозащитник продолжают оставаться ключевыми понятиями либерального дискурса.

С другой стороны, они продолжают оставаться ругательными в различных видах антилиберального дискурса – охранительном, коммунистическом, «патриотическом». Для них довольно типична критика понятия «права человека», в особенности мысли о прирожденности этих прав:

Права человека – это химера и ложные движения европейской цивилизации. Это огромная диктатура лжи. Права человека нигде не соблюдаются. Все великие цивилизации строятся на обязанностях, нельзя права человека ставить над его обязанностями. Те, кто не исполняет обязанности, не могут иметь права. Посмотрите на китайскую цивилизацию, на христианскую цивилизацию – там прежде всего обязанности. Когда человек получает все права, он, грубо говоря, теряет человеческий облик. Что такое обязанности? Это культура! На мой взгляд, либеральная европейская мысль ведет к пропасти только потому, что она фетишизировала права. Это путь в ад. Я в этом смысле мракобес и ватник. (https://rg.ru/2017/06/12/ andrej-konchalovskij-prava-cheloveka-nigde-ne-sobliudaiutsia.html)

Цель правозащитников – не важно, где они территориально – нести чуждые населению ценности, разрушать образ миропонимания. (http:// www.eizh.ru/articles/sotsiosfera/u-russkikh-dolzhno-byt-pravo-ogradit-sebya-ot-chuzhdykh-tsennostey-i-nezdorovogo-vliyaniya/)

В следующем примере понятие прав человека интерпретируется как часть масонских козней:

Пресса и т. н. права т. н. человека

[…] Кроме пугающе-отвращающих понятий пресса интенсивно пропагандирует понятия, которые необходимо сделать привлекательными и даже эталонными. Это, к примеру, недавнее масонское изобретение (на смену старому – «Свобода, равенство и братство») – так называемые ПРАВА ЧЕЛОВЕКА.

О правах

А что такое, собственно, Право?

Протоколы современных «мудрецов» отвечают:

«Право – система общеобязательных социальных норм» (Философский энциклопедический словарь, с. 501). А что такое эти нормы?

«Социальная норма – образец, правило, принцип деятельности, ПРИЗНАННЫЕ социальной организацией…» (Там же, с. 428). Итак, право – это норма, а норма – это правило, которое кем-то якобы признано, а на деле навязано свыше властными прохиндеями. На ПРИЗНАНИИ могут быть основаны только искусственные человеческие Законы, то есть, по сути – ПРАВИЛА ИГРЫ. Следовательно, пресловутые ПРАВА ЧЕЛОВЕКА – это очередные подлые правила игры, которые подсовывают людям с одной-единственной целью – держать людские массы в Духовной и Материальной (экономической) КАБАЛЕ.

Причём ложь выражения «права человека» не простая, а двойная, ибо большая ложь о Правах умножается ещё большей ложью о Человеке. Нам с рождения вбивают в голову богохульную мысль о том, что каждый из нас от рождения является человеком. (Индрик) (http://www. proza.ru/2010/03/13/25)

Показательно, что мысль, что «каждый из нас от рождения является человеком», названа в этом отрывке «богохульной».

Совершенно замечателен следующий пример, где автор, с одной стороны, презрительно отзывается о самой идее прав человека, а с другой – хвастается, что в СССР они были защищены лучше, чем в современной России (при этом автор не оспаривает того обстоятельства, что в Советском Союзе были беззаконные процессы над диссидентами):

Стоит отметить, что уровень жизни (и даже доходов) основной части россиян ниже, чем в последние годы Советской власти, а пресловутые «права человека» защищены несравнимо хуже (стоит вспомнить, что советские суды, кроме политических дел, принимали решения профессионально и независимо). [Евгения Штефан. Ненависть к Советскому Союзу не иссякает // Новый регион 2, 2009.11.20]

В официально-пропагандистских текстах осуществляется намеренное снижение этих понятий; так, на канале НТВ в программе «ЧП Расследования» от 29.06.2014 демонстрировался пропагандистский фильм с характерным названием «Левозащитники. Как правозащитная деятельность становится источником доходов, а вчерашние мошенники – борцами за справедливость?»

Защитники прав человека представляются как иностранные агенты, предатели родины, существующие на иностранные деньги. В этом отношении ситуация мало отличается от позднесоветской.

Однако есть и третья сторона – и в этом отношении мы сталкиваемся с новой ситуацией, которую необходимо осмыслить: одновременно с отторжением правозащитной установки происходит присвоение властью правозащитной терминологии.

По словам журналистов РСН, руководство объявило, что политическими ньюсмейкерами должны быть «первые лица» «Единой России», члены Общественной палаты и «официальные» правозащитники Владимир Лукин и Элла Памфилова, а все руководство оппозиционной коалиции «Другая Россия» – Михаил Касьянов, Гарри Каспаров, Эдуард Лимонов – упоминаться не должно. [Цензура в «Русской службе новостей»: в эфире не упоминают Лимонова и Касьянова, главный ньюсмейкер – «Единая Россия» // Новый регион 2, 2007.04.18]

То есть, с одной стороны, Лукин мог заключить договор о сотрудничестве с Министерством обороны, чем вызвал на себя огонь «Солдатских матерей», а с другой – стал пока единственным официальным правозащитником, который встретился с ЛГБТ-сообществом и заявил, что «если нарушаются права конкретных людей в связи с их ориентацией, мы готовы защищать их права». [Игорь Мальцев. В ожидании Четвертого уполномоченного // Известия, 2014.01.15]

Сейчас существует и должность уполномоченного по правам человека (а также по правам ребенка и т. д.):

Комиссии и уполномоченные по правам человека в субъектах Российской Федерации стали неотъемлемым элементом системы защиты прав человека и служат связующим звеном между органами власти и правозащитными структурами гражданского общества. [Иннокентий Жмаков. Защитить права человека // «Красноярский рабочий», 2003]

Уполномоченный по правам ребенка при президенте РФ Павел Астахов прокомментировал оказавшуюся на грани провала попытку вернуть Кирилла Кузьмина его биологической матери Юлии на своем официальном сайте. [Виктория Генн. Мама, не горюй! (2013.03.01) // «Новгородские ведомости», 2013]

Показательно, что в последние годы старое обозначение все чаще заменяется на термин омбудсмен с непрозрачной внутренней формой: видимо, всё же ощущается некое противоречие между правозащитным обозначением (уполномоченный по правам человека) с официальным статусом и провластной установкой:

Бюро координирует свою работу с нашей Комиссией, российским омбудсменом, Госдумой, Институтом прав человека Российской академии наук, Центром экстремальной журналистики. [Э.А. Памфилова. Выступление на конференции ОБСЕ по антисемитизму (2004) // «Дипломатический вестник», 2004.05.25]

Поощрение жалоб на учителей и родителей со стороны специально созданной службы омбудсменов вполне может сформировать группы бунтарей. Омбудсмены связаны с правозащитными структурами. А те, как известно, немало потрудились на ниве «цветных революций» в странах СНГ и продолжают это делать. [Татьяна Шишова, Ирина Медведева. Законное вторжение // «Однако», 2010]

Особенно характерен здесь скандал, который разразился, когда большинство мест в Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) Москвы заняли выходцы из правоохранительных органов, а главой стал руководитель организации «Офицеры России» Антон Цветков:

Правозащитники старой формации, работавшие в столичном ОНК под председательством Валерия Борщева, категорически против «цветковцев» – людей, поддерживающих Антона Цветкова, которого многие считают лоббистом силовых структур.

Правозащитники опасаются, что с приходом «цветковцев» столичная ОНК станет лояльной властям и, как следствие, бессмысленной.

По мнению Борщова «Цветков – непростая фигура. Он странная личность, у него двухэтажный офис и квартира на Таганке, его общение с властными и силовыми структурами очень тесное, он входит в три общественных совета: ГУ МВД, Министерства обороны и аппарата судебных приставов. Он выполняет определенную миссию, для него правозащитники – враги, он должен их уничтожить».

(http://perebezhchik.ru/person/tsvetkov-anton-vladimirovich/)

Правозащитники на окладе. Об акциях «Офицеров» многие узнали только сейчас, зато их лидер Антон Цветков известен довольно давно.

(http://medialeaks.ru/2609mms-novyie-hunveybinyi-chinovniki-ili-kriminal-kto-takie-ofitseryi-rossii-i-tsvetkov/)

Чем известен «правозащитник» Антон Цветков, чьи подчиненные заблокировали выставку в Москве.

(https://openrussia.org/post/view/17927/)

Как мы видим, Цветков, с одной стороны, правозащитник (по должности), с другой – ненавидит правозащитников (в традиционном понимании термина). Не случайно в последнем примере слово правозащитник в применении к Цветкову взято в кавычки.

Интересно, что в русском языке существует весьма изысканное противопоставление между сочетаниями правоохранительные органы и правозащитные организации. Внешне они очень похожи: тут право- и там право-, тут защитный, там охранительный, почти одно и то же, и один и тот же греческий корень в словах орган и организация. А в сумме – вещи почти противоположные. И как достается правозащитным организациям от правоохранительных органов/. И в 70-е годы прошлого века, при советской власти, и сейчас. Надо, впрочем, сказать, что фрагмент право- в словах правоохранительный и правозащитный имеет разный смысл. В слове правоохранительный имеется в виду право, право вообще, то есть закон, правопорядок. А в слове правозащитный имеются в виду права – права человека. Отдельного человека, и притом вовсе не того, которого видел чукча из анекдота.

Интересно проследить, как изменялось осмысление компонента право- с развитием диссидентского движения. У ранних диссидентов, в особенности А. С. Есенина-Вольпина, права человека были неразрывно связаны с правом как соблюдением законов. Позже, начиная с 1970-х, правозащитное движение ассоциировалось в первую очередь с правами отдельного человека, а не с правом как таковым.

Впрочем, на протяжении всей истории правозащитного движения единого представления о смысловом наполнении компонента право- в слове правозащитник не было. Показательны язвительные замечания Солженицына в его знаменитом эссе «Наши плюралисты»:

Наши плюралисты, согласны были и на эту власть и на эту конституцию – только чтоб она «честно выполнялась».

Преувеличением столичного диссидентства и эмиграционного движения отвратили внимание мира от коренных условий народного бытия в нашей стране, а лишь: соблюдает ли этот режим-убийца свои собственные лживые законы?

Здесь Солженицын хочет сместить акцент с права как закона на право как то, в чем государство не смеет ограничивать человека.

В недавнем интервью правозащитницы Нины Брагинской говорится как раз о том, что у нас до сих пор нет единого представления о сути правозащиты. Она говорит о правах человека как о некоторой «дистилированной» вещи, не связанной ни с политикой, ни даже с правотой:

Не нужно вам объяснять, что понятие «правозащита» у нас не приживается. Правозащитники для большинства «либерасты». И Дмитрий Леонов, создавая Правозащитный центр, в общем, не нашел понимания правозащиты, которая не интересуется, «кто прав, кто виноват» – а интересуется такой специфической дистиллированной вещью, как права человека. Даже в «Мемориале» не очень понимали. Мне кажется, что и Ковалев. А уж он этому отдал много чего. Но я помню его телевизионные выступления в 93-м году о «целесообразности» расстрела парламента, «если не мы их, то они нас» и т. д. Такую риторику я могу представить себе в разных устах, но не в устах же правозащитника! «Мемориал» мог бы быть вне политики, но слишком много людей боялись противостояния. Именно страх политики бросал в сторону лояльности власти, а это уже политика. Конечно, под «политикой» молчаливо понимали и понимают противостояние власти, а подчинение ей и сотрудничество «политикой» не именуется, что нонсенс, конечно.

Замечательно, что неопределенность семантики компонента прав- в русском слове правозащитник совершенно отсутствует в английском эквиваленте human rights activist.

При этом в русском языке эти два понимания права издавна различались. Так, у Антиоха Кантемира в качестве источника индивидуальных прав, которые попираются неправедными судьями, называются как «естественный закон» (сейчас в этом же значении часто употребляют выражение естественное право), так и «народны правы». В первой сатире Кантемира, написанной в 1729, дается иронический совет судьям:

 
Если ж кто вспомнит тебе граждански уставы,
Иль естественный закон, иль народны нравы —
Плюнь ему в рожу, скажи, что врет околёсну,
Налагая на судей ту тягость несносну,
Что подьячим должно лезть на бумажны горы,
А судье довольно знать крепить приговоры.
 

В 2006 году один из авторов этих строк посвятил специальную колонку оговорке человека, спутавшего эти два выражения – правоохранительные органы и правозащитные организации – https://stengazeta.net/?p=10001048. Это казалось совершенно удивительным. Однако за прошедшие годы многое изменилось, и различие между словами правозащитный и правоохранительный размывается. Например, существует чоп (частное охранное предприятие) «Правозащита»: http://pravozashita-osa.ru/.

Кроме того, стоит указать и на еще одно обстоятельство, которое пока недостаточно осмыслено. Дело в том, что представление о правах человека связано с индивидуалистическим мировоззрением и, естественно, находится в сложных отношениях с религиозным мировосприятием. В свое время эта проблематика обсуждалась:

Христианское сознание как бы не соглашается стать на формальную точку зрения и защищать свободу совести, свободу веры, как формальное право человека. [Н. А. Бердяев. Миросозерцание Достоевского (1923)]

Тот, кто формально отстаивает право свободы совести, тот обнаруживает этим отсутствие и религиозной свободы и религиозной совести. [Н. А. Бердяев. Философия свободы (1911)]

Ибо так называемые права человека, права свободы, равенства, безопасности, собственности, не выходят из сферы частного интереса и частного произвола, и их признание в декларации есть «признание безудержного движения тех духовных и материальных элементов, которые составляют жизненное содержание эгоистического человека». [П.И. Новгородцев. Об общественном идеале. Глава II (1917–1921)]

В брежневское время, когда религия испытывала давление со стороны власти, а в правозащитном движении одним из важнейших направлений борьбы за права человека было отстаивание свободы совести, эта проблема не попадала в центр общественного внимания.

В нынешней же ситуации можно ожидать, что в какой-то момент вопрос о соотношении прав человека и религиозных ценностей окажется важной темой, вызывающий общественный интерес. Собственно говоря, недавно уже был случай убедиться, насколько глубоко непонимание между людьми, возникающее при попытке обсуждения этой темы, причем это непонимание часто возникает уже на уровне словаря. Приведем цитату из сообщения информационного агентства INTERFAX.RU:

Патриарх Кирилл призвал к защите веры от «глобальной ереси человеко-поклонничества»

Москва. 20 марта. INTERFAX.RU – Патриарх Московский и всея Руси Кирилл заявил о беспрецедентном изгнании Бога в масштабах всей планеты.

«Сегодня мы говорим о глобальной ереси человекопоклонничества, нового идолопоклонства, исторгающего Бога из человеческой жизни. Ничего подобного в глобальном масштабе никогда не было. Именно на преодоление этой ереси современности, последствия которой могут иметь апокалиптические события, Церковь должна направлять силу своей защиты, своего слова, своей мысли. Мы должны защищать православие», – сказал он в воскресенье, в праздник Торжества православия, после литургии в храме Христа Спасителя.

Патриарх напомнил, что в Новое время универсальным критерием истины стал человек и его права, «и началось революционное изгнание Бога из человеческой жизни, из жизни общества», и это движение сначала охватило Западную Европу, Америку, а затем и Россию.

Цитируя проповедь Патриарха Кирилла в праздник Торжества православия, СМИ понесли новость о том, что «Патриарх объявил ересью права человека».

А вот фрагменты из статьи публициста Сергея Хуциева и последующего комментария о. Георгия Кочеткова:

Сеть взорвалась заголовками «Патриарх объявил ересью права человека». В высказываниях самого Патриарха – которые приводит Интерфакс – тезиса «права человека – ересь» нет.

Далее С. Хуциев предлагает уточнить, что именно мы понимаем под правами человека:

Доктрина прав человека возникла в недрах христианской цивилизации и первоначально имела именно теистическое обоснование. Мы можем вспомнить, например, Декларацию независимости США – «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Как видим, здесь права людей выводятся из того, что они созданы Богом, и этот же Бог наделяет их правами.

В самом деле, признание неотчуждаемых прав всех людей предполагает признание неотменимых обязательств эти права уважать. Кто вправе налагать такие обязательства? Это не короли, президенты, парламенты или еще какие бы то ни было органы человеческой власти, национальные или международные. Напротив, именно на них такие обязательства и возлагаются. Кем? Неким моральным авторитетом, стоящим над любой человеческой властью, и авторы Декларации независимости его прямо называют – Создателем. Вера в права человека возникла и развивалась в определенном мировоззренческом и моральном контексте – в контексте христианской цивилизации. Сейчас мы наблюдаем изменение контекста; представления о правах человека развиваются не только вне христианской моральной традиции, но и против нее.

В этом С. Хуциев видит глубокую мутацию самой концепции «прав человека»:

Если Бога нет, то инстанцией, которая наделяет людей правами, неизбежно оказываются какие-то человеческие органы власти.

Для людей христианской цивилизации разговор о правах человека строился по схеме «Мы по совести должны повиноваться Богу, как высшему источнику права и морального авторитета; Бог создал людей по Своему образу и дал нам заповеди, чтобы мы поступали друг с другом справедливо и человеколюбиво; следовательно, люди обладают неотъемлемыми правами».

Для людей постхристианской цивилизации – или, лучше сказать, постхристианских политических элит – последовательность разворачивается. «Люди (как мы все уже согласились) обладают неотъемлемыми правами; следовательно существует инстанция, которая является высшим источником права и морального авторитета; Бога нет (или, что то же самое, Он не имеет отношения к делу); следовательно, таким высшим авторитетом являемся мы – группа людей, выступающая от имени прав человека».

Далее С. Худиев делает закономерный вывод:

Если в эпоху Декларации Независимости США люди апеллировали к Богу, чтобы отклонить притязания земных властителей (в их случае – короля Георга) на абсолютную власть над ними, то сегодня мы наблюдаем обратную картину – люди апеллируют к понятию прав человека, чтобы утвердить свою абсолютную власть.

В том же духе высказался и священник Георгий Кочетков:

Необходимо различать критику злоупотреблений правами человека и борьбу против самих прав человека.

Он обращает внимание на то, что в современном российском обществе сам по себе содержательный разговор на эту тему едва ли возможен:

Эта важная тема, конечно, не была сразу понята обществом, но боюсь, не была понята и церковью. Судя по откликам, расхождение здесь чрезвычайно велико.

Современное секулярное общество признает права человека сами по себе, независимо от источника, который определяет те или иные права, или признает в качестве этого источника социум, или производственные отношения, или общественную необходимость, или космические порядки, или самого человека как индивидуума, о котором и говорил Патриарх, индивидуума – то есть человека эмпирического, падшего, не святого и не претендующего на святость и общение со святыми и святым Богом.

Современные люди привыкли думать о правах человека только с точки зрения своего индивидуального права, но часто не могут понять, что право – это еще и наша ответственность, а значит, и самоограничение, право – это еще и обязанность человека, и обязанность даже в первую очередь, но только принятая на себя добровольно, из любви к Богу и человеку, к Божьему творению и к жизни, всякой жизни как дару свыше.

О. Георгий Кочетков замечает, что в условиях отсутствия общего языка

…всякая критика злоупотреблений человеческими правами воспринимается как борьба против самих прав человека. Поскольку права эти не поняты так глубоко и целостно, как это проистекает из христианской эсхатологии и антропологии, а также космологии.

(http://www.pravmir.ru/chto-na-samom-dele-skazal-patriarh-o – pravah-chelo veka/)

Итак, как мы увидели, сочетание права человека прозрачно по смыслу, оба входящих в него слова удачно выражают нужное значение, соответствующий концепт укоренен в русской языковой картине мира и опирается на такую важную для нее идею, как правда, правдоискательство и справедливость.

Кроме того, идея права (на что-либо) тесно связана с идеей свободы, что способствует осознанию категории прав человека как одной из либеральных ценностей.

Однако функционирование выражения права человека осложняется его, образно говоря, анамнезом. Оно довольно активно использовалось в русском литературном языке начиная с XIX в., однако с 70-х годов прошлого столетия было практически монополизировано диссидентским дискурсом, а в официальном пропагандистском языке стало функционировать как цитата из языка врага. В современной языковой и политической ситуации выражение права человека по-прежнему используется в традиционном правозащитном контексте, при этом оно фигурирует как чуждая ценность, враждебная идея в коммунистическом, «патриотическом» и охранительном контексте. Но одновременно с отторжением происходит попытка присвоения этого концепта в пропагандистском языке. При этом если в советском пропагандистском дискурсе ценность самой категории прав человека не подвергалась сомнению (утверждалось лишь, что, во-первых, права человека в Советском Союзе защищены гораздо лучше, чем на Западе, поскольку сама эта категория имеет «классовое» содержание, а во-вторых, что западная пропаганда педалирует тему нарушения прав человека в СССР с враждебными целями), то в современном антилиберальном дискурсе нередко критике с метафизических позиций подвергается сама идея прав человека.

Это необходимо учитывать при встраивании выражения права человека в либеральный дискурс. Кроме того, следует осознавать, что представление о правах человека связано с индивидуалистическим мировоззрением и, естественно, находится в сложных отношениях с религиозным мировосприятием.

Свобода

В русском языке есть два слова, соотносимых с общим понятием свободы: свобода и воля. Кстати, в английском языке, в отличие, скажем, от французского и немецкого, тоже есть два слова для выражения смысла ‘свобода’: freedom и liberty. Однако соотношение между ними и связанные с ними ассоциации совсем иные, нежели у слов свобода и воля.

Сам факт наличия двух разных русских слов для выражения идеи свободы, значение каждого из них и семантическое соотношение между ними издавна привлекали внимание писателей, философов публицистов. Чаще всего высказывалась мысль, что свобода в общем соответствует по смыслу своим западноевропейским аналогам, тогда как в слове воля выражено специфически русское понятие, ассоциируемое с «широкими русскими просторами». Свобода предполагает законность и порядок, а воля отсутствие каких-либо ограничений. По сравнению с волей, свобода в собственном смысле слова оказывается чем-то ограниченным, она не может быть в той же степени желанна для «русской души», сформировавшейся под влиянием широких пространств. Характерно рассуждение П. Вайля и А. Гениса о героине драмы Островского «Гроза»:

Катерине нужен не сад, не деньги, а нечто неуловимое, необъяснимое – может быть, воля. Не свобода от мужа и свекрови, а воля вообще – мировое пространство.

Нередко специально подчеркивается различие свободы и воли, причем отмечается, что представление о воле плохо укладывается в философию либерализма, но зато ближе восприятию мира русского крестьянина. Можно в связи с этим упомянуть еще одно рассуждение П. Вайля и А. Гениса на ту же тему:

Радищев требовал для народа свободы и равенства. Но сам народ мечтал о другом. В пугачевских манифестах самозванец жалует своих подданных «землями, водами, лесом, жительством, травами, реками, рыбами, хлебом, законами, пашнями, телами, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали. И пребывайте, как степные звери».

Радищев пишет о свободе – Пугачев о воле. Один хочет облагодетельствовать народ конституцией – другой землями и водами. Первый предлагает стать гражданами, второй – степными зверями. Не удивительно, что у Пугачева сторонников оказалось значительно больше.

В таких рассуждениях свобода воспринимается как общеевропейское или даже универсальное, общечеловеческое понятие. Процитируем замечания Д. Орешкина, который писал в статье «География духа и пространство России», опубликованной когда-то в журнале «Континент»:

В свое время спичрайтеры подвели президента Рейгана, который, развенчивая «империю зла», между делом обмолвился, что в скудном русском языке нет даже слова «свобода». На самом деле есть, и даже два: свобода и воля. Но между ними лежит все та же призрачная грань, которую способно уловить только русское ухо. Свобода (слобода) – от самоуправляемых ремесленных поселений в пригородах, где не было крепостной зависимости. Свобода означает свод цеховых правил и признание того, что твой сосед имеет не меньше прав, чем ты. «Моя свобода размахивать руками кончается в пяти сантиметрах от вашего носа», – сформулировал один из западных парламентариев. Очень европейский взгляд.

Русская «слобода» допускает несколько более вольное обращение с чужим носом. Но все равно главное в том, что десять или сто персональных свобод вполне уживались в ограниченном пространстве ремесленной улочки. «Свобода» – слово городское.

Иное дело воля. Она знать не желает границ. Грудь в крестах или голова в кустах; две вольные воли, сойдясь в степи, бьются, пока одна не одолеет. Тоже очень по-русски. Не говорите воле о чужих правах – она не поймет. Божья воля, царская воля, казацкая воля… Подставьте «казацкая свобода» – получится чепуха. Слово степное, западному менталитету глубоко чуждое. Может, это и имели в виду составители речей американского президента.

Мы видим, что Д. Орешкин не отличает здесь интересующее нас значение слова воля от значения ‘желание’; но в целом мысль его вполне понятна.

Можно сослаться также на рассказ Тэффи «Воля», в котором различие между свободой и волей эксплицируется сходным образом:

Воля – это совсем не то, что свобода.

Свобода – liberte, законное состояние гражданина, не нарушившего закона, управляющего страной.

«Свобода» переводится на все языки и всеми народами понимается.

«Воля» непереводима.

При словах «свободный человек», что вам представляется? Представляется следующее. Идет по улице господин, сдвинув шляпу слегка на затылок, в руках папироска, руки в карманах. Проходя мимо часовщика, взглянул на часы, кивнул головой – время еще есть – и пошел куда-нибудь в парк, на городской вал. Побродил, выплюнул папироску, посвистел и спустился вниз в ресторанчик.

При словах «человек на воле» что представляется?

Безграничный горизонт. Идет некто без пути, без дороги, под ноги не смотрит. Без шапки. Ветер треплет ему волосы, сдувает на глаза, потому что для таких он всегда попутный. Летит мимо птица, широко развела крылья, и он, человек этот, машет ей обеими руками, кричит ей вслед дико, вольно и смеется.

Свобода законна.

Воля ни с чем не считается.

Свобода есть гражданское состояние человека.

Воля – чувство.

Разумеется, утверждение об универсальности понятия свободы или даже о том, что это понятие является общеевропейским, представляет собою явное преувеличение. Ясно, что, когда Тэффи говорит, будто «“свобода” переводится на все языки и всеми народами понимается», это не предполагает, что она действительно произвела проверку по всем языкам мира. Да и внутри европейского ареала можно видеть, что ни одно из двух английских слов freedom и liberty не совпадает по смыслу, скажем, с французским liberte. Впрочем, в целом мысль, содержащаяся в приведенных отрывках (и во множестве подобных), вполне понятна: для выражения абстрактного понятия общелиберального дискурса слово свобода подходит значительно больше, нежели русское слово воля. Однако для взвешенной оценки семантического ореола русских слов свобода и воля и перспектив их использования для обозначения основополагающей либеральной ценности полезно обратиться к истории этих слов и стоящих за ними жизненных установок.

Исторические корни представлений о свободе и воле

Слово воля восходит к общеиндоевропейскому корню со значением ‘желание’ (ср. латинский глагол volere ‘хотеть’, английское will и т. д.). В древности оно предполагало, среди прочего, возможность поступать в соответствии со своими желаниями, не считаясь с установившимся порядком, и противопоставлялось миру, предполагавшему гармонию, согласие и порядок. Современные значения звукового комплекса мир (‘вселенная’, ‘отсутствие войны’, ‘крестьянская община’) можно рассматривать как модификацию этого исходного значения. Вселенная может рассматриваться как «миропорядок», противопоставленный хаосу, космос. Отсутствие войны также связано с гармонией во взаимоотношениях между народами. Образцом гармонии и порядка, как они представлены в русском языке, могла считаться сельская община, которая так и называлась – мир. Общинная жизнь строго регламентирована, и любое отклонение от принятого распорядка воспринимается как своего рода «беспорядок». Покинуть этот регламентированный распорядок и значит «вырваться на волю», получить возможность делать все, что хочется, поступать по своей воле.

Можно полагать, что в архаичной модели мира мир соответствовал привычной норме, а воля – непредсказуемым отклонениям от нормы (упомянем сопоставление мира и воли в историческом аспекте в статье В. Н. Топорова)¹⁷. Оно соответствует архаическому противопоставлению космоса и хаоса, порядка и анархии; мир выступает как «свое», обжитое, устроенное пространство, а воля – как пространство «чужое», неустроенное. (Ср. также наблюдение Ю. С. Степанова¹⁸: «…соединение двух рядов представлений – “Вселенная, внешний мир” и “Согласие между людьми, мирная жизнь” – в одном исходном концепте постоянно встречается в культуре. ‘Мир’ в древнейших культурах индоевропейцев – это то место, где живут люди “моего племени”, “моего рода”, “мы”, место, хорошо обжитое, хорошо устроенное, где господствует “порядок”, “согласие между людьми”, “закон”; оно отделяется от того, что вне его, от других мест, вообще – от другого пространства…где наши законы не признаются и где, может быть, законов нет вообще, где нам страшно».)

По-видимому, для церковнославянского, а впоследствии и русского языка использование для значений ‘покой, порядок, мирная жизнь’ и ‘вселенная; общество’ одного и того же звукового комплекса было результатом не стихийной семантической эволюции, а смелого переводческого решения Мефодия и Кирилла. Дело в том, что как в тексте Писания, так и в богослужебных текстах часто сополагаются греческие слова єїрцуц ‘спокойствие, мирная жизнь’ и коород ‘вселенная; миропорядок; человеческое сообщество’. В славянском переводе обоим греческим словам, четко различающимся по смыслу, было поставлено в соответствие одно и то же слово мир. Этот звуковой комплекс выражает оба смысловых комплекса и в современном русском языке, но соответствующие слова воспринимаются как омонимы.

Указанные две группы значений примерно с середины XVII в. стали различаться и орфографически: в дореформенной орфографии, действовавшей до 1918, написание миръ соотносилось с отсутствием войны, спокойствием, мирной жизнью, а мірь – со вселенной или человеческим обществом. Распад слова мир на два омонима несколько изменило противопоставление мира и воли. Если мир как отсутствие войны, вражды, беспокойства (миръ) целиком остается в сфере лада и гармонии, то мир как Вселенная (мръ) или общественное устройство вовсе не обязательно связан с гармонией. Когда мы говорим о мироздании в целом, то напрашивается ассоциация с простором. Так, напр., говорят о бескрайних просторах Вселенной.

Но простор устойчиво ассоциируется с волей. Вот толкование соответствующего значения слова воля из словаря Даля: «данный человеку произвол действия; свобода, простор в поступках; отсутствие неволи, насилования, принуждения». Ассоциация воли и простора отмечалась многими авторами. Приведем рассуждение Д. С. Лихачева:

Широкое пространство всегда владело сердцем русским. Оно выливалось в понятия и представления, которых нет в других языках. Чем, например, отличается воля от свободы. Тем, что воля вольная – это свобода, соединенная с простором, ничем не огражденным пространством.

Но в русской культуре издавна укоренена и ассоциация покоя не с миром и ладом, а с простором и волей. Часто бывает так, что человек убегает из беспокойного, суматошного и неуютного мира на волю или на простор и там обретает желанный покой. Собственно, об этом и говорят знаменитые пушкинские строки:

 
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.
 

Простор тогда никак не мешает покою; наоборот, он служит своего рода гарантией, что покой не будет нарушен неожиданным вмешательством со стороны. Поэтому по-русски вполне естественно звучит некрасовская формула покой и простор. При этом простор дает не только ощущение покоя, но и желанную свободу. Это и создает базу для замены противопоставления мира и воли объединением покоя и воли.

Круг ассоциаций, которые возникли у слова воля и его производных, связан с широкими просторами, на которых можно делать, что душе угодно, поскольку нет каких бы то ни было законов и правил, стесняющих свободу (примечательно, что ограничение свободы описывается в русском языке словами, связанными с теснотой, напр. притеснять). Соответственно, и широкие просторы вызывают в сознании представление о воле, на которой можно разгуляться:…Нашли большое поле – / Есть разгуляться где на воле (Михаил Лермонтов, Бородино). Не случайно в русском языке есть устойчивое выражение на вольном воздухе, означающее ‘вне дома’ или ‘вне города’:

Илья Ефимович <…> любил, чтобы Чуковский читал и его гостям, в столовой или на вольном воздухе…[(Лидия Чуковская]

Мне и самому за городом на вольном воздухе играть веселее. [Самуил Маршак]

Мы помним, что многие черты характера Захара из романа Ивана Гончарова «Обломов» объяснялись тем, что он получил воспитание и приобретал манеры не в тесноте и полумраке роскошных, прихотливо убранных кабинетов! и будуаров! где черт знает чего ни наставлено, а в! деревне, на покое, просторе и вольном воздухе. В этой цитате соединяются представления о покое, просторе и воле, которые противопоставляются тесноте кабинетов! и будуаров.

История некоторых выражений, восходящих к воле в значении ‘ничем не ограниченная свобода’, заслуживает отдельного обсуждения. Так, слово вольность во второй половине XVIII и в XIX веке использовалось в значении ‘политическая свобода, независимость’ (здесь вероятно влияние польского слова wolnosc), напр., у Александра Грибоедова: Он вольность хочет проповедать!). Кроме того, оно могло указывать на особую льготу, преференцию (Указ о вольности дворянства). Однако оба этих значения устарели, и в настоящее время слово вольность, как правило, указывает на отступление от принятых норм или правил (поэтическая вольность) – особенно часто, когда подразумеваются нормы приличия.

Прилагательное вольный также использовалось (и отчасти продолжает использоваться) преимущественно в тех случаях, когда речь шла об отклонении от общепринятых норм или правил. Сочетание вольный хлебопашец указывало на крестьян, освобожденных от крепостной зависимости, в которой находилась основная часть крестьянства. Вольный стих (его следует отличать от «свободного стиха», или vers libre) – это стих, не подчиняющийся правилу равных стоп силлабо-тонического стихосложения. Вольный перевод – перевод, по смыслу отклоняющийся от оригинала (нормой принято считать соответствие перевода оригинальному тексту). Вольная трактовка чьих-то слов предполагает определенное несоответствие тому, что изначально в эти слова вкладывалось. Вольный стиль плавания, вольная борьба отличаются тем, что на спортсмена не накладываются некоторые ограничения, принятые в других разновидностях плавания и борьбы. Сочинение на вольную тему противопоставляется сочинению на заданную тему, которую надо «раскрыть» в соответствии с принятыми правилами. Вольные шутки или вольные позы не подчиняются принятым правилам приличия. Совсем особняком стоит воинская команда «Вольно!» (по-английски at ease), указывающая на возможность частично расслабиться, а вовсе не на неограниченную свободу.

Именно отсутствие ограничений, налагаемых обществом, является определяющим для прилагательного вольный, и в этом оно наследует свойства производящего воля. Выражения вольные звери, вольные птицы, вольный ветер используются в силу того, что звери и птицы, а также ветер по своей природе не подчиняются каким-либо ограничениям (как известно, «ветру и орлу… нет закона»). Мы можем говорить о вольном житье в молодости, если полагаем, что молодые люди не связаны обязательствами и могут делать, что хотят, независимо от внешних ограничений. Вольная жизнь в лесу не ограничена внешними условиями и позволяет человеку делать то, что он хочет. Выражение вольные беспризорники основано на том, что они полностью выпадают из системы общественных ограничений.

Многие сложные слова с первой частью вольно- выражают ту же идею отклонения от принятых правил и ограничений: вольнослушатель (т. е. человек, персона, посещающий высшее учебное заведение, но не имеющий прав и обязанностей обычного студента), вольнонаемный (т. е. ‘работающий по найму’, не состоящий на службе и тем самым свободный от налагаемых ею ограничений). У устаревших слов вольнодумство и вольнодумец, указывающих на то, что человек не следует принятому в обществе образу мыслей, имеется коннотация критического отношения к господствующим порядкам.

О специфической эволюции прилагательного вольный и его производных в советское и постсоветское время речь пойдет в следующем разделе.

Свобода, как и воля, в русском сознании может связываться с простором. Показательно толкование слова свобода из словаря Даля (простор в нем упоминается трижды):

…Своя воля, простор, возможность действовать по-своему; отсутствие стеснения, неволи, рабства, подчинения чужой воле. Свобода – понятие сравнительное; она может относиться до простора частного, ограниченного, к известному делу относящегося, или к разным степеням этого простора, и наконец к полному, необузданному произволу или самовольству.

Однако, в отличие от воли, свобода предполагает порядок, хотя порядок, не столь жестко регламентированный. Не случайно слово свобода этимологически связано со словом свой, т. е. в противопоставлении своего, освоенного и чужого, неосвоенного связывается именно со своим – т. е., в архаичных терминах, скорее с миром, чем с волей (заметим, что элемент *friсо значением личной принадлежности используется в германских языках для обозначения как свободы, так и мира¹⁹). При этом если мир в русской культуре концептуализовался как жесткая упорядоченность сельской общинной жизни, то свобода ассоциировалась скорее с жизнью в городе (недаром название городского поселения слобода этимологически тождественно слову свобода, отличаясь от него лишь вследствие диссимиляции губных согласных звуков). Но если сопоставление свободы и архаического мира предполагает акцент на том, что свобода означает отсутствие жесткой регламентации, то при сопоставлении свободы и воли мы делаем акцент на том, что свобода связана с нормой, законностью, правопорядком («Что есть свобода гражданская? Совершенная подчиненность одному закону, или совершенная возможность делать все, чего не запрещает закон», – писал когда-то Василий Жуковский). Свобода означает право делать то, что человеку представляется желательным, но это право ограничивается законами, защищающими права других людей; воля вообще никак не связана с понятием права. Не случайно словосочетание «Народная воля» стало названием террористической организации (в частности, именно на ней лежит ответственность за убийство императора Александра II), а название партия Народной свободы относилось к партии либерально мыслящих, хотя и радикально настроенных профессоров (другое название – Конституционно-демократическая партия, или «кадеты»).

Связь свободы с подчинением («подчиненностью одному закону», в соответствии с цитированным выше высказыванием Жуковского) объясняет невозможность употребления этого слова в ситуации, когда ни о каком подчинении не может быть речи. Дети могут пользоваться у родителей полной свободой, но нельзя иначе как в шутку сказать: «Родители пользовались у детей полной свободой».

На связь свободы с иерархичностью общества со всей определенностью указывал главный «рыцарь свободы» в истории русской общественной мысли – Николай Бердяев (в «Новом средневековье»). По Бердяеву, попытка устранить иерархию и подчинение приводит лишь к извращенной иерархии и тотальной несвободе, как это произошло в России при коммунизме:

Мы живём в эпоху, когда неизбежен повсюду свободный возврат к иерархическим началам. Лишь иерархические начала свидетельствуют о космическом ладе вселенной. Ведь и коммунизм, антииндивидуалистический, анти-либеральный, антидемократический и антигуманистический, по-своему иерархичен. Он отрицает формальные свободы и равенства новой истории и вырабатывает свою сатанократическую иерархию. Он стремится быть лже-церковью и лжесоборностью. И коммунизму нельзя уже противополагать антииерархические, гуманистические и либерально-демократические идеи новой истории, ему можно противополагать лишь подлинную, онтологически обоснованную иерархию, подлинную органическую соборность.

Тот факт, что свобода предполагает подчинение некоей общей норме, определяет относительный характер свободы. Свобода не предполагает возможности делать все, что заблагорассудится; невозможность выйти за пределы общепринятых норм не воспринимается как несвобода. Однако именно как несвобода воспринимается нарушение этих установленных норм со стороны тех, кто наделен властью. Вследствие того, что свобода связана с нормой, она сама по себе не приносит ощущения счастья и в обычных условиях воспринимается не как конечная цель устремлений, а лишь как само собою разумеющееся средство достижения такой цели. Однако страдания, причиняемые отсутствием свободы (несвободой), могут быть столь велики, что обретение свободы (освобождение) может переживаться как счастье и полагаться в качестве конечной цели устремлений. Поэтому ценность свободы обычно остро ощущается теми, кто ее лишен, и иногда пренебрегается теми, кто ею обладает. На это когда-то обратил внимание Вас. Розанов (в журнале «Русский вестник», 1894, № 1):

Чувство свободы было радостно, пока она была тождественна с высвобождением, сливалась с понятием независимости; был некоторый гнет определенный, тесный, сбросить который было великим облегчением; эпическая борьба, наполняющая собою конец прошлого и первую половину нынешнего века, вся двигалась идеей свободы в этом узком и ограниченном значении: был феодальный гнет – и было радостно высвобождение из-под него; был гнет церкви над совестью – и всякая ирония над нею давала наслаждение. Тысячи движений, из которых сложилась история за это время, движений то массовых и широких, то невидимых и индивидуальных, все были движениями, разрывавшими какую-нибудь определенную путу, какою был стеснен человек, вернее, скреплен с человечеством. И когда эти тысячи движений окончены или близки к концу, побуждение, лежавшее в основе их, правда, носит то же название, но каков его смысл и какова точная цена для человека? Оно обобщилось, стало идеей в строгом смысле и, с этим вместе, потеряло для себя какой-нибудь предмет; с падением всяких пут, что, собственно, значит свобода для человека?

И далее Вас. Розанов продолжал:

Она испытана, и не то, чтобы в испытании этом оказалась горькою – этого чувства не было; но она оказалась как-то пресна, без особенного вкуса, без сколько-нибудь яркой ощутимости для человека, который после того, как был вчера, и третьего дня, наконец, давно свободен, вдобавок к этому и сегодня свободен. После тысячелетней стесненности чувство свободы было бесконечно радостно; не оно собственно, но момент прекращения стеснения, т. е. ощущение почти физическое; после вековой свободы, когда и вчера ничего не давило меня, какую радость может дать мне то, что и сегодня меня никто не давит? Здесь нет положительного, что насыщало бы; только ничто не томит, не мучит, – но разве это то, что нужно человеку?

Это рассуждение Вас. Розанова вызвало возмущенный отклик Владимира Соловьева (в журнале «Вестник Европы», 1984, № 2), который даже назвал Розанова «Иудушкой» (с отсылкой к Порфирию Головлеву – персонажу романа Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы»). Возражая Розанову, Владимир Соловьев писал:

Что бы она бы ни значила с падением всяких пут, пока они не пали, идея свободы имеет очень определенное значение и предмет, – именно, она совпадает с потребностью того высвобождения из внешних пут, которое и сам Иудушка должен невольно признать желательным и радостным. Там, где нет никакого гнета и никаких пут, нет и вопроса о свободе; а там, где внешнее искусственное стеснение существует, там и свобода не есть отвлеченная «идея», а натуральная жизненная потребность. Но раз устремившись в свою сферу, т. е. в пустое место, Иудушка не скоро оттуда выйдет; ему непременно нужно поговорить об отрицательном характере свободы вообще. […] Указывать на неощутимость прошедшего давления в ответ на вопрос о давлении настоящем, толковать о чьей-то вчерашней и вековой свободе, когда дело идет о тех, которые несвободны и сегодня, – вот подлинная Иудушкина манера. Его спрашивают, нужно ли выпустить на чистый воздух людей, задыхающихся в подвале, а он в ответ: что есть чистый воздух? это есть нечто пресное, безвкусное, хотя и не горькое; в нем нет положительного, что насыщало бы; чистым воздухом никого не накормишь; разве это то, что нужно человеку и т. д. – Этакий бесстыдный пустослов!

Но мы видим, что для обоих философов ценность свободы носит по преимуществу отрицательный характер: она ценна не сама по себе, а постольку, поскольку причиняет страдание ее отсутствие, т. е. несвобода.

Об этом же писал и Солженицын спустя более чем восемьдесят лет. Он отмечает, что «у Толстого сложилось убеждения, будто не нужна политическая свобода, а только моральное усовершенствование», поскольку он творил в эпоху, когда почти не было жестких ограничений политической свободы:

Конечно, не нужна свобода тому, у кого она уже есть. Это и мы согласимся: в конце-то концов дело не в политической свободе, да! Не в пустой свободе цель развития человечества. И даже не в удачном политическом устройстве общества, да! Дело, конечно, в нравственных основаниях общества! – но это в конце, а в начале? А – на первом шаге? Ясная Поляна при Толстом была открытым клубом мысли. А оцепили б её в блокаду, как квартиру Ахматовой, когда спрашивали паспорт у каждого посетителя, а прижали бы так, как всех нас при Сталине, когда трое боялись сойтись под одну крышу, – запросил бы тогда и Толстой политической свободы. [Архипелаг ГУЛаг. Т. 3]

При этом мы говорим о несвободе в тех случаях, когда существующие ограничения выходят за рамки того, что мы готовы признать нормативным. Особенно мучительна бывает несвобода, когда она сопряжена не с ограничениями возможности действовать по-своему, делать все, что заблагорассудится, а с принуждением к тем или иным действиям, особенно если эти действия противоречат совести субъекта. Многие ограничения и запреты человек может даже не замечать, если у него не возникло желание совершить запрещенное действие; но, если человек вынужден делать то, чего не хочет, это не может остаться незамеченным. Здесь релевантно другое определение свободы по Жуковскому: «Что есть свобода? Возможность произносить слово “нет” мысленно или вслух». Невозможность сказать «нет» тому, у кого человек находится в подчинении, и есть самое очевидное проявление несвободы.