Kitobni o'qish: «От триумфа к катастрофе. Военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки»

Памяти

Владислава Павловича Смирнова

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М. В. Ломоносова ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

[202]

ТРУДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ

СЕРИЯ II

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ (133)

Редакционный совет:

академик РАО, д.и.н., проф. Л. С. Белоусов (сопредседатель);

академик РАН, д.и.н., проф. С.П. Карпов (сопредседатель);

д. и.н., проф. Н. С. Борисов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Л. И. Бородкин;

д. и.н., проф. А. Г. Голиков; д.и.н., проф. С. В. Девятов; д.и.н. О. Е. Казьмина; д.и.н. А. Р. Канторович;

гл.н.с., д.и.н. Л. В. Кошман; Н.В. Литвина; д.и.н., проф. Г.Ф. Матвеев; член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. С. В. Мироненко; к.э.н. С. В. Орлов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Е. И. Пивовар;

д. и.н. А. В. Подосинов; д. филол.н., проф. О. В. Раевская; к.и.н. Ю. Н. Рогулев; д.и.н. С. Ю. Сапрыкин;

член-корреспондент РАН, д. иск., проф. В. В. Седов; д.э.н., проф. В. В. Симонов; к.и.н. О. В. Солопова;

к. и.н. А. А. Талызина

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова от 29.09.2021 г. (протокол № 5)

Рецензенты:

д. и.н. Г.Н. Канинская (Ярославский государственный университет им. П. Г. Демидова),

к. и.н. В. Н. Горохов (МГУ им. М. В. Ломоносова),

к. и.н. Р. А. Сетов (МГУ им. М. В. Ломоносова)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© А. А. Вершинин, Н. Н. Наумова, 2022

© Исторический факультет МГУ, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Введение

О военно-политическом поражении Франции в мае-июне 1940 г. до сих пор сказано гораздо меньше, чем это событие того заслуживает. Французские историки долгие годы не знали, как к нему подойти: слишком много проблем завязано здесь в один узел. К началу Второй мировой войны Третья республика пребывала в затяжном политическом и социально-экономическом кризисе. Слабость международных позиций Франции, ставшая очевидной всему миру в сентябре 1938 г. в Мюнхене, являлась во многом проекцией ее внутренней нестабильности. В этом свете рассматривалась и «странная война» 1939–1940 гг.: не желавшая сражаться нация во главе со слабыми лидерами воевала, не воюя. Значение поражения мая-июня 1940 г. на этом фоне просто терялось. Оно выглядело как само собой разумеющееся, вытекавшее из ошибок всего межвоенного 20-летия и как таковое не требующее какого-то специального объяснения. Чисто военный аспект проблемы здесь вообще отходил на второй план¹.

Об этой особенности историографии событий 1940 г. пишет ведущий французский исследователь международных отношений в ХХ в. М. Вайс: «Большая часть историков [изучавших участие Франции во Второй мировой войне – авт.], которые, естественно, рассматривали [интересующее их – авт.] явление a posteriori, тяготели к тому, чтобы анализировать ход событий в свете их результата. Иными словами, можно задаться вопросом о том, не ставят ли историки поражения [1940 г. – авт.] перед собой цель критиковать французскую историю 1930-х гг., отталкиваясь от исхода франко-германского противостояния?»².

Играл свою роль и другой фактор. Разгром 1940 г. открыл путь к демонтажу Третьей республики и установлению вишистского режима, вставшего на путь сотрудничества с Германией. Эта тема на протяжении всего XX в. оставалась болезненной для французского общества, что также не способствовало непредвзятому изучению обстоятельств военно-политического поражения Франции. Они, так или иначе, «тонули» либо в истории французского коллаборационизма, либо рассматривались в контексте возникновения движения генерала Ш. де Голля, продолжившего из Лондона войну против Германии и ее союзников³. В рамках обоих нарративов события мая-июня 1940 г. отходили на второй план. Их рассматривали как апофеоз банкротства старой Франции и момент национального позора. «Поражение 1940 года, – пишут в этой связи историки С. Гарсон и Т. Сарман, – является одной из кровоточащих ран во французской истории, источником постоянной скорби, гнева или удивления» ⁴.

Эту точку зрения озвучили уже сами действующие лица. Правительство Виши в 1942 г. организовало суд над представителями военно-политической элиты Третьей республики, так называемый Риомский процесс, в ходе которого их обвиняли в подрыве оборонного потенциала Франции и пытались возложить на них ответственность за поражение страны. С иных позиций, но так же жестко лидеров Третьей республики критиковал де Голль, подчеркивая их нежелание вовремя реформировать вооруженные силы, которые в итоге оказались не готовы принять вызов Вермахта⁵. Своего рода символом этой проигравшей элиты стал генерал М. Гамелен, с 1931 по 1939 гг. отвечавший за подготовку страны к войне. На протяжении всех двух месяцев судебных заседаний в Риоме он не проронил ни слова, объявив, что «молчать – значит по-прежнему служить Родине», однако после войны издал три тома мемуаров, в которых пытался оправдаться перед нацией в совершенных ошибках⁶. Это ему не помогло: Гамелен скончался в 1958 г., так и не восстановив своей репутации, лишенный правительством права на воинские почести, положенные человеку, в прошлом командовавшему французской армией.

В Советском Союзе и России причины и последствия военного поражения Франции 1940 г. традиционно рассматривали через призму проблемы ответственности за начало Второй мировой войны. Франция, не пойдя по пути сближения с СССР в середине 1930-х гг., обрекла себя на следование в фарватере британской политики, которая уверенно шла курсом на «умиротворение» нацистской Германии. Дипломатическое фиаско в Мюнхене фактически лишило Париж шансов сформировать коалицию больших и малых стран, заинтересованных в общей борьбе против германской экспансии в Европе. Весной-летом 1939 г. в ходе англо-франко-советских переговоров Франция вновь показала себя неспособной проводить самостоятельную от Лондона линию, а также оказалась заложницей политических комплексов и антипатий своего польского союзника. Однако уже осенью 1939 г. она оставила на произвол судьбы и его. У столь бесславной истории мог быть лишь бесславный итог⁷.

Все это – реальные факты, которые не оспариваются большинством серьезных исследователей. Французская стратегия оказалась совершенно не приспособлена к тем вызовам, с которыми она столкнулась после 1933 г. Военно-политическая элита страны в целом ряде отношений проявила нерешительность, слабость и недальновидность. Точка зрения советских историков, которые корни проблемы усматривали в ее классовой сущности и стремлении любой ценой направить германскую агрессию против первого в мире социалистического государства, безусловно, требует корректировки. Однако это ни в коей мере не предполагает снятие с высших руководителей Франции ответственности за начало Второй мировой войны в целом и оправдание тех ошибок, которые они совершили.

Разнообразный спектр мнений о причинах поражения Франции во Второй мировой войне, сложившихся среди историков, можно условно разделить на две направления. Одно из них (Ф. Бедарида, М. Вайс, Ж. Дуаз, Ж-Б. Дюрозель, М. М. Наринский, В. П. Смирнов) рассматривает события с точки зрения концепции общего упадка Третьей республики в 1930-е гг. Речь идет о процессе постепенной деградации политических институтов Франции, который охватил и сферу принятия ключевых решений во внешнеполитической и оборонной сферах. Особое внимание представители этого течения в историографии уделяют облику французской политической элиты, значительно обновившейся на рубеже 1920-1930-х гг. и оказавшейся не на высоте исторического момента. Ее недееспособность перед лицом германского напора и британской пассивности стала, по их мнению, важной предпосылкой начала Второй мировой войны.

Другое направление в историографии (М. С. Александер, Р. Франк, Э. дю Рео, Р. Янг), не отвергая полностью значения факторов, выделяемых их коллегами, на первый план выдвигает проблему объективной ограниченности того военного, политического и экономического инструментария, который находился в распоряжении руководства Франции накануне войны. По их мнению, вызовы, с которыми столкнулась страна, были беспрецедентны по своей сложности. С учетом этого ограничения руководство страны сделало максимум того, что было возможно. Благодаря его усилиям в мае 1940 г. в военном отношении Франция по большинству параметров не уступала Германии. Представители этого направления в историографии полагают, что говорить об особой роли фактора деградации политических элит в данном случае не приходится: доводы в пользу того, что другие политики и военные в той ситуации могли бы сделать больше, кажутся им умозрительными. Что действительно сыграло роль в трагическом финале Третьей республики – это поражение французской армии на поле боя.

Истину, как часто бывает, следует искать между этими двумя позициями. Французский историк Р. Ремон призывает отказаться от крайностей в оценке причин поражения 1940 г. С одной стороны – от однозначной критики исключительно политического режима, который «бросил страну в рискованную войну… и одновременно пренебрег приготовлениями к ней», который «имел столько пороков, скрытых или явных, что задаешься вопросом: каким чудом он так долго держался?». С другой стороны, по мнению историка, «не следует сводить перипетии событий лета 1940 г. только к случайностям, к преувеличению роли факта неожиданности и результатам недальновидного [поведения – авт.]»⁸.

Подобная позиция выглядит наиболее взвешенной, однако раскрыть ее в полной мере можно, лишь детально исследуя процесс формирования и трансформации французской стратегии после окончания Первой мировой войны. «Роль большой, или высшей, стратегии, – отмечал Б. Лиддел Гарт, – заключается в том, чтобы координировать и направлять все ресурсы страны или группы стран на достижение политической цели войны – цели, которая определяется большой, или государственной политикой»⁹. В случае Франции после 1918 г. стратегической целью являлась уже не победа в войне, а сохранение того положения, которое страна завоевала по ее итогам. Речь шла об использовании всего арсенала средств, который имелся в распоряжении Третьей республики, в первую очередь, военного и дипломатического. При этом, однако, возникал целый ряд важных обстоятельств, которые приходилось учитывать лицам, принимавшим ключевые стратегические решения.

К. Клаузевиц писал о том, что «идеальная война», конфликт двух сил, мобилизующих все ресурсы для нанесения первого и единственного уничтожающего удара, является чистой абстракцией и никогда не имеет место в реальности ¹⁰. Такой же абстракцией следует считать «идеальное сдерживание» в реалиях межвоенного периода. Франция не могла постоянно держать занесенный меч над головой поверженной Германии: это выходило не только за пределы ее наличных сил, но и противоречило здравому смыслу. Для достижения прочного мира требовалось адекватно оценивать стоящую перед страной угрозу, острота которой постоянно менялась. Соответственно приходилось настраивать существующую систему союзов и распределять имеющиеся внутренние ресурсы с целью поддержания боеспособности вооруженных сил. На это накладывались такие ограничения, как общее состояние экономики страны и общественные настроения, которые в условиях демократической политической системы постоянно меняли курс находившихся у власти правительств. В реалиях Франции межвоенного периода проблема стратегического планирования превращалась, таким образом, в сложнейшую задачу.

В первом разделе данной книги предпринята попытка разобрать французскую стратегию на составные элементы и посмотреть, насколько в каждой из ее сфер страна была готова к войне. В центре внимания авторов находятся дипломатическая деятельность правительств Третьей республики по обеспечению национальной безопасности и военное строительство. Детально рассматривается положение дел, возникшее по итогам заключения Версальского мира; выделяются его внутренние противоречия; анализируются причины упадка французской военной мощи на рубеже 1920-1930-х гг. и того внешнеполитического тупика, в котором Третья республика оказалась после 1936 г., а также попытки его преодоления. Особое внимание уделяется активизации французского военного строительства накануне войны: исследуется его политический и социально-экономический фон, освещаются дискуссии, развернувшиеся между военными и государственными деятелями по вопросам перевооружения. Отдельные главы посвящены событиям 1939 г., предварявшим начало Второй мировой войны.

Второй раздел непосредственно касается участия Франции в войне. Что представляла собой французская армия к осени 1939 г.? Как действовало ее командование? Что скрывается под понятием «странная война» и каковы были альтернативы ей? Как вообще Франция собиралась выиграть эту войну? Как она готовила свою экономику и собственное население к новым испытаниям? Какая роль здесь отводилась британскому союзнику? Ответы на эти вопросы требуют рассмотрения под новым углом тех сюжетов, которые уже освещались в историографии, в том числе в отечественной. Наконец, особое внимание уделяется, собственно, событиям мая-июля 1940 г. Неожиданное для всех военное поражение сопровождалось коллапсом политической системы и масштабным «исходом» населения с оказавшихся под угрозой захвата территорий. Каждый из этих трех элементов катастрофы 1940 г. заслуживает отдельного изучения.

Авторы книги провели анализ большого массива российской и иностранной литературы, а также привлекли богатый материал источников, как опубликованных (мемуары, сборники документов), так и архивных (Архив исторической службы министерства обороны Франции, Архив внешней политики Российской Федерации, Российский государственный военный архив, Российский государственный архив социально-политической истории). Введение и главы 1–8 написаны А. А. Вершининым; главы 9 – 11 – Н. Н. Наумовой; заключение написано совместно Н. Н. Наумовой и А. А. Вершининым.

Разгром Франции во Второй мировой войне, несмотря на прошедшие с тех пор 80 лет, вызывает вопросы как у историков, так и у широкой общественности. За последние три десятилетия за рубежом вышло много работ, проливающих свет на его причины и последствия. В современной российской историографии, несмотря на наличие фундаментальных трудов, опубликованных в советское время, до сих пор не существует комплексного исследования, которое более-менее подробно освещало бы эту тему. Авторы данной книги не ставят перед собой задачу ответить на все вопросы, связанные с военно-политическим крахом Третьей республики. Их цель – показать всю сложность поднятой проблемы через анализ той реальной ситуации, в которой оказалась Франция в межвоенные годы, и рассмотреть общие подходы к выявлению причин поражения 1940 г., ставшего одним из центральных событий в истории Второй мировой войны. Без понимания его подлинного значения ее картина останется неполной.

Часть I
Истоки катастрофы

Глава I
«Неприкосновенность территории» во главе угла: у истоков французской стратегии межвоенного периода (1918–1930 гг.)

14 июля 1919 г. в день национального праздника Третьей республики Париж стал свидетелем впечатляющего зрелища. Широкие проспекты французской столицы превратились в сцену для проведения грандиозного парада в честь победы Франции и ее союзников в Первой мировой войне. Накануне, 13 июля президент страны Р. Пуанкаре вручил маршальские жезлы трем главным авторам разгрома Германии – Ж. Жоффру, Ф. Фошу и Ф. Петэну. На площади Согласия на всеобщее обозрение выставили трофейные германские пушки: некогда грозные орудия были свалены в груду, на вершину которой водрузили фигуру галльского петуха. В ночь на 14 июля у подножия огромного кенотафа, установленного на площади Звезды, при участии председателя Совета министров¹¹, «отца победы», Ж. Клемансо прошла церемония поминовения погибших за Отечество¹².

День был посвящен чествованию победителей. Торжественный парад открывала тысяча ветеранов, получивших увечья на полях сражений, за которыми верхом следовали три маршала и контингенты союзных армий, предводительствуемые своими командующими: британскую колонну возглавлял генерал Д. Хейг, американскую – генерал Дж. Першинг. В центре внимания находились «пуалю» – рядовые солдаты французской армии, вынесшие на себе основной груз войны на Западном фронте. Их сопровождали бойцы колониальных частей – африканцы и зуавы. Замыкали шествие танки FT-17 фирмы «Рено». Парад проследовал через Париж с запада на восток – миновал Триумфальную арку и завершился на площади Республики. Вечером в честь победы был дан праздничный салют. Зрителями торжеств стали два миллиона парижан и гостей столицы¹³.

«Выжившие смогли увидеть этот день»¹⁴, – написал тогда Клемансо, и в этих словах проявилось глубокое понимание той цены, которую Франции пришлось заплатить за ее триумф. Первая мировая война стала одним из наиболее тяжелых испытаний за всю историю страны, которая вплотную подошла к грани национальной катастрофы. Дважды, в 1914 и в 1918 гг., германские армии угрожали Парижу. Десять северовосточных департаментов, промышленное сердце Франции, стали ареной грандиозных сражений и практически лежали в руинах. Почти 1,4 млн. французских солдат были убиты, что составляло более 16 % от числа всех мобилизованных и примерно четверть мужчин в возрасте от 18 до 27 лет¹⁵. 3,6 млн. человек получили ранения. На фоне практически не растущей с конца XIX в. численности населения эта убыль являлась колоссальным ударом по демографическому потенциалу страны. Национальное богатство сократилось на 12 %. Государственный долг в 1918 г. составил огромную сумму в 170 млрд. франков¹⁶.

Даже 11 ноября 1918 г., в день долгожданного перемирия Клемансо был далек от оптимизма. Вечером этого дня в беседе со своей дочерью, отвечая на вопрос, счастлив ли он, глава правительства сказал: «Я не могу этого сказать, потому что я не счастлив»¹⁷. Эмоции, которые владели французским обществом и элитами, в феврале 1919 г. хорошо описала газета «Тан»: «Правда состоит в том, что мы радуемся победе подобно тому, как радуются выжившие после катастрофы или ужасной болезни»¹⁸. Французы, оказавшись победителями, остро ощущали свою слабость. Тем сильнее было их стремление максимально воспользоваться триумфом для того, чтобы раз и навсегда ликвидировать германскую угрозу. Это намерение не скрывали уже в начале войны. 20 сентября 1914 г. правительство официально заявило, что Третья республика стремится не только освободить территорию страны и вернуть себе Эльзас и Лотарингию, но и настроена «покончить с гегемонией прусского милитаризма». Посол Франции в России М. Палеолог в те же дни отметил в обращении к министру иностранных дел России С. Д. Сазонову, что Антанта должна «установить в Европе новый режим, гарантирующий на долгие годы всеобщий мир»¹⁹.

За этими словами скрывался масштабный замысел переустройства Старого света. К началу 1917 г. после серии внутренних консультаций и переговоров с союзниками он приобрел целостный вид. Возвращение в состав страны Эльзаса и Лотарингии считалось само собой разумеющимся и не фигурировало как предмет переговоров. Ядром французской программы были условия, касавшиеся региона между границей, установленной в 1871 г. по итогам франко-германской войны, и Рейном. Помимо Эльзаса и Лотарингии, речь, таким образом, шла о Рейнской области Германии (Рейнланде), Сааре и Люксембурге. Вся эта территория должна была попасть под прямое влияние Франции, что обеспечило бы ей качественно новый уровень безопасности. Руководство страны выделяло два аспекта вопроса: «во-первых, стратегическую безопасность, предполагавшую ту или иную форму контроля над линией Рейна, но также и экономическую безопасность, связанную с пониманием того факта, что в ХХ в. безопасность была неотделима от промышленной мощи»²⁰.

Создание стратегического рубежа на Рейне завершало формирование того, что со времен кардинала Ришелье и Людовика XIV рассматривалось как pré carré, – линии естественных границ Франции, замыкавшей в себе ее зону безопасности и сферу исключительного влияния²¹. Рейнская область превращалась в буфер, который защищал бы страну от нового вторжения с востока. В то же время Париж получал в свое распоряжение ресурсы всего лотарингского промышленного района, одного из главных центров европейской черной металлургии, производившего 10 млн. тонн стали в год. До войны более половины этого объема приходилось на германские фирмы²². Лишив своего противника этих ресурсов, Франция серьезно ослабляла его военно-промышленный потенциал и пропорционально увеличивала свой. В случае достижения еще одной цели, которую намечали ее руководители, – присоединения Люксембурга – страна превращалась бы в одного из крупнейших производителей стали в мире, практически ликвидируя четырехкратное отставание по этому важнейшему показателю от Германии и становясь на один уровень с Великобританией ²³. Венчать масштабную стратегическую конструкцию должен был таможенный союз с участием Бельгии и Италии, в котором Париж играл бы первую скрипку. Реализация столь амбициозных планов не только навсегда ликвидировала бы военную угрозу со стороны Германии, но и превращала бы Францию в экономического гегемона Европы.

Однако для воплощения этого замысла в жизнь требовалась эффективная стратегия. Французы основывали ее на трех главных постулатах: идее имманентной враждебности Германии, понимании уязвимости Франции, очевидном факте ее зависимости от союзников. Историческая память и ожесточенность вооруженного противостояния 1914–1918 гг. говорили им о том, что удара от немцев можно ждать в любой момент. В ноябре 1918 г. среди видных политиков и военных раздавались голоса в пользу отказа от перемирия на основе «14 пунктов» президента США В. Вильсона и решающего наступления вглубь территории Германии. В числе недовольных преждевременным перемирием были президент Франции Р. Пуанкаре, председатель нижней палаты парламента П. Дешанель, послы в Лондоне и Вашингтоне. Командующий 10-й армией генерал Ш. Манжен настаивал на проведении запланированного на вторую половину ноября наступления в Лотарингии. Военный советник Клемансо генерал А. Мордак убеждал главу правительства в необходимости продолжения боевых действий с целью полного военного разгрома Германии. Тех же взглядов придерживался тогда Ш. де Голль²⁴.

При всем своем негативном отношении к большевизму, французы не испытывали того страха перед перспективой стихийной советизации Германии, который оказывал серьезное влияние на американцев и британцев. Они настаивали на сохранении морской блокады германских портов, несмотря на то, что она наносила удар по уровню жизни немцев и не способствовала внутриполитическому спокойствию в их стране. По мнению Клемансо и его советников, снятие блокады стало бы проявлением слабости и дало бы Берлину возможность накопить ресурсы, что, в свою очередь, позволило бы его представителям занять более жесткую позицию на мирных переговорах¹. Даже разоруженная германская армия представляла, с точки зрения французского военно-политического руководства, значительную угрозу. Постоянно опасаясь возобновления боевых действий, оно откладывало демобилизацию своих вооруженных сил, которая затянулась до весны 1920 г., несмотря на недовольство общественности и явные признаки брожения в войсках²⁵²⁶.

Это стремление обеспечить себе дополнительную гарантию на случай непредвиденного развития событий объяснялось и глубоким чувством уязвимости Франции. Германская промышленность, практически не пострадавшая в годы войны, по своему объему по-прежнему почти вдвое превосходила французскую, которая понесла серьезный ущерб в 1914–1918 гг. Для того чтобы компенсировать людские потери, 40-миллионной Франции с ее практически стагнирующей численностью населения требовались десятилетия²⁷. В Германии, насчитывавшей 75 млн. человек, складывалась обратная ситуация. Индекс рождаемости в 1913 г. составлял здесь 3,52 ребенка на одну женщину²⁸, что позволяло уже в обозримой перспективе нивелировать последствия утраты 2 млн. человек убитыми за годы войны. Демографический и индустриальный балансы сводились явно не в пользу Парижа.

Исправить положение дел могла бы эффективная система альянсов. Однако и здесь послевоенная Франция оказалась перед лицом серьезных проблем. В 1919 г. на пространстве бывшей Российской империи царил хаос, и никакой надежды на то, что она возродится как серьезная военная держава, не просматривалось. Большевиков во Франции считали в лучшем случае опасными бунтарями, в худшем – агентурой германского Генерального штаба²⁹. Рассчитывать на помощь России в сдерживании потенциального германского реваншизма, таким образом, не приходилось. Поддержку Франции могла бы оказать Италия, однако этот вариант имел несколько важных недостатков. Во-первых, итальянцы не лучшим образом зарекомендовали себя на фронтах мировой войны и не представляли собой, с точки зрения Парижа, серьезной военной силы. Во-вторых, их продолжали считать конкурентами в борьбе за влияние в Средиземноморье. В ходе переговоров о присоединении Италии к Антанте в 1915 г. ей пообещали территориальное приращение за счет земель, населенных немцами и южными славянами. Но уже в ходе мирной конференции большая часть этих обещаний была дезавуирована, а демарш, сопровождавшийся отъездом итальянской делегации из Парижа, – фактически проигнорирован. К 1919 г. Австро-Венгрия уже не существовала как единое государство, и на карте континентальной Европы больше не оставалось крупных держав, которые могли бы помочь Франции в деле обеспечения ее безопасности.

Все эти факторы в ходе переговоров на Парижской мирной конференции учитывал Клемансо. В 1919 г. «Тигру», как его называли сторонники и недоброжелатели, исполнилось 78 лет. Молодым политиком он уже участвовал в обсуждении мирного договора между Францией и Германией, того, который был подписан в 1871 г. и знаменовал сокрушительное поражение его страны. Он видел затяжную осаду Парижа, провозглашение Германской империи в Зеркальной галерее Версальского дворца, победный парад германских войск на Елисейских полях. Избранный тогда депутатом Национального собрания, Клемансо выступил против капитуляции³⁰. С поражением он так и не примирился. Незадолго до смерти он признался в интервью американскому журналисту: «Я всегда ненавидел Германию за то, что она причинила Франции»³¹. В 1919 г. ему представился шанс завершить дело всей жизни и поставить победную точку в историческом франко-германском противоборстве.

Жорж Клемансо.

Источник: United States Library of Congress.

«Когда он сидел в зале совещаний, – вспоминал государственный секретарь США Р. Лансинг, наблюдавший за Клемансо на парижских переговорах, – он мог бы быть моделью для китайской статуи Будды. Он был поразительным человеком, в котором чувствовалась энергия ума, искусство самообладания и холодная безжалостная сила воли… С восточным стоицизмом он наблюдал за ходом событий и безошибочным инстинктом, присущим западному сознанию, вычислял, где лежат интересы Франции»³². Однако, «Тигр» был достаточно опытным дипломатом, чтобы понимать, что, защищая интересы Франции, ему предстоит выдержать еще одну битву. Как он сам заявил в частной беседе накануне старта переговоров в Париже, «выиграть мир» будет ничуть не легче, чем победить в войне³³. Противниками здесь должны были стать те, кто еще вчера являлся союзниками.

В «Большой тройке» держав-победительниц Франция была слабейшей. Чтобы добиться успеха, ей предстояло идти на компромиссы. Клемансо отказался от любых проектов демонтажа германского государства, которые активно обсуждались во Франции: существование Германии являлось исторической данностью, с которой было необходимо считаться³⁴. Ядром французского замысла послевоенного урегулирования стала идея ограничения возможностей Берлина начать новую войну. Оформлявшая ее программа представляла собой попытку разработать сложную стратегию, основанную на дипломатическом и военном инструментарии. В стратегии Клемансо на Парижских переговорах французский историк Ж.-А. Суту выделяет несколько уровней, ключевыми из которых были два³⁵.

Первый ставил во главу угла необходимость сохранения тесного взаимодействия между Францией и ее главными союзниками по Антанте – США и Великобританией. «Начиная с весны 1917 года, – отмечает британский историк А. Туз, – Клемансо говорил об уникальной исторической возможности создания союза трех великих демократий, который приведет к миру, стоящему на “защите справедливости”» ³⁶. Отсюда вытекала та концепция Лиги Наций, которую собиралась отстаивать на переговорах французская делегация. Международная организация, основанная на военно-политическом и экономическом сотрудничестве держав-победительниц, мыслилась как инструмент установления новых правил игры, вплоть до возможности наделения ее правом применения вооруженной силы. Мировой порядок, задуманный Вильсоном, должен был служить целям обеспечения безопасности Франции.

Второй уровень строился на фундаменте традиционной реальной политики. Германию следовало максимально ослабить, чтобы исправить дисбалансы в совокупной мощи двух стран. Систему военных ограничений и репарационных выплат должно было завершать создание новой французской стратегической границы на Рейне. Накануне Парижской конференции эта цель получила оформление в виде конкретных условий: территорию к западу от реки, а также узкую полосу на ее восточном берегу предполагалось отделить от Германии и создать здесь автономное политическое образование под французским протекторатом. Веймарская республика, таким образом, лишалась бы не только удобного плацдарма для возможного нападения на Францию, но и важного индустриального района с высокой плотностью населения. Париж же, взяв Рейнскую область под военный контроль, собирался интегрировать ее в свое таможенное пространство. Наряду с планировавшимся присоединением Саара с его угольными шахтами это создавало задел для серьезного военно-экономического усиления Франции.

Особое значение инструментарию силового сдерживания Германии придавали военные. «Если мы удерживаем Рейн, Франция может оставаться спокойной. У нее будет и безопасность, и репарации. Если она его не удержит, у нее не будет ни одного, ни другого. Все, что ей предложат, все, что ей дадут взамен – лишь иллюзия, видимость, пустота»³⁷, – отмечал маршал Ф. Фош, в годы войны являвшийся главнокомандующим союзными силами и игравший активную роль при выработке условий мирного урегулирования. По его мнению, Рейн мог стать надежным барьером, для обороны которого потребовалось бы не более 120 000 солдат – половина от численности войск, защищавших французские границы в 1914 г.³⁸ Потенциальный противник кроме того лишался важного плацдарма, с которого открывался прямой путь в сердце страны. Франция же, наоборот, получала и заслон, и, удерживая контроль над переправами через реку, плацдарм для вторжения вглубь германской территории.

По замыслу Клемансо, США и Великобритания должны были стать гарантами этой новой французской стратегической границы. Однако Вильсон и премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж отказались поддержать его предложения. С их точки зрения, безопасность, обеспечиваемая экспансией либеральных ценностей, свободного рынка при минимальном наборе институциональных опор в виде арбитражных гарантий Лиги Наций не предполагала участие в схемах, базировавшихся на понятии национального интереса и факторе силы. Свою роль играла и необходимость поддержания международного баланса на континенте. По словам В. Н. Горохова, «политика англосаксонских держав, направленная на сохранение достаточно сильной Германии, была обусловлена желанием обеспечить традиционное равновесие сил как гарантию европейской стабильности. При этом Веймарской республике отводилась роль противовеса как Франции, так и Советской России»³⁹. «Французы, в свою очередь, очевидно, не могли принять эту минималистскую концепцию безопасности… и верили в необходимость гораздо более действенных, конкретных “территориальных”, геополитических обязательств»⁴⁰, – отмечает Ж.-А. Суту. Результатом этого противоречия стал итоговый компромисс, оформленный в Версальском договоре, который лег в основу французской стратегии и военного планирования на годы вперед.

Франция не смогла добиться полной реализации обеих задач, поставленных ее руководством в ходе мирной конференции. Лига Наций, учрежденная с учетом англо-американских пожеланий, оказалась рыхлым органом с ограниченной компетенцией и слабыми полномочиями. Она была весьма далека от образа «мирового жандарма», контролирующего выполнение договоров, который представлял себе Клемансо. Военные ограничения, наложенные на Германию, выглядели сурово, но сами по себе они, с точки зрения французов, не являлись надежной гарантией против германского реванша⁴¹. Ключевое французское требование обособления левого берега Рейна и установления над ним военного контроля Парижа было принято лишь частично. Рейнская область оккупировалась временно и должна была быть освобождена в три этапа к 1935 г., после чего сохранялся ее демилитаризованный статус. Саар переходил под управление Лиги Наций и в 1935 г. должен был высказаться на плебисците по вопросу о своей государственной принадлежности. Проект политического и экономического поглощения Рейнланда, Саара и Люксембурга остался нереализованным. Наконец, гарантии безопасности Франции от неспровоцированного нападения со стороны Германии, полученные от США и Великобритании в обмен на уступки по рейнскому вопросу, в конечном итоге отказались фикцией, будучи дезавуированы и Вашингтоном, и Лондоном.

Половинчатый характер Версальского договора для обеспечения французской безопасности отмечали уже современники. Как выразился историк Ж. Бенвиль, он был «слишком жесток при всей своей мягкости и слишком мягок при всей своей жесткости»⁴². В то же время с точки зрения военного планирования он создавал серьезный задел. В ходе тяжелых обсуждений Клемансо смог внести в текст договора важную оговорку, которая давала Парижу возможность укрепить и продлить свой контроль над Рейнской областью: в случае угрозы безопасности территории Франции или перебоя в поступлении репарационных платежей французы могли возобновить или продлить оккупацию Рейнской области. Глава французского правительства добился изъятия из проекта договора пункта о 30-летнем сроке взимания репараций, а также настоял на том, что любое финансовое послабление Берлину должно получить единогласную поддержку держав-победительниц, что давало Франции право вето в репарационном вопросе. Таким образом, чем хуже платила бы Германия, тем дольше Франция оставалась бы на берегах Рейна.

Фердинанд Фош.

Источник: Dutch National Archives

Фош был наиболее активным критиком договоренностей, заключенных в Версале. По словам его биографа, «он всегда действовал энергично, будь то на поле боя или за столом переговоров»⁴³. Именно такой человек понадобился политическому руководству Антанты в один из наиболее сложных моментов войны – в марте 1918 г., когда германские армии угрожали прорвать фронт союзников севернее Парижа. Состоявшееся тогда назначение Фоша главнокомандующим союзными войсками способствовало преодолению кризиса ⁴⁴, и хотя решения маршала (это звание он получил в августе 1918 г.) часто подвергали критике, даже его недруги признавали: «Вы можете не соглашаться с ним, но вы не можете не восхищаться им. Воля, упорство – у него есть все качества лидера»⁴⁵. После войны он занял пост главы межсоюзнического Военного комитета в Версале и всю свою энергию приложил к тому, чтобы навсегда ликвидировать угрозу безопасности Франции со стороны Германии.

Взгляды Фоша на международные отношения основывались на нескольких основных постулатах. Во-первых, маршал мало верил в жизнеспособность дипломатии per se как инструмента обеспечения национальной безопасности. Франция, прежде всего, должна опираться на собственное могущество и на баланс сил. В том случае, если ее мощь уступает ресурсам потенциального противника, она может вступать в союзные отношения с государствами, имеющими схожие интересы. При этом подразумевались классические военно-политические альянсы в духе XVIII–XIX вв. Идеи нового мирового порядка и новой дипломатии, провозглашенные Вильсоном, Фош считал надуманными. При этом он полагал, и это являлось второй основой его мировоззрения, что вооруженная сила и стратегическое превосходство играют роль важнейшего инструмента в арсенале великой державы, действующей на международной арене: она не должна находиться в критической зависимости от какой-либо страны, даже союзной. В-третьих, маршал больше, чем кто-либо из политиков, не доверял немцам. Он считал, что сама природа германского государства представляла собой угрозу. Прусский милитаризм он рассматривал как основу германского мировоззрения, без ослабления и искоренения которой долговременное мирное сосуществование с Веймарской республикой невозможно⁴⁶.

Эти идеи, в той или иной степени, разделяла большая часть командования вооруженных сил. Генералы, безусловно, предпочитали бы увидеть более жесткие условия, навязанные Германии. Вместе с тем передача Франции контроля над Рейнской областью с перспективой его расширения и продления являлась большим преимуществом и позволяла строить планы на будущее. Сам Фош не мог не отдавать себе в этом отчета. Его упорная борьба против мира, подписанного в Версале, объяснялась, вероятно, не только принципиальным несогласием с самими условиями договора. Парижские переговоры Клемансо вел в своем традиционном стиле – авторитарно, советуясь лишь с самым узким кругом ближайших советников. Маршал был фактически отстранен от участия в них, что не могло не вызвать его неудовольствия и создавало для него дополнительные стимулы подвергать жесткой критике достигнутые договоренности. Так или иначе, после 1919 г. он в своей деятельности на высших командных постах никогда не ставил под сомнение статьи Версальского мирного договора, отталкиваясь от них как от отправной точки.

Идея «рейнского щита» давала ответ на основной вопрос французского военного планирования после 1918 г. Первая мировая война продемонстрировала, как в условиях индустриального общества выглядит тотальный вооруженный конфликт между великими державами. Победа в нем, как показал опыт самой Франции, требует концентрации всей экономической мощи страны и мобилизации всех доступных человеческих ресурсов. Великобритания могла разворачивать свою военную экономику под прикрытием «рва с морской водой» и военно-морского флота. Соединенные Штаты имели уникальное преимущество, располагаясь на другом континенте, на большом отдалении от гипотетических театров военных действий (ТВД). Франция же непосредственно соседствовала с территорией своего основного вероятного противника. Более того, вблизи границы находилась большая часть французского экономического потенциала.

На территории между бассейном Сены и восточными рубежами страны располагалось три четверти ее угледобычи и текстильного производства, 90 % мощностей сталелитейной промышленности и добычи железной руды, 70 % нефтепереработки и производства сульфата аммония⁴⁷. В случае вторжения немцев на территорию Франции, этот район со всей его промышленностью становился полем сражения. Лишившись бесценных ресурсов, страна теряла шансы победить в войне на истощение. «Если бы северо-восточная Франция оказалась разрушена или оккупирована, то игра была бы проиграна»⁴⁸, – отмечает канадский историк Р. Янг. По опыту 1914–1918 гг. командование французской армии ожидало, что будущая война против Германии также приобретет затяжной окопный характер. Но при этом главной угрозой для страны на начальном этапе боевых действий считалось «внезапное нападение» (attaque brusquée). Немцы могли повторить опыт 1914 г. и попытаться сокрушить французов одним мощным наступлением, чтобы избежать гибельной для себя войны на истощение. Именно этот удар, даже не достигнув основных политических центров страны, мог лишить Францию ядра ее военной экономики⁴⁹.

Здесь рождался ключевой для французского военного планирования межвоенных лет императив «неприкосновенности территории». Генерал Э. Бюа, начальник Генерального штаба французской армии в 1920–1923 гг., писал в дневнике 15 апреля 1919 г.: «Если мы не хотим снова воевать на своей территории, нам необходим не только щит на левом берегу Рейна, но и абсолютно надежные договоренности с Бельгией, с одной стороны, и со Швейцарией, с другой стороны… Чем дальше на территорию противника мы сможем перенести театр военных действий, тем меньше нам придется укреплять нашу собственную границу» ⁵⁰. Оборона по линии Рейна решала и другую важную задачу – позволяла экономить живую силу, которой Франция после потерь 1914–1918 гг. особенно дорожила. «Авангард» на Рейне мог действовать и наступательно в том случае, если бы возникла необходимость силой заставить Германию выполнять условия мирного договора.

Его наличие наполняло конкретным военным смыслом «тыловые союзы», которые Париж начал заключать с восточными соседями Германии после 1919 г. Предполагалось, что они возьмут на себя ту же роль, которую до 1918 г. играл альянс с Российской империей, а кроме того обеспечат политическую основу французского доминирования в Восточной Европе. Отсюда вытекала необходимость установления тесных отношений с Польшей и оказания ей помощи в войне против Советской России, а также выстраивание тесных отношений с другими государствами региона, в первую очередь с Чехословакией, Румынией и Королевством сербов, хорватов и словенцев, в 1920 г. создавших военно-политический союз, т. н. Малую Антанту⁵¹. 19 февраля 1921 г. в Париже был подписан франко-польский союзный договор, предполагавший координацию действий двух стран на международной арене, а также, согласно отдельно заключенной военной конвенции, взаимную помощь в случае конфликта с Германией или Советской Россией⁵². Франко-чехословацкий договор о дружбе и союзе, заключенный в 1924 г., не был дополнен военной конвенцией, однако чехословацкая армия, с 1919 г. находившаяся под командованием французских генералов⁵³, рассматривалась как потенциально союзная. В случае конфликта с Германией выдвижение с Рейнского плацдарма давало французским войскам возможность взаимодействовать с польскими и чехословацкими силами.

Принцип «неприкосновенности территории», таким образом, отнюдь не диктовал чисто оборонительный характер военного планирования. Напротив, как отмечают французские историки Ж. Дуаз и М. Вайс, «стратегический выбор непосредственно после войны был в пользу молниеносной атаки против Германии в самом начале боевых действий, чтобы избежать затяжной войны, которая могла приобрести ход, благоприятный для Германии, благодаря превосходству ее военного потенциала»⁵⁴. А. Мажино, военный министр в 1922–1924, 1929 и 1931–1932 гг., будучи безусловным сторонником идеи «неприкосновенности территории», считал, что «армия должна быть способна с самого начала боевых действий идти вперед, занимать отдельные стратегические позиции, которые необходимы для концентрации германских сил, при необходимости брать в залог ресурсы, которые, находясь в нашем распоряжении, делали весьма затруднительной, может быть, даже невозможной подготовку промышленности противника к войне»⁵⁵.

Аналогичные мысли развивались во французской военной периодике начала 1920-х гг. Генерал В. д’Юрбаль писал о вероятности новой войны, в которой против Франции выступит Германия, объединившаяся с Австрией и опиравшаяся на поддержку России. В подобной ситуации французская армия должна развернуть решительное наступление в направлении Берлина и Мюнхена. Генерал утверждал, что оборонительная стратегия сыграет на руку немцам и поставит под сомнение шансы Франции на победу. Офицер под псевдонимом «Люциус» в серии статей доказывал преимущества атаки перед обороной. По его мнению, несмотря на все уроки Первой мировой войны, непреложной оставалась та истина, что лишь активное наступление позволяет верховному командованию навязать противнику свою волю и в конечном итоге добиться успеха.⁵⁶

Рейнский плацдарм рассматривался в Париже как основная точка приложения колоссальной военной мощи. В 1920 г. после проведения демобилизации французская армия насчитывала 872 000 человек⁵⁷ и оставалась на тот момент самой большой кадровой армией мира, полностью доминируя над сокращенным до 100 000 человек и разоруженным германским Рейхсвером. По уровню технической оснащенности она также занимала первое место. В 1919 г. Франция имела около 13 000 артиллерийских орудий, 2600 танков, из которых 100 были тяжелыми, и лучшую в мире авиацию⁵⁸. Ее авангардом была Рейнская армия, дислоцированная на территории Германии. Сразу после окончания войны она насчитывала 200 000 человек⁵⁹ и подлежала демобилизации лишь в последнюю очередь. Этим войскам предназначалась роль дамоклового меча, подвешенного над Германией на случай ее отказа от принятия условий мирного договора. В 1920 г. численность французского контингента на берегах Рейна составляла 95 000 человек⁶⁰ – шесть дивизий постоянной готовности, и еще столько же выделялись в резерв⁶¹. По замыслу французского командования, эта сила представляла собой самостоятельное оперативное соединение, которое без значительных подкреплений, используя заранее занятые плацдармы на восточном берегу Рейна, могло проводить любые операции на территории Германии.

Уже первый послевоенный план стратегического развертывания (план «Т») ставил перед Рейнской армией наступательные задачи на территории Германии, прежде всего – в Рурской области. Пришедший ему на смену в 1921 г. план «П» предполагал, в случае обострения международной обстановки, выдвижение франко-бельгийских войск с рейнского плацдарма вглубь Рурского бассейна и долины Майны с целью срыва германской мобилизации и захвата важнейшего промышленного района страны. В случае дальнейшего развития конфликта, в действия вводились следующие этапы плана, которые прописывались лишь в самых общих чертах: мобилизация в две волны 84 французских дивизий с привлечением 20 бельгийских, вторжение на территорию центральной Германии в координации с польскими и чехословацкими войсками с целью рассечения страны на северную и южную части⁶². Эта же идея лежала в основе действовавшего в 1924–1926 гг. плана «А», в котором более детально прописывалась процедура мобилизации и выдвижения дополнительных воинских контингентов на линию Рейна. «Наступательная концепция, – гласил план «А», – [является – авт.] единственной дающей возможность компенсировать те неизбежные недостатки, которые вытекают из низкой численности нашего населения и слабости нашей промышленности»⁶³.

На протяжении 1920-х гг. контроль над Рейнской областью являлся краеугольным камнем всего французского военного строительства. Генерал Бюа был уверен в том, что война не начнется, по крайней мере, до тех пор, пока сохраняется французское и бельгийское присутствие на берегах Рейна⁶⁴. Маршал Ф. Петэн, главнокомандующий сухопутными войсками, комментируя в 1928 г. стратегическое положение Франции на Рейне, отмечал с несвойственным ему оптимизмом: «Не будем мрачно смотреть в будущее и, после стольких жертв, скажем о нашей законной надежде на честный и долгий мир»⁶⁵. Оккупация Рейнской области носила временный характер, однако прописанный в мирном договоре режим ее эвакуации (по зонам с севера на юг, заканчивая очищением района Майнца в 1935 г.) до конца оставлял перед французами открытым путь в сердце Германии. Кроме того, Франция, при наличии политической воли, сохраняла легальную возможность воспользоваться периодическими нарушениями Веймарской республикой взятых на себя обязательств и продлить пребывание своих войск на берегах Рейна.

Солдаты французских оккупационных войск на берегу Рейна у Кобленца, 1929 г.

Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 102-08810 / CC-BY-SA 3.0

«Рейнский щит» позволил Франции почувствовать себя в безопасности. Благодаря ему, прилагая минимальные усилия, Париж мог принуждать Берлин к выполнению мирного договора и купировать возможную военную угрозу с его стороны. В первой половине 1920-х гг. французские войска трижды переходили Рейн, чтобы навязать немцам свою волю: в апреле 1920 г, в марте 1921 г. и в январе 1923 г. Во всех случаях военное вмешательство достигало своей цели. Рурская операция 1923–1924 гг., в конечном итоге завершившаяся для Франции бесславно, с чисто военной точки зрения являлась успехом. Именно тогда в военной среде стали раздаваться голоса тех, кто предлагал вернуться к предложениям Фоша 1919 г. и, воспользовавшись бедственным положением Германии, навсегда де-юре обособить от нее Рейнскую область⁶⁶. Однако, эти призывы в итоге не нашли отклика у политиков.

В январе 1923 г. в кругу высших военных Петэн констатировал: «Каждый знает, что у Франции нет империалистических целей. С тех пор, как она вернула Эльзас и Лотарингию, ее национальные устремления удовлетворены. С экономической точки зрения Франция, при помощи своих колоний, может почти полностью снабжать себя сама. Она, таким образом, хочет лишь одного – жить в мире. Если ей снова придется взять в руки оружие, у нее не будет иной цели, кроме как обеспечить безопасность и добиться от противника возмещения причиненного ущерба. Таковы военные цели Франции. Их знают все французы, и правительство страны, в которой сформировалось подобное общественное мнение, не может иметь перед собой других»⁶⁷. Маршал во многом выдавал желаемое за действительное. К моменту завершения мировой войны цели Франции были куда более амбициозными, чем просто зафиксировать статус-кво с поправкой на отторжение от Германии Эльзаса и Лотарингии. Однако Версальский договор не оставлял альтернатив – Парижу приходилось довольствоваться тем, что смог выторговать Клемансо. Обеспечение безопасности находилось во главе угла, но страна, помимо этого, хотела снять с себя политическое, экономическое и психологическое бремя поддержания огромной военной машины, оставшейся со времен мировой войны.

В 1922 г. в ответ на предложение военного министра Мажино увеличить финансирование вооруженных сил министр финансов Ш. Ластейри заявил: «Есть ли на самом деле абсолютная необходимость в столь значительных расходах на вооружения? Мы держим левый берег Рейна, мы держим переходы через реку. В настоящий момент мы защищены от угрозы. Нельзя ли предположить, что, пока мы находимся на Рейне, опасность не столь неотвратима, чтобы мы не могли, по хорошо известному выражению, “дать Франции немного вздохнуть”?»⁶⁸. Страна действительно несла значительную военную нагрузку. Непосредственно после мировой войны французские военные контингенты размещались на трех континентах. В Европе они сдерживали германскую угрозу на Рейне, в Силезии, Шлезвиге и Мемеле; помогали строительству польской и чехословацкой армий; осуществляли интервенцию в Советской России. В Азии – наводили порядок на Ближнем Востоке, следили за Константинополем, контролировали Индокитай. В Африке они охраняли огромную французскую колониальную империю. В армии и стране усиливалось недовольство затягивавшейся демобилизацией.

«Дать Франции немного вздохнуть», в первую очередь, означало сворачивание этих обременительных обязательств, пропорциональное сокращение численности действующей армии и уменьшение срока военной службы по призыву. С 1913 г. он составлял три года, и в преддверии войны позволил нарастить численность действующей армии: к 1914 г. на 10 000 жителей во Франции приходилось 56 призывника против 41 в Германии⁶⁹. Однако уже на завершающем этапе войны было понятно, что пережившая огромное перенапряжение, понесшая большие потери страна будет ждать сокращения трехлетнего срока и выдаст соответствующие мандаты своим представителям в парламенте. «Что прежде терпелось перед лицом неотвратимой опасности, с тем плохо мирятся сейчас, после одержанной победы, не говоря уже о том, что в силу естественной реакции против недавнего еще злоупотребления оружием все, что имеет хоть какое-нибудь отношение к сражениям, отталкивает от себя народные массы» ⁷⁰, – писал де Голль.

Военный советник Клемансо генерал Мордак вспоминал, как сразу после завершения боевых действий в 1918 г. председатель Совета министров говорил о том, что сокращение срока воинской службы с трех лет до года – лишь вопрос времени⁷¹. «Сокращение срока активной службы, – писал генерал М.-Э. Дебене, начальник Генерального штаба армии в 1923–1930 гг., – является прямым следствием победы. После столь тяжелого и продолжительного испытания решающий успех заставляет облегчить ношу народа, который столь великодушно пошел на неслыханные жертвы ради правого дела»⁷². С 1920 г. проекты военной реформы обсуждались одновременно в правительстве, парламенте и на заседаниях Высшего военного совета, главного органа управления сухопутными силами, в состав которого входили высшие офицеры.

Среди министров имелся почти полный консенсус. Разногласие возникло лишь в 1920 г., когда военный министр А. Лефевр выступил против сокращения срока службы по призыву до 18 месяцев и предложил уменьшить его лишь до двух лет. Однако он оказался в полном одиночестве. Председатель правительства А. Мильеран призывал «не напрягать нервы до предела и делать все для того, чтобы снять нагрузку, если не доказано, что ее необходимо сохранить»⁷³. В том же духе высказывался депутат генерал Э. де Кастельно: «Я не готов тридцать лет носить на своих плечах тяжелый груз, который поможет мне избежать опасности через пятьдесят лет. Я просто попрошу о передышке, если таковая вообще возможна» ⁷⁴. Депутат Ж. Фабри, один из главных спикеров нижней палаты по военным вопросам, заметил, что полуторагодовой срок военной службы позволит французской армии купировать любую угрозу, которая в тот момент могла исходить от Германии⁷⁵.

Высшие офицеры по долгу службы не могли с оптимизмом относиться к сокращению срока службы по призыву, но были вынуждены подчиняться воле политиков и учитывать настроения общественности. При этом они оговаривали, что количества солдат (профессионалов и набранных по призыву) должно хватать для укомплектования такого количества дивизий, которое было необходимо для «обеспечения дипломатических обязательств и внешней политики» Франции. У военных и политиков, таким образом, имелись разные точки отсчета: если первые ставили во главу угла конкретные внешнеполитические задачи, для реализации которых требовалась вооруженная сила, то вторые были готовы подверстать численность действующей армии под достижение политической цели сокращения срока военной службы. В 1920 г. Высший военный совет решил, что французская армия мирного времени должна составлять не менее 41 дивизии, однако правительство настояло на цифре в 32 дивизии⁷⁶.

Генералы были готовы пойти на снижение срока службы по призыву до полутора лет, однако считали, что оно несет с собой риски и дальше сокращать его нельзя. Высший военный совет особо указывал на то, что «срок службы длительностью в 18 месяцев является той планкой, при понижении которой национальная безопасность окажется под угрозой»⁷⁷. Кроме того, в Генштабе настаивали на увеличении числа профессиональных военнослужащих до 100 000 человек. «Профессионализация» вооруженных сил являлась одним из вариантов их развития после окончания войны. Генерал Бюа уже в конце декабря 1918 г. писал в своем дневнике, что служба в армии мирного времени «обязательно будет краткосрочной», а значение и количество профессиональных военных серьезно вырастет⁷⁸. Подобная конфигурация могла вписаться во французскую стратегию: профессиональные мобильные контингенты брали бы на себя ответственность за поддержания порядка в колониях и находились «на острие удара» в Рейнской области.

Однако идея «профессионализации» вооруженных сил не только противоречила философии «вооруженной нации», унаследованной Третьей республикой от эпохи Революции конца XVIII в. и ставшей важной частью ее политической культуры. Она вступала в конфликт с опытом Первой мировой войны, которая велась «большими батальонами» – массовыми армиями. Кроме того, на реализацию подобного замысла у французского правительства не было денег: «низкая оплата, альтернативные экономические возможности и неясность в вопросе пенсионного обеспечения препятствовали набору нужного числа профессионалов»⁷⁹. После 1918 г. во Франции наблюдалось падение престижа службы в вооруженных силах. Резко сократился набор в высшую военную школу в Сен-Сире, считавшуюся кузницей французской армейской элиты: «несмотря на послабления при поступлении, выпуски в Сен-Сире были малочисленными… В 1928 г. офицерский корпус насчитывал 25 % выпускников Сен-Сира против 40 % в 1913 г.»⁸⁰. Ряды армии массово покидали квалифицированные офицеры-артиллеристы, находившие высокооплачиваемую работу в частных фирмах⁸¹.

Военные не могли идти против политиков, которые опирались на поддержку общественного мнения. В декабре 1920 г. при обсуждении проекта военной реформы на Высшем военном совете под председательством президента Республики маршал Фош заявил, что при полуторагодовом сроке службы по призыву Франция столкнется с трудностями в части силового принуждения Германии к выполнению мирного договора, однако, в конечном итоге, поддержал предложение правительства⁸². По утверждению Петэна, невозможность полностью опереться на наемные кадры не являлась основанием для отказа от реформы⁸³. Принятый в 1923 г. закон сокращал срок службы по призыву до полутора лет. При этом логика военной реформы предполагала и дальнейшее уменьшение срока службы до одного года, о чем в тексте документа имелась специальная оговорка. В то же время Франция не могла себе позволить столь резких сокращений. Уже летом 1924 г. на завершающем этапе Рурской операции для обеспечения оккупации германской территории привлекалось 75 % доступных пехотных полков французской армии⁸⁴. Одновременно шли военные кампании в Северной Африке (Рифская война) и в Сирии (против восставших друзов), для ведения которых привлекались войска из Рейнской области. Лишь во второй половине 1920-х гг. дальнейшее обсуждение военной реформы перешло в практическую плоскость.

Результатом попыток принять во внимание общественный запрос на дальнейшее сокращение срока службы по призыву до одного года с одновременно сохранявшейся необходимостью вести колониальные войны и оккупировать часть германской территории, а также с учетом финансовых трудностей правительства был комплекс законов 1927–1928 гг. Их реализация привела к полной реорганизации вооруженных сил, вышедших из Первой мировой войны. Французская армия уменьшалась до пяти кавалерийских и 25 пехотных дивизий, из которых пять предназначались для действий в колониях и имели высокую степень автономии, формируя фактически отдельную армию. 20 дивизий, составлявших армию метрополии, соответствовали 20 военным регионам, в которых они располагались. С учетом профессиональных солдат (106 000) и солдат, призванных на год и отслуживших полгода, пройдя базовое обучение (120 000), для их комплектации имелось 226 000 человек с военной подготовкой. В случае военной угрозы этот контингент должен был обеспечить прикрытие границы и укомплектовать тыловые учебные центры и штабы, проведя мобилизацию двух дополнительных дивизий в каждом военном регионе⁸⁵.

Мари-Эжен Дебене.

Источник: Bibliothèque nationale de France

Начальник Генштаба сухопутных сил Дебене, являвшийся одним из разработчиков реформы 1927–1928 гг., писал: «Армия метрополии, французская территориальная армия, организованная в соответствии с законами 1927–1928 гг., полностью ориентирована на максимально возможную реализацию идеи вооруженной нации»⁸⁶. Действительно, реформированная армия мирного времени не являлась боеготовой вооруженной силой, а представляла собой лишь «костяк для проведения мобилизации и формирования армии военного времени»⁸⁷. В каждом ее полку было лишь два батальона вместо трех, в каждой дивизии – два полка вместо четырех, положенных по штатам времен Первой мировой войны. Реформа предполагала уход от корпусной системы, что затрудняло отработку слаженности действий крупных соединений на маневрах. Профессиональные солдаты занимались не столько собственной боевой подготовкой, сколько обучением новобранцев. В результате обесценивалось их основное преимущество как потенциального фундамента новой армии.

После реформы 1927–1928 гг. призывник, отслужив год, а в реальности 10 месяцев с учетом организационных и логистических факторов, переходил в резерв, в котором оставался на протяжении 19 лет. Предполагалось, что для поддержания боевых навыков он будет регулярно проходить военные сборы в том полку, где отбывал срочную службу. Частота сборов соответствовала трем возрастным группам резерва. Расчет делался на то, что, таким образом, между солдатами сформируется та слаженность, позволяющая им эффективно действовать в бою, которая до 1923 г. возникала в казармах в ходе трехлетней службы. Вот как эта задача объяснялась в документах Генштаба: «Люди, которые будут вместе сражаться на войне, должны иметь предварительную возможность познакомиться друг с другом в мирное время. Они должны уже знать своих командиров, а командиры – их»⁸⁸. На практике добиться этого не удавалось ввиду отсутствия централизованной системы организации боевой подготовки резервистов: к сборам привлекались запасники разных возрастов, которые могли сами выбирать время их прохождения; сохранялись многочисленные отсрочки и освобождения.

В результате мобилизация проходила по следующему сценарию. Действующий полк разворачивался в три полка военного времени. При этом относительно боеспособным был лишь первый, состоявший преимущественно из военнослужащих-«срочников» и недавно отслуживших солдат запаса. В двух других пропорционально увеличивалась доля резервистов старших возрастов (до 75 %)⁸⁹. Реализация подобного «утраивающего механизма» имела несколько важных последствий. Во-первых, мобилизация проходила «поэшелонно», во-вторых, она значительно затягивалась по времени, в-третьих сопровождалась формированием неравноценных войсковых соединений, в которых костяк подготовленных резервистов серьезно размывался. Эти особенности оказывали влияние на военную доктрину, которая, приспосабливаясь к новой структуре вооруженных сил, упрощалась. Армия, укомплектованная в основном резервистами, должна была руководствоваться «катехизисом» четких и понятных инструкций. Кроме того, в силу того же кадрового и организационного перекоса, в ней отсутствовал механизм внедрения тактических и технических инноваций⁹⁰.

Складывалась парадоксальная ситуация: французская армия в своей части, готовой к непосредственному ведению боевых действий, лишь вдвое превосходила по численности ограниченный Версальскими статьями Рейхсвер при гораздо более высокой выучке и организации германских вооруженных сил. С точки зрения стратегии реформы 1927–1928 гг. создали ситуацию, при которой Франция оказалась неспособна проводить наступательные операции без объявления всеобщей мобилизации. По точному замечанию Ж. Дуаза и М. Вайса, «миф больших батальонов в сочетании с законом об однолетней службе породил того монстра, которым была французская армия 1930-х гг.»⁹¹.

Некоторые военные считали, что подобная реальность соответствовала задачам, стоявшим перед вооруженными силами. Генерал М. Вейган в 1939 г. вспоминал: «Наши военные законы 1927–1928 гг…создали армию, которая вполне отвечала реалиям Европы, подчинявшейся положениям Версальского договора. Германия была практически разоружена, Рейнская зона оккупировалась союзными войсками в течение 15 лет и демилитаризировалась на неопределенный срок»⁹². Другой генерал писал в 1920 г., что французская армия «может быть лишь армией национальной обороны»: «Она не может быть ни инструментом завоевания, ни постоянной угрозой соседям»⁹³. В законе 1927 г. было прямо сказано: «Военная организация страны имеет своей главной целью обеспечение неприкосновенности национальной территории»⁹⁴. Наступательная конфигурация французского развертывания в Рейнской области явно не соответствовала новому видению развития вооруженных сил.

Принятый в 1926 г. и действовавший до 1929 гг. «план А bis» являлся первым послевоенным оборонительным планом стратегического развертывания французской армии. В случае конфликта с Германией оккупационные войска должны были занять оборону и держать ее до окончания мобилизации в тылу⁹⁵. При этом линия концентрации французских войск смещалась на 65 км западнее, чем предусматривалось по «плану П», приближаясь к границе Франции. Пришедший ему на смену в 1929 г. «план Б», разрабатывавшийся одновременно с принятием военной реформы, окончательно ставил перед войсками на Рейне оборонительные задачи. В случае начала войны им предстояло выигрывать время, ведя арьергардные сражения и отступая на заранее обозначенные рубежи⁹⁶. В 1935 г. Петэн признавал, что концепция национальной обороны, выросшая из реформ 1927–1928 гг., «полностью основывалась на допущении, что наш возможный противник не способен в короткий срок выставить мощную армию, и на расчете на то, что при его приближении мы найдем время для подготовки»⁹⁷.

Столь глубокая трансформация всей военной машины никем заранее не предусматривалась. Вопрос о том, что будет представлять собой французская армия мирного времени, долгое время оставался открытым. При том, что принцип «неприкосновенности территории» оставался ключевым пунктом военного планирования, это не предполагало перехода к чисто оборонительной доктрине. Рубеж Рейна рассматривался не только как непреодолимая преграда, но и как база для активных наступательных действий. Реформа 1927–1928 гг., на годы вперед лишившая Францию инструмента оперативного проецирования военной силы за пределы своих границ, вызревала постепенно, и важнейшим фактором здесь являлось доминирующее среди политиков и общественного мнения представление о том, что страна, защищенная «щитом на Рейне», находится в относительной безопасности от внешней угрозы. Именно эта идея способствовала смещению приоритетов и позволила подчинить задачи национальной обороны внутриполитическим факторам. Фабри в ходе предварительного обсуждения закона 1923 г. открыто признавал: «Свои построения я делаю, отталкиваясь от факта сохранения оккупационного режима [в Рейнской области – авт.], который установлен на 15 лет. Я не смотрю дальше» ⁹⁸.

Парламентарии выступали выразителями широкого общественного консенсуса. Его влияние на себе ощущали уже члены так называемой небесно-голубой палаты, сформированной по итогам выборов 1919 г. и получившей свое неофициальное название из-за большого числа бывших военных, занявших депутатские кресла⁹⁹. Народные избранники, по словам Ф. Гельтона, оказались в двусмысленном положении: «Будучи кандидатами в депутаты, они в большинстве своем активно апеллировали к официальной жесткой линии в отношении Германии. В то же время в стенах Палаты и на публичных собраниях они поддерживали более активную демобилизацию и сокращение срока службы по призыву»¹⁰⁰.

Это противоречие постоянно углублялось. Рурский кризис 1923 г., вызванный попыткой силой заставить немцев платить по репарационным счетам, символизировал окончание периода массовой патриотической мобилизации, вдохновленной идеями закрепления результатов выстраданной победы в мировой войне. К 1924 г., отмечает французский исследователь Н. Русёлье, «война виделась скорее источником бедствий, чем каналом политической мобилизации»¹⁰¹. Ожидания от силовой операции против Германии не оправдались, действия французского правительства пагубно сказались на состоянии национальной экономики. На этом фоне социальные настроения начали быстро меняться. Проявилась «изнанка» воинственного патриотизма – колоссальная усталость широких слоев населения от войны, военной риторики и, вообще, силовой политики как таковой. Французов, – отмечал младший современник событий, философ и социолог Р. Арон, – «не покидало воспоминание об ужасах войны. По правде говоря, даже правители не верили, что кто-либо… сможет хладнокровно взять на себя ответственность за новую бойню. Допустить, что война фатально неизбежна, значит, говорили тогда, содействовать тому, чтобы она и в самом деле стала таковой»¹⁰².

Антивоенные идеи объединили все французское общество. В авангарде пацифизма стояли объединения ветеранов войны, людей, прошедших окопы и не желавших снова в них возвращаться. К концу 1920-х гг. в рядах ветеранских организаций состояло около 3 млн. человек, а сами ветераны в отсутствии права голоса у женщин составляли до половины французского электората¹⁰³. Их программа представляла собой сложное сочетание патриотизма и антимилитаризма, но пацифизм в ней явно преобладал. Ежегодно в день окончания войны 11 ноября сценами для его демонстрации становились национальный мемориал в Дуомоне, сооруженный в память о погибших в Верденском сражении, и 36 000 мест памяти павших, которые появились в самых отдаленных городах и деревнях. Еще одним столпом массового пацифизма являлись женские организации. Около 600 000 французских женщин остались вдовами войны, многие потеряли отцов, братьев, сыновей. Именно они стали голосом «страны единственных сыновей»¹⁰⁴, для которой потеря каждого человека на фронте являлась частью большой национальной трагедии. В 1921 г. была основана Лига женщин против войны, установившая тесные связи с пацифистскими группами внутри международного женского движения ¹⁰⁵.

Мемориал в Дуомоне, современное состояние.

Источник: Paul Arps / Wikimedia Commons

С пацифистских позиций выступали многочисленные крестьянские ассоциации, обладавшие серьезным весом в стране, где половина населения до сих пор проживала в сельской местности и откуда на фронт ушли миллионы призывников. Около половины преподавателей школ и лицеев, отправившихся на войну, погибли, что во многом обусловило яркую антивоенную позицию влиятельного профсоюза учителей. Пацифистские идеи активно внедрялись в школьное образование. В их основе лежала концепция «патриотического пацифизма». Антивоенные идеи должны были вытеснить традиционный для Франции республиканский милитаризм и лечь в основу новой политической культуры страны. Шло «моральное разоружение» французского общества¹⁰⁶. Маршал Петэн открыто обличал «антипатриотическое влияние» преподавателей на умы молодежи ¹⁰⁷. Против войны резко выступало мощное рабочее движение во главе с социалистической (СФИО¹⁰⁸) и коммунистической (ФКП) партиями. Франция не хотела больше воевать.

Р. Арон так описывает настроения своего поколения, вошедшего в активную жизнь в 1920-е гг.: «Какая еще война была такой длительной, жестокой и бесплодной, как война 1914–1918 годов? Страсти, придавшие ей легитимность, были чужды и порой почти непонятны двадцатилетним юношам в 1925 году. Большинство из нас пережило эту войну издалека, не страдая от нее. Те же, кто воевал сам или осиротел в этой войне, ненавидели ее тем сильнее, что считали выгоды победы несоизмеримыми с принесенными жертвами. Возмущение выливалось в антимилитаризм. Этот антимилитаризм содействовал в известном смысле деморализации армии»¹⁰⁹.

Эту же мысль выражал де Голль. «В духе нашего времени, – писал он, – есть, кажется, все для того, чтобы терзать совесть профессионалов [военных – авт.]. Повсюду распространяются некие мистические настроения: войну не только проклинают, ее склонны считать устаревшей, и всем хочется чтобы так было на самом деле. О битвах не хотят вспоминать ничего, кроме крови, слез и могил, забывая о величии, которым народу утешаются в своей скорби. Никому нет дела до Истории, черты которой иные искажают для того, чтобы вычеркнуть из нее войну. На военное сословие нападают в самой его сердцевине»¹¹⁰. В подобной атмосфере те силы, которые призвали бы страну к оружию ради защиты прав, полученных в Версале в 1919 г., рисковали полной политической маргинализацией. Именно с этим был связан мощный дрейф почти всех французских партий в сторону пацифизма.

В одной точке совпали два процесса: рост антивоенных настроений в обществе и осознание политиками невозможности обеспечить безопасность страны силовыми методами. Знаковым событием здесь стал Рурский кризис, который весной 1924 г. привел к власти левоцентристскую коалицию «Картеля левых» и в то же время показал, что Франции необходима новая германская политика. В декларации своего правительства, представленной парламенту 17 июня, новый председатель Совета министров Э. Эррио объявил о пересмотре курса в отношении Веймарской республики: Франция больше не будет прибегать к силовому давлению и практике «взятия залогов»; ее требования ограничатся лишь репарационным вопросом, после его урегулирования Веймарская республика может быть принята в Лигу Наций; Лиге также предстоит сыграть основную роль в контроле над германскими вооружениями; свою внешнюю политику Париж собирается реализовывать через «международные институты информации, сотрудничества и арбитража»¹¹¹. Сформулированный Эррио лозунг его внешней политики – «арбитраж, безопасность, разоружение» («триада Эррио») – замышлялся как основа нового международного порядка, в рамках которого безопасность покоилась не на силе, а на общей приверженности идеалу мира.

От этих же идей во многом отталкивался А. Бриан, которому в 1925 г. в качестве министра иностранных дел выпало вести трудные переговоры с Германией и Великобританией по вопросу обеспечения европейской безопасности. Этот ветеран французской политики возглавлял правительство в разгар Первой мировой войны в 1915–1917 гг. и уже тогда задумывался о будущем европейской безопасности. В начале 1917 г. его кабинет договаривался с Великобританией и Россией о признании особых прав Франции на Рейнскую область¹¹². В тот момент Бриан выступал сторонником традиционной модели сдерживания и поддержания баланса сил. Он руководствовался ей и в 1921 г., когда вновь сформировал правительство. Тогда он без колебаний применил против Берлина силу и к удовольствию Фоша приказал занять ряд городов на правом берегу Рейна после того, как Германия отказалась принять решение союзников по режиму взимания репараций¹¹³.

Однако Бриан не зря пользовался репутацией одного из наиболее гибких политиков своего времени. Одни называли это беспринципностью, другие – даром предвидения. Так или иначе, долгая карьера французского министра знала не один резкий поворот, когда он полностью пересматривал те взгляды, которыми еще совсем недавно руководствовался. Как отмечал Л. Д. Троцкий, до революции 1917 г. живший во Франции и внимательно следившей за политической жизнь страны, «Бриан изучение вопроса заменял чутьем»¹¹⁴. Пережив в молодости увлечение социализмом, в зрелые годы он отошел от идеологических догм, став политиком, который интуитивно чувствовал реальность, улавливая скрытые течения общественной жизни и сообразуясь с ними. Именно об этом в своем характерном стиле говорил Клемансо, когда констатировал, что «преимущество [Бриана – авт.] состоит в том, что он не знает, что делает»¹¹⁵.

В начале 1920-х гг. Бриан полностью пересмотрел свои подходы к решению проблемы безопасности. Заняв в 1925 г. пост министра иностранных дел, он ясно понимал, что поле для дипломатического маневра, имевшееся у него в распоряжении, максимально сузилось. Союзники по Антанте отказались подтвердить гарантии безопасности, данные Франции на мирной конференции. Собственными силами для того, чтобы давать немцам постоянно «чувствовать твердую руку у себя на воротнике»¹¹⁶, Париж не располагал. Чтобы немцы в будущем вновь не стали врагами, с ними предстояло договориться. Объясняя смысл своего курса на примирение с Германией, французский министр открыто признавал: «Моя политика – это наша рождаемость»¹¹⁷. При этом, он осознавал, что в середине 1920-х гг. никакой другой курс не нашел бы поддержки общественного мнения. «Стихийный пацифизм выживших в войне подпитывался той надеждой, которую воплощала фигура Бриана»¹¹⁸, – отмечает французский историк Ж.-Л. Кремьё-Брийяк.

Аристид Бриан.

Источник: Wikimedia Commons

Конференция в Локарно, проходившая 5-16 октября 1925 г., явилась формальной фиксацией неудачи той политики в сфере безопасности, которую Франция проводила с 1920 г. Подписанный там Рейнский гарантийный пакт закреплял послевоенную конфигурацию западной границы Германии и демилитаризованный статус Рейнской зоны. Париж и Берлин обязывались отказаться от взаимного применения силы. Гарантами их соглашения стали Великобритания, Италия и Бельгия. Вскоре после подписания Локарнских соглашений Германия вошла в Лигу Наций и де-юре превратилась в одного из участников послевоенного мирового порядка, вернув себе ранг великой державы. «Просто представьте себе, – отмечал Бриан в интервью газете «Тан», – что Рейнский пакт – это добровольное, договорное согласие [Германии – авт.] с Версальским договором; что соглашением, которое Германия сама инициировала, она свободно признает территориальный статус-кво и провозглашает неприкосновенность франко-германо-бельгийской границы в том виде, в каком она была зафиксирована 28 июня 1919 г. Это, наконец, мир. Это наша безопасность, обеспеченная лучше, чем когда-либо раньше» ¹¹⁹.

Локарнские соглашения получили высокую оценку во всем мире и, прежде всего, во Франции. Заслуги Бриана были оценены: в 1926 г. совместно с министром иностранных дел Великобритании Остином Чемберленом он получил Нобелевскую премию мира. Однако новую надежду на мир Париж купил ценой отказа от линии на сдерживание германской мощи. Союзные договоры с Польшей и Чехословакией получили новое оформление: теперь любая взаимная помощь опосредовалась арбитражем Лиги Наций. Соответственно резко падало значение военного инструментария во французской внешней политике. Э. Даладье, тогда депутат парламента, в 1927 г. увязывал разворачивавшуюся во Франции военную реформу с новой международной обстановкой. «[Мы разрабатываем – авт.] строго оборонительную организацию [вооруженных сил – авт.] под эгидой арбитражного договора, первая статья которого провозглашает, что Франция никому не объявит войну, что она настроена, и настроена решительно, сохранить свои границы в неприкосновенности, защитить свою территорию, воспрепятствовать тому, чтобы на нее снова пришла война»¹²⁰. Командование французских вооруженных сил занимало при этом осторожную позицию. Его представители указывали на то, что без военных гарантий подписываемые политические соглашения не имели реальной ценности.

Узнав о начале переговоров о Рейнском гарантийном пакте, Фош повторил, что единственным залогом европейской безопасности являются «Франция и ее союзники, стоящие на Рейне и имеющие превосходство в вооружениях»¹²¹. Особую озабоченность маршала вызывала судьба Рейнской области. В марте 1926 г. в записке, поданной в правительство, Фош отмечал: «И речи идти не может о том, чтобы покинуть берега Рейна до истечения 15-летнего срока, определенного [Версальским – авт.] договором; важно безотлагательно привести французские вооруженные силы в состояние обеспечить их защиту; без этой гарантии все – безопасность, внешнеполитические позиции, репарации – пойдет прахом после оставления линии Рейна»¹²². Тревогу внушало и сворачивание непосредственного контроля над разоружением Веймарской республики после вывода из Германии в феврале 1927 г. межсоюзнической военной контрольной комиссии.

Однако военным приходилось учитывать политические реалии. На фоне сближения между Парижем и Берлином говорить о продлении французского пребывания в Рейнской области не имело смысла. Локарнские соглашения во многих отношениях означали добровольный отказ Франции от тех преимуществ, которые ей давал Версальский договор. В январе 1926 г. союзники вывели войска из района Кёльна.

Очищение остальных оккупированных секторов было лишь вопросом времени. В подобной ситуации в 1926 г. французское правительство приняло принципиальное решение о возможности досрочной эвакуации Рейнской области в обмен на дальнейшую нормализацию франко-германских отношений и окончательное решение репарационного вопроса. Заключенное в 1929 г. в ходе Гаагской конференции соглашение предполагало вывод французских войск из районов Кобленца и Майнца до лета 1930 г.¹²³ Бриан считал, что в долгосрочной перспективе французская мощь не имела шансов уравновесить германскую, поэтому имело смысл заранее конвертировать те преимущества, от которых все равно пришлось бы отказаться, в более ценные активы. Все те механизмы сдерживания Германии, которые Клемансо заложил в текст Версальского договора, отправлялись на свалку истории: Франция признавала, что в реальности не могла ими воспользоваться. Возможностей легально применить силу в отношении Берлина у Парижа больше не было. Отныне у него «были связаны руки» ¹²⁴.

В то же время у бриановской политики имелось и другое измерение. Впервые в истории международных отношений пацифистские идеи и настроения начали оказывать столь мощное влияние на дипломатию великих держав¹²⁵. Осознание разрушительных последствий Первой мировой войны, начавшееся внутри европейских обществ, вышло на мировой уровень¹²⁶. И идея «триады Эррио», и локарнская политика Бриана выросли из этого корня. В Локарно не просто исправлялась старая модель мирного урегулирования, созданная в Версале. Речь шла о попытке построить на ее фундаменте новую систему коллективной безопасности – «многосторонней политики, основанной на взаимопомощи и господстве международного права»¹²⁷. Как считалось, эпоха старых военно-политических альянсов, опиравшихся на понятие национального интереса, показала свою порочность и ушла в прошлое. «14 пунктов» Вильсона, Лига Наций, «дух Локарно» и даже ленинский Декрет о мире – все это были проявления нового взгляда на мировую политику, в которой сила должна была уступить место диалогу и многосторонним соглашениям, секретная дипломатия – публичным дискуссиям на саммитах, узко понимаемый национальный интерес – представлению о равноправии всех народов мира и их единстве в стремлении к миру. Сама война, веками воспринимавшаяся в качестве нормального способа снятия межгосударственных противоречий, была поставлена вне закона пактом Бриана-Келлога 1928 г.

Модель коллективной безопасности предполагала отказ от силового сдерживания. «Отныне считалось, – отмечает Ж.-А. Суту, – что безопасность необходимо поддерживать вместе с потенциальным противником, включая его в единую международную систему, а не действуя против него посредством формирования двусторонних союзов, которые, в определенном смысле, заранее определяли, кто будет фигурировать в качестве потенциального противника»¹. Ту роль, которую раньше играли альянсы, подкрепленные военными конвенциями и автоматически приводимые в действие, теперь должны были взять на себя многочисленные взаимно пересекающиеся пакты о ненападении и взаимопомощи, заключенные при арбитражных гарантиях Лиги Наций¹²⁸¹²⁹.

Правовой департамент французского МИД в 1938 г. разъяснял, чем классический военно-политический союз отличается от пакта в духе коллективной безопасности: «Разница состоит в том, что, [заключая такой союз], мы не стремимся обеспечить мир с помощью общего усилия, направленного против агрессора. Государство, считая, что сохранение политического могущества другого государства представляет для него жизненный интерес, берет на себя обязательство защищать его в случае нападения, и по той же причине получает аналогичное обязательство в свой адрес»¹³⁰. «Коллекционирование пактов»¹³¹(accumulation des pactes) стало важной отличительной чертой французской дипломатии в 1920-1930-е гг. Особое значение придавалось идее всеобщего разоружения. Париж активно участвовал в работе специальных комиссий Лиги Наций, где обсуждалась проблема сокращения вооружений, и готовился к проведению международной конференции по разоружению, которая должна была открыться в 1932 г. в Женеве.

Французы тем охотнее пошли по пути строительства системы коллективной безопасности, что она соответствовала базовым устремлениям их внешней политики после войны: сохранение мира любой ценой и нежелание рисковать новым вооруженным столкновением с Германией. «Новая дипломатия» пользовалась подавляющей общественной поддержкой, настолько очевидной, что даже военные не могли с этим не считаться. Комментируя заключение Локарнских соглашений, Фош, вопреки всем своим опасениям, признавал: «Так или иначе, все ими довольны – Германия, Франция и даже Польша с Чехословакией. Это доказательство того, что они не так уж плохи. В любом случае они позволяют вздохнуть Европе»¹³². На Парижской мирной конференции Клемансо пытался совместить вильсоновские идеи нового мирового порядка с жизненно важным для Парижа императивом национальной безопасности. После 1925 г. многим во Франции казалось, что сама эта дилемма являлась ложной: коллективная безопасность рассматривалась как возможность раз и навсегда закрыть вопрос о военной угрозе французским границам.

Однако в условиях 1920-х гг. новая концепция международных отношений, взятая на вооружение Францией, стала оружием слабого. Она лишь легитимировала в глазах элит и общественного мнения масштабное стратегическое отступление Парижа. С 1918 г. вся французская картина европейской безопасности строилась на факте контроля над Рейнской областью. В результате пересмотра этого фундаментального положения Версальского договора в ней возникала очевидная брешь. На фоне роста пацифистских настроений в обществе, которые исключали любое серьезное наращивание вооружений, командование французской армии оказывалось в весьма затруднительном положении. «Уравнение, которое ему предстояло решить, было тем более сложным, что [военным – авт.] приходилось иметь дело с реальной обстановкой во всей ее сложности, примирять все существующие точки зрения» ¹³³, – отмечает Ф. Гельтон.

В 1924 г., после политического поражения Франции в ходе Рурского кризиса, которое серьезно ослабило ее международные позиции, и до разворачивания основных мероприятий военной реформы комментаторы из числа высших офицеров размышляли над тем, как действовать в случае утраты линии Рейна. Они приходили к выводу о том, что большое французское наступление в сторону экономических и политических центров Германии в этом случае становилось невозможным. Максимум, что могли предпринять войска прикрытия, развернутые на французской и бельгийской границе, – это небольшое продвижение вглубь демилитаризованной зоны с целью пресечь значительную концентрацию германских войск на левом берегу Рейна¹³⁴. Еще в 1922 г. маршал Петэн обрисовал мрачную перспективу в случае ухода французских армий из Рейнской области: «Что произойдет, когда мы больше не будем стоять на Рейне? Безопасность наших границ больше не будет обеспечена ни барьером Рейна, ни расстояниями. На случай нападения нам придется создать заслон непосредственно на месте» ¹³⁵.

Обсуждение возможности строительства оборонительного рубежа вдоль границы с Германией началось сразу после подписания Версальского договора. Уже в мае 1920 г. Высший военный совет обсуждал проблему «обороны национальной территории». По поводу самой необходимости укрепления восточной границы Франции среди генералов не было разногласий. Все сходились на том, что «организованные укрепления», по словам генерала Дебене, «экономят живую силу в огромных пропорциях»¹³⁶. Для армии, понесшей колоссальные потери относительно общей численности населения, не имевшей возможности восстановить их в ближайшем будущем, обреченной пережить в середине 1930-х гг. «тощие годы» – демографическое эхо мировой войны, когда предполагалось уменьшение вдвое количества призывников, этот факт имел первостепенное значение. Многие считали, что укрепления на границе, по выражению британского историка М. Александера, сыграют роль «мультипликатора» силы¹³⁷. В то же время высшие офицеры высказывали различные точки зрения по вопросу о том, как именно следует совместить возведение укрепленных районов со стратегией обеспечения национальной безопасности.

Наличие укреплений само по себе не обрекает занимающую их армию на жесткую оборону. Ее секторы могут использоваться как опорные районы для развития маневра крупных войсковых соединений. Прикрывая фортами и траншеями отдельные опасные участки ТВД, можно высвобождать силы для удара на других направлениях. На ключевом заседании Высшего военного совета в мае 1922 г. именно по этому вопросу столкнулись точки зрения маршалов Фоша и Жоффра, с одной стороны, и маршала Петэна, с другой. Петэн настаивал на обеспечении «абсолютной неприкосновенности территории»¹³⁸посредством возведения укрепленной линии, чем вызвал острую критику коллег. Фош отмечал: «Одерживая победу, обеспечиваешь, таким образом, защиту территории… Добиться неприкосновенности территории – это не та главная цель, которую ставят перед армией. Это опасная догма». Его поддержал Жоффр, который констатировал, что «строить новую китайскую стену – значит обречь себя на поражение»¹³⁹.

Из этих подходов к планированию укреплений на восточной границе Франции родилось два проекта их возведения. Начальник Генштаба сухопутных сил Бюа, которого поддерживал Петэн, предлагал создать непрерывную полосу подготовленного в инженерном отношении поля боя, протянувшуюся от бельгийской до швейцарской границы. Цепи траншей, усиленных пулеметами и колючей проволокой, могли эшелонироваться в глубину и амортизировать удар противника¹⁴⁰. Подобная конфигурация хорошо вписывалась в оборонительную концепцию и имела очевидный плюс – она предполагала относительно небольшие финансовые затраты.

Ей противопоставлялся проект укрепленных районов на основе долговременных сооружений, которые должны были служить «центрами сопротивления» для полевых армий. Маневрируя с опорой на них, крупные войсковые соединения могли «выбирать время и наиболее подходящие условия для перехода в наступление»¹⁴¹. Строительство капитальных бетонных огневых точек требовало значительных затрат, однако обеспечивало то преимущество, которого не было у полевых укреплений, – возможность минимизировать использование живой силы. Эшелонирование обороны в глубину непосредственно на границе имело и другой важный недостаток – оно приводило к ситуации, когда сражения начального этапа войны разворачивались бы в непосредственной близости от важных промышленных центров, защита которых являлась одной из важных целей самого замысла строительства укреплений.

Магистральной установкой в указанных спорах являлся поиск компромисса. Во главе угла оставалась «двойная цель – остановить врага и подготовить наступательный маневр на вражеской территории»¹⁴². Специальная комиссия Высшего военного совета под руководством генерала А. Гийома, которая в 1926 г. была переформирована и работала как правительственная, в декабре 1925 г. выпустила итоговый доклад. В нем ставилась под сомнение целесообразность создания сплошной полосы укреплений на восточной границе и предлагалась идея строительства укрепленных районов. Тем не менее, Петэн продолжал настаивать на оборудовании эшелонированных вглубь полей боя, указывая на то, что бетонные огневые позиции уязвимы для огня тяжелой артиллерии, и подчеркивал, что первоочередной задачей укреплений должна быть именно оборона. К оборонительной концепции склонялся и генерал Дебене. Гийома в ответ ссылался на то, что «укрепления не препятствуют наступлению»¹⁴³.

Однако поддержка наступательной конфигурации планировавшихся укрепрайонов постепенно ослабевала ввиду уже тогда понятных «количественных» последствий военной реформы, а также все более очевидных перспектив вывода войск из Рейнской области. Французская армия постепенно утрачивала объективные возможности развернуть наступление на германской территории, на что прямо указывал Петэн в дискуссиях со своими оппонентами. На первый план выходила задача отражения «внезапной атаки» посредством упорной обороны. Укрепления должны были содействовать силам прикрытия в составе действующей армии, которым предстояло сдерживать удары врага, пока в тылу разворачивалась мобилизация «вооруженной нации»¹⁴⁴. По этому вопросу на одном из решающих заседаний Высшего военного совета в 1927 г. произошел резкий обмен мнениями между маршалами. На заявление Петэна, подчеркнувшего «необходимость предотвратить проникновение врага на территорию страны», Фош ответил: «Если у нас нет инструмента [войны – авт.], страну не получится защитить зонтиком». Он напоминал о том, что «любая пассивная оборона, в конце концов, выдыхается»¹⁴⁵.

В ходе развернувшихся дискуссий военные пришли к выводу о том, что придание укреплениям оперативной глубины целесообразно, оговариваясь, что такой подход имеет ряд серьезных недостатков. В результате, получила поддержку промежуточная концепция, сформулированная Петэном. За основу был взят проект подземной крепости, оснащенной находившимися на поверхности орудийными башнями и турелями, соединенной скрытыми ходами с вспомогательными бункерами и огневыми позициями. Подобные сооружения должны были стать основой двух укрепленных районов. Укрепрайон Мец прикрывал участок границы в окрестностях одноименного города. Пересекаемый рекой Мозель с юга на север, он являлся потенциально уязвимым для германского наступления. Восточнее располагался укрепрайон Лаутер, основной задачей которого считалась защита от возможного удара вдоль левого берега Рейна. Сооружать серьезные укрепления по линии Рейна вверх по его течению считалось нецелесообразным ввиду того, что река представляла собой серьезный оборонительный рубеж, западнее которого, к тому же, вытянулась горная цепь Вогезов. Незначительные укрепления должны были прикрывать Бельфор у швейцарской границы, однако это направление возможной атаки расценивалось как второстепенное¹⁴⁶.

Французский план, таким образом, не предусматривал строительство сплошной «китайской стены» от моря до Альп¹⁴⁷. Территории к западу от Меца и между Мецем и Лаутером оставались без серьезных фортификаций. Страсбург, как считалось, не подлежал обороне и должен был эвакуироваться. Бельгийский равнинный участок границы предполагалось оставить открытым. Бюа подчеркивал невозможность построить на нем «постоянные укрепления, способные в достаточной степени защитить наши большие промышленные центры» и доказывал необходимость выдвижения войск на территорию Бельгии¹⁴⁸. Согласно подписанной в 1920 г. франко-бельгийской военной конвенции, две страны обязывались оказывать друг другу помощь в случае войны. По замыслу французского Генштаба, войска должны были войти в Бельгию и занять оборону на укреплениях вдоль реки Шельда¹⁴⁹. Как утверждала комиссия Гийома, район, прилегающий к Арденнам, можно было оборонять без возведения значительных укреплений. Узкие труднопроходимые дороги, проходящие через поросшие лесом горы, легко блокировались, а протекающая вдоль их западных склонов река Маас давала дополнительные возможности обороняющимся¹⁵⁰.

Итоговый вариант укрепления границы серьезно отошел от тех идей, которые высказывались при начале обсуждений в 1920 г., однако формально сохранил в себе представление о двойном предназначении укрепрайонов – возможности использовать их как для обороны, так и для наступления. Но при обсуждении в парламенте проект столкнулся с критикой. Ряд политиков указывал на недостаточно выраженный оборонительный характер фортификаций. Дебене пришлось отдельно выступать по этому вопросу перед сенаторами. В Палате депутатов озвучивались предложения вернуться к идее сплошной полосы полевых укреплений. На их основе первоначальный проект был доработан. Выступая перед парламентариями в декабре 1929 г., военный министр Мажино отмечал, что целью создания укреплений является оборудование «сплошной линии огня»¹⁵¹. Сама перспектива задействования укрепрайонов при планировании наступления выглядела политически предосудительной на фоне роста массового пацифизма и ожиданий, связанных с разоружением. «Не будет преувеличением сказать, – пишет об этом М. Александер, – что в политико-психологическом контексте конца 1920-х – начала 1930-х гг. никакая другая значительная оборонная программа, вероятно, не получила бы необходимую парламентскую поддержку. Бетон и купола линии Мажино являлись продуктами эры Женевы¹⁵²»¹⁵³.

Андре Мажино.

Источник: United States Library of Congress

Главным лоббистом строительства укреплений был Поль Пенлеве, с 1925 по 1929 гг. занимавший пост военного министра. Его решением 22 октября 1928 г. стартовали подготовительные инженерные работы на восточной границе страны. 17 января 1929 г. по его предложению проект был одобрен правительством Пуанкаре. Однако свое название система укрепрайонов получила по имени сменщика Пенлеве Мажино. В декабре 1929 г. именно он добился от парламента выделения 3 млрд. франков на четыре года для ее строительства¹⁵⁴. Участник войны, получивший на фронте тяжелое ранение и оставшийся инвалидом, Мажино был убежденным противником эвакуации Рейнской области, однако к 1928 г. принял ее как неизбежность и, став министром, сконцентрировал все усилия на укреплении границы в качестве замены оборонительной линии Рейна. Он считал, что времени у Франции остается немного. «Мажино, – вспоминал близкий соратник военного министра Фабри, – хотел, чтобы “его линия” была окончена в 1935 г. к началу череды “тощих лет”»¹⁵⁵.

Военные настаивали на том, что «линия Мажино» не имеет ничего общего с «китайской стеной». «Организация обороны франко-германской границы, – писал в своих мемуарах генерал Вейган, – должна была помочь защитить ее минимальными средствами, чтобы сохранить лучшую часть армии для наступления за счет экономии сил на укрепленных участках фронта»¹⁵⁶. О том же писал Дебене: «Проект укреплений, на котором мы остановились и который сегодня реализован на границе, предполагал возведение системы сооружений различной оборонительной ценности, но способных оказать серьезное сопротивление и расположенных так, чтобы производить взаимодополняющий боевой эффект; их создание делает небольшие по численности воинские контингенты мощным фактором сражения; эти укрепления серьезно экономят живую силу, которую, таким образом, можно выводить в резерв с различными оперативными целями. Прикрытие границ обеспечивается без ослабления главных сил»¹⁵⁷. Однако объективно на первый план выходила именно оборонительная функция укрепрайонов. На этом делали акцент политики, формулировавшие стратегию национальной безопасности. Сама французская армия к концу 1920-х гг. в значительной степени руководствовалась именно оборонительной доктриной. Такой урок ее командование вынесло из Первой мировой.

Война заставила французов уверовать в абсолютное преимущество обороны перед наступлением. Считалось, что фронт, оборудованный в инженерном отношении, обеспеченный артиллерией всех калибров и подкрепленный резервами, было чрезвычайно трудно прорвать. Четыре года боев на Западном фронте, казалось, подтверждали этот факт. Примеров успешных прорывов, которые имели бы серьезное оперативное значение, практически не имелось, в то время как упорная оборона, напротив, часто приносила победу. Успех союзников под Верденом 1916 г., хоть и купленный дорогой ценой, выглядел значительно привлекательнее, чем катастрофические последствия «бойни Нивеля» у Шмен-де-Дам в 1917 г. После войны один из французских военных теоретиков полковник Ф. Кюльман, анализируя опыт недавних сражений, показал, что при четко организованной обороне армия несет почти вдвое меньшие потери, чем при наступлении (35 % против 65 %)¹⁵⁸.

Позиционная война полностью изменила характер боевых действий. «Собственно говоря, – писал Дебене, – стабилизация фронтов на практике зафиксировала проблему, созданную наличием у “вооруженных наций” современного материального оснащения и огромных масс живой силы, проблему, которую война сформулировала в следующих тревожных словах: необходимо найти новую форму маневра»¹⁵⁹. Удовлетворительного ответа на этот вопрос у армейского командования не появилось вплоть до 1918 г. После ряда экспериментов, оплаченных кровью тысяч солдат, французские генералы пришли к выводу: «Необходимо наращивать индустриальную мощь в виде артиллерии и насыщать противостоящий врагу фронт всеми типами орудий, чтобы заставить его отступить с передних, а затем и с последующих линий обороны»¹⁶⁰. Наращивание средств огневого поражения предполагало создание ударного артиллерийского кулака, что влекло за собой серьезные изменения в самом управлении войсками.

После войны Дебене, возглавивший Генштаб и принявший на себя руководство французской военной наукой, канонизировал схему так называемого методического сражениям, в основе которой лежали действия Петэна в октябре 1917 г. при Мальмезоне и самого Дебене в августе 1918 г. в битве при Мондидье ¹⁶¹. Имея под своим командованием 15 дивизий и около 1600 стволов артиллерии, Дебене, нанося последовательные дробящие удары по сходящимся направлениям, заставляя противника распылять резервы, смог заставить немцев отступить. В ходе сражения пехотные подразделения перемещались шаг за шагом, согласно жесткому расписанию и имели перед собой конкретную цель. Подобная схема позволяла легко управлять массированным артиллерийским огнем, прокладывая дорогу пехоте. Успех при ее реализации зависел от четкости выполнения приказов, слаженности, следовании заранее намеченным планам и централизации. Инициативе и маневру отводилась минимальная роль. В конечном итоге все решало действие артиллерийского кулака, который требовалось грамотно применить. «Огонь убивает», – отмечал Петэн, обобщая свой военный опыт¹⁶².

«Модель Мондидье» не обеспечивала выхода из позиционного тупика и не реанимировала маневрирование, но позволяла привести фронт противника в неустойчивое положение без чрезмерного расходования живой силы. Принятые в 1921 г. «Временные инструкции по тактическому применению больших соединений», которые легли в основу французской военной доктрины в межвоенные годы, подчеркивали преимущество огня перед маневром, из чего вытекало представление о предпочтительности обороны перед наступлением. В них отмечалась важность централизации управления, порождавшей систему, важнейшей целью которой было исключить из хода операции любой момент непредвиденности и неожиданности. Подразумевалось, что после огромных потерь 1914–1918 гг. французская армия не могла позволить себе рисковать¹⁶³.

Подобные взгляды разделялись не всеми. Фош, как уже отмечалось, критиковал чисто оборонительную концепцию укрепления границ и выступал сторонником маневренной войны. На заседании Высшего военного совета в 1926 г. он высказал сомнения в целесообразности массирования средств огневого поражения и отмечал, что наиболее важную роль в сражении должна играть дивизионная артиллерия¹⁶⁴. Схожие мысли высказывал и Жоффр. Преемник Петэна на посту главнокомандующего армией генерал Вейган критиковал «Временные инструкции» как ставящие во главу угла «перспективу позиционной войны, и игнорирующие возможность и особенности маневренной войны и встречного сражения, не учитывающие фактор воли противника»¹⁶⁵. Раздавались голоса тех, кто считал, что современные средства борьбы позволяют эффективно преодолеть позиционный тупик.

Уже на завершающем этапе Первой мировой войны проявился боевой потенциал танков и авиации. Французский танк Рено FT-17 открывал новые возможности бронетехники на поле боя. Принятый на вооружение в 1917 г., вооруженный башней с углом обзора 360 градусов, он передвигался со средней скоростью 8 км/ч и обладал дальностью автономного действия в 60 км, что позволяло перейти от применения танков как средства поддержки пехоты к тактике самостоятельных подвижных соединений. Ее элементы были реализованы французами в июне 1918 г. в контрнаступлении у реки Мас в Пикардии¹⁶⁶. По утверждению французского исследователя Ф. Коше, «с возобновлением подвижной войны танки стали существенной составляющей сражения, ведущегося различными родами войск, открывая путь настоящей революции на поле боя»¹⁶⁷.

В 1916–1918 гг. были отработаны основные формы современной воздушной войны. Если сначала на авиацию возлагались преимущественно разведывательные задачи, то уже в 1916 г. французское командование пришло к пониманию целесообразности ее применения с целью непосредственной поддержки войск на поле боя¹⁶⁸ и отработало эту тактику в битве на Сомме¹⁶⁹. В 1917 г. генерал Петэн подчеркивал важность воздушных ударов по вражеским промышленным центрам и коммуникациям, формулируя, таким образом, задачи для стратегической авиации¹⁷⁰. «[На завершающем этапе войны], – отмечает Ф. Коше, – уже вырисовывались контуры доктрины, которая в будущем обеспечит успех мобильных соединений в сражении. Связка “танк-самолет” была успешно испытана в рамках штурмовой поддержки наземных частей с воздуха»¹⁷¹.

После войны этот опыт активно развивался. Генерал Ж.-Б. Этьен, занимавший пост инспектора танковых войск, разработал теорию мобильных танковых соединений, и многие исследователи считают именно его отцом французских бронетанковых сил¹⁷². Этьен полагал, что «танк, без сомнения, является самым мощным оружием внезапной атаки и, следовательно, победы», а также настаивал на том, что танковые соединения должны «находиться в общем резерве главнокомандующего, который мог бы временно придавать их наступающей армии». По его мнению, было бы «непрактично и нерационально применять танки как органичную часть пехотной дивизии, задача которой, так или иначе, – ведение боя с опорой на огневую мощь или силу укреплений»¹⁷³.

Майор М.-К. Пижо в 1923 г. предлагал формировать «большие охранные соединения», фактически – механизированные дивизии, снабженные мотопехотой и самоходной артиллерией, которые выполняли бы роль крупных кавалерийских формирований, на порядок превосходя их по мощи и скорости передвижения¹⁷⁴. Полковники Ш.-Ж. Шедвиль и П.-М. Вельпри, первоначально будучи сторонниками консервативного взгляда на роль танков в будущей войне, во второй половине 1920-х гг. развили теорию их самостоятельного применения на поле боя. Важнейшим фактором, повлиявшим на эволюцию бронетанковой техники, стал технический прогресс, который значительно расширил потенциал танка¹⁷⁵.

Генерал Ж. Думенк¹⁷⁶ вместе с Этьеном стоял у истоков французских бронетанковых сил еще в годы Первой мировой войны. Во второй половине 1920-х гг. в серии лекций для учащихся Высшей военной школы он представил концепцию подвижного моторизованного соединения, способного преодолевать десятки километров за один день. В это же время Думенк предложил проект создания танковой дивизии, который, по мнению современного исследователя, превосходил то, что несколькими годами позже в своей работе «Профессиональная армия» описал де Голль¹⁷⁷. В 1930 г. Думенк подверг критике идею Петэна об обеспечении «неприкосновенности территории» за счет строительства долговременных укреплений и в качестве альтернативы предложил полагаться на маневрирование крупными подвижными соединениями¹⁷⁸.

После войны главный инспектор авиации маршал Э.-М. Файоль в ряде докладов сформулировал новый взгляд на боевое применение самолетов. Он указывал на то, что самолеты могут оказывать важную поддержку пехотным частям на поле боя, эффективнее всего действуют в тех случаях, когда используются массами, и должны иметь четкую специализацию. По мнению маршала, авиацию следовало передавать под единое командование, которое самостоятельно применяло бы ее для первоначального завоевания господства в воздухе и последующей поддержки сухопутных сил¹⁷⁹. Под руководством Файоля были разработаны «Инструкции по формированию крупных воздушных соединений мирного времени». Сохраняя авиацию в подчинении командования сухопутных сил, они предполагали создание пяти территориальных командований в Париже, Меце, Лионе, Туре, Дижоне, что позволяло централизовать управление ВВС и обеспечить, при необходимости, их концентрацию на том или ином ТВД. Другим предложением Файоля, реализованным на практике, было создание многоцелевых самолетов. В результате ВВС, организационно оставаясь на протяжении 1920-х гг. в подчинении армейского командования, развивали те функции авиации, которые выходили за рамки вспомогательных действий на поле боя¹⁸⁰.

Большая часть этих новшеств осуществилась лишь частично. На протяжении всего десятилетия армия пользовалась тем оружием, которое осталось у нее со времен войны. «Убежденное в том, что армии вполне хватит имеющихся тысяч танков и самолетов, [правительство – авт.] не принимало во внимание плохое качество вооружения, произведенного в спешке в годы войны, которое должно было использоваться и, как правило, уничтожаться на поле боя» ¹⁸¹, – констатирует Ф. Гельтон. Старые запасы были ликвидированы лишь к 1930 г., при этом перевооружение происходило весьма медленно: вплоть до 1934 г. ежегодные затраты на разработку и ввод в строй новых образцов оружия и техники не превышали 12 % от расходной части военного бюджета. В 1921 г. была принята программа переоснащения пехоты, которая предполагала лишь замену стрелкового оружия, пулеметов и мелкокалиберной артиллерии¹⁸². Ежегодно на нужды сухопутных сил выделялось 400–600 млн. франков. По словам Р. Жакомэ, в 1936–1940 гг. занимавшего пост генерального секретаря военного министерства, эта сумма едва покрывала расходы на содержание имевшейся материальной части, компенсацию затрат, связанных с обучением войск и финансированием колониальных войн в Сирии и Марокко¹⁸³.

Военная реформа 1927–1928 гг. привела к ситуации, когда на поддержание и обновление материальной части армии не хватало средств даже в рамках выделенного бюджета. Военный министр Мажино писал министру финансов в июне 1930 г.: «В ситуации невозможности сократить расходы на содержание личного состава, которые лишь растут с увеличением стоимости жизни и из-за сокращения срока службы до одного года, приведшего к дополнительным затратам, фатальную роль сыграло то, что нам пришлось пожертвовать производством вооружений и военными поставками. Недостаточное финансирование по третьему разделу бюджета (строительство и новые вооружения) привело к тяжелым последствиям»¹⁸⁴. В результате перестройки армии в конце 1920-х гг., около 90 % ее бюджета уходило на содержание личного состава и обслуживание старой техники.

Из всех трех родов войск наименьшее финансирование (27 % от общего объема за период 1920–1936 гг.) получила авиация, что не могло не сказаться на показателях ее перевооружения: в 1931 г. она располагала лишь 1667 самолетами вместо 2427, предусмотренных в 1924 г.¹⁸⁵ Нехватка средств также обострила внутренний конфликт вокруг доктрины боевого применения самолетов. Файоль предлагал создать авиацию двух типов: вспомогательную, действующую в интересах сухопутных сил, и резервную, на которую возлагались задачи завоевания господства в воздухе и ведения стратегических бомбардировок. Сокращение финансирования заставляло делать выбор в пользу одного из двух вариантов.

Командование сухопутных сил на том этапе не придавало большого значения воздушной поддержке наземных войск, чем воспользовались сторонники концепций итальянского теоретика Дж. Дуэ. Он считал, что авиация представляет собой вид вооружения, способный кардинальным образом изменить облик войны. В случае успешного завоевания господства в воздухе самолеты, проводя стратегические бомбардировки, способны полностью парализовать экономику и инфраструктуру противника, что заставит его капитулировать. Отсюда вытекал вывод о том, что именно авиации, выделенной в самостоятельный род войск, должно уделяться первоочередное внимание военных и гражданских властей. Сухопутным силам при этом отводилась второстепенная функция обеспечения статичной обороны¹⁸⁶. Борьба между этими двумя взглядами на перспективы развития ВВС стала бичом вооруженных сил и привела к кризису французской авиации во второй половине 1930-х гг.

Проблема, впрочем, заключалась не только в нехватке средств. Осмысление опыта войны, несмотря на целый ряд перспективных идей, пошло по пути канонизации «модели Мондидье». В феврале 1919 г. по поручению Клемансо штаб-квартира верховного главнокомандования (распущенная в октябре того же года) подготовила несколько записок, в которых делалась первая попытка обобщить и проанализировать опыт войны. Они, по выражению О. Вьевьорка, «не блистали смелостью»¹⁸⁷. Все инновации касались главным образом особенностей боевого применения артиллерии. Доклады констатировали ее особую роль в современном сражении и предлагали сделать орудия более мобильными. Впадая в футуризм, их авторы предвидели создание пушки, которая несколькими выстрелами сможет уничтожить целый город¹⁸⁸. Танковые соединения должны были действовать как соединения «бронированной пехоты»: они должны были либо сопровождать пехоту (легкие танки), либо прорывать в ее интересах укрепленные полосы противника (тяжелые танки). Механизация кавалерии не предполагалась: ее основным боевым средством оставалась лошадь. Авиации отводилась вспомогательная роль – заниматься разведкой и использоваться для атаки отдельных наземных целей.

Подобный взгляд на перспективу внедрения новых средств ведения войны сохранялся на протяжении всех 1920-х гг. Пособие по применению танков, изданное в 1920 и переизданное в 1929 гг., отмечало, что «действия легких танков должны соответствовать формату пехотного боя». Принятые в 1929 г. «Инструкции по использованию боевых танков» оговаривали: «Боевые танки являются вооружением, сопровождающим пехоту… В бою вовлеченные танки выступают как неотъемлемая часть пехотных построений». При этом особо указывалось: «Танки применяются лишь как дополнительное боевое средство, временно переданное в распоряжение пехоты. Они значительно усиливают боевой потенциал пехоты, но не заменяют ее»¹⁸⁹. Генерал Этьен так и не смог реализовать на практике свои идеи. Его инициативы не находили понимания у командования армии, и в 1927 г. он был вынужден уйти в отставку.

Эти ошибки в военном строительстве, которые в будущем сыграют роковую роль для французской армии, часто объясняются действием субъективного фактора. «Период с 1927 по 1930 гг., – пишет М. Александер, – когда в военных вопросах последнее слово оставалось за Дебене и Петэном, был отмечен систематическим подавлением тактической инициативы в пользу централизованного контроля со стороны командования. Маневрирование вокруг укрепленных районов и опорных точек с некоторым акцентом на контратаку мобильными силами, о котором говорили при маршале Фоше и [генерале – авт.] Бюа, уступило место концепции “непрерывного подготовленного поля боя” на границе и массирования артиллерии в обороне»¹⁹⁰. «Находящиеся в ореоле славы великие вожди французской армии во главе в Петэном собирались буквально воспроизвести рецепты, которые обеспечили им успех в 1918 г., не мысля в категориях современной войны», – отмечает О. Вьевьорка¹⁹¹. Главнокомандующий французской армией в 19351940 гг. генерал М. Гамелен писал в мемуарах: «Нам не хватало не видения цели, а понимания того, какими способами ее достигать. Вместо того чтобы внедрять новое, мы всегда ограничивались пустыми разговорами. Уже по завершению боевых действий мы должны были без колебаний приступить к модернизации. Но наши тогдашние верховное командование и Генеральный штаб под руководством маршала Петэна спешили “переобуться в старые ботинки”»¹⁹².

Все эти суждения, высказанные задним числом, не учитывают того факта, что полученный французской армией опыт действительно говорил о том, что «огонь убивает», а оборона – более сильная форма борьбы, чем наступление. Период маневренной войны 1918 г. был слишком короток для того, чтобы заслонить собой уроки Вердена и Шмен-де-Дам. В июле 1939 г., выступая в Лондоне перед высшими офицерами британской армии, генерал Вейган вспоминал ответ Фоша на вопрос Ллойд Джорджа о том, кто, французский маршал или германский генерал Э. Людендорф, выиграет кампанию 1918 г. «Выиграю я, – с убеждением заявил Фош, – потому что перед Людендорфом сейчас стоит гораздо более трудная задача, чем та, которую решаю я. Я должен лишь обороняться, в то время как ему приходится атаковать, чтобы прорвать наш фронт. Ему это не удастся». «Как тогда, так и позднее я не мог не восхищаться быстротой и точностью его мышления. Эти слова – иллюстрация той аксиомы, что для атаки необходима большая сила, чем для обороны, в особенности при учете фактора мощи современных оборонительных средств»¹⁹³, – констатировал Вейган за два месяца до начала Второй мировой войны. Наступление рассматривалось лишь как coup de grace – завершающий удар по ослабленному позиционными боями противнику по типу операций союзников осенью 1918 г.

Чтобы планировать, предвидя будущую войну, а не отталкиваясь от опыта предыдущей, требовалась во многом уникальная ситуация, в 1920-х гг. сложившаяся в Германии: сильная, в ряде отношений лучшая в мире военная мысль, которая уже в ходе сражений 1916–1917 гг. нащупала пути выхода из позиционного тупика путем внедрения новой тактики боя; возможность проводить «чистый эксперимент», строя новую армию «с нуля»; мощная мотивация военных всех уровней, имевших перед собой ясную цель, и политиков, давших им карт-бланш в вопросах военного строительства¹⁹⁴. Французское нежелание рисковать, когда риск мог иметь фатальные последствия, на этом фоне выглядит логичным. Однако остается другой вопрос: почему та сила, которая одержала победу в 1918 г., деградировала до состояния «штата для подготовки [резервистов – авт.], не способного даже к организации обороны»¹⁹⁵?

Петэн в середине 1920-х гг. отдавал себе отчет в том, что французская армия находится в кризисе. На заседании Высшего военного совета в мае 1925 г. он констатировал: «Армия сейчас пребывает в плачевном состоянии. Это машина, которая работает на холостом ходу». Через год при обсуждении вопросов укрепления границ он выразился еще жестче: «Наша армия находится в состоянии полного распада. У нас нет ничего. Реорганизация армии должна иметь приоритет перед строительством укреплений… Если у нас не будет армии, укрепления нам не помогут. Армия – важнее всего»¹⁹⁶. В то же время маршал мало что сделал для исправления подобного положения дел. Перед лицом новых вызовов армейское командование действовало неуверенно.

Военные были дезориентированы. В стране не существовало того института, который формулировал бы единый взгляд вооруженных сил на цели и задачи военного планирования. «Спор вокруг близкой Петэну проблемы формирования единого командования постоянно возникал, но всегда оканчивался безрезультатно»¹⁹⁷, – пишет биограф маршала. Сухопутная армия, флот и обособившиеся к концу десятилетия военно-воздушные силы выдвигали различные, несогласованные между собой повестки развития, которые часто вступали в конфликт друг с другом. В 1930 г. во Франции существовало три отдельных министерства, ведавших обороной и имевших собственные генеральные штабы, – военное, военно-морское и военно-воздушное. Каждое из них ревниво оберегало свою автономию и конкурировало с другими за ресурсы. К концу 1920-х гг. на фоне недофинансирования армии вперед вырвался флот. С 1922 г. министерство ВМФ с успехом избегало всех бюджетных сокращений и смогло сконцентрироваться на строительстве современных кораблей и подводных лодок¹⁹⁸. В результате создания профильного министерства в 1928 г. армия и флот лишились собственных военно-воздушных сил, и если ВМФ в 1932 г. добился передачи ему контроля над морской авиацией, то армия на годы вперед оказалась в ситуации, при которой она не могла непосредственно влиять на развитие рода войск, чье значение для сухопутной войны становилось все более очевидным.

Внутри военного министерства и командования сухопутных сил также не было единства. Полномочия и ответственность распылялись между множеством ведомств. Ж. Дуаз и М. Вайс приводят пример: «Управления родов войск зависят непосредственно от министра и, таким образом, не подчинены начальнику Генерального штаба. Поэтому власть генерального секретаря министерства, изначально распространявшаяся на финансовые и правовые вопросы, постоянно увеличивается и “подменяет собой работу Генерального штаба”»¹⁹⁹. В воздухе повисал ключевой вопрос: «Кому Республика доверяет командовать своей армией?»²⁰⁰. Заместитель председателя Высшего военного совета, де-юре главнокомандующий, назначался военным министром, однако в непосредственном ведении министра находился и прямой подчиненный главнокомандующего, начальник Генштаба сухопутных сил.

Подобная ситуация порождала конкуренцию между двумя ключевыми фигурами в армейском командовании и размывала ответственность, что было объяснимо в условиях начала XX в., когда политики после «дела Дрейфуса» сомневались в лояльности вооруженных сил, но утратила всякий смысл после войны. В 1920-е гг. стабилизирующим фактором являлась сама фигура Петэна, обладавшего беспрекословным авторитетом и в 1922 г. занявшего вновь введенный пост главного инспектора армии, дополнительно усиливший его аппаратный вес. Начальники Генштаба генералы Бюа и Дебене служили под командованием маршала в годы Первой мировой войны. Это позволило главнокомандующему сконцентрировать в своих руках все нити руководства сухопутными силами²⁰¹. Однако положение дел неизбежно должно было поменяться после его отставки.

Центральный орган взаимодействия между военными и гражданскими властями, Высший совет национальной обороны (ВСНО) во главе с председателем правительства, не справлялся с функцией координации работы различных ведомств, отвечающих за подготовку к войне. Непрерывная бюрократизация привела к тому, что к 1929 г. в состав ВСНО входили все министры, имевшие решающий голос, и лишь трое военных с консультативным голосом – заместитель председателя Высшего военного совета и начальники генеральных штабов армии и флота. Сложилась ситуация, при которой орган окончательно превратился в «подобие парламента ведомств, отражающих все центробежные стремления»²⁰².

В итоге, система военно-гражданского взаимодействия, существовавшая в 1920-х гг. во Франции, не способствовала такой расстановке приоритетов государственного развития, при которой неизбежный в будущем вызов со стороны незамиренной Германии оказывался бы во главе угла. В ее рамках не происходило объединения задач обороны и императивов внутреннего развития в цельную стратегию, реализация которой имела бы первостепенную значимость. Имело место, скорее, обратное: через эти каналы в высшую армейскую среду проникали политические импульсы, транслируемые различными партиями, поочередно и во все более противоречивых комбинациях стоявшими у руля страны. Как следствие, не только у государственных деятелей, но и у военных происходило размывание представления о магистральных целях, первоочередных и второстепенных задачах, сопутствующих им издержках. Это не могло не сказываться на общем облике армии.

Генерал Ш. Нолле, военный министр в правительстве Э. Эррио в 1924–1925 гг., говорил о «болезненном состоянии» французских вооруженных сил. «Армия, – поясняет его слова британский историк П. Джексон, – постепенно теряла свою идентичность живого воплощения французской нации по мере того, как массовые настроения становились все более критичными к категориям патриотизма и жертвенности, ключевым для системы ценностей профессиональных военных… На протяжении 1920-х гг. армейское командование чувствовало себя все более изолированным и уязвимым. Таков был политический и культурный контекст превращения французской армии из мощной силы, ориентированной на наступательные действия против Германии, в прошедший краткосрочную подготовку кадровый резерв для мобилизованной вооруженной нации, призванной защитить французскую территорию»²⁰³. Высшим офицерам не удалось занять активную политическую позицию, а со временем они потеряли к этому любую мотивацию. Идя вслед за общественно-политической конъюнктурой, они завели французскую армию в тупик.

Глава II
Кризис французской стратегии в начале 1930-х гг

В начале 1930-х гг. французская политика безопасности переживала глубокий кризис. Курс на сближение с Германией, взятый министром иностранных дел Брианом, себя фактически исчерпал. В полной мере проявились те его недостатки, которые были порождены противоречиями международной обстановки середины 1920-х гг., однако определенное время скрывались энтузиазмом и надеждами «эры Локарно». «С началом Локарнской политики, – пишут об этом Ж. Дуаз и М. Вайс, – безопасность Франции, как казалось, была максимально обеспечена. Но она же породила мощную динамику, которая, напротив, вела к утрате гарантий безопасности»²⁰⁴. В 1925 г. при подписании Локарнских соглашений Бриану пришлось отдать дальнейшую судьбу Франции в чужие руки, в надежности которых не было уверенности.

Зафиксированные в Локарно британские обязательства в отношении нерушимости франко-германской границы, получение которых было важной целью Парижа, носили исключительно декларативный характер. Их действенность определялась готовностью Лондона реально вмешиваться в европейские дела в случае возникновения кризисной ситуации, однако ни один британский кабинет, находившийся у власти в межвоенные годы, подобного желания не демонстрировал ²⁰⁵. Французская система союзов с восточноевропейскими государствами изначально имела ограниченную эффективность как инструмент сдерживания германского реваншизма. При подписании франко-польской военной конвенции в 1921 г. политики и командование вооруженных сил в лице Фоша высказывали сомнения в перспективах взаимодействия с молодым государством, имеющим сложные отношения со всеми своими соседями²⁰⁶. Решения, принятые в Локарно, привели к пересмотру и этих договоренностей. После 1925 г. любая взаимная помощь, которую могли оказать друг другу Франция и ее восточноевропейские союзники, должна была осуществляться в рамках устава Лиги Наций. По этому принципу действовали франко-чехословацкий и франко-румынский договоры (1924 и 1926 гг.), а также соглашение между Францией и Королевством сербов, хорватов и словенцев (1927 г.). Во второй половине 1920-х гг. система «тыловых союзов» фактически существовала лишь на бумаге.

В итоге, безопасность Франции зависела от того, удастся ли Парижу, играя на равных, нормализовать отношения со вчерашним врагом, намерения которого оставались сомнительными, а совокупная мощь по-прежнему сильно превосходила французскую. Р. Арон, так писал о попытках франко-германской нормализации в 1920-е гг.: «Трезвый расчет показывал, что для Франции лучший способ сохранить и мир, и свое положение – это заставить Германию соблюдать статьи [Версальского – авт.] договора, касающиеся разоружения, или по меньшей мере добиться демилитаризации Рейнской области. Пацифизм должен был продиктовать противодействие, но психологически понятно, что он подсказал удовлетворить требования внушавшего опасения соседа. Франция сделала полуосознанную попытку задобрить Германию; к несчастью, она имела дело уже с Германией, которую едва ли можно было умилостивить иначе, как согласившись на рабское подчинение» ²⁰⁷.

В 1925 г. французские политики, не сумев заставить немцев выполнять Версальский договор, были вынуждены пойти на соглашение, которые несло с собой значительные риски. Серьезных оснований считать, что Веймарская республика в перспективе будет вести себя иначе, чем кайзеровский Рейх не было. В 1932 г. об этом писал де Голль, дипломатично не упоминая Германию, но вполне ясно указывая на ключевое противоречие идеи коллективной безопасности: «Где это видано, чтобы угасли страсти и интересы, из которых проистекают военные конфликты, чтобы кто-то по доброй воле отказался от того, что имеет, или от того, чего желает, чтобы люди, наконец, перестали быть людьми? Можно ли считать окончательным нынешнее равновесие, пока мелкие хотят вырасти, сильные – господствовать, старые – продолжать существовать? Как стабилизировать границы и власть, если эволюция продолжается?»²⁰⁸. Бриан пытался направлять эту эволюцию и рассчитывал, что в ходе реализации идей Локарно в Европе возникнет некая новая модель взаимоотношений, которая качественно изменит имевшиеся вводные и даст Парижу дополнительное пространство для маневра. Именно к этому сводились его попытки договориться с США по вопросам глобальной безопасности (пакт Бриана-Келлога 1928 г.) и инициировать процесс европейской интеграции (проект Панъевропы 1929 г.) ²⁰⁹.

Однако амбиции Германии росли пропорционально ее совокупной мощи. Уже в 1925 г. германская сталелитейная промышленность по объемам производства вышла на довоенный уровень, несмотря на территориальные потери по итогам Первой мировой войны. Производительность труда в том же году на 14 % превзошла цифры 1913 г.²¹⁰ Общий объем промышленной продукции рос медленнее, превысив довоенный на 3 % лишь в 1928 г. Однако доля Германии в мировом промышленном производстве (11,6 %) превышала британскую (9,4 %) и почти двое превосходила французскую (6,6 %)²¹¹. При этом имелся резерв для быстрого наращивания показателей. Активно внедряемая рационализация производства высвобождала индустриальные мощности: в 1926 г. сталелитейные заводы Германии работали лишь вполсилы. Экономика Франции также активно восстанавливалась после 1924 г., и в 1930 г. ее промышленное производство на 44 % превзошло довоенный уровень²¹². Однако этого было недостаточно, чтобы сократить накопленное отставание от Германии.

В это же время, несмотря на ограничения, наложенные на Веймарскую республику по условиям Версальского договора, негласно развивались и германские вооруженные силы. Сокращенный до численности в 100 000 человек, лишенный тяжелого вооружения, комплектующийся на добровольной основе Рейхсвер представлял собой ядро современной массовой армии. В середине 1920-х гг. в нем состояло лишь 36 500 рядовых: остальные военнослужащие являлись офицерами и унтер-офицерами, что позволяло подготовить командные кадры и, при необходимости, за счет призыва быстро увеличить численность вооруженных сил. Уже к 1925 г. на основе комплексного изучения опыта мировой войны в Германии были разработаны уставы, закладывавшие основы принципиально новой тактики войск. Командующий Рейхсвером генерал Г. фон Сект смог сохранить фундамент военного могущества кайзеровского Рейха – большой Генеральный штаб, спрятав его под вывеской «войскового управления». Германская промышленность, несмотря на запреты, продолжала создавать современные образцы артиллерийского и бронетанкового вооружения. В 1924–1925 гг. в стране был разработан полноценный мобилизационный план, предполагавший, в случае необходимости, развертывание семи дивизий Рейхсвера в двадцать одну. С 1925 г. проводились ежегодные военные маневры²¹³. Для запуска военной машины и военной экономики Германии требовались лишь соответствующие политические условия.

К началу 1930-х гг. у руководства Франции не осталось вариантов действий на случай резкого обострения международной обстановки. В 1930 г. последний французский солдат покинул Рейнскую область. После этого безопасность страны полностью зависела от того, насколько последовательно Берлин будет придерживаться курса на сохранение мира. Но именно в этом вопросе сохранялась большая неопределенность. Обвал нью-йоркской биржи в октябре 1929 г. и начавшаяся после этого Великая депрессия сломали все расчеты на мирную эволюцию Локарнской политики. Германия одной из первых ощутила на себе тяжелые последствия мирового экономического кризиса. Падение промышленного производства сокращало доходы государства и разгоняло маховик безработицы²¹⁴. Ответом правительства канцлера Г. Брюнинга на кризис стал жесткий курс на сокращение государственных расходов, что еще больше подогревало массовое недовольство. Социально-политическая ситуация в Германии быстро дестабилизировалась. На выборах в Рейхстаг в сентябре 1930 г. ошеломляющий успех сопутствовал нацистской партии (НСДАП), которая сформировала вторую по численности фракцию в парламенте. Ее лидер А. Гитлер открыто говорил о том, что Веймарский режим – «не что иное, как дань врагам и худшее из кабальных условий Версальского договора»²¹⁵.

Как отмечает А. Туз, «если у правительства Брюнинга в 1930 и начале 1931 гг. имелось пространство для маневра, то лишь в сфере внешней политики, а не экономики, и оно воспользовалось этим пространством самым пагубным образом»²¹⁶. Пытаясь перехватить часть лозунгов националистов и выйти из внутриполитического тупика, канцлер начал реализовывать более агрессивную внешнеполитическую программу. Несмотря на тяжелое финансовое положение страны, было принято решение расширить военно-морскую программу за счет строительства двух новых кораблей. Берлин активизировал свою политику в Центральной и Юго-Восточной Европе, предложив Венгрии и Румынии заключить эксклюзивные двусторонние торговые соглашения. В то же время было объявлено о проекте создания австро-германского таможенного союза, что явно шло вразрез с положениями Версальского договора. Кроме того, германское правительство заявило о необходимости введения моратория на уплату репараций²¹⁷.

Все эти шаги имели антифранцузскую направленность. Брюнинг и глава МИД Ю. Курциус отклонили предложение Парижа об оказании Германии финансовой помощи в обмен на выполнение обязательств по репарациям, отказ от таможенного союза с Австрией и ограничение военно-морской программы²¹⁸. Франко-германское сотрудничество себя, очевидно, исчерпывало. В начале 1932 г. окончательно отошел от дел Бриан. Выступая на заседании Лиги Наций в сентябре 1930 г., он заявил: «Пока я нахожусь там, где стою сейчас, войны не будет»²¹⁹. Однако его эпоха подошла к концу, открывая пусть в неизвестность. Смерть Бриана в марте 1932 г. стала символическим концом политики «в духе Локарно». Договоры и взаимные обязательства оставались в силе, но они уже не опирались на необходимую политическую волю и баланс интересов.

Эдуард Эррио.

Источник: Bibliothèque national de France

Французская политика находилась на важной развилке. Она могла продолжать руководствоваться «триадой Эррио» и выстраивать здание национальной безопасности на ее фундаменте. Проблема заключалась в том, что «новая дипломатия», дававшая плоды в период стабильного развития и экономического роста второй половины 1920-х гг., не подходила для эпохи кризисов. Великая депрессия привела к резкой радикализации внутри- и внешнеполитической повестки в странах Запада, и первой жертвой этого процесса стало представление о возможности гармоничного международного развития без войн и конфликтов. Все минусы этой во многом умозрительной концепции, вероятно, сказались бы в любом случае, однако кризис рубежа 1920-1930-х гг. ускорил распад той системы, на которую возлагались столь большие надежды. «Политика фашистов и нацистов, – отмечает британский историк П. Джексон на страницах «Кембриджской истории Второй мировой войны», – была невосприимчива к “нормативному влиянию” “Новой дипломатии”. Оба режима рассматривали “мировое общественное мнение” как нечто, чем можно манипулировать, а не в качестве фактора, который всегда необходимо учитывать в политических построениях. Их целью было разрушить нормативный порядок, возникший после 1918 г. Французские и британские дипломаты должны были оставить те исходные постулаты и политические соображения, которыми они руководствовались в предыдущее десятилетие»²²⁰.

Однако возвращение к силовой политике сдерживания Германии было сопряжено с целым рядом трудностей. Локарнские соглашения сделали де-юре невозможными любые односторонние действия Франции в отношении Германии. Эвакуация Рейнской области в 1930 г. подтвердила это положение дел де-факто. Французская внешняя политика в начале 1930-х гг. реализовывалась через каналы Лиги Наций. «Мистика Лиги Наций, хотя она и не вызывала в той же степени былого энтузиазма и не внушала той веры, оставалась ключевым элементом нашей внешней политики, а также определяла ход внутренних дел»²²¹, – вспоминал Гамелен. Вместе с тем сама Лига оказалась слабым институтом с неясной компетенцией и отсутствующими механизмами реализации своей воли. Специальные статьи ее устава предполагали международную помощь жертве агрессии, однако эти гарантии, по признанию самого Бриана, оставались «в значительной мере моральными обязательствами»: они не были точно определены, и государства могли толковать их различным образом в зависимости от конкретных обстоятельств ²²². В 1931 г. Лига Наций провалила свой первый экзамен на дееспособность перед лицом агрессии, не сумев занять четкую позицию в отношении вторжения Японии в Маньчжурию.

Франция переживала тяжелые последствия экономического кризиса. К лету 1932 г. промышленное производство составило 69 % от уровня 1929 г. Быстрыми темпами сокращалась занятость. В декабре 1932 г. в стране насчитывалось 277 000 безработных, через два года эта цифра превысила 400 000 человек. Вместе с частично занятыми уровень безработицы достигал 50 % всех работающих по найму. Сокращались реальные заработные платы. Падали и доходы государства²²³. Однако в отличие от Германии, где экономический кризис привел к росту реваншистских настроений, во Франции он лишь укрепил массовый пацифизм. В начале 1930-х гг. в стране не осталось ни одного влиятельного политического движения, которое бы выступало под лозунгами активного силового курса на мировой арене. По словам историка, пацифизм превратился в своего рода «французскую страсть»²²⁴, охватив все слои общества и завоевав подавляющее большинство образованного класса. В 1927–1928 гг. мощной критике с антивоенных позиций подверглись законы, осуществившие реформу армии, авторы которых сами в значительной степени вдохновлялись пацифистскими идеями. Соответствующие петиции подписывали писатели и ученые с мировыми именами²²⁵.

Руководство Франции оказалось в трудной ситуации. Инерция бриановской политики, сложность ее пересмотра в условиях начала 1930-х гг. подталкивали его к продолжению курса на поддержание коллективной безопасности. Однако те цели, которые ставил перед собой Бриан, были уже, очевидно, недостижимы. Берлин менял свою внешнеполитическую ориентацию. В преддверии намеченной на 1932 г. международной конференции по разоружению в Женеве правительство Веймарской республики подняло вопрос о военном паритете Германии с другими государствами. Созыв этого представительного форума стал завершением долгой работы, которая началась сразу после подписания Версальского договора. Но в момент ее открытия Париж столкнулся с непростой дилеммой, в которой отразилось главное противоречие его внешней политики.

Вся ее логика со времен Локарно предполагала принятие германских требований. Французы всегда исходили из того, что разоружению должно предшествовать обеспечение безопасности, но этот тезис во многом повисал в воздухе и не отвечал на главный вопрос, который ставили немцы: почему Германия, подписав Локарнские соглашения, войдя в Лигу Наций, став равноправным членом международного сообщества, должна терпеть ограничение своего суверенного права на самооборону? К этой позиции с пониманием относилась Великобритания, которая оказывала на Францию серьезное давление. Равенство в вооружениях с Германией могло быть достигнуто за счет сокращения французского военного потенциала. К разоружению Париж подталкивали внутриполитические соображения. Помимо популярности этого лозунга в обществе сказывалось и влияние экономического кризиса. На содержание вооруженных сил, несмотря на все сокращения, уходила значительная часть бюджета – 13,5 млрд. франков в 1931 г.²²⁶ Снижение этих затрат позволило бы сбалансировать государственные финансы.

Однако разоружиться означало для Франции отказаться от военного превосходства над Германией – последней гарантии безопасности страны. В Париже имели точную информацию о том, что в Веймарской республике идет скрытое военное строительство. В преддверии Женевской конференции председатель правительства и глава МИД А. Тардьё получал десятки докладов от Второго бюро Генерального штаба (военная разведка), в которых сообщалось о полувоенной организации германской полиции и пограничной стражи, многочисленных парамилитарных формированиях, готовивших резервистов для вооруженных сил, тесном сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии. Агент под кодовым обозначением «L», личность которого до сих пор не раскрыта, принадлежал к числу высокопоставленных германских чиновников и отправлял в Париж сотни донесений с совершенно секретной информацией²²⁷. Военный потенциал Германии часто завышался, та картина, которую давали специальные службы, могла не соответствовать реальному положению дел, но сам факт того, что французы опасались изменения баланса в вооружениях в пользу Берлина, не вызывает сомнений ²²⁸.

Переговоры в Женеве шли непросто. Представители Франции пытались найти решение, которое примирило бы две во многом противоположные, позиции. Тардьё считал, что выходом могло бы стать создание международной армии, оснащенной тяжелым вооружением. Этот проект воспроизводил то предложение, которое еще в ходе Парижской мирной конференции 1919 г. озвучивал Клемансо. Франция соглашалась передать под контроль Лиги «бомбардировочную авиацию, тяжелую артиллерию калибром более 203 мм, танки и подводные лодки, чей тоннаж превышал бы установленный уровень»²²⁹. Преемник Тардьё Эррио совместно с военным министром Ж. Поль-Бонкуром разработали так называемый конструктивный план. Он предполагал увязку процессов разоружения и усовершенствования механизмов коллективной безопасности. После обеспечения автоматического оказания помощи жертве агрессии в рамках Лиги Наций армии могли быть сокращены до минимального уровня, при этом в распоряжении Лиги оставались силы, оснащенные тяжелым вооружением. Хранение оружия и контроль над его производством передавались под международный контроль²³⁰.

Все французские планы сталкивались с твердой позицией Германии, которая чувствовала силу своей переговорной позиции и поддержку Великобритании. В декабре 1932 г. под коллективным нажимом германской и британской делегаций Эррио согласился с предоставлением Веймарской республике права на равенство в вооружениях. «Немцы победили на всех фронтах, – подытоживает французский историк Ж.-Б. Дюрозель, – Франция проиграла. “Равенство в вооружениях” стало тем рычагом, который спустя пять лет позволил германской армии обойти французскую; оно привело Францию к катастрофе»²³¹. Все механизмы сдерживания германского реваншизма, созданные в предыдущее десятилетие, выходили из строя, и попытки вдохнуть в них вторую жизнь оканчивались ничем. Ставки, сделанные Парижем в 1925 г., оказались биты. Главным фактором, способным поддержать безопасность страны, оставалась французская армия. Однако она также переживала сложные времена.

В 1930–1931 гг. на высших военных постах во Франции произошли важные кадровые изменения. Один за другим в отставку вышли люди, создавшие армию мирного времени, – Дебене и Петэн. М. Вейган в 1930 г. сменил первого на посту начальника Генштаба сухопутных сил, а через год оказался преемником второго в качестве заместителя председателя Высшего военного совета и занимал этот пост до 1935 г. Гамелен стал заместителем Вейгана в Генштабе, а в 1931 г. сам возглавил этот орган. Таким образом, в первой половине 1930-х гг. именно эти два генерала осуществляли высшее руководство французской армией. Они были на одно поколение младше маршалов 1914–1918 гг. (Вейган родился в 1867 г., Гамелен – в 1872 г.), однако успели отличиться в годы войны и имели богатый послужной список.

Вейган являл собой один из редких примеров в истории французской армии, когда офицер достигал высот армейской иерархии, не имея никакого опыта командования полевыми частями. Бравый кавалерист, в августе 1914 г. «он слез с коня, чтобы сесть в присланный за ним штабной автомобиль»²³² и отправиться в расположение XIII корпуса под командованием генерала Фоша, сотрудничество с которым стало его карьерным трамплином. Вейган прошел со своим начальником все взлеты и падения, к ноябрю 1918 г. стал правой рукой главнокомандующего союзными армиями и в этом качестве зачитал германской делегации в Компьене тяжелые условия перемирия. Он считал себя духовным наследником маршала и по свидетельству Гамелена заявлял, что «владеет секретами Фоша»²³³. Де Голль считал, что «по своей натуре Вейган был блестящим исполнителем. В этой роли он замечательно служил Фошу» ²³⁴. Однако, генерал являлся полностью самостоятельной фигурой. В 1920 г. он возглавил французскую военную миссию в Польше и стал известен как один из авторов победы поляков над Красной Армией под Варшавой. Клемансо, знавший Вейгана, так отзывался о нем: «Вейган – это личность. Он неказист, невзрачен, выглядит измученным и неорганизованным… Но он умен. Внутри него горит что-то вроде темного пламени. Вейган. опасен, способен в критический момент пойти очень далеко, броситься в омут, причем сделать это осознанно»²³⁵.

Человек взрывного темперамента, Вейган был верующим католиком и придерживался консервативных взглядов. Это обрекло его на трудные взаимоотношения с режимом Третьей республики. Взаимная антипатия началась с «дела Дрейфуса». Биограф генерала так пишет об этом: «Монархист по своим симпатиям, консерватор по убеждениям и республиканец только по необходимости, Вейган был тогда одним из многочисленных младших офицеров, чье отношение к Делу было столь же ярко выраженным, сколь незначительным оказалось их участие в нем. Вейган никогда не верил в невиновность Дрейфуса и придерживался этого мнения всю свою жизнь»²³⁶. Генерал не доверял республиканским институтам и открыто их критиковал. Когда Мажино в 1930 г. принял решение о назначении его на высший командный пост, ему пришлось преодолевать сопротивление парламента и рассеивать сомнения коллег по правительству. Министр понимал, что двоевластие заместителя председателя Высшего военного совета и начальника Генштаба сухопутных сил подрывает эффективность военного управления и собирался совместить оба поста в лице Вейгана, но председатель Совета министров Т ардьё согласился на его назначение лишь при условии, что генерала «уравновесит» фигура, более приемлемая для политических элит Третьей республики²³⁷.

Гамелен, ставший этим «дублером», выступал во многом антиподом своего шефа. Если Вейган являлся человеком Фоша, то он своей карьерой был во многом обязан Жоффру, под командованием которого начал служить еще в 1906 г., став его адъютантом. Первую мировую войну он встретил сотрудником штаба главнокомандующего, но в 1916 г. отправился на фронт, и в битве на Сомме командовал стрелковой бригадой, а в конце войны – уже дивизией. В 1919 г. Гамелен занял не самый престижный пост военного атташе в Бразилии, но уже в 1925 г. был переведен в одно из неспокойных мест французской колониальной империи – в Сирию, где успешно подавил восстание друзов. Через четыре года, вернувшись в метрополию, генерал возглавил 20-й военный регион с центром в Нанси²³⁸. Гамелен, таким образом, удачно сочетал в себе качества штабного офицера и фронтового командира, на что впоследствии неоднократно указывали те, кто сравнивал его с Вейганом. Это отличие, впрочем, было не единственным.

Еще молодым офицером будущий генерал получил репутацию военного интеллектуала. В 1898 г. преподаватель Высшей военной школы подполковник Ш. Ланрезак, в 1914 г. командовавший 5-й французской армией в битве на Марне, дал ему следующую характеристику: «Он действительно обладает исключительным умом, живым и открытым, ясным, методичным и развитым. Делает быстрые и точные суждения, имеет очень хорошие задатки для изучения военного искусства на высоком уровне»²³⁹. Благодаря своему выдержанному характеру, Гамелен умел сходиться с людьми, что наряду с широким кругозором, богатым интеллектом и свободными взглядами позволило ему глубоко интегрироваться в элитарные круги Третьей республики. В штабе Жоффра он завел знакомства с министром вооружений А. Тома, сенатором М. Сарро, будущим главой правительства Тардьё. Он также сблизился с генералом М. Саррайем, считавшимся одним из наиболее радикальных республиканцев в среде французского высшего офицерства²⁴⁰.

Максим Вейган, Жозеф Поль-Бонкур, Морис Гамелен (на переднем плане, слева направо).

Источник: Bibliothèque nationale de France

Гамелен являл собой пример «хорошего республиканского солдата»²⁴¹. Устанавливая контакты с политиками, он приобретал очевидные карьерные преимущества, но при этом убеждался в том, что между армией и республикой нет непреодолимых противоречий. Генерал пришел к выводу о том, что «внутренние мотивации и истинные убеждения министров, сенаторов и депутатов редко совпадали с тем, что можно было предположить, основываясь на простой парламентской принадлежности»²⁴². Политик, по мнению Гамелена, не обязательно являлся леваком, чуждым патриотизму и ненавившим армию как реакционную силу. Искреннюю симпатию у него вызывал Клемансо, который своим руководством страной в годы войны продемонстрировал, что партийные предпочтения отходят на второй план, когда отечество оказывается в опасности.

Расчет Тардьё и Мажино имел под собой определенные основания: личности Вейгана и Гамелена во многом не совладали, однако они также и дополняли друг друга. «Горячность и вспышки Вейгана, – отмечает французский историк Ж. Нобекур, – компенсировались рассудительностью и открытым умом Гамелена. Когда первый угрожал разрывом, второй вел переговоры. Их усилия объединяло общее стремление исправить те ошибки, за которые они не несли ответственности»²⁴³. Работа, которую предстояло проделать новому командованию армии, действительно выглядела трудной. Вооруженные силы находились в тяжелом состоянии. Проведя первую оценку положения дел, Вейган в докладе военному министру указывал на то, что даже отмобилизованная французская армия в 66 дивизий не сможет воевать больше трех месяцев в виду нехватки вооружения и общего износа материальных фондов. «Чтобы она внезапно не оказалась небоеспособной, уступая потенциальному агрессору, – предупреждал генерал, – армии нужна противовоздушная и противотанковая артиллерия, легкие гаубицы, дальнобойная полевая артиллерия, быстрые танки, современная аппаратура передачи данных, улучшенные средства противогазовой защиты, более глубокая моторизация. Продолжая совершать текущие ошибки, французская армия рискует превратиться лишь в фасад, дорогостоящий и непригодный для ведения войны» ²⁴⁴.

Вейган не говорил ничего нового по сравнению с теми опасениями, которые до него высказывал Петэн. Однако он, в отличие от своего предшественника, действовал в новых условиях. Эвакуация Рейнской области вела к пересмотру всех основ французской стратегии. У страны больше не было того щита, который мог защитить ее на подступах к границам. Следовательно, неотложной становилась задача строительства укрепленных районов на восточной границе страны. Ключевым ориентиром здесь служил 1935 г., когда во Франции должны были начаться «тощие годы», сопровождавшиеся падением числа призывников. Возведение «линии Мажино» рассматривалось как способ компенсировать эту убыль. Работы на границе развернулись в 1929 г., и Вейган уделял особое внимание тому, чтобы они завершились в срок – к 1935 г.

За выполнение проекта отвечала специально созданная Комиссия по организации укрепленных районов, которая являлась получателем и распорядителем государственных средств. Реализованный план «линии Мажино» несколько отличался от того проекта, который был одобрен правительством в 1929 г. Его ядром по-прежнему являлись мощные укрепрайоны, расположенные на северо-восточной границе страны, но в ходе строительства их дополнили вспомогательными оборонительными сооружениями, усиленными участками между укрепрайонами. Отдельные районы остались без укреплений. Собственно «линия Мажино» начиналась у города Лонгюйон на стыке границ Франции, Бельгии и Люксембурга. Здесь располагались первые форты укрепрайона Мец, наиболее мощного из всех оборудованных секторов. 100-километровый участок границы здесь прикрывали 38 оборонительных железобетонных сооружений, из которых 14 относились к числу «больших фортов» (gros ouvrage) – наиболее мощных укреплений первого класса, обороняемых гарнизоном до 1000 человек и имевших на вооружении до 12 стволов артиллерии большого калибра. В северном Эльзасе находился второй по мощности укрепрайон Лаутер. Менее протяженный (около 65 км), он защищался 11 фортами, из которых пять являлись «большими»²⁴⁵.

Южнее «линия Мажино» продолжалась тремя укрепленными полосами, вытянувшимися вдоль левого берега Рейна. Река шириной до 200 метров считалась серьезной преградой, поэтому было принято решение о строительстве здесь лишь пехотных казематов, вооруженных пулеметами. Франко-швейцарская граница, несмотря на имевшиеся планы организации обороны района Бельфора, была практически не укреплена ввиду наличия естественных препятствий для вторжения с востока и возобладавшего мнения о том, что Швейцария не станет плацдармом для германской агрессии. В то же время французское правительство сочло целесообразным укрепить 400-километровую границу с Италией (так называемая малая «линия Мажино»). В 1929–1940 гг. здесь возвели 51 форт, в том числе 22 «больших», которые по своим размерам, впрочем, уступали фортам северного сектора. Строительство велось с учетом горного рельефа: оборонительные сооружения находились на высоте 3000 м над уровнем моря²⁴⁶.

Во второй половине 1930-х гг. после неблагоприятных для Франции изменений международной обстановки были дополнительно усилены участки границы в районе Саара и территории Бельгии. К северо-западу от Лонгюйона на 20 километров протянулось так называемое продолжение «линии Мажино». Оно состояло из капитальных фортов упрощенной конструкции: они были компактнее «больших фортов», имели меньше артиллерии, оснащались в основном смешанным вооружением и не предназначались для эффективной поддержки друг друга огнем. За продолжением «линии Мажино» вдоль бельгийской границы располагался слабо укрепленный оборонительный сектор Арденн, а к северо-западу от него – укрепленный сектор Мобёжа, состоявший из четырех фортов старой постройки и четырех новых долговременных огневых сооружений²⁴⁷. Между Мобёжем и Дюнкерком капитальных укреплений было немного, и французская оборона здесь опиралась на полевые фортификации. Искусственные водоемы и подготовленные к подрыву плотины затрудняли продвижение войск противника. Однако даже сравнительно слабые укрепления, возведенные на этой территории, по своим оборонительным качествам и плотности сооружений на километр фронта могли сравниться с известными «линией Маннергейма» и «линией Сталина» ²⁴⁸.

С инженерной точки зрения «линия Мажино» не имела аналогов в мире. Многие ее сооружения находились под землей или были укрыты в складках рельефа, что давало дополнительную защиту помимо железобетонных стен толщиной до четырех метров. Учитывался опыт обороны Вердена в 1916 г.: именно тогда для связи между фортами и размещения технических служб впервые сооружались подземные помещения, полностью оправдавшие расчеты командования²⁴⁹. Стандартных схем строительства практически не применялось: при проектировании каждого форта учитывались условия местности, к которым адаптировался архитектурный план. Орудийные башни были оснащены бронеколпаками и лишь незначительно возвышались над поверхностью земли либо могли специально подниматься для ведения огня.

Турели форта Ферте на «линии Мажино», современное состояние.

Источник: Martial Bacquet / Wikimedia Commons

Выдвижные вращающиеся башни (турели), по словам французского военного историка А. Дютайи, были наиболее ценным сооружением «линии Мажино» и представляли собой «механический шедевр»²⁵⁰. Снаряды подавались из арсеналов на специальных лифтах. Казармы, командный пункт и системы жизнеобеспечения форта были спрятаны на глубине до 100 метров.

Под землей была создана развитая инфраструктура, которая обеспечивала гарнизонам возможность автономного существования на протяжении значительного времени: кухни, госпитали, канализация, запасы воды, вентиляция, электростанции, телефонные узлы, радиоточки, склады продовольствия, ремонтные мастерские. Доступ в форт обеспечивался через вход, находившийся в глубине позиции, с бронированными дверями, защищенными пулеметами. Между собой форты соединялись подземными галереями, тянувшимися на сотни метров. При этом в качестве средства сообщения действовали электрифицированные узкоколейные железные дороги²⁵¹. «Линию Мажино» защищало 350 орудий калибром от 75 до 135 мм с дальностью стрельбы от 3,5 до 12 километров и около 600 противотанковых орудий. Общее число пушек на ее фортах превышало 1000 ²⁵².

Вместе с тем «линия Мажино» имела и свои недостатки: «Ей не хватало тактической глубины, из соображений экономии необорудованными остались заградительные позиции. Ее защита требовала привлечения значительных воинских контингентов численностью до 10 дивизий. У нее не было противовоздушной обороны. Кроме того, “колокола”, защищавшие наблюдательные пункты и позиции, оборудованные ручными пулеметами, оставались слишком заметны и оказались чрезвычайно уязвимы к прямому огню германских 88-мм орудий. В особенности же линия Мажино все-таки имела преимущественно оборонительную конфигурацию»²⁵³.

Для защиты укреплений в 1933 г. по предложению Вейгана и Гамелена был создан отдельный род войск – так называемые крепостные войска (troupes de fortresse). Они несли постоянную службу на «линии Мажино» и готовились к отражению первого удара противника. Таким образом, частично пересматривалось то положение, которое существовало после реализации законов 1927–1928 гг., когда задача обороны фортов возлагалась на личный состав пограничных дивизий действующей армии. Вейган резонно полагал, что подобное положение дел ставило под угрозу как обороноспособность укреплений, так и эффективность мобилизации, которая проводилась с опорой лишь на часть дивизий мирного времени²⁵⁴. Формирование крепостных частей, – вспоминал Вейган, – дало командованию возможность «использовать все отлично подготовленные приграничные дивизии действующей армии для проведения оборонительных или наступательных операций»²⁵⁵.

Строительство укреплений развернулось в масштабные общественные работы, хотя это и не являлось непосредственной целью правительства. «Между 1930 и 1937 гг., – отмечает М. Александер, – линия Мажино создала тысячи рабочих мест. Прежде всего работы стимулировали развитие первичного сектора – строительной отрасли и транспорта; впоследствии, более опосредованно, – сталелитейной промышленности, производства железнодорожного оборудования, артиллерийских заводов, отраслей, связанных с обеспечением электроснабжения и центрального отопления, изготовлением труб. Экономики, по меньшей мере, шести департаментов, от Монмеди на границе с Люксембургом до Мюлуза в южном Эльзасе, получили, таким образом, существенную поддержку в годы депрессии»²⁵⁶. Общие затраты на строительство «линии Мажино» составили 5 млрд. франков за пять лет²⁵⁷, при этом это была единственная оборонная программа, которая избежала секвестра. Однако и этих средств не хватило для того, чтобы в равной степени укрепить всю восточную границу страны.

В «линии Мажино» зияли очевидные бреши, прикрытые полевыми фортификациями. В глаза бросался потенциально опасный участок к северо-западу от Монмеди в районе Арденн, через который в 1940 г. Вермахт нанес танковый удар, завершившийся окружением французских и британских войск в районе Дюнкерка. В 1934 г. Петэн, в качестве военного министра выступая перед Сенатом, повторил доводы комиссии Гийома, которая девятью годами ранее посчитала этот район безопасным с точки зрения возможного германского прорыва: «за Монмеди начинается Арденнский лес. Эта территория будет непроходима, если мы ее соответствующим образом подготовим. Мы рассматриваем ее как зону, подлежащую разрушению (zone de destructions). Разумеется, те участки, где может пройти враг, будут защищены блокгаузами. Этот фронт не будет иметь глубины, враг там не продвинется, а если продвинется, мы встретим его у выхода из лесного массива. Таким образом, этот сектор не представляет собой опасности»²⁵⁸.

Однако в Генштабе сухопутных сил раздавались голоса тех, кто предупреждал об уязвимости этого сектора французской обороны. На его угрожающую конфигурацию еще в 1932 г. обратил внимание Вейган. Зимой 1933–1934 гг. по приказу генерала состоялись штабные игры на картах, в ходе которых проверялась возможность французской стороны отразить удар через Арденны. Игры показали, что мобильные германские соединения в течение двух суток могли преодолеть Арденнский лес и выйти к Маасу у города Седан, при этом французам на подтягивание резервов и организацию противодействия требовалось не менее 15 дней. В 1937 г. командующий танковыми силами 2-й армии, прикрывавшей сектор к северо-западу от Монмеди, полковник Л. Ф. Бургиньон инспектировал район Арденн и сделал принципиальный вывод о том, что германские танки при должном уровне организации могут успешно его пройти, несмотря на все естественные препятствия. Наконец, в 1938 г. в ходе еще одной штабной игры на картах командующий 2-й армией генерал А.-Г. Претеля смоделировал ситуацию, близкую к той, которая имела место в мае 1940 г., и убедительно показал, что на прорыв французской обороны по Маасу немцам потребуется не более нескольких дней. Вывод напрашивался сам собой – «в обязательном порядке укрепить седанский стык между линией Мажино и зоной ответственности крупных соединений, предназначенных для вхождения на территорию Бельгии в случае войны». Претеля, помимо этого, предлагал создать в тылу французской обороны по Маасу мобильный резерв. Однако обе меры остались нереализованными²⁵⁹.

Командование ушло от той идеи, которая высказывалась при обсуждении проекта укрепления границы в первой половине 1920-х гг.: «линия Мажино» не мыслилась как опорная позиция для развития наступления вглубь Германии. Однако ее не воспринимали как «китайскую стену». Главной целью оставалось выиграть время. «Мы считали, – вспоминал генерал А. Жорж, член Высшего военного совета и заместитель начальника Генерального штаба в 1935–1940 гг., – что подготовленные укрепления имели определенную ценность как препятствия, которые на протяжении значительного времени позволяли бы нам маневрировать общими резервами и поддерживали бы дивизии в соседних секторах»²⁶⁰. В то же время Вейган к 1930 г. уже был убежден в том, что полагаться лишь на форты «линии Мажино» французская армия не может. В качестве дополнительного средства преодоления последствий «тощих лет» генерал рассматривал глубокую моторизацию вооруженных сил.

Вейган опирался на опыт Первой мировой войны. Французы тогда активно применяли автомобили для перевозки пехотинцев и транспортировки артиллерии, что позволяло им быстро перебрасывать силы на наиболее угрожаемые участки фронта. Если в 1914 г. во французской армии имелось лишь 9000 автомобилей, то к 1918 г. эта цифра выросла почти в 10 раз и достигла 88 000 против 40 000 у немцев²⁶¹. Моторизованная дивизия была мобильнее, а потому эффективнее пехотной. К началу 1930-х гг. в рамках стратегического планирования была сформулирована еще одна задача, которую предполагалось возложить на мотопехоту. С началом войны французской армии предстояло войти на территорию Бельгии и быстро, опередив немцев, занять оборону на ее восточной границе. Именно на этом направлении должны были действовать моторизованные дивизии. Ввиду того, что кавалерия не могла обеспечить им эффективную поддержку, ставилась задача создания на ее базе легких механизированных дивизий²⁶². С этой целью по инициативе армейского командования фирма «Рено» разработала для французской армии бронетранспортер²⁶³.

В июле 1930 г. военный министр утвердил первую программу моторизации сухопутных сил. Она предполагала создание пяти мотопехотных дивизий, одной легкой механизированной дивизии и моторизацию трети бригад оставшихся пяти кавалерийских дивизий²⁶⁴. В рамках ее реализации в 1933 г. было принято решение о формировании на базе 4-й кавалерийской дивизии первого механизированного соединения французской армии²⁶⁵. В то же время нерешенной оставалась проблема использования танков. В 1929 г. вышли новые наставления по их боевому применению, которые воспроизводили старые установки и указывали, что основная задача танка – взаимодействие с пехотой. Материальная часть французских бронетанковых сил по-прежнему в основном состояла из машин времен Первой мировой войны, однако в виде единичных опытных образцов уже имелись и танки нового поколения. Разработками в этой сфере по просьбе главнокомандующего занялась фирма Л. Рено, с которым Вейган через Фоша познакомился еще в 1918 г. и с тех поддерживал дружеские отношения²⁶⁶.

Французский тяжелый танк B-1 bis.

Источник: Alf van Beem / Wikimedia Commons

В мае 1930 г. к испытаниям был представлен танк B-1, работа над которым велась с 1921 г. при активном участии генерала Этьена. По словам Гамелена, он «далеко превосходил все то, что тогда имелось в мире»²⁶⁷. B-1 располагал броней 40 мм (впоследствии увеличена до 60 мм), мощной пушкой калибра 75 мм и при массе около 30 тонн развивал скорость до 25 км/ч²⁶⁸. Танк В (серий В-1 и В-2) стал одним из наиболее грозных противников дивизий Вермахта в начале Второй мировой войны. Этот «колосс», – отмечает военный историк К.-Х. Фризер, – был «ночным кошмаром германских солдат, так как тогда германская армия не располагала танковым орудием или противотанковой пушкой, способной пробить» его броню. 16 мая 1940 г. у деревни Стонн южнее Седана танк В-1 атаковал колонну германской бронетехники и уничтожил 13 машин, а также две противотанковых пушки. На его броне остались лишь вмятины от 140 прямых попаданий²⁶⁹. Командиром танка был капитан П. Бийот, сын командующего 1-й группой армий генерала Г. Бийота и один из самых результативных танкистов Второй мировой.

Замысел проекта В заключался в создании гибрида легкого и тяжелого танка, лучше бронированного, чем первый, но более быстрого, чем второй. Он мог бы подавлять огневые позиции, одновременно противостоять вражеским танкам и быть защищенным от новейших противотанковых средств. В то же время испытывался легкий танк D-1, а на его основе проектировался танк D-2 с более мощной броней. Таким образом, приспосабливаясь к новым условиям полевого сражения, французы создавали машины, по своим тактико-техническим характеристикам выбивавшиеся из той концепции, которая до сих пор определяла возможности применения танка как средства поддержки пехоты (сопровождение или содействие в прорыве укреплений). Вырисовывалась перспектива использования боевых (средних) танков в составе самостоятельных соединений, до сих пор игнорировавшаяся в наставлениях и уставах французской армии.

Французская военная мысль развивала основные принципы ведения маневренного боя. Советские военные комментаторы в 1932 г. отмечали, что новое командование французской армии отходит от старых организационных схем, опробованных в годы Первой мировой: «Призыв к приемам подвижных операций уже без всяких оговорок раздался… из уст самого генерала Вейгана, по требованиям которого, надо ожидать, скоро перестроится вся французская доктрина». Издаваемый наркоматом по военным и морским делам журнал «Военный зарубежник» ссылался на статью, опубликованную в ведущем военном периодическом издании Франции. В ней французский главнокомандующий доказывал, что превосходство в современной войне обеспечивается не только мощностью, но и подвижностью материальных средств ²⁷⁰.

«Военный зарубежник» представлял читателю картину серьезных изменений в части осмысления во Франции наступательной доктрины, отмечая «дальнейшую эволюцию [французской – авт.] военной мысли в сторону разработки приемов подвижной, маневренной войны и приспособление к требованиям той же войны организации и тактики пехоты»²⁷¹. В переведенных на русский статьях капитана Ж. Лустано-Лако отмечалось, что именно танк является главным оружием наступления в современной войне²⁷², а генерал А. Шаллеа доказывал, что применение танка целесообразно в сочетании с воздушными десантами в тылу противника в рамках операции, в которой достигнута оперативная внезапность²⁷³. Генерал П. Эрин в первой половине 1930-х гг. считал, что армии остро необходим универсальный инструмент прорыва в виде сбалансированного механизированного соединения.

Генерал Э. Аллео много писал о необходимости взаимодействия авиации и сухопутных сил на поле боя. Самолеты, отмечал он, могут быть полезны как до непосредственно столкновения наземных частей, выводя из строя коммуникации врага и его авиацию, так и в ходе боя, непосредственно поражая вражеские цели на земле и препятствуя подходу его резервов²⁷⁴. В 1934 г. на этот счет высказался маршал Петэн, один из отцов французской оборонительной стратегии. Он говорил о будущей молниеносной войне и о том, как она будет вестись: «Механизированные соединения способны придать операциям доселе невиданный ритм и размах. Самолет ломает рамки сражения и меняет условия стратегического действия. В действительности победа будет одержана тем, кто первым сможет максимально использовать свойства современных двигателей и соединить их эффекты»²⁷⁵.

Проверка целесообразности применения танков массами в составе самостоятельных оперативных соединений стала одной из задач маневров, проведенных в 1932–1933 гг. Результаты учений, по словам Вейгана, не оправдали ожидания армейского командования²⁷⁶. Сведенные вместе три роты D-1 и три имевшихся в наличии танка B-1 (всего 48 машин) неудовлетворительно показали себя в операциях против подготовленной обороны противника²⁷⁷. Схема «методического сражения», остававшаяся канонической для французской армии, ставила серьезные ограничения для применения танков, несмотря на тот факт, что технически машины ее, очевидно, перерастали. Вырвавшись вперед, более быстроходные танки оставляли неподавленными огневые точки, которые продолжали обстреливать отставшую пехоту, при этом сами становились мишенями для огня противотанковых пушек. Применение собственной артиллерии имело ограниченную эффективность ввиду риска поражения вклинившейся в порядки противника бронетехники. Самостоятельно действующие на поле боя танки, таким образом, создавали хаотичную ситуацию, для предотвращения которой и внедрялась модель «методического сражения»²⁷⁸.

По итогам испытаний сторонники применения танков как средства поддержки пехотинцев, среди которых выделялся генеральный инспектор пехоты генерал Ж. Дюфьё, получили дополнительные аргументы. В январе 1933 г. командование армии пришло к выводу о том, что имеющиеся образцы перспективных танков слишком быстры для эффективного использования на поле боя. В результате существенно скорректировалась программа модернизации парка бронетехники. Вместо производства 150 B-1 и 250 D-2 было решено сделать заказ на 300 машин обоих типов и 500 новых легких танков поддержки пехоты, которые еще предстояло создать. В марте 1934 г. Высший военный совет объявил конкурс на размещение государственного заказа по производству новых пехотных танков. Речь шла о глубокой модернизации FT-17 для решения тех же задач, которые стояли перед танками в годы Первой мировой войны. Генерал Этьен подверг это решение критике, так как оно на обозримую перспективу закрывало путь к созданию самостоятельных бронетанковых сил²⁷⁹.

Франция шла по пути распыления ресурсов: и пехота, и кавалерия хотели иметь в своем распоряжении особые типы танков. Являясь кавалеристом, Вейган верил в то, что танк в состоянии эффективно заменить коня на поле боя. Еще в 1921 г. он писал: «Пусть кавалерия идет по пути машинизации и будет уверена в том, что для нее это означает не исчезнуть, а обрести новые силы. В тот день, когда она обретет скорость и проходимость машины, какую мощь получит эта кавалерия, которая сможет позволить себе все!»²⁸⁰. В 1934 г. стартовали разработки специального «кавалерийского» танка, прототип которого был представлен подразделением фирмы «Шнейдер» в 1935 г. Машина, получившая известность как S-35, или SOMUA S-35, стала одной из лучших разработок французского танкостроения и по своим тактико-техническим характеристикам полностью соответствовала реалиям современной войны. Она была вооружена пушкой калибра 47 мм, имела броню 55 мм и при весе в 20 тонн разгонялась до 45 км/ч, «демонстрируя замечательную скорость и мобильность для своего веса», и при этом не имела конструкционных сложностей, затруднявших производство²⁸¹.

Командование кавалерии было более открыто к идее создания крупных механизированных соединений, чем пехотные генералы. Ж. Флавиньи, директор кавалерийского управления сухопутных сил, в 1935 г. стал командиром первой легкой механизированной дивизии. Проблема, однако, заключалась в том, что схемы организации и боевого применения конницы были слишком узки для танка как нового типа вооружения. Принятые в 1935 г. «Временные инструкции по применению моторизованных и механизированных соединений кавалерии» ставили перед легкой механизированной дивизией задачи ведения разведки, охранения, преследования противника, временной обороны или контратаки в ситуации прорыва собственного фронта. Самостоятельная атака вражеской обороны должна была обязательно развиваться во взаимодействии с пехотой и не предприниматься против заведомо более сильной позиции. Флавиньи допускал, что легкая механизированная дивизия может использоваться для нанесения фронтального удара и прорыва укрепленных линий, однако подобные операции, по его мнению, следовало проводить лишь в исключительных случаях²⁸².

Уже после войны, объясняя причины поражения Франции, Вейган утверждал, что «никто в армии, ни один из представителей ее командования не выступал против моторизации и механизации»²⁸³. Эти слова в целом соответствовали действительности. В то же время механизация французской армии сталкивалась со структурными проблемами, тесно связанными с ее оборонительной доктриной. Схожие явления происходили с военной авиацией. В начале 1930-х гг. армия все еще не могла определиться с тем, как именно вписать ее в общий контекст военного строительства. Авиация, по мнению ее командования, имела потенциал как средство ведения разведки и подходила для выполнения иных вспомогательных функций, но не могла сравниться по своей эффективности с артиллерией. Речи о тесном взаимодействии воздушных и сухопутных сил на поле боя не велось. «Ни Вейган, ни Гамелен, – отмечает М. Александер, – не видели необходимости в создании армейского авиационного командования или корпуса под своим прямым контролем»²⁸⁴.

В то же время командование ВВС, в 1928 г. получившее собственное министерство, а в 1933 г. самостоятельный генеральный штаб, напротив, считало, что авиация будет играть важную роль в будущем конфликте. Под руководством молодого и активного министра авиации П. Кота его представители переработали идеи итальянского генерала Дуэ. Они признавали за авиацией не только стратегическую, но и тактическую функцию, утверждая, что завоевание господства в небе становится ключевой задачей, без решения которой победа на земле остается недостижимой²⁸⁵. Схожие мысли высказывал маршал Петэн, который с 1931 г. являлся генеральным инспектором противовоздушной обороны страны. «Для обеспечения неприкосновенности своей земли и своей столицы, – отмечал он, – у Франции есть лишь одно решение: в тот день, когда для обороны территории мы будем располагать 200 истребителями, способными остановить воздушные атаки врага, и 200 мощными бомбардировщиками, которые смогут осуществить акт возмездия, сбросив каждый одну или две тонны бомб в 1000 км от наших границ, мир будет обеспечен»²⁸⁶.

В 1933 г. командования сухопутных сил и ВВС несколько раз вступали в открытый конфликт по вопросу о путях развития авиации. Кот и начальник Генштаба ВВС генерал В. Денэн настаивали на создании самостоятельных авиационных соединений, способных контролировать небо и вести стратегические бомбардировки. Вейган выступал против и требовал, чтобы не менее двух третей имевшихся в наличии боевых самолетов действовали как вспомогательная сила в интересах сухопутных войск. Положение дел усугублял болезненный вопрос распределения и без того сокращавшегося военного бюджета. В октябре дело дошло до прямого столкновения: Генштаб армии пригрозил создать свою собственную авиацию в том случае, если командование ВВС получит полную автономию²⁸⁷.

Итогом противостояния стал компромисс, закрепивший разделение французской авиации на резервную, находящуюся в ведении профильного Генштаба, и вспомогательную, которая предоставлялась в распоряжение армии. Соответственно, с учетом пожеланий всех заинтересованных сторон и поправкой на бюджетные ограничения планировалось и ее перевооружение. Программа «бомбардировка, бой, разведка» предполагала создание универсального самолета, который мог бы реализовывать все три основные задачи войны в воздухе. С целью поддержки наземных войск был спроектирован и принят на вооружение самолет Potez-540. Французский историк дал ему такую характеристику: «Настоящий воздушный крейсер, эта машина быстро продемонстрировала неспособность осуществлять свою миссию. Применение нескольких экземпляров во время войны в Испании показало ошибочность самой концепции и чрезвычайную уязвимость машин. Испанцы окрестили их “летающими общими гробами”»²⁸⁸. Подобная ситуация резко контрастировала с тем, что в то же время происходило в германской армии. Фон Сект и его сотрудники изначально исходили из перспективы авиации поля боя. Главное тактическое наставление Рейхсвера «Управление и сражение, взаимодействие родов войск» подробно регламентировало боевое применение ВВС и особо подчеркивало важность постоянного взаимодействия между авиацией и сухопутными войсками²⁸⁹.

Технические инновации не повлияли на оборонительный характер французской военной доктрины. Скорее, происходил противоположный процесс: они «подгонялись» под нужды обороны и, таким образом, теряли большую часть своего боевого потенциала. На тактическом и оперативном уровнях во главе угла по-прежнему находилась модель «методического сражения». Стратегия продолжала строиться на императиве обороны границ. В 1930–1939 гг. французское командование разработало пять «литерных» (C, D, D bis, E, F) планов ведения войны против Германии. Различаясь в деталях, все они основывались на одних постулатах. Перед армией ставилась четкая задача: «Обеспечить путем обороны, исключающей любое отступление, абсолютную целостность укрепленного фронта от Лонгюйона до Базеля; парировать возможный обходной маневр врага на флангах (Бельгия, Швейцария) путем организации фронта на нейтральной территории, создать который необходимо как можно раньше»²⁹⁰.

Дальнейший ход войны должен был разворачиваться по сценарию Первой мировой. После начального этапа начиналась затяжная борьба на истощение, возможностей выиграть которую в одиночку у Франции не было. К середине 1930-х гг. по важнейшим наименованиям сырья для военной промышленности страна критически зависела от импорта: по каучуку – на 100 %, по углю – на 35 %, по сырой нефти – на 99 %, по меди – на 99 %, по свинцу – на 87 %, по цинку – на 40 %, по олову – на 95 %, по никелю – на 30 %, по марганцу – на 100 %²⁹¹. Франция полностью обеспечивала себя зерном, удобрениями и железной рудой, однако испытывала дефицит в сырье для текстильной и химической промышленности. Сконцентрировать ресурсы, необходимые для победы в индустриальной войне, Франция могла, лишь сохраняя тесные связи с нейтральными государствами, союзниками и своей колониальной империей. Для этих целей ей требовался мощный военно-морской флот.

После окончания Первой мировой войны французский ВМФ находился не в лучшем состоянии. В 1914–1918 гг. страна, вынужденная мобилизовать все ресурсы для обеспечения сухопутных сил, практически не строила крупных кораблей. К началу 1919 г. общее водоизмещение военного флота составляло 652 000 тонн при 129 000 тоннах, находившихся на стапелях. Через два года оно сократилось до 486 000, а объемы военного кораблестроительства упали в пять раз – до 25 000 тонн. В 1914–1922 гг. Франция вводила в строй лишь небольшие суда, общим водоизмещением 28 000 тонн. Для сравнения: за этот же период Италия спустила на воду 70 000 корабельного тоннажа, Япония -465 000, в том числе восемь линкоров и 12 крейсеров, Великобритания – 1,174 млн. тонн, в том числе 11 линкоров, шесть авианосцев и 53 крейсера. При сохранении таких темпов перевооружения французского флота к 1934 г. он мог полностью исчезнуть как боевая сила²⁹². «Общественное мнение не имело никакого представления о том, какой вклад флот внес в победу, и все говорило о том, что Франция… занятая восстановлением своих развалин, забудет об институте, чью пользу она не до конца понимала»²⁹³, – отмечает историк французского флота Р. Монак.

Ситуация, однако, начала быстро меняться в 1922 г. Вашингтонская конференция 1921–1922 г. наглядно продемонстрировала, что Франция превращается во второстепенную морскую державу, которую ставят в один ряд с Италией. Тоннаж, закрепленный за Парижем, не учитывал ни масштабов французской колониальной империи, ни особую заинтересованность страны в контроле над морскими путями. К общему разочарованию политического класса и общественности добавились доводы армии. Военные указывали на то, что в случае войны критически важной будет переброска в метрополию войск из Северной Африки. Контроль над западным Средиземноморьем превращался, таким образом, в стратегическую задачу и требовал увеличения французского военного флота. Идею усиления военно-морской мощи поддержали видные политики, среди которых выделялся многолетний министр флота Ж. Лейг.

В 1924 г. министерство приняло ряд актов, которые составили так называемый военно-морской статут. Его авторы исходили из перспективы широкомасштабной морской войны против Германии и Италии и предлагали создать силы, которые превосходили бы объединенные флоты этих двух стран. По итогам реализации 20-летней кораблестроительной программы планировалось ввести в строй линкоры общим водоизмещением в 175 000 тоннажа и авианосец водоизмещением 60 000 тонн. 360 000 тонн отводилось под строительство легких кораблей, 65 000 тонн – подводных лодок. Оба типа кораблей не регулировались международными соглашениями, что позволяло существенно нарастить французский ВМФ. С учетом вспомогательных судов и прибрежных субмарин к 1943 г. предполагалось спустить на воду 800 000 тонн корабельного тоннажа, что давало Франции перевес над объединенными флотами двух предполагаемых противников.

К рассмотрению в парламенте программа представлялась частями, и ее финансирование шло несколькими траншами, что позволяло избежать ежегодной процедуры одобрения расходов, чреватой их сокращениями²⁹⁴. Для перевооружения флота выделялись значительные средства: в 1920–1936 гг. оно поглотило 42 % бюджетных затрат на оборону ²⁹⁵. Первый этап реализации программы успешно завершился в 1928 г. В состоянии готовности или высокой степени готовности находились восемь крейсеров, из которых пять относились к классу тяжелых, 18 лидеров, 26 миноносцев и 50 подводных лодок. После 1928 г. темпы корабельного строительства сократились в результате общего секвестра бюджетных расходов. В начале 1930-х гг. в качестве ответа на германскую военно-морскую программу во Франции впервые после окончания Первой мировой войны были заложены линкоры тоннажем 26 500 тонн каждый – «Дюнкерк» и «Страсбург». В 1922–1934 гг. ежегодно на французских верфях закладывались корабли общим водоизмещением 33 700 тонн²⁹⁶.

Эта мощь была рассчитана на ведение войны на истощение. Командование ВМФ считало, что у страны должна быть самостоятельная стратегия войны на морях, для реализации которой ей требовался крупный океанский флот²⁹⁷. В то же время политическое руководством страны исходило из необходимости тесного взаимодействия с военно-морскими силами основного потенциального союзника Франции – Великобритании. Именно она и ее империя обеспечивали большую часть французского экспорта военного сырья. Британский торговый флот перевозил треть всех грузов, проходивших через французские порты. Королевские военно-морские силы контролировали морские коммуникации, по которым шли поставки во Францию. Они играли ключевую роль в блокировании германского побережья в случае начала войны и, таким образом, обеспечивали возможность «удушения» германской экономики. Британский промышленный и демографический потенциал давал французам возможность уравновесить германскую мощь²⁹⁸.

В Париже хорошо помнили, что победу в 1918 г. одержала коалиция, ядром которой являлся франко-британский альянс. Военные отдавали себе полный отчет в том, что на уровне большой стратегии у Франции нет альтернативы тесному взаимодействию с Великобританией. Когда в 1935 г. в ходе кризиса вокруг Эфиопии в Париже французское руководство размышляло над тем, стоит ли поддерживать антиитальянскую позицию Лондона, рискуя разрывом с Римом, Гамелен напоминал, что «итальянская поддержка может оказаться важной для обеспечения безопасности Франции, в то время как британская является ключевой»²⁹⁹. Вейган указывал на то, что без британской поддержки Франция не сможет вести длительную войну ³⁰⁰.

Суть французской стратегии суммировал генеральный секретарь военного министерства Жакомэ: «Под защитой укрепленных фортов нация могла в полной безопасности разворачивать производство вооружений, ожидать притока ресурсов из колоний и промышленных товаров из заграницы… Растущая помощь со стороны наших союзников обеспечивала бы нам возможность перейти в наступление, которое единственное ведет к победе»³⁰¹. Однако прежде, чем развернуть полномасштабную войну на истощение Германии, французам предстояло парировать «внезапное нападение». Именно это «узкое место» во французской стратегии заботило военных.

Армия мирного времени, созданная законами 1927–1928 г., – писал Вейган в мае 1932 г., – не могла «обеспечить прикрытие границ без привлечения резервистов первой и, отчасти, последующих очередей; организация этого прикрытия, требующая частичной мобилизации, становится мерой более политической, чем военной. При мобилизации удастся сформировать только слабо сплоченные соединения. Как следствие, в начале конфликта командованию придется вводить их в дело с осторожностью и осмысленно. Лишь с трудом удастся создать материальные запасы, которые позволят организовать и содержать мобилизованную армию». Такая структура вооруженных сил соответствовала международной ситуации середины 1920-х гг. и подстраивалась под выросшую из нее французскую стратегию. Однако все могло поменяться. «Если бы это положение изменилось не в нашу пользу, – отмечал Вейган, – или если бы международные договоры, из которых мы сегодня извлекаем определенную выгоду, перестали соблюдаться, система нашей военной организации, даже хорошо функционирующая, утратила бы свою эффективность»³⁰².

С точки зрения Вейгана, французская армия в начале 1930-х гг. находилась на том минимальном уровне боеспособности, который, с учетом имевшихся стратегических факторов, а также фактического военного потенциала Германии, позволял ей с высокой степенью надежности обеспечить безопасность страны. В своих дискуссиях с политиками генерал постоянно подчеркивал угрозу, исходившую с другого берега Рейна, однако в частных разговорах признавал, что «Франция могла чувствовать себя в безопасности на протяжении долгого времени без значительных усилий»³⁰³. Германия втайне занималась военным строительством, но Рейхсвер являлся лишь ядром массовой армии. «Без всеобщей воинской обязанности, – отмечал У. Черчилль, – кости скелета [армии – авт.] никогда не покрылись бы плотью и не скрепились бы сухожилиями»³⁰⁴. Строительство «линии Мажино» и перевооружение должны были помочь Франции сохранить этот баланс в ситуации приближавшихся «тощих лет».

Именно поэтому Вейган в своих дискуссиях с министрами подчеркивал необходимость выделения армии дополнительного финансирования. Уже в докладе военному министру Мажино в апреле 1930 г. он писал: «Выделение кредитов [на перевооружение – авт.] является для нас ответом на вопрос о том, будет или нет существовать сама армия. [Они – авт.] должны быть выведены за рамки бюджетных дискуссий. Как в случае с финансированием укрепления границ и строительства кораблей для ВМФ, нам необходима программа поставок и модернизации с гарантированным выполнением»³⁰⁵. Настойчивость Вейгана давала результаты: уже в 1931 г. сухопутные силы получили 800 млн. франков для реализации программы перевооружения.

В начале 1930-х гг. армия ожидала от политиков реализации двух задач: максимально возможного сохранения статус-кво на международной арене и поддержания потребностей вооруженных сил на минимально приемлемом уровне с учетом демографических флуктуаций и технологических изменений. Франция должна сохранять свои позиции доминирующей военной силы в Европе – при этом условии генералы были готовы мириться с положением дел, созданным принятием законов 1927–1928 гг. И Вейган¹, и Гамелен критически относились к идее сокращенного до одного года срока службы по призыву, повторяя те же аргументы, что и их предшественники на высших командных постах. Однако военные сами являлись авторами тех реформ, которые фактически лишили Францию действующей армии как активной силы. При всем своем различном отношении к политическому режиму Третьей республики, оба генерала действовали в рамках сложившейся системы военно-гражданских отношений, лишавшей армейское командование права решающего голоса³⁰⁶³⁰⁷. Поколение Вейгана хорошо помнило время, предшествовавшее началу Первой мировой войны, когда потребности военного строительства стояли во главе угла для политиков. Ситуация 1920-х гг., при которой нужды национальной обороны выпали из числа приоритетов правительства, не могла их не смущать. Однако они приняли ее как неизменное исходное условие³⁰⁸.

Компромисс, сложившийся между военным и политическим руководством страны, был нарушен метаниями французской внешней политики в 1932–1933 гг. Вейган в штыки встретил ту позицию, которую заняла Франция в ходе переговоров о разоружении в Женеве. Спустя 15 лет, выступая перед парламентской комиссией, расследовавшей причины поражения 1940 г., он с трудом скрывал свое раздражение: «Для тех, кто отвечал за поддержание армии на уровне, соответствовавшем требованиям национальной обороны, она [Женевская конференция – авт.] стала настоящей Голгофой. О глупостях, творившихся в Женеве, можно говорить бесконечно долго! Для меня этот период стал временем упорной борьбы против разоружения. Я очень хорошо понимаю, что французское правительство, сделав ставку на систему коллективной безопасности в рамках Лиги Наций, не могло не принять участие в развернувшихся там дискуссиях. Но я прошу понять, что я не мог поступить иначе, как выступить против разоружения Франции. Я не верил в коллективную безопасность, так как под нее никогда не удавалось подвести реальные основания»³⁰⁹.

Вейган был готов согласиться только с таким вариантом разоружения, при котором возникали мощные коллективные наднациональные силы. «План Тардьё», который предполагал организацию международной армии, оснащенной тяжелым вооружением, разрабатывался при активном участии французских военных. Генерал видел в нем возможность обеспечить ту гарантию системы коллективной безопасности, без которой она, по его мнению, оставалась недееспособной. «Этот проект, – вспоминал он, – предполагал формирование международной полицейской силы с целью предотвращения войны, первого эшелона сил принуждения, которые могли бы оказать немедленную помощь государству, ставшему жертвой нападения» ³¹⁰. «План Тардьё» наполнял конкретным содержанием модель Лиги Наций, которая превращалась в мирового полицейского, а также закреплял за Францией, крупнейшей военной державой, роль «оператора» международной армии. Это было меньшее из двух зол: Вейган, как и его старший соратник маршал Фош, всегда считал, что безопасность страны обеспечивается ее вооруженными силами и прочными военно-политическими союзами.

Отказ конференции принять предложения Тардьё не мог не усилить скепсиса французских военных. Но еще сильнее их насторожили политические изменения в самой Франции. В мае 1932 г. по итогам парламентских выборов у власти в стране оказалась коалиция левоцентристских партий. Вейган считал, что их приверженность идеям арбитража, публичной дипломатии и коллективной безопасности, привнесенная в повестку международной конференции по разоружению, могла пойти лишь во вред безопасности страны. Разоружение под левыми лозунгами казалось генералу предосудительным и с политической точки зрения. «Вейган и его штаб, – поясняет британский историк Дж. Майоло, – опасались того, что в рамках однолетнего срока службы армия не успевала должным образом воспитать когорты новобранцев в духе патриотизма и защитить их, таким образом, от влияния левых идей. Их тревогу лишь усугублял тот факт, что в первые два года нахождения Вейгана на посту начальника Генерального штаба активность рабочих и массовые пацифистские настроения, казалось, росли день ото дня. Начало конференции по разоружению давало левым возможность добиться сокращения французских вооружений и заблокировать возможное продление срока службы по призыву»³¹¹.

Речь шла не просто об очередной смене состава правящей коалиции. Во Франции развивался процесс обновления политической элиты. Те, кто привел страну к победе в 1918 г., один за другим уходили из жизни или покидали властную авансцену. В 1929 г. скончался Клемансо. В этом же году, подтачиваемый болезнями, в отставку вышел Пуанкаре. В марте 1932 г. умер Бриан. Через два месяца пост председателя Совета министров покинул Тардьё, фактически завершив тем самым свою карьеру. В январе 1932 г. скоропостижно скончался Мажино. Через год свой последний министерский пост оставил Пенлеве. Эти люди придерживались различных взглядов, однако за годы острой политической борьбы, ставкой в которой являлось сохранение республики, руководя страной в судьбоносные годы Первой мировой войны, они выработали навыки стратегического мышления, обрели опыт и харизму, помогавшую им подниматься над партийными схватками и метаниями общественного мнения. Военные с ними часто не соглашались, но следовали тем курсом, который задавали политики в силу сложившихся отношений субординации и совместной работы в прошлом.

В строю все еще находился целый ряд ярких представителей старого поколения лидеров Третьей республики, которые во многом определяли политику Франции в первой половине 1930-х гг., однако они действовали уже в ином окружении. Их преемники не участвовали в боях за консолидацию республиканского строя, не имели опыта управления в сложных условиях мировой войны и как политики сформировались под влиянием того шока, который в 1914–1918 гг. испытало все французское общество. Один из ярких представителей этой когорты, лидер СФИО Л. Блюм, в годы Второй мировой войны написал работу, где точно определил суть проблемы: Франция, избавившись от внепартийных харизматиков начала XX в., которых она интуитивно опасалась, обратилась к партийным политикам, которые воплощали в себе все слабости дезориентированного буржуа ³¹².

Франция не справлялась с вызовами современного развития и впадала в глубокий кризис. Его наглядным проявлением стал политический упадок Третьей республики. Вот как об этом писал де Голль: «Едва приступив к исполнению своих обязанностей, глава правительства сразу же сталкивался с бесчисленным количеством всевозможных требований, нападок и претензий. Со стороны парламента он не только не встречал поддержки, но напротив, последний строил ему различные козни и действовал заодно с его противниками. Среди своих же собственных министров он находил соперников. Общественное мнение, пресса, отдельные группировки, выражавшие частные интересы, считали его виновником всех бед. При этом. продержавшись несколько месяцев у власти, он вынужден будет уступить свое место другому. В области национальной обороны подобные условия препятствовали выработке стройного плана, принятию обдуманных решений и осуществлению необходимых мероприятий, которые в своей совокупности составляют то, что называется “последовательной политикой”»³¹³. В начале 1930-х гг. распадалось представление о том общем национальном интересе, который связывает генералов и министров. Политика, остро приправленная идеологией, ярко окрасила военно-гражданские отношения в предвоенной Франции.

Решить проблему мог бы отлаженный институциональный механизм взаимодействия между военными и политиками, однако он по-прежнему действовал неэффективно. В начале 1930-х гг. Высший совет национальной обороны, главный орган координации усилий для подготовки страны к войне, окончательно утратил представление о своей компетенции и, занимаясь все большим числом вопросов, разрастаясь, организационно фактически слился с правительством. Вейган не без иронии отмечал, что в ходе заседаний ВСНО «правительство знакомит само себя со своим мнением»³¹⁴. По замечанию французского историка Ф. Гельтона, попытки реформирования совета «приводили к расширению его функций, утяжелению его структуры, что серьезно вредило реализации изначально поставленных перед ним задач»³¹⁵. В результате ВСНО собирался все реже и терял влияние.

Все более острой проблемой становилась организация взаимодействия между разделенными родами войск. В 1932 г., формируя правительство, Тардьё объединил все три профильных министерства (военное, военно-морское и авиации) в единое министерство национальной обороны. Эта инициатива имела очевидные плюсы: она позволяла уйти от излишней бюрократизации, аппаратной конкуренции и создавала основу для выработки единого видения целей оборонного строительства. Рабочим органом при министре национальной обороны должен был стать Высокий военный комитет, берущий на себя часть функций Высшего совета национальной обороны. Его членами являлись заместители председателей высших советов родов войск и начальники соответствующих генеральных штабов. На Комитет возлагались функции координации «общих вопросов, интересующих сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы»³¹⁶.

Фактически речь шла о согласовании программ перевооружения и доктрин различных родов войск в рамках единой стратегии национальной обороны. Однако подобная централизация вступила в противоречие с логикой функционирования политических институтов Третьей республики. Профильные парламентские комиссии восприняли реформу как попытку ограничения их компетенции и как серьезный шаг к усилению исполнительной власти³¹⁷. Новое министерство не проработало и полугода, пав жертвой конфликта ведомственных интересов. После этого Высокий военный комитет, активно действовавший весной 1932 г., постепенно утратил свое значение.

Членом Высокого военного комитета при его формировании был назначен Петэн. После ухода с поста главнокомандующего маршал сам постепенно превращался в своего рода постоянно действующий институт. Несмотря на свой преклонный возраст (в 1931 г. ему исполнилось 75 лет), он продолжал занимать высшие военные должности и сочетал их с работой на государственных постах – беспрецедентный случай в истории французской республики. К середине 1930-х гг. Петэн, один из двух оставшихся в живых маршалов, являлся символом национального духа и воплощением триумфа в Первой мировой войне. Его авторитет рос по мере того, как политическую авансцену покидали государственные деятели, обеспечившие победу 1918 г., а Третья республика при пассивности ее новых лидеров погружалась в затяжной кризис. Распад республиканской политической культуры сопровождался ростом антипарламентаризма, критикой старых партий, призывами к установлению твердой исполнительной власти³¹⁸.

Анри-Филипп Петэн в начале 1930-х гг.

Источник: United States Library of Congress

Маршал выступал носителем харизмы, которую хотели поставить себе на службу элиты, пытавшиеся «влить молодое вино в старые меха». При своем назначении военным министром в 1934 г. Петэн сказал: «Я нахожусь в распоряжении Франции. Но я никогда не занимался политикой и не хочу ею заниматься»³¹⁹. Пытаясь занять позицию над схваткой, примеряя на себя роль внепартийной силы, маршал на практике пытался выдвинуть и осуществить элементы новой общенациональной повестки. Одной из сфер, привлекавших его внимание, было образование. Петэн считал, что важнейшая задача, стоявшая перед страной, заключалась в воспитании молодежи, прививании ей духа патриотизма и взращивании у нее иммунитета к коммунистическим идеям. В частных беседах он жестко высказывался о бессилии политической системы Третьей республики и подчеркивал необходимость учреждения сильной исполнительной власти. По словам одного из конфидентов маршала, он никогда не говорил «нет», если речь заходила о потенциальной перспективе его назначения главой правительства ³²⁰.

Мог ли Петэн взять на себя роль связующего звена между военными и политиками? Едва ли он когда-либо занимал ту нишу, которая давала бы такую возможность. До 1931 г. он находился в том же положении, что и любой представитель армейского командования, и был вынужден играть по тем правилам, которые определяли гражданские власти. С 1932 г. маршал все больше становился политиком. Как отмечает М. Александер, «восприимчивый к лести, ставший воплощением французской военной славы, к 1935 г. он превратился в “амбициозного старика”, как его назвал впоследствии Гамелен, делающего первые шаги по пути политического авторитаризма, который, в конце концов, привел его к Виши»³²¹. Очевидных инструментов для купирования военно-гражданского конфликта во Франции не имелось. Столкновение между Вейганом и левоцентристскими правительствами в 1932–1934 гг. стало первым наглядным проявлением этого кризиса.

К осени 1932 г. отношение главнокомандующего к планам разоружения сместилось от «подозрительности и враждебности к активному и решительному противодействию»³²². В октябре он дал генеральное сражение правительству Эррио, представившему на заседании Высшего совета национальной обороны свой «конструктивный план». Ни военные, ни политики не доверяли немцам, но предлагали различные способы противодействия возможному германскому реваншу. Министры продолжали следовать курсом коллективной безопасности. Военный министр в кабинете Эррио и главный представитель Франции на переговорах в Женеве Поль-Бонкур впоследствии так объяснял суть своей позиции: «Моей заботой в ходе всех этих обсуждений было то, что не всегда хорошо понимали, особенно в Генеральном штабе – Франция не должна оказаться в одиночестве в тот день, когда Германия неизбежно перевооружится; она должна проявить свою волю к тому, чтобы в максимально возможной степени подключиться к всеобщему сокращению вооружений и при случае иметь возможность вместе с остальными сказать Германии “Стой!”»³²³. Поль-Бонкур выражал надежды тех во французском правительстве, кто считал, что, идя на уступки, Франция сможет заручиться поддержкой Великобритании и в то же время добиться лояльности со стороны Германии.

Командование вооруженных сил выступило против подобных планов. Петэн и Вейган указывали на то, что Франция уже сократила свою армию в результате принятия законов 1927–1928 гг. Главнокомандующий говорил о тех «рисках, которыми чревато принятие настолько слабой, расплывчато определенной системы организации обороны, чье функционирование в ситуации мобилизации остается под вопросом. При нападении немедленная потеря укрепленных районов и вторжение врага на территорию страны будут неизбежны. Помимо этого, армия, и без того уменьшенная сокращением срока службы, превратилась бы в пассивную силу, лишенную возможности маневра, обреченную на оборону, а следовательно – на поражение»³²⁴. Военные не сомневались, что жертвовать остатками боеспособности армии в обмен на новые договоры и обещания – значит переходить красную черту, за которой Франция окончательно утратит возможность сама себя защитить³²⁵. Однако, вопреки их возражениям, «конструктивный план» был принят и вынесен на обсуждение Женевской конференции³²⁶.

Там он разделил судьбу «плана Тардьё». Ни немцы, ни британцы не были заинтересованы в реальном ограничении германских вооружений, даже ценой понижения общей для всех планки допустимой военной мощи. Вырванное ими у Эррио согласие на равенство Берлина в вооружениях угрожало фундаментальным основам безопасности Франции. Вейган считал, что речь идет «о важной, даже капитальной уступке»³²⁷. После получения известий из Женевы он запросил аудиенции у президента республики А. Лебрена, формального верховного главнокомандующего. Речь шла о достаточно нестандартном шаге, который подчеркивал чрезвычайность ситуации: в политической системе Третьей республики президент выполнял преимущественно представительские функции и редко вмешивался в реальную политику. Информированный советский представитель в Париже М. С. Островский сообщал о том, что в Елисейском дворце генерал заявил о своем принципиальном несогласии с действиями правительства и подал в отставку: «Президент советовал Вейгану взять отставку обратно, не нервничать, ждать лучших времен, которых уже недолго ждать, и готовиться к “великим событиям”, которые уже на носу, а в это время ждать спокойно и готовить армию». «Генералу эта политиканствующая сволочь осточертела»³²⁸, – подытоживал Островский.

Политики исходили из того, что уменьшение военных расходов являлось объективной неизбежностью, связанной с влиянием Великой депрессии на французскую экономику: вооружения придется сокращать в любом случае, и переговоры в Женеве – это возможность извлечь из сложившейся ситуации дополнительную дипломатическую выгоду. Левоцентристские кабинеты приступили к секвестру сразу после прихода к власти, не дожидаясь каких-либо решений Женевской конференции. Во втором полугодии 1932 г. финансирование армии было уменьшено в общей сложности на 450 млн. франков, причем под ударом оказалась святая святых, которую всячески оберегал Вейган – ее перевооружение. Генерал неоднократно указывал на то, что тем самым под угрозу были поставлены не только программа модернизации артиллерии и моторизация, но и успешное проведение мобилизации³²⁹. На протяжении всего 1933 г. он убеждал правительство в необходимости вывести расходы на армию из-под секвестра. Однако гражданские власти смотрели на ситуацию иначе. В феврале 1933 г. новый глава правительства Э. Даладье отказался от увеличения военного бюджета, несмотря на обострение международной обстановки после прихода к власти в Германии нацистов. От утверждал, что «финансовые соображения имеют приоритет над военными задачами. Сбалансированный бюджет – это лучшая гарантия безопасности»³³⁰.

Пытаясь переубедить Даладье, который являлся одновременно и военным министром, Вейган забрасывал его докладами, описывавшими масштаб германской угрозы. Нацизм, по его словам, «придал новое дыхание воинскому духу германской расы». На этом фоне признание за Берлином равенства в вооружениях влекло за собой тяжелые последствия: «В действительности, мы получим не равенство, а ярко выраженное превосходство Германии при учете военной культуры этой нации и уже приложенных активных усилий по подготовке германской военной промышленности к перевооружению»³³¹. Командование ВВС сообщало о развитии в Германии авиации в обход ограничений, наложенных Версальским договором. В этой ситуации, подчеркивал Вейган, Франция должна была любой ценой сохранять свое военной превосходство над Веймарской республикой.

Эти призывы остались неуслышанными: за годы предупреждения военных о росте германской угрозы превратились для политиков в рутину. Разведка часто завышала ее масштабы, что подрывало веру в надежность данных, поставляемых спецслужбами. Корпоративный интерес армейского командования был очевиден: преувеличивать опасность со стороны Берлина и, таким образом, укреплять собственные позиции в ситуации сокращения финансирования и общего ослабления внимания общества к проблемам национальной обороны. Рост пацифизма, политика «в духе Локарно» также не способствовали осознанию необходимости укрепления вооруженных сил. В начале 1930-х гг. «с сентиментальным пацифизмом, вдохновлявшимся ужасом перед войной, совмещался пацифизм тактический, сторонники которого рассчитывали сохранить мир путем соглашения с Берлином, подталкивая его к тому, чтобы воевать на востоке против Советского Союза, а не на западе, против демократий»³³², – отмечает О. Вьевьорка. Партия радикал-социалистов, одним из лидеров которой являлся Даладье, стояла в авангарде движения за разоружение и углубление франко-германской нормализации. Потенциал дальнейшего сближения с Германией постепенно исчерпывался, но приход к власти Гитлера первоначально не рассматривался как обстоятельство, которое его в принципе исключает.

Французская пресса не считала нацистского фюрера самостоятельной фигурой: «”демагог”, “строительный маляр”, “генерал Буланже”, Гитлер являлся лишь игрушкой гораздо более значительных и опасных сил, чем он сам: Рейхсвера, вечной Пруссии – наследственных врагов Франции»³³³. Мало кто в Париже читал «Майн Кампф», но те, кто был знаком с программной работой Гитлера, зачастую воспринимали ее как обычный политический памфлет. А. Франсуа-Понсе, французский посол в Берлине в 1931–1938 гг., хотя и обращался к книге Гитлера в попытках объяснить его поведение, все же считал, что фюрер достаточно далеко ушел от высказанных в ней идей. Действия политика, утверждал посол, как правило, слабо связаны с тем, что он говорил или писал, будучи не у власти и не неся никакой ответственности³³⁴. Военные относились к тексту вождя нацистов более серьезно. «Второе бюро, – вспоминал его руководитель в 1930-е гг. М. Гоше, – всегда считало “Майн Кампф” важным, фундаментальным и абсолютно релевантным документом, который, если очистить его от перегибов и экстравагантной эмоциональности содержал в себе, как мы полагали, руководство к будущим действиям Гитлера»³³⁵.

Так это или нет, но руководство Франции в 1933 г. игнорировало тот факт, что новые обстоятельства требовали коренного пересмотра внешней политики. «Мы действовали так, – вспоминал Даладье, – чтобы совместить два основных принципа французской политики: сохранить солидарность с нашими союзниками, не допустить изоляции Франции по экономическим и финансовым причинам, которые накладывались на причины политические, и, с другой стороны, сделать все, чтобы избежать массированного перевооружения Германии»³³⁶. Председатель Совета министров полагал, что лишь после завершения экономического кризиса, которое он предполагал увидеть не раньше 1936 г., появится реальное основание обсуждать возможность наращивания военных расходов. Вейган упрекал правительство в непоследовательности. «Эти плачевные конфликты, – вспоминал он, – были неизбежным результатом разногласий между командованием [армии – авт.], осознававшим реальное положение дел и следовавшим своему долгу, и правительством, чьи иллюзии вели к искажению реальной внешнеполитической картины. Складывавшаяся ситуация исключала любое ослабление нашей армии, а также настоятельно требовала ее усиления и снабжения современным вооружением»³³⁷.

На протяжении 1933 г. отношения между военными и гражданскими властями непрерывно ухудшались. Годовой бюджет предусматривал новые сокращения расходов на армию. Близкие к Вейгану офицеры утверждали, что генерал одно время даже опасался покидать Париж, чтобы в его отсутствие министры не одобрили очередное уменьшение оборонных расходов³³⁸. Но протесты приводили, скорее, к противоположным результатам – правительство лишь дополнительно урезало военный бюджет. В 1932 г. были отменены большие маневры французской армии. Учения удалось провести, лишь серьезно пересмотрев их программу – значительно уменьшив количество задействованных войск, отказавшись от приглашения иностранных военных атташе и организовав все в режиме секретности³³⁹. Даладье рассматривал возможность сокращения действующей армии с 20 до 16 дивизий, а в марте без предварительных консультаций с командованием вооруженных сил принял решение об увольнении из армии 5000 офицеров (шестая часть всего офицерского корпуса)³⁴⁰. В полной мере оно не было реализовано, однако постепенное сокращение штатов в сухопутных силах шло. «Нельзя отрицать, – отмечал Гамелен, – что эта тревога оказала глубокое моральное воздействие на офицерский корпус, вызвав у него чувство неуверенности в завтрашнем дне»³⁴¹. В то же время армия скептически оценивала попытки политиков найти выход из положения путем активизации переговорного процесса.

1933 г. прошел под знаком попыток найти международный формат, устраивающий Германию, снимающий напряженность в отношениях между Парижем и Берлином и при этом позволяющий Франции выйти из той фактической изоляции, в которой она оказалась в ходе конференции по разоружению. После многочисленных дискуссий в Женеве французы под нажимом британцев согласились снять условие предварительного обеспечения безопасности и перейти к непосредственному сокращению вооруженных сил, которое допускало возможность довооружения Германии до уровня других европейских держав. При этом Даладье настаивал на необходимости внедрения механизма контроля, который должен был действовать восемь лет и подтвердить готовность немцев играть по общим правилам. Одновременно по предложению лидера Италии Б. Муссолини обсуждался проект так называемого пакта четырех – соглашения о сотрудничестве между Францией, Германией, Великобританией и Италией с целью поддержания мира, в рамках которого допускался пересмотр мирных договоров и, как следствие, изменение статус-кво в Европе³⁴².

Однако дипломатические усилия давали слабую отдачу в ситуации, когда Германия в действительности стремилась к неограниченной ремилитаризации. Заявив, что французские предложения о введении системы контроля как предпосылки разоружения противоречат декларации «пяти держав» (Великобритании, США, Франции, Италии, Германии), признававшей за Германией «равноправие в вооружениях в рамках системы, обеспечивающей безопасность всем народам при условии международного контроля»³⁴³ от декабря 1932 г., Гитлер в октябре 1933 г. покинул Женевскую конференцию и объявил о выходе Германии из Лиги Наций. Франция в ответ отказалась от ратификации «пакта четырех», который и без того стоил ей осложнений в отношениях с Польшей, увидевшей в новой внешнеполитической комбинации угрозу своим границам³⁴⁴. В этих обстоятельствах Вейган констатировал очевидный «провал дипломатии»³⁴⁵. У Франции, по его мнению, не оставалось иного выбора, как укреплять собственную систему альянсов в тылу у Германии.

Еще в мае 1932 г. главнокомандующий одобрил доклад, подготовленный Генштабом сухопутных сил, в котором моделировался большой вооруженный конфликт с участием Франции и Германии. Союзниками Парижа рассматривались Польша и страны Малой Антанты. Проект предполагал развертывание совместных операций и создание единого командования во главе с французским генералом. При этом в нем отмечались препятствия для формирования эффективной коалиции восточноевропейских государств под французским руководством³⁴⁶. Помимо внутренних противоречий, существовавших между восточноевропейскими государствами, в их числе фигурировала военно-экономическая слабость «тыловых союзников». Вейган хорошо понимал: даже взятые в своей совокупности, они не обеспечивали мощи, способной создать боеспособный восточный фронт по типу того, который существовал в годы Первой мировой войны, благодаря России.

В этой связи генерал рассматривал перспективу пересмотра политики Франции в отношении СССР. Вейган всегда оставался последовательным антикоммунистам и мало симпатизировал советской идеологии. В этом он следовал за большей частью французского политического класса, который с подозрением относился к внешнеполитическим инициативам Советского Союза, его внутренней политике, деятельности Коммунистического Интернационала, а также сохранял болезненную память о невыплаченных царских долгах и национализированной собственности³⁴⁷. Однако в непростых международных условиях начала 1930-х гг. эта враждебность отходила на второй план. Столкнувшись с непримиримой позицией Германии на Женевской конференции и убедившись в невозможность опереться на британскую поддержку, правительство Эррио сделало серьезный внешнеполитический ход, заключив в ноябре 1932 г. пакт о ненападении с Советским Союзом³⁴⁸.

Это событие дало старт неформальным консультациям по вопросу о возможности расширения военных связей между двумя странами. С французской стороны их вели близкие к Вейгану лица. Наиболее заметную роль играл подполковник Ж. де Латр де Тассиньи, будущий маршал Франции. Он полагал, что реализация «программы минимум» должна была обеспечить советское невмешательство в случае франко-германского конфликта, принимая во внимание напряженные отношения СССР с Польшей и его сотрудничество с Германией в рамках Раппальского соглашения 1922 г. и двустороннего договора о ненападении и нейтралитете от 1926 г. «Благожелательный нейтралитет» Москвы стал бы, таким образом, большим выигрышем. В то же время он считал необходимым развивать контакты с Красной Армией.³⁴⁹

Вейган поддерживал эти планы. Не переоценивая шансы на формирование полноценного советско-французского альянса, он склонялся к мысли о том, что без советской помощи система «тыловых союзов» не справится со своей функцией в случае войны. Франция не могла самостоятельно ликвидировать дисбалансы в военно-экономической мощи Германии и ее восточных соседей. Для этого ей не хватало ресурсов, и в ситуации бюджетных сокращений изменение подобного положения дел в краткосрочной перспективе не просматривалось. Кроме того, остро стоял и логистический вопрос. Позиция Италии в ситуации конфликта в Восточной и Юго-Восточной Европе оставалась неясной. Следовательно, под вопросом оказывался итальянский транзит военных грузов. Выкладки Генштаба показывали, что поставки по единственно доступному пути через порт в Салониках не могли удовлетворить потребности «тыловых союзников». Взвесив все эти обстоятельства, Вейган констатировал: «Сближение с Россией, помимо любого военного сотрудничества, возможно, позволило бы нам обеспечить Малую Антанту военными поставками, которые мы не сможем осуществить другим путем».³⁵⁰

В марте 1933 г. было принято решение об обмене военными атташе с Советским Союзом. В Москву отправился вхожий в окружение главнокомандующего полковник Э. Мандра. В Париже приняли комбрига С.И. Венцова. В своем отчете советский представитель отмечал: «Все решения по связи с нами принимаются не в совете министров, не в генштабе, а в “доме” ген. Вейгана»³⁵¹. В задачи Венцова входило развитие военно-технического сотрудничества между двумя странами. Установление связей в этой чувствительной для двусторонних отношений сфере могло стать важным фактором дальнейшего сближения. Вейган считал, что Франции стоит пойти навстречу советским предложениям. На запрос Гамелена о возможности продажи Советскому Союзу товаров военного назначения он ответил твердым согласием, отметив, что «речь идет о деле, важность которого может проявиться во всех отношениях»³⁵².

В то же время, все эти построения оказались бы бесполезными в том случае, если бы Франция окончательно утратила свое военное могущество. Что должно лежать в основе французской стратегии? В конце 1933 г. военные и гражданские власти в попытках сформулировать ее цельное видение следовали расходящимися курсами. «Отстраненные от выработки правительственных решений, они [военные – авт.] решительно отвергали их; взаимное недоверие, отсутствие сотрудничества, конфликты между двумя властями препятствовали, одновременно, и успеху дипломатических переговоров и реализации необходимой модернизации французской армии»³⁵³, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс. Попытки политиков реанимировать бриановскую стратегию не имели перспективы ввиду позиции Германии, которая больше не видела смысла в игре по общим правилам. В то же время армейское командование, готовое скорее дать Берлину вооружиться, чем пойти на сокращение французских вооружений, не учитывало того очевидного факта, что при отсутствии международных ограничений Германия быстро превзойдет Францию в военной мощи. Противореча самим себе, военные утверждали, что французские вооруженные силы с 1918 г. накопили серьезный качественный отрыв от германских. «Мы посмотрим, за какой срок немцы смогут догнать нас, учитывая те 20 миллиардов, которые мы потратили на вооружения!»³⁵⁴, – говорили они с определенной долей самонадеянности.

Поль-Бонкур, отмечавший слабость аргументации военных, находился в невыигрышном положении, так как правоту Вейгана, казалось, подтверждал весь ход событий вплоть до 1939 г. Между тем, в 1933 г. германская угроза не казалось столь неотвратимой, а потенциал международного сотрудничества – исчерпанным. Предупреждения разведки о росте германских вооруженных сил выглядели малоубедительными. Политики продолжали считать, что военные осознанно драматизируют ситуацию. На все возражения генералов министр финансов отвечал, что «французская армия остается сильнейшей в Европе, и во главе угла стоит проблема поддержания равновесия бюджета»³⁵⁵. Экономический кризис заслонял собой отдаленную перспективу военной эскалации. Немалое влияние на действия правительства оказывали и чисто политические соображения. О. Вьевьорка отмечает: «Часто разделяя консервативные взгляды, военные, за редчайшими исключениями, не являлись реальными заговорщиками против республики. Но воспоминания о деле Дрейфуса оставались чрезвычайно живыми и подпитывали подозрения прогрессивных кругов»³⁵⁶. Социалисты и коммунисты до 1935 г. отказывались голосовать за военные кредиты. Генералы в свою очередь подозревали левых в ведении подрывной работы в армии. Задачи национальной обороны являлись одной из ставок во внутриполитической борьбе.

Ситуация начала меняться в начале 1934 г. В результате антиправительственных выступлений 6 февраля кабинет Даладье ушел в отставку. Новый председатель Совета министров Г. Думерг, 70-летний бывший президент республики, сформировал правительство, ядро которого составили политики центристской ориентации. Портфель министра иностранных дел в нем получил Л. Барту. Он являлся ярким представителем старшего поколения республиканской элиты. Барту впервые избрался в парламент в 1889 г. и с тех пор не покидал французский властный Олимп, семь раз занимая различные министерские посты. Начав свою карьеру в консервативных кругах, в 1899 г. он примкнул к движению за реабилитацию несправедливо осужденного капитана А. Дрейфуса. После этого ему довелось принять участие во всех главных политических боях периода рассвета Третьей республики, последовательно занимая при этом центристскую позицию. Правые не могли забыть его дрейфусарства, левые – борьбы против стачечного движения в 1900-е гг. и закона о трехлетней военной службе по призыву, который Барту провел через парламент в 1913 г., занимая пост председателя правительства. Клемансо в 1917 г. оставил его без министерского портфеля, считая, что умеренность – это не то, что нужно Франции в разгар мировой войны³⁵⁷.

Как отмечает Ж.-Б. Дюрозель, Барту далеко не являлся «любимцем» французского политического класса ³⁵⁸, однако он не только оставался на плаву, но и регулярно входил в состав правительств. Это, вероятно, объяснялось тем его качеством, которое было присуще многим представителям старшего поколения французских политиков, но оказалось в дефиците в межвоенные годы. «Вкус к политике, – писал Барту, – не столько проистекает из семейной традиции, сколько порождается чувством личного призвания. Он воспитывается, а не приходит случайно. Он, если можно так выразиться, – в крови. Политика – это искусство, воля, страсть к власти. Те, кто ее не любит, с трудом привыкают к ней, однако тем, кто полюбил политику, еще труднее оставить ее»³⁵⁹. Барту являлся одним из последних представителей того типажа государственного деятеля, который был порождением бурной французской истории XIX в. Профессиональный адвокат, он получил известность как успешный журналист и талантливый писатель. Его заслуги на этой ниве в 1919 г. увенчались избранием во Французскую академию.

Луи Барту.

Источник: United States Library of Congress

Проблема обеспечения безопасности Франции после 1918 г. имела для Барту важное личное измерение: на фронтах Первой мировой он потерял своего единственного сына. Германия всегда казалась ему угрозой, и Версальский мир должен был окончательно решить эту проблему. Он принял личное участие в работе Парижской мирной конференции в качестве члена французской делегации. На память о напряженных переговорах Барту хранил в своей библиотеке черновой экземпляр мирного договора с пометками Клемансо, Пуанкаре, Фоша, Ллойд Джорджа. Именно ему выпало представлять соглашение к ратификации в парламенте, однако его собственная оценка условий урегулирования оставалась достаточно критической: безопасность Франции, по мнению Барту, не была полностью гарантирована. Все, что оставалось Парижу, – это следить за точным выполнением обязательств, взятых на себя немцами. «Мир – это мир бдительности», – повторял Барту³⁶⁰.

Все 1920-е гг., выступая с парламентской трибуны и работая на министерских постах, он являлся одним из вдохновителей жесткой линии в отношении Берлина. В то же время Барту понимал, что политика «в духе Локарно» имела под собой серьезные основания, и в одиночку Франции было бы крайне трудно обеспечить свою безопасность. Представляя Париж на Генуэзской конференции в апреле 1922 г. и имея четкие указания тогдашнего главы правительства Пуанкаре прервать переговоры в том случае, если Лондон будет настаивать на уступках Германии, он фактически проводил собственную линию, пытаясь любой ценой спасти франко-британское сотрудничество³⁶¹. Постепенно Барту приходил к мысли о том, что проблема заключается не в самих послаблениях Берлину, а в их масштабе. Обращаясь в конце 1930 г. к тогдашнему главе правительства Тардьё, он отмечал, что Локарнские соглашения и последовавшие за ними договора сделали свое дело – отсрочили активизацию германского реваншизма, однако меняющаяся международная обстановка исключала дальнейшую сдачу позиций: если потребуется, Франция должна быть готова защитить себя сама³⁶². Вместе с тем Барту в полной мере разделял свойственное тогдашним французским элитам стремление избежать войны. В мае 1934 г. в разговоре с германским дипломатом он признал: «Я и мой народ хотим не войны, а мира. Я потерял на войне сына. Во время войны я открыто говорил: “Моя рука никогда не пожмет руки немца”. Но после Версаля я поменял взгляды. Я хочу взаимопонимания с Германией, я говорю Вам это с глазу на глаз, как человек чести»³⁶³.

Каким образом сохранить этот мир? В историографии закрепился взгляд на Барту как сторонника модели классического военно-политического сдерживания в духе альянсов XIX в. Подобное видение опиралось на мнение ряда современников. Как вспоминал Гамелен, «Барту абсолютно не скрывал, что, по сути, речь шла о возвращении к французской большой политике, предшествовавшей 1914 г.»³⁶⁴. Приход нового министра на Кэ д’Орсэ Поль-Бонкур назвал «поворотом 1934 года»³⁶⁵. Однако едва ли у кого-либо во Франции в середине 1930-х гг. могли оставаться сомнения по поводу того, что подобный поворот невозможен. Он означал бы слом всей конструкции локарнской политики и возвращение к ситуации первых послевоенных лет в гораздо более неблагоприятных для Парижа условиях. Р. Янг высказывает убедительное предположение о том, что курс Барту в основном продолжал прежнюю линию французской дипломатии, внося в нее важные коррективы: «Что действительно имело смысл, так это отложить разговоры о разоружении до тех пор, пока пакты в рамках системы коллективной безопасности не устранят необходимость больших постоянных армий. Франция всегда придерживалась этой позиции, и Барту никогда не отходил от нее. Таким образом, сохранялась верность идее “безопасности превыше всего”, выстроенной не вокруг потенциально губительных альянсов, но, скорее и в идеале, вокруг модели коллективной безопасности под эгидой Лиги»³⁶⁶.

Правительство Думерга было склонно больше прислушиваться к мнению армии. Петэн, занявший в новом правительстве пост военного министра, заявлял: «Согласиться на сокращение вооруженных сил без полноценной компенсации означает серьезно подорвать нашу безопасность»³⁶⁷. После демарша, предпринятого Гитлером в октябре 1933 г., британская дипломатия прилагала усилия к тому, чтобы вернуть Германию за стол переговоров в Женеве. В конце января 1934 г. Форин Офис направил в Париж новый проект сокращения вооружений, который упразднял предложенный французами механизм контроля, заменяя его простыми межправительственными консультациями. Во Франции эти инициативы встретили со скепсисом. Фоном для их обсуждения стала публикация в марте германского военного бюджета, показавшая реальное перевооружение Третьего Рейха. Барту, признавая рост германской угрозы, все же считал необходимым продолжать переговоры по разоружению. Вейган требовал наращивания военных расходов. Петэн считал, что дальнейшее участие Франции в работе Женевской конференции теряет смысл. Думерг присоединился к точке зрения военных ³⁶⁸. Результатом правительственного решения явилась нота от 17 апреля 1934 г., которая выглядела как серьезное ужесточение французской политики в сфере безопасности.

В ней говорилось о бесполезности переговоров с Германией, которая вышла из Лиги Наций и начала открыто перевооружаться. В этой ситуации Франция ставила на первый план обеспечение собственной безопасности. «Ее приверженность к миру, – подытоживал документ, – не следует путать с отказом от обеспечения своей обороноспособности»³⁶⁹. Париж открыто заявлял о готовности самостоятельно защищать и укреплять национальную безопасность. В то время как Барту считал ноту слишком жесткой, угрожавшей франко-британскому единству и раздумывал на тем, чтобы уйти в отставку в знак протеста³⁷⁰, Вейган характеризовал ее, как «мудрую, жесткую, умело составленную и в то же время решительную, основанную на правде»³⁷¹. Генерал получил то, чего хотел: история с участием Франции в проектах всеобщего разоружения подходила к концу. Следующим шагом было возвращение к вопросу финансирования вооруженных сил.

В мае 1934 г. Вейган собрал заседание Высшего военного совета, который констатировал, что «в своем нынешнем состоянии французская армия неспособна успешно противостоять враждебным действиям Германии». В принятом по его итогам документе, адресованном военному министру, предлагалось незамедлительно восстановить фактическую численность вооруженных сил до уровня, закрепленного в законах 1927–1928 гг., и «срочно поставить в армию необходимое снаряжение, в частности то, которое требуется для формирования соединений современных танков, накопления противотанковых средств и моторизации крупных соединений». Одновременно, в письме предусматривалась возможность увеличения численности армии мирного времени в случае роста германской военной мощи на фоне приближающихся «тощих лет». По сути, речь здесь шла о предложении увеличить срок службы по призыву³⁷².

Однако никакого заметного расширения финансирования армии после апреля 1934 г. не последовало. Правительство по-прежнему придерживалось политики экономии с целью сбалансировать бюджет. Даладье был недалек от истины, когда заявлял в 1947 г.: «1934 не стал годом перевооружения Франции или подготовки этого перевооружения»³⁷³. В армию за весь период было поставлено всего семь танков, в то время как в Германии шло формирование трех бронетанковых дивизий. Выделенных из бюджета средств хватило лишь на то, чтобы поддержать численность офицерского корпуса, дополнительно привлечь в вооруженные силы профессиональных солдат и усилить дивизии мирного времени³⁷⁴. В июле и ноябре (при преемнике Петэна на посту военного министра генерале Л. Морэне) было принято решение о старте программы перевооружения в рамках предложений Вейгана. В своем окончательном виде она предполагала производство 300 легких танков нового образца и 30 тяжелых машин (B-1) (с перспективой увеличения этого количества), 1400 противотанковых пушек калибром 25 мм, 3–4 млн. противогазов и завершение оборудования «линии Мажино»³⁷⁵. Деньги на реализацию программы должны были поступить не раньше 1935 г. Вопрос о переходе от однолетнего срока службы по призыву к двухлетнему оставался открытым и «неудобным»³⁷⁶. Против пересмотра этой части военных законов 1927–1928 гг. выступала большая часть общественного мнения и крупнейшие политические партии. Петэн, разделявший мнение генералитета о необходимости двухлетнего срока службы, как член кабинета был вынужден публично дезавуировать подобные предложения.

Несмотря на те конструктивные отношения, которые сложились у министров Думерга с военными, правительство так и не нашло удовлетворительного способа решения старых проблем. Французская внешняя политика по-прежнему пребывала на распутье и не ставила четких ориентиров для национальной стратегии. В июле 1934 г. международная обстановка обострилась на фоне событий в Австрии, где местные нацисты при негласной поддержке Берлина предприняли попытку государственного переворота. Перспектива аншлюса встревожила Муссолини ³⁷⁷. На Кэ д’Орсэ увидели возможность сближения Парижа и Рима на фоне растущей германской угрозы. Барту заявил о необходимости заключения международного соглашения, которое обеспечивало бы статус-кво в центральной и юго-восточной Европе³⁷⁸. Однако контуры этого документа были неясны, а Муссолини являлся трудным партнером по переговорам³⁷⁹.

В то же время шел диалог с Москвой. Барту имел репутацию давнего противника большевиков. Он резко оппонировал советской делегации на Генуэзской конференции 1922 г. и в качестве министра юстиции преследовал видных членов ФКП³⁸⁰. В то же время идеология для него никогда не стояла на первом плане. Весь политический опыт французского министра говорил о его готовности к самым широким соглашениям, если на кону находился конкретный политический интерес. Именно это качество Барту подчеркивал французский историк Ж.-Б. Дюрозель, когда со ссылкой на советского дипломата И. М. Майского сравнивал его с Черчиллем³⁸¹. Сближение с Советским Союзом диктовалось очевидными стратегическими соображениями. Оно «вписывалось в многовековую традицию, подталкивавшую все политические режимы, находившиеся у власти во Франции, к поиску союзников на востоке»³⁸². Однако Барту едва ли хотел вернуться к той модели, которая существовала до 1914 г. Речь, скорее, шла о том, чтобы совместить два подхода, реанимировать систему коллективной безопасности за счет дополнительных соглашений. «Он [Барту – авт.] видел очень четкие пределы того, насколько далеко можно было зайти в отношениях с Советским Союзом. Он бы приветствовал начало разумного диалога с Германией, но фокус заключался в том, чтобы найти равнодействующую между опасным оптимизмом и деструктивным пессимизмом. Он верил, что это удастся сделать в рамках политики, объединяющей осторожность, уверенность и реализм», – отмечает Р. Янг ³⁸³.

Предложенный Барту замысел сближения с Советским Союзом после ряда обсуждений вылился в сложный проект, который предполагал не столько возвращение к «концерту держав», сколько доработку старой Локарнской модели коллективной безопасности. Франция инициировала заключение так называемого Восточного пакта – системы соглашений о взаимопомощи между Германией, ее восточными соседями, СССР и государствами Прибалтики, выступая гарантом Советского Союза от неспровоцированного нападения. Москва брала на себя аналогичные обязательства в отношении Парижа в рамках Рейнского гарантийного пакта. Договоренности заключались под эгидой Лиги Наций, членом которой в сентябре 1934 г. по настоянию Барту стала Москва, и адаптировались к положениям ее устава. Этот проект содержал целый ряд неизвестных³⁸⁴. Шансы того, что к участию в нем можно было бы привлечь Германию, изначально оценивались невысоко. Барту выражал готовность действовать и без согласия Берлина. Однако под вопросом оставалась позиция других стран Восточной Европы, прежде всего Польши.

Уступки, сделанные французской дипломатией Германии в 1932–1933 гг., способствовали изменению вектора польской внешней политики. «Со второй половины [1931 – авт.] года маршал [Пилсудский – авт.] приступил к корректировке внешней политики так, чтобы освободиться от патроната Франции и превратить Польшу в ведущую силу в восточноевропейском регионе»³⁸⁵, – отмечает Г. Ф. Матвеев. В январе 1934 г. без санкции на то со стороны Парижа был заключен германо-польский договор о неприменении силы. Франко-польский союз 1921 г. оставался в силе, но он не учитывал внешнеполитических реалий середины 1930-х гг. и требовал доработки.

С целью выяснения обстановки Барту в мае 1934 г. посетил польскую столицу. В ходе переговоров выяснилось, что «Пилсудский не разделял французской обеспокоенности действиями Германии и не поддержал идеи вовлечения СССР в европейскую политику в качестве конструктивной силы» ³⁸⁶. Как бы повела себя Франция, получив окончательный отказ Польши от участия в Восточном пакте? Барту не давал четкого ответа на этот вопрос, ограничиваясь предположениями о возможном формате двустороннего советско-французского соглашения. Его гибель в Марселе в результате террористического акта в октябре 1934 г. застала дипломатическую комбинацию незавершенной, но даже в проекте она не отвечала на те вопросы, которые перед французской стратегией ставило нежелание Берлина продолжать политику «в духе Локарно».

Эта непоследовательность, которая характеризовала курс всех французских правительств с 1932 г. вне зависимости от партийной ориентации, обрекала их на реализацию сугубо реактивной политики в отношении Германии. Инерция идей коллективной безопасности, пацифистский консенсус внутри страны, экономический кризис отодвигали на второй план проблему силового противодействия потенциальному германскому реваншу, маргинализировали армию в качестве его основного инструмента и обрекали генералитет на ведение бесплодных дискуссий с гражданскими властями. Правительство если и принимало предложения военных, то, как правило, в качестве ответа на очевидный внешний вызов. Лишь после того, как в марте 1935 г. Гитлер восстановил в Германии всеобщую воинскую обязанность, французский парламент одобрил продление до двух лет срока службы по призыву. С этого же момента стабилизировались, а потом и начали расти расходы на перевооружение армии³⁸⁷.

В то же время у военных, вероятно, также отсутствовало комплексное видение путей преодоления сложившегося положения. Требования Вейгана не выходили за рамки вопросов сокращения финансирования. Его стратегические построения предполагали активизацию системы «тыловых альянсов», подключение к ней СССР, но при этом оставались непродуманными и слабо учитывали долгосрочную перспективу развития внутриполитической и международной ситуации. «Окруженные ореолом победы 1918 г., генеральные штабы страдали определенной шизофренией. С одной стороны, они переоценивали совокупную мощь Рейха. Но с другой стороны, командующие оставались уверенными во французской мощи, считая свою армию первой в мире»³⁸⁸, – отмечает О. Вьевьорка. Проблема выработки единой стратегии, обозначившаяся в 1920-е гг., становилась все более острой. Ее решение зависело от того, смогут ли военные и политики наладить работоспособный механизм сотрудничества и принятия решений.

Глава III
Тупики французского военного строительства(1935 г.)

В начале 1935 г. Вейган ушел в отставку с поста заместителя председателя Высшего военного совета. Его преемником стал Гамелен, который при этом сохранил за собой должность начальника Генштаба сухопутных сил. Впервые с 1911 г. командование французской армией оказалось в одних руках. Эта давно назревшая реформа была невозможна до тех пор, пока главнокомандующим сухопутными силами оставался человек, чья лояльность республиканскому строю вызывала сомнения. Гамелен имел иную репутацию, чем его предшественник. «Генерал Гамлэн³⁸⁹, сменивший Вейгана в должности Начальника Генштаба³⁹⁰, пользуется репутацией значительно более гибкого человека, недели его предшественник. Гамлэн – левый республиканец, масон, большой дипломат… Во всяком случае, для Фландэна и Лаваля³⁹¹ Гамлэн является гораздо более подходящим партнером, нежели старик Вейган»³⁹², – сообщал в январе 1935 г. своем письме в Москву советский полпред в Париже В.П. Потемкин.

К началу 1935 г. взаимоотношения между Вейганом и Гамеленом являлись наглядной иллюстрацией того, к каким последствиям приводит разделенная структура командования армией в ситуации острого конфликта между военной и гражданской ветвями руководства страны. Начальник Генштаба считал, что армейское командование не может полноценно готовить страну к войне, находясь в постоянном конфликте с правительством. При открытии Женевской конференции в 1932 г. Гамелен говорил Вейгану: «Мы можем вмешиваться в дискуссии, лишь честно сотрудничая с министрами, не чиня им систематически препятствий, не бойкотируя их. Жесткая оппозиция этой линии ни к чему не приведет, лишь к риску того, что правительство обойдется без нас. Воздержитесь от вмешательства, если дела пойдут плохо»³⁹³.

Подобная позиция на первых порах не вызывала возражений у главнокомандующего. До 1932 г. он тесно сотрудничал с Гамеленом и, как правило, выступал с ним единым фронтом в дискуссиях по вопросам строительства вооруженных сил. Ситуация поменялась после начала конфликта между военным и политическим руководством по проблеме разоружения. Вейган упрекал Гамелена в карьеризме, нежелании идти на конфликт с правительством из соображений личной выгоды. «Сдержанность, граничащая с недоверием со стороны моего непосредственного сотрудника, который ни разу не продемонстрировал энтузиазма или живого импульса, серьезно осложнили мою работу в последние два года нахождения на посту командующего, тем более что мне становилось все труднее договариваться с министром» ³⁹⁴, – отмечал в мемуарах Вейган. Накануне выхода в отставку он отказался рекомендовать Гамелена в качестве своего преемника, однако политическая лояльность последнего перевесила все возражения³⁹⁵. 18 января 1935 г. Гамелен стал заместителем председателя Высшего военного совета, сохранив при этом руководство Генеральным штабом. Таким образом, он соединил в своих руках два главных армейских поста.

Эти события совпали с важными для Франции изменениями на международной арене: Германия переходила к открытой фазе военного строительства. В марте 1935 г. Гитлер объявил о введении всеобщей воинской обязанности и планах создать сухопутную армию мирного времени численностью в 36 дивизий (500 000 человек). Одновременно начали формироваться германские военно-воздушные силы (Люфтваффе). К октябрю Вермахт располагал тремя бронетанковыми дивизиями³⁹⁶. Военные ограничения Версаля, таким образом, окончательно ушли в прошлое. В январе 1935 г. в Сааре произошел плебисцит, и по его итогам эта территория, контроль над которой являлся одной из целей Клемансо в 1919 г., вернулась в состав Германии.

22 марта в Париже состоялось заседание Высокого военного комитета, на котором обсуждалась стратегическая ситуация в Европе, сложившаяся после перехода Германии к открытой фазе перевооружения. Председатель Совета министров правоцентрист П.-Э. Фланден говорил об уязвимости Франции. Он опасался внезапного нападения Германии на Эльзас до того, как будет полностью окончена «линия Мажино». По его мнению, в Берлине в окружении Гитлера действовали «безумные люди», способные на все, а Франции следовало готовиться к возможному столкновению в политическом, экономическом и военном плане³⁹⁷. На следующем заседании 5 апреля жесткую позицию занял даже традиционно осторожный П. Лаваль, преемник Барту на посту главы МИД. Он заявил, что настало время решить, готова ли Франция в будущем силой противостоять попыткам разрушить Версальский договор ³⁹⁸.

В ответ на решение Гитлера перейти к активному восстановлению германской военной мощи в апреле 1935 г. в итальянском городе Стреза по предложению Муссолини состоялась встреча на высшем уровне, в которой приняли участие представители Франции, Великобритании и Италии³⁹⁹. В Берлине опасались, что в Стрезе сформируется объединенный фронт держав, нацеленный на сдерживание германского реваншизма. Однако переговоры приняли совсем иной оборот. Итальянцы были озабочены перевооружением Третьего Рейха и его проникновением в юго-восточную Европу, однако усматривали в этом и положительную сторону с точки зрения собственных растущих экспансионистских амбиций в Средиземноморье и Африке. Премьер-министр Великобритании Р. Макдональд рассчитывал в будущем достичь большого соглашения с Германией, способного урегулировать все противоречия между двумя странами. Жесткое осуждение Берлина могло сорвать эти планы, и британская делегация маневрировала, стараясь сохранить лишь видимость взаимодействия с Парижем и Римом.

Фланден и Лаваль настаивали на применении в отношении Германии международных санкций, но не хотели действовать в одиночку.

Попыткой привести к общему знаменателю эти расходящиеся интересы стала итоговая декларация конференции, в которой заявлялось о решимости держав поддерживать мир в Европе всеми доступными средствами. Однако «фронт Стрезы» оказался лишь ширмой. За ней с подачи Лондона предпринимались попытки договориться с Германией об условиях ее возвращения в Лигу Наций и на Женевскую конференцию по разоружению, продолжение которой после мартовских решений Гитлера утратило всякий смысл⁴⁰⁰.

Французская дипломатия по-прежнему находилась в поисках пути выхода из того тупика, в котором оказалась в начале 1930-х гг. Биография Лаваля, руководившего ею в 1934–1936 гг., была омрачена его активным участием в руководстве коллаборационистского режима Виши в 1940–1944 г., что наложило след на восприятие этой личности историками. В то же время, как писал У. Черчилль, последующая деятельность Лаваля «не должна заслонять тот факт, что он обладал личной силой и способностями. У него были ясные и адекватные взгляды» ⁴⁰¹. Из своего жизненного опыта новый министр вынес уверенное неприятие войны. Как отмечал сам Лаваль, против нее протестовал весь его «крестьянский здравый смысл», который он усвоил в ранней молодости, прошедшей во французской Оверни⁴⁰². Эти настроения лишь укрепились в те годы, когда будущий министр состоял членом СФИО. В 1933 г. он заявлял: «Да, я желаю мира, и я сделаю все для этого, потому что не хочу, чтобы моя страна была разрушена, и мы однажды прочитали на указателе, установленном на берегу Сены: “Здесь был Париж”»⁴⁰³.

В 1931–1932 гг. Лаваль возглавлял правительство и впервые занимался внешней политикой, претендуя на лавры политического наследника Бриана, который в это время руководил французской дипломатией, но уже готовился покинуть властный Олимп. Заняв кабинет на Кэ д’Орсэ в 1934 г., Лаваль вел дела в бриановской манере. Он так же «избегал бумажной работы, игнорировал профессиональных дипломатов, подчеркивал свое умение импровизировать, верил в эффективность личных контактов и стремился уйти от ситуации, при которой мог бы оказаться ограничен рамками заранее выбранной переговорной схемы»⁴⁰⁴. Он плохо ладил с генеральным секретарем МИД А. Леже и, при всем своем пацифизме, скептически относился к перспективам Лиги Наций. Лаваль делал ставку на прямые переговоры, считая, что сможет эффективно маневрировать на международной арене и, таким образом, добиться мира для Франции.

«Он обладал редким по силе интеллектом, но был скорее хитрым, чем компетентным. Уходя от четких решений, он предпочитал оставаться “другом для всех”»⁴⁰⁵, – констатирует Ж.-Б. Дюрозель. Как отмечал Поль-Бонкур, «его тактика сводилась к тому, чтобы с одной стороны понемногу зондировать Германию и Италию, а с другой – поддерживать отношения с Лигой Наций и нашими восточными союзниками, которые на нее опирались»⁴⁰⁶. В то же время Лаваль не видел явной альтернативы локарнской политике. Его цель состояла в том, чтобы возродить ее, дополнив двусторонними соглашениями с теми силами, от которых зависел мир на континенте. В этом отношении она имела параллели с политикой Барту. В конце 1934 г. на столе у нового министра лежали два проекта, над которыми работал его предшественник – франко-итальянское соглашение и Восточный пакт с участием Советского Союза⁴⁰⁷.

В начале января 1935 г. Лаваль прибыл с визитом в Рим. В ходе переговоров с Муссолини стороны согласовали текст договора, который должен был лечь в основу долгосрочного тесного сотрудничества между двумя странами. В обмен на обязательство координировать свою политику с Францией в случае начала германского перевооружения Италия получала ряд территорий на границе Ливии и Сомали, а также заручалась французским согласием на экономическую экспансию в Эфиопии. Помимо этого Париж и Рим согласились с необходимостью коллективной поддержки независимости Австрии⁴⁰⁸. В ходе дальнейших переговоров речь шла о нормализации отношений между Италией и Югославией, французским союзником, совместных действиях в случае объявления в Германии мобилизации и возможном заключении военной конвенции⁴⁰⁹. Дипломаты двух стран говорили о перспективах заключения формального франко-итальянского союза, однако к лету переговоры застыли на уровне консультаций, так и не получив продолжения.

Переговоры Лаваля (крайний справа) со Сталиным; третий слева – нарком по иностранным делам М. М. Литвинов. Источник: Правда. 1935. 15 мая.

Одновременно Лаваль продолжал контакты с Советским Союзом, начатые Барту. Ввиду нежелания Берлина и Варшавы связывать себя обязательствами в рамках Восточного пакта Лаваль согласился с вариантом двустороннего франко-советского соглашения. Этот проект представлял собой глубокую модификацию первоначального французского замысла, хотя общая идея оставалась прежней: вписать взаимодействие с Москвой в рамки системы коллективной безопасности, обусловив его соблюдением устава Лиги Наций и статей Локарнских соглашений. Здесь возникли значительные затруднения, так как советский нарком по иностранным делам М. М. Литвинов, реализовывая указания Политбюро ЦК ВКП (б), настаивал на заключении договора, максимально похожего на классический военно-политический союз, то есть предполагавшего немедленную автоматическую взаимопомощь в случае агрессии. В результате тяжелых переговоров 2 мая 1935 г. Лаваль и советский полпред В. П. Потемкин подписали франко-советский пакт о взаимопомощи⁴¹⁰. Договоренности были подтверждены в ходе визита главы французского МИД в Москву, состоявшегося 13–15 мая.

Текст частично учитывал советские пожелания, так как предполагал возможность оказания помощи без решения Совета Лиги Наций, однако увязывал выполнение Францией ее обязательств с буквой Локарнских соглашений, что в значительной степени обесценивало эффективность договора⁴¹¹. В целом, он следовал в русле идей коллективной безопасности, что влекло за собой неизбежные стратегические издержки. Правовой департамент Кэ д’Орсэ однозначно характеризовал советско-французский пакт: «Франция реализовывала политику коллективной безопасности с опорой на Лигу Наций. К тем компонентам коллективной безопасности, которые возникали по факту существования Лиги Наций, она добавила ряд политических соглашений, в частности франко-советский пакт… Договор о взаимопомощи не является эквивалентом договора об оборонительном союзе; это договор о взаимопомощи перед лицом возможного противника, договор, имеющий целью подкрепить те общие усилия для противодействия агрессору, которые обусловлены уставом Лиги Наций» ⁴¹².

В конечном итоге обе попытки вывести Францию из стратегического тупика путем дипломатического маневрирования потерпели неудачу. Муссолини и И. В. Сталин исходили из неизбежности войны в ближайшем будущем и предлагали Парижу сотрудничество, которое учитывало, прежде всего, национальные интересы договаривающихся стран. Французы же, принимая военную опасность за точку отсчета, последовательно придерживались бриановской политики коллективной безопасности, которая окончательно теряла смысл. Как отмечает биограф Лаваля, он «стремился избежать всего, что может высечь искру войны». Все переговоры, которые он вел в Риме, Москве, Праге, Белграде, должны были создать ситуацию, при которой война оказалась бы невозможной: «Он считал, что Франция, доминируя в европейской дипломатии, заставит Гитлера отказаться от реализации программы, очерченной в “Майн Кампф”»⁴¹³. Идея договариваться о союзе, не собираясь приводить его в действие, таила в себе серьезную опасность для мира в Европе. На этом фоне еще менее убедительными выглядели намерения Лаваля добиться взаимопонимания с самой Германией. Беспрепятственную «сдачу» Саара в Берлине восприняли как должное. Попытки привлечь немцев к участию в Восточном пакте после того, как Гитлер вышел из Лиги Наций, были обречены на провал. Политика «малых шагов» навстречу всем ведущим акторам европейской политики, которую реализовывал Лаваль, не имела перспектив⁴¹⁴.

Вторым ключевым обстоятельством, влиявшим на французскую внешнюю политику, оставалась ее приоритетная ориентация на сотрудничество с Великобританией. В Уайтхолле с подозрением относились к любой дипломатической комбинации, которая предполагала бы формирование на континенте центра силы, реализующего самостоятельную от Лондона политику в отношении Берлина. Приоритетом, как и прежде, являлось возвращение Германии в клуб европейских держав на правах одного из главных его членов. Таким образом должна была функционировать система сдержек и противовесов, которая не дала бы какой-либо одной стране доминировать в Старом свете ⁴¹⁵. Проект восточного Локарно или эффективный франко-советский союз не могли не столкнуться с враждебным отношением к ним со стороны Германии, а значит играли, с британской точки зрения, деструктивную роль.

Курс Парижа на сближение с Римом натолкнулся на британское противодействие летом 1935 г. в ходе разгоравшегося итало-эфиопского конфликта. Не будучи заинтересованной в усилении позиций Италии в Восточной Африке, Великобритания требовала от Франции осуждения итальянской экспансии и содействия в случае эскалации кризиса. Однако предложения Лаваля об обмене французской поддержки против Италии на дополнительные британские гарантии на случай агрессии Германии в Европе отвергались как не относящиеся к делу⁴¹⁶. В конечном итоге Франции пришлось пойти навстречу британским требованиям, что явно не шло на пользу ее отношениям с Италией. Лондон же оставлял за собой полную свободу рук. В июне 1935 г. без всяких предварительных консультаций с Парижем было подписано двустороннее англо-германское морское соглашение, которое позволяло Третьему Рейху построить флот, составляющий 35 % от британского⁴¹⁷. Развитие международной обстановки говорило о том, что Франции необходимо избавляться от обременительной британской опеки, однако французская политика безопасности по-прежнему строилась на императиве первоочередного сотрудничества с Великобританией.

Гамелен, в отличие от Вейгана, не выстраивал собственного видения того, в каком русле должна развиваться внешняя политика Франции, отдавая здесь полный приоритет гражданским властям. Стратегические взгляды армейского командования колебались вместе с общей линией французского позиционирования на международной арене. Перспектива сотрудничества с Италией вызвала у генерала определенные надежды на то, что Франции удастся диверсифицировать свою систему альянсов, по поводу эффективности которой оставались серьезные вопросы. Гамелен писал в мемуарах: «Я всегда был сторонником франко-итальянского сотрудничества… [и – авт.] считал, что система взаимодействия между Францией и Великобританией получила бы свой завершенный вид после присоединения к ней Италии»⁴¹⁸. В июне 1935 г. состоялся его визит в Рим, в ходе которого обсуждалась возможность заключения франко-итальянской военной конвенции. Предполагалось, что в случае обострения отношений с Германией итальянский корпус будет размещен у Бельфора, а французский – в районе Венеции. Италия должна была обеспечить логистическую связь между Францией и ее союзниками в Центральной и Юго-Восточной Европе. За счет ослабления итальянского участка границы французы планировали усилить войска на Рейне на 15–16 дивизий⁴¹⁹. Однако необходимость делать выбор между Италией и Великобританией обесценила эти планы: к осени 1935 г. двусторонние консультации прекратились, несмотря на продолжавшийся итальянский зондаж. Как отмечает французский историк С. Катрос, «Генеральный штаб последовательно, какое бы правительство ни находилось у власти, выступал сторонником франко-итальянского соглашения. Его влияние было ограничено политическими обстоятельствами, которые оставляли мало места для реализации надежд Генерального штаба в сфере франко-итальянских отношений»⁴²⁰.

К перспективам сотрудничества с СССР армейское командование относилось гораздо более сдержанно. В отличие от Вейгана Гамелен не имел определенной позиции по поводу целесообразности военного сотрудничества с Москвой и ориентировался на те мнения, которые высказывало его окружение. Офицеры, близкие к подполковнику де Латру де Тассиньи, по-прежнему верили в необходимость франко-советского сближения. Осенью 1935 г. заместитель начальника Генштаба сухопутных сил генерал Л. Луазо предпринял поездку в Советский Союз для участия в больших маневрах Красной Армии на Украине. По ее итогам он составил подробный отчет, в котором доказывал целесообразность военного сотрудничества с СССР. Луазо был впечатлен увиденным: в ходе учений советские самолеты менее чем за восемь минут выбросили две волны десанта общей численностью в 1000 человек. Ничего подобного до тех пор не организовывала ни одна армия. Вывод генерала звучал однозначно: «Я вернулся домой убежденный в том, что перед лицом очевидной опасности для мира в Европе, которую скоро спровоцируют гитлеровские амбиции, в ситуации невозможности для Франции противостоять этой опасности в одиночку. военное соглашение с Россией не только необходимо, но и легко достижимо».⁴²¹

Два других заместителя Гамелена, генералы Л.-А. Кольсон и В.-А. Швейсгут, наоборот, считали, что сближение с Москвой бесполезно и даже может принести вред. Они отмечали, что СССР не имел общей границы с Германией и, следовательно, не мог прийти Франции на помощь, как это сделала царская армия в августе 1914 г. Боевые качества РККА также вызывали у них определенный скепсис. Генерал Швейсгут, в сентябре 1936 г. наблюдавший в качестве гостя за большими учениями Белорусского особого военного округа так отзывался о Красной Армии: «Со своим современным вооружением и наступательным боевым духом, по крайней мере, среди офицеров, она кажется сильной, однако она недостаточно подготовлена к тому, чтобы вести войну против великой европейской державы». ⁴²²

Аналитики Генштаба, опираясь на информацию различных и не всегда проверенных источников, рисовали достаточно предвзятую картину советских вооруженных сил. Вывод одного из их докладов, содержание которого стало известно советской военной разведке, звучал однозначно: «Красная армия способна только на напряжение в течение 2-3-х месяцев против второклассного противника».⁴²³ Французские спецслужбы предупреждали о внешнеполитических рисках сближения с РККА. Второе бюро Генштаба сухопутных сил в специальной записке сообщало, что Германия увидит в нем угрозу стратегического окружения, а Польша и Румыния усомнятся в надежности Франции как партнера на международной арене. Последнее было недопустимо. «Польский союз, – констатировало Второе бюро, – должен иметь преимущество перед русским союзом с политической точки зрения».⁴²⁴

Гамелен не сбрасывал со счетов фактор советской мощи. Когда в сентябре 1939 г. Советский Союз ввел свои войска в Польшу, Даладье, занимавший пост председателя Совета министров, поинтересовался у главнокомандующего, «является ли Россия на самом деле силой». Ответ генерала звучал однозначно: «Масса в 150 миллионов человек – это всегда сила». ⁴²⁵ Он не исключал априори возможности того или иного реального военного взаимодействия с Советским Союзом. В 1936 г. гостем Гамелена был маршал М.Н. Тухачевский, с которым генерал договорился «интенсифицировать контакты между двумя армиями».⁴²⁶Впрочем, в этих словах было больше политики, чем реальных намерений. С точки зрения Генштаба сближение Франции с СССР преследовало сугубо негативную цель: «Прежде всего и в первую очередь, воспрепятствовать германо-русскому сотрудничеству, которое сначала привело бы к новому разделу Польши, а впоследствии – к переустройству Центральной Европы и Балкан, то есть – к полной трансформации европейского порядка»⁴²⁷. Подобный подход едва ли мог сочетаться с эффективным взаимодействием с Москвой.

Система «тыловых союзов» во французской стратегии по-прежнему оставалась скорее ношей, чем активом. Сотрудничество с Польшей, которое армейское командование считало более перспективным, чем сближение с Советским Союзом, сталкивалось с нежеланием Варшавы превращаться в младшего партнера Парижа. Соглашения между Францией, Чехословакией, Румынией и Югославией вообще не имели военной составляющей. В январе 1934 г. Гамелен отмечал, что в случае войны с Германией Франция должна рассчитывать, прежде всего, на свои силы, не полагаясь на поддержку «тыловых союзников». В январе 1935 г. это же мнение прозвучало на заседании Высокого военного комитета⁴²⁸.

Прорыва на внешнеполитическом фронте, способного вывести французскую стратегию из тупика, не намечалось. «Французская армия не могла самостоятельно противостоять германской. Генштаб осознавал эту опасность, а также необходимость для Франции заручиться помощью союзников. Но генерал Гамелен, впавший в противоречия и колебавшийся, не находил поддержки со стороны многочисленных правительств, которые также испытывали колебания, и главное – сталкивался с проблемами, порождаемыми самой эволюцией международных отношений. Они приводили к тому, что Франция, за исключением очень непродолжительных периодов, не имела на руках всех своих козырей»⁴²⁹, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс. На поверхности оставалось лишь одно, наиболее очевидное решение – всеми возможными путями укреплять вооруженные силы в надежде поддержать хотя бы условный паритет с германской мощью.

Гамелен исходил из того, что их развитию следовало придать новый импульс. Уже в своих первых выступлениях на Высшем военном совете в новом качестве в марте 1935 г. он обозначил приоритеты военного строительства на краткосрочную перспективу: «Возобновление полевых маневров, прерванных в 1933 г., создание семи дивизий мотопехоты, завершение переформирования двух кавалерийских дивизий в легкие механизированные дивизии, увеличение наших запасов топлива, наращивание производства вооружений, усиление войск прикрытия границы, наконец, необходимость увеличения срока воинской службы ввиду наступивших “тощих лет”»⁴³⁰. Несмотря на то, что проблема сроков службы по призыву значилась среди ключевых задач, Гамелен считал, что акценты необходимо перенести на наращивание военно-технической мощи. В этом вопросе он шел вслед за Вейганом, но при этом не сомневался, что намеченные темпы перевооружения, в частности, механизации, были недостаточны⁴³¹. За счет конструктивного взаимодействия с гражданской властью он собирался изыскать те ресурсы, которыми не обладал его предшественник. Однако именно здесь ему пришлось столкнуться с первыми серьезными трудностями.

К началу 1935 г. проблемы военного строительства, бросавшееся в глаза несоответствие французских вооруженных сил тем вызовам, которые возникали перед страной, стали столь очевидны, что оказались предметом острой общественно-политической дискуссии, развернувшейся после публикации в 1934 г. книги «Профессиональная армия»⁴³²малоизвестного тогда подполковника де Голля, сотрудника аппарата Высшего совета национальной обороны. Автор работы точно описал основное противоречие французской оборонной политики: «По тысяче оснований, как практических, так и альтруистических Франция в настоящее время стала Пенелопой международного дела. А отсюда – целая сеть договоров, протоколов и генеральных актов, которыми она пытается оплести мир. Отсюда, по отношению к другим и, в особенности, по отношению к самым беспокойным, предвзятая предупредительность, которую мы называем “европейским духом”. Между тем время идет, а мы не видим, чтобы все эти усилия прибавили что-нибудь существенное в смысле безопасности Франции. мы не в состоянии противопоставить насилию ничего законного и эффективного. За исключением абстрактных обещаний и утверждений жгучие вопросы остаются неразрешенными. В то самое время, когда мы заявляем о необходимости объявить войну вне закона и собираемся похоронить меч, другие приветствуют силу» ⁴³³.

Франция, по мнению де Голля, должна была сделать ставку на укрепление национальных вооруженных сил. Однако многое здесь уже было упущено. Во французской обороне зияли бреши. Де Голль указывал на очевидную уязвимость страны на северо-восточном направлении и недостаточность тех укреплений, которые возводились на франко-германской границе. «Прикрыть Францию можно только путем маневрирования»⁴³⁴, – писал он и далее констатировал, что армия не в состоянии решить эту задачу. Маневренная война должна вестись с помощью современной техники, обслуживание которой усложнилось настолько, что солдат-призывник, проведший в казарме меньше года, не в состоянии ее освоить. У проблемы имелось лишь одно решение – создание полностью профессиональной армии постоянной готовности, ее моторизация и массовое оснащение бронетанковой техникой с формированием самостоятельных мобильных соединений⁴³⁵.

«По сути, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс, – профессиональная армия представлялась одновременно как средство против болезней “вооруженной нации”, погрузившейся в рутину и всеобъемлющий пацифизм, и как чудесное решение, позволявшее возродить французскую силу и боевой дух» ⁴³⁶. Имея такую армию, Франция получала бы возможность проецировать силу на центрально-европейском ТВД и поддерживать своих восточноевропейских союзников. Ее можно было использовать и в качестве интернациональных войск Лиги Наций. Иными словами, мобильной профессиональной армии отводилась та же роль, которую десятилетием раньше играл Рейнский авангард, но лишь до тех пор, пока Рейнская область оставалась демилитаризованной. Самое главное – профессиональные моторизованные войска позволяли компенсировать численное превосходство потенциального противника. 100 000 человек, организованных в 7 моторизованных и механизированных дивизий, прослуживших несколько лет – эта сила, полагал де Голль, могла, по крайней мере, вернуть Франции то стратегическое положение, которое она занимала в середине 1920-х гг.

Предложения де Голля поддержал член Палаты депутатов П. Рейно. Бывший министр, остававшийся не у дел с 1932 г., но желавший вернуться во власть, он «с готовностью ухватился за идеи де Голля, поняв, что они касаются темы, которая привлекает внимание широкой общественности и может способствовать возрождению его политической карьеры»⁴³⁷. Автор наиболее полной биографии Рейно французский историк Т. Теллье не случайно назвал его «независимым в политике» (indépendant en politique).⁴³⁸ Формально примыкая к правоцентристам, он предпочитал выступать самостоятельно и позиционировал себя как надпартийный политик, выбрав в качестве образца для подражания Клемансо. Рейно впервые заявил о себе как о государственном деятеле в 1918 г. Тогда по поручению генерального совета департамента Нижние Альпы он подготовил доклад об административной реформе, который вылился в масштабный проект перестройки институтов Третьей республики, предполагавший усиление исполнительной власти и ее освобождение от плотного контроля парламентских партий⁴³⁹. Рейно высказался по чрезвычайно актуальному вопросу: его текст был опубликован и распространен среди местных чиновников. Однако подобная позиция сулила ему непростое будущее в мире французской партийной политики.

Близкий соратник и экономический советник Рейно А. Сови писал о нем: «Он обладал достаточно спорной репутацией. Мало заботясь о своей популярности, даже формально он никогда не избегал неприятной правды. Никогда не идя на уступки, он постепенно заслужил незавидную славу разрушителя иллюзий. Его бросающийся в глаза внешний облик, ассиметричная фигура., его резкие высказывания до нелепости отличались от классической манеры поведения политика, любезно пожимавшего руки и произносившего удачные фразы, которые можно было принять за обещания. Это проявлялось, прежде всего, в его выступлениях по радио, в которых он не выбирал выражений и никого не щадил, сам оказываясь жертвой иллюзии того, что можно убедить, четко излагая факты. Обаяние, уловки, двусмысленные и туманные образы были ему чужды. Он разил истинами, обнаженными, как меч»⁴⁴⁰.

Рейно всегда шел на обострение и для своих выступлений выбирал наиболее противоречивые и сложные проблемы, такие как развитие экономики и международная безопасность. Высказывая мнение, он занимал крайние позиции, резко контрастировавшие со сложившимся в парламенте консенсусом. В 1935 г. он последовательно выступал в поддержку франко-советского пакта о взаимопомощи, расходясь с подавляющим большинством правоцентристов. Фланден, иронизируя, говорил об оси «Москва-Барселонетт», имея в виду родной город Рейно⁴⁴¹. Без ответа, впрочем, оставался главный вопрос: защищал ли «разрушитель иллюзий» свои убеждения или же использовал актуальные сюжеты как орудие политической борьбы, временами спекулируя на очевидном бессилии французской парламентской системы. Как показала его дальнейшая карьера, во главе угла для него стояла задача вхождения во власть. Критикуя Третью республику, он был тесно с ней связан. В середине 1930-х гг. Рейно считал, что внешние и внутренние обстоятельства работают на повышение его политического веса. В этой ситуации он не мог пройти мимо темы, поднятой де Голлем.

Поль Рейно.

Источник: Bibliothèque national de France

Как писал сам де Голль, Рейно оценил «всю важность проблемы, он обладал талантом, позволявшим убедить в этом других, и достаточной смелостью, чтобы настаивать на ее решении. К тому же Поль Рейно, хотя он и тогда уже пользовался известностью, производил впечатление человека с большим будущим. Я встретился с ним, изложил ему проблему и с тех пор стал работать с ним вместе»⁴⁴². Поддержку де Голлю выразил ряд заметных общественных деятелей. В своей биографии будущего основателя Пятой республики Ж. Лакутюр писал, что этой группе удалось развязать настоящий «крестовый поход» против армейского командования и поддерживавших его политиков ⁴⁴³. Это, вероятно, преувеличение, однако обсуждение предложений малоизвестного подполковника действительно превратилось во внутриполитическое событие. В марте 1935 г. при обсуждении в парламенте перехода к двухлетней службе по призыву Рейно подверг жесткой критике армейское командование. «Одну и ту же мелодию на разные голоса», как выразился сам де Голль⁴⁴⁴, повторяли на страницах прессы и на последующих заседаниях парламента.

Гамелен и высшие офицеры его штаба отнеслись к предложениям де Голля достаточно сдержанно. Мало кто из них сомневался в перспективах механизации армии. Эта мысль в середине 1930-х гг. давно не была новаторской, а сам де Голль – пионером в этой сфере. Если бы высказанные соображения касались чисто военного аспекта проблемы, то они, вероятно, внесли бы свой важный вклад в уже шедшую дискуссию и не натолкнулись бы на столь упорное неприятие со стороны генералитета. Трудность заключалась в том, что де Голль и Рейно резко политизировали сюжет. Они упрекали Генштаб сухопутных сил в зацикленности на проблеме численности действующей армии и игнорировании тех перспектив ее качественного усиления, которые открывались бы с внедрением технических инноваций⁴⁴⁵. Подобные обвинения не имели под собой оснований и объяснимо вызвали лишь недовольство армейского командования. Его усугубила тональность текстов подполковника. Он явно позиционировал себя первопроходцем в вопросе применения бронетанковых соединений, обходя вниманием труды своих предшественников – Этьена, Думенка, Вельпри и других. Ни словом не говорилось о той большой работе по моторизации сухопутных сил, которую провел Вейган.

Важной причиной неприятия идей де Голля была проведенная им связь между механизацией и профессионализацией армии. После войны об этом прямо говорил Гамелен: «Именно увязка проблем больших бронетанковых соединений и профессиональной армии навредила проекту создания танковых дивизий при его обсуждении в парламенте и в военных кругах»⁴⁴⁶. Командование считало, что де Голль поднимал важную тему, но уводил ее обсуждение в ложное русло. Говорить о профессиональной армии в то время, когда Германия взяла курс на формирование массовых вооруженных сил, означало впадать в опасную иллюзию. Полная профессионализация бронетанковых соединений в любом случае не имела смысла. Профессиональные навыки требовались лишь от тех, кто непосредственно работал со сложной современной техникой, а весь обслуживающий персонал можно подготовить из числа призывников. Де Голль не говорил и о том, где взять деньги на подобную масштабную перестройку вооруженных сил, как вписать в их новую структуру содержание контингентов колониальных войск⁴⁴⁷. Не менее серьезными оказались и политические последствия его предложений. Призыв к созданию профессиональных вооруженных сил тут же вызвал аллюзии к политическим амбициям армии, которая, таким образом, из «вооруженной нации» превращалась в закрытую корпорацию. Ни Гамелен, ни кто бы то ни было из его сотрудников не искали конфликта с политической властью, к которому потенциально могли привести мысли, высказанные де Голлем.

Политизация проблемы военного строительства в ходе обсуждения положений работы «Профессиональная армия» привела к очередному витку военно-гражданского противостояния. Главная проблема армии заключалась не столько в призывной системе ее комплектации, сколько в нехватке современного вооружения. Увязка вопроса механизации с темой создания профессиональных вооруженных сил порождала ненужные дискуссии и давала дополнительные доводы тем, кто в принципе выступал против ускоренного развития бронетанковых войск. Генералы Ж. Дюфьё и Р. Альтмайер, главные инспекторы пехоты и кавалерии, продолжали доказывать, что танк является сугубо вспомогательным боевым средством и, справедливо критикуя идею де Голля о всеобщей профессионализации армии, били, тем самым, по второй, вполне перспективой составляющей его замысла⁴⁴⁸. Сторонники чисто оборонительной доктрины восприняли новые предложения как опасное прожектерство. «Как можно полагать, что мы все еще думаем о наступлении, когда мы потратили миллиарды на укрепление границы? Окажемся ли мы настолько безумными, чтобы, непонятно ради чего рискуя, перейти ее?», – риторически вопрошал после выступления Рейно военный министр Л. Морэн⁴⁴⁹.

В свете идей автора «Профессиональной армии» танк представал как оружие агрессивной наступательной войны, что на фоне все еще господствовавших во французском обществе пацифистских настроений было равносильно приговору. Когда де Голль и Рейно озвучивали свои предложения, в Германии еще не началось создание первых танковых дивизий, и их боевой потенциал оставался неясен. В то же время политические издержки строительства мощных бронетанковых сил могли в глазах французских политиков перевесить все остальное. В 1935 г. Гамелен доказывал скептически настроенному военному министру Фабри необходимость увеличения производства танков B⁴⁵⁰. Очевидно, что общий фон, созданный выступлениями де Голля и Рейно, мало способствовал его успеху. Кроме того, на бронетанковые силы в контексте их предлагавшейся профессионализации многие начали смотреть как на «преторианскую гвардию» режима. Сам де Голль в письмах допускал, что одной из задач проектируемой профессиональной армии станет наведение порядка внутри страны⁴⁵¹. Левые депутаты, таким образом, получили дополнительный аргумент голосовать против военного бюджета, который предполагал бы серьезное наращивание бронетанковых сил.

Едва приняв командование армией, Гамелен, таким образом, оказался в ситуации, создавшей дополнительные трудности для диалога с гражданской властью по вопросам военного строительства. Обстоятельства и без того складывались непросто. Весной 1935 г. французская экономика достигла низшей точки падения. В апреле индекс промышленного производства обновил минимум 1932 г. Кризис охватил все отрасли промышленности. Количество безработных превышало 400 000 человек. Покупательная способность сельского населения упала на треть по сравнению с 1931 г. ⁴⁵² Бюджет 1935 г. был составлен с дефицитом в 11 млрд. франков. Фланден проводил старую политику сокращения расходов. В июне, возглавив правительство, ее продолжил Лаваль. При назначении в парламенте он получил чрезвычайные полномочия, которые позволяли кабинету министров принимать необходимые решения без предварительного согласия депутатов. Секвестру подверглись почти все расходные статьи. «Поддерживать равновесие бюджета, – говорил о финансовой политике Лаваля Эррио, – это лучшая услуга, которую можно оказать Республике»⁴⁵³.

В 1935 г. военные рассчитывали начать выполнение программы перевооружения, согласованной Вейганом, Петэном и Морэном. Общие затраты по ней оценивались в 4,6 млрд. франков на пять лет. Первый транш вместе с текущим военным бюджетом должен был составить 1,8 млрд.⁴⁵⁴ Предполагалось, что за счет этих средство будут профинансированы работы по разработке и запуску в серию новых типов бронетехники, а также «подготовка промышленной мобилизации» – оздоровление военной промышленности, пришедшей в упадок после 1918 г. и пострадавшей от последствий экономического кризиса, подготовка к ее переводу на военные рельсы⁴⁵⁵. Однако уже в начале года стало ясно, что этим планам не суждено реализоваться. 22 января 1935 г., на следующий день после своего назначения, Гамелен нанес визит Лавалю. «Он уверил меня, – вспоминал генерал, – что при любых обстоятельствах поддержит предложения по обеспечению национальной обороны. Но он попросил меня формулировать их прямо и не просить лишнего; последующие политические шаги должно было предпринимать правительство» ⁴⁵⁶.

Уже в апреле кабинет министров согласовал сокращение текущего военного бюджета до 500 млн. франков. К июню он уменьшился еще на 100 млн. Реализация программы перевооружения растягивалась по времени с целью сокращения ежегодной нагрузки на военный бюджет⁴⁵⁷. В июне 1935 г. урезанный военный бюджет на 1935–1936 гг. обсуждался в Палате депутатов. Военные принимали минимальное участие в его подготовке, однако и в таком виде он вызвал резкие возражения представителей левых и левоцентристских партий. Столкнувшись с острой критикой со стороны социалистов, кабинет министров пошел на еще большие уступки в вопросе финансирования программы перевооружения армии. В июле председатель Совета министров Лаваль заявил о том, что помимо уже выделенных денег армия не получит новых ассигнований до тех пор, пока не соберется распущенный на летние каникулы парламент⁴⁵⁸.

Для Лаваля во главе угла стояли политические соображения. Проблема перевооружения являлась одной из наиболее «токсичных» с этой точки зрения. Растущая угроза извне требовала активизации военного строительства, но ни в обществе, ни среди политиков до сих пор не сложилось консенсуса по этому вопросу. Пацифистские настроения оставались сильны. Левые и центристы, обладавшие серьезным весом в Палате депутатов, исходили из того, что потенциал международного урегулирования в рамках системы коллективной безопасности далеко не исчерпан⁴⁵⁹. Модальность финансирования программы перевооружения представляла собой своего рода компромисс: средства резервировались, но, в случае необходимости, в первую очередь попадали под секвестр и выделялись так, чтобы последнее слово в формировании военного бюджета оставалось за парламентом. В условиях Франции это не только создавало сложности с выполнением плановых заданий по выпуску военной продукции. Еще более неблагоприятным было другое обстоятельство: под угрозой срыва оказывался уже упомянутый план «подготовки промышленной мобилизации».

Военные не случайно уделяли ему особое внимание. Французский военно-промышленный сектор находился не в лучшем состоянии и мало соответствовал задачам форсированного наращивания современных вооружений. «Французская промышленность, – отмечал Жакомэ, – придерживалась традиционной модели организации производства, которое с технической точки зрения явно устарело. Его характеризовала слабая степень концентрации, многообразие изготавливаемой номенклатуры на большинстве предприятий, разнобой типов и моделей продукции, недостаточная производительность внедренных схем организации труда, ветхость помещений и оборудования»⁴⁶⁰. В начале 1930-х гг. во Франции имелось 550 000 металлорежущих станков – меньше, чем в любой другой развитой индустриальной стране. Для сравнения: в Германии в 1930 г. функционировало 700 000 машин такого типа, а в США – более 1 млн.⁴⁶¹ Их средний возраст составлял 20 лет, против 7 лет в Германии и 3 лет в США.

Французское станкостроение насчитывало всего 10 000 рабочих, то время как даже в Швейцарии в этой отрасли было занято 20 000 человек, а в Германии – 70 000. Из 180 французских заводов, производивших станки, лишь четыре имели более 500 рабочих. Каждый год предприятия изготавливали 20 000 станков, что не позволяло полноценно обновлять имеющиеся фонды и обуславливало наращивание импорта. Однако при отсутствии государственных военных заказов регулярная модернизация производства не имела экономического смысла. Даладье, занявший пост военного министра в мае 1936 г., констатировал: «Долгое время Франция не производила современного вооружения, и следствием этого стал очевидный упадок военной промышленности»⁴⁶². Огромные запасы вооружения, оставшиеся после 1918 г., не только тормозили переоснащение армии, но и препятствовали развитию военного производства.

Наиболее технологичные и важные для современной армии военные производства во Франции после Первой мировой войны оставались в руках частного капитала. Не имея заказов от правительства и лишь частично загружая мощности для удовлетворения спроса со стороны иностранных государств, они приходили в упадок. Сталелитейные заводы, за исключением предприятий фирмы «Шнейдер», прекратили изготавливать пушечную сталь. Жакомэ в мемуарах приводит пример артиллерийского завода в Гавре, где функционирование производственной линии, не обеспеченной современным оборудованием, держалось исключительно на выучке и энтузиазме инженеров и рядовых работников⁴⁶³. Даладье вспоминал свое удивление после посещения цехов фирмы «Гочкис», в которых артиллерийские орудия изготавливались полукустарным способом, скорее при помощи напильника, чем станка⁴⁶⁴. Организация труда, эффективность производственных цепочек и кооперации, поставки сырья испытывали на себе все негативные последствия подобного положения дел.

Во Франции практически отсутствовало промышленное военное авиастроение. Л. Блюм, возглавлявший французское правительство в 1936–1937 гг. и в этом качестве сталкивавшийся с проблемами перевооружения армии, так описывал ситуацию со строительством боевых самолетов: «По представлению конструкторов мы заказывали прототипы, которые казались наилучшими, очень дорого платили за них, копировали их в небольшом количестве, подготавливали и размножали рабочие чертежи, при необходимости заказывали станки, необходимые при их производстве, но не пускали их в серию. Появлялись другие, более совершенные прототипы, и мы, в свою очередь, заказывали их. Таким образом, у нас в распоряжении всегда имелся прототип последней модели, и если бы разразилась войны, то мы могли бы тогда, лишь тогда, запустить его в серию»⁴⁶⁵. Подобная система позволяла экономить ресурсы, но ее наличие консервировало ситуацию, при которой во Франции не было ни одного крупного завода, производящего боевые самолеты.

Техническая деградация военного машиностроения обуславливала огромные задержки с разработкой и принятием прототипов вооружений. Жакомэ приводил факты, которые говорили сами за себя. В 1926 г. военное министерство объявило конкурс на разработку новой многозарядной винтовки для французской армии. Первые опытные образцы поступили лишь в начале 1928 г. Их испытание затянулось до конца года и показало неудовлетворительное качество представленных винтовок. В 1929 г. оружейные заводы Тюля, Шательро и Сент-Этьена получили заказ на разработку новых прототипов, которые окончательно представили в 1932 г. После испытаний предпочтение было отдано винтовке из Сент-Этьена, которую предложили доработать с учетом конструкционных особенностей двух других образцов. В 1933 г. опытная партия из 180 винтовок поступила в войска, где прошла дополнительные испытания. Окончательно оружие было принято на вооружение в 1936 г., то есть через 10 лет после выдачи технического задания. На разработку прототипа 75-мм зенитного орудия ушло три года, испытания заняли пять лет, на запуск в серию ушло три года. Подобная ситуация складывалась и в танкостроении. По воспоминаниям Жакомэ, армия уже в 1933 г. была готова принять для испытания прототипы новых легких танков, однако бюрократические проволочки, а также слабость инженерной и производственной базы привели к задержке в два года ⁴⁶⁶.

В таких условиях масштабную программу перевооружения можно было реализовать, лишь сконцентрировав для этой цели все имевшиеся ресурсы. Периодические сокращения военного бюджета, политическая нестабильность, парализовавшая работу министерств и парламента, мало способствовали решению этой задачи. Частный капитал, владевший основными военно-производственными мощностями, шел на риск, берясь за выполнение заказа, контракт по которому, как правило, подписывался позже намеченных сроков, оплата могла поступить с серьезной задержкой или не прийти в текущем году вовсе. 9 июля 1935 г. правительство решило выделить 600 млн. франков на выполнение первоочередных задач, поставленных программой перевооружения. Однако закон, позволявший провести платежи по контрактам на сумму от 500 млн., был принят депутатами лишь 31 декабря этого же года. По итогам 1935 г. неиспользованными остались 60 % средств по программе перевооружения, которые были перенесены на 1936 г. или направлены на иные цели, в частности, развитие дорожной сети Парижского региона⁴⁶⁷.

Проблемы с финансированием делали бессмысленными долгосрочные инвестиции в расширение военного производства. Ставка политического руководства страны на сохранение мира любой ценой формировала у бизнесменов принципиально иные ожидания. Л. Рено в 1934 г. писал: «Процветание, мир, дороговизна, безработица – вот четыре реальности, которые должны волновать и заботить французов». Как отмечает его биограф, крупнейший французский предприниматель в полной мере разделял пацифистские настроения: «Если дело идет к войне, то обществу предстоит вновь пережить ужасы 1914–1918 годов. Но как им противостоять? Для того чтобы одержать победу в Первой мировой, потребовалось разрушить Францию, послать на гибель целое поколение и призвать на помощь заграницу. Луи Рено больше не верил, что у Франции есть шансы на новую победу». Для него «Германия была возрождающейся страной, более могущественной, более организованной, чем Франция, где исчезал вкус к работе» ⁴⁶⁸.

Рено работал, рассчитывая на безальтернативный мир, и активно наращивал производство гражданских автомобилей, преодолевая последствия Великой депрессии и борясь со своими конкурентами: «В 1929 г. менее одной машины из пяти приходилось на эту марку, а теперь [к концу 1934 г. – авт.] – три из продаваемых десяти. Четыре грузовика из десяти носили клеймо в виде ромба»⁴⁶⁹. В 1935 г. производство автомобилей «Рено» на 8 % превысило уровень 1929 г. Помимо своего базового завода в парижском пригороде Бийанкур фирма построила еще один, а также начала проникать в сферу авиастроения⁴⁷⁰. Аналогичным образом вели себя и другие предприниматели, предпочитая делать вложения в гражданское машиностроение, что еще сильнее сокращало производственную базу военной промышленности. «На фоне неясных экономических перспектив, – отмечает Дж. Майоло, – невозможно было убедить предпринимателей, занятых изготовлением вооружения, четко придерживаться действующих контрактов или инвестировать в создание дополнительных мощностей с целью расширения в будущем массового производства»⁴⁷¹.

Луи Рено.

Источник: Omnia / Wikimedia Commons

Ситуацию усугублял тот факт, что во Франции не существовало эффективной системы взаимодействия между правительством, командованием вооруженных сил и промышленниками по вопросам организации военного производства. В годы Первой мировой войны в стране действовал развитый механизм регулирования промышленности, ядром которого являлся артиллерийский департамент военного министерства. Он «решал, какие заводы и мастерские должны были переводиться на обслуживание военных нужд, организовывал производство, определял технические и операционные характеристики вооружений и подтверждал их соответствие и качество»⁴⁷². В 1916 г. функции департамента перешли к специально образованному министерству вооружений, которое стало суперведомством, ответственным за координацию усилий промышленности для ведения войны в части мобилизации индустриальных ресурсов, сырья и рабочей силы. Однако сразу после окончания войны эта огромная бюрократическая машина была ликвидирована – министерство вооружений упразднили, а страна повернулась к экономическому либерализму, исключавшему активное вовлечение государства.

В 1920-е гг. стабильная работа военно-промышленного комплекса была парализована не только отсутствием государственных заказов, но и острой аппаратной борьбой по вопросу о том, кто именно должен решать, какое именно оружие и в каком количестве нужно производить. Командование армии считало, что последнее слово необходимо оставить за ним: генералы хотели сами определять типы и характеристики вооружений, а также контролировать их изготовление. Их оппоненты полагали, что за военными надо оставить лишь право задавать условия боевого применения того или иного оружия. Всю последующую техническую работу должны были брать на себя гражданские специалисты. Результатом этой борьбы стало создание в первой половине 1930-х гг. громоздкой системы институционального взаимодействия по вопросам военного производства, перешедшей в непосредственное ведение двух структур: управления по производству вооружений в составе военного министерства и отдела вооружений и технических исследований, являвшегося частью Генштаба сухопутных сил. Одновременно формировался отдельный корпус инженеров по производству вооружений, независимый от армейского командования и имевший собственную иерархию званий. Его сотрудниками комплектовались все двадцать подразделений военного министерства, относившихся к военному производству.

Жакомэ описывает, как виделось функционирование этой системы на практике: «Управление по производству вооружений занимается разработками, следуя указаниям Генерального штаба армии; оно само отвечает за ход производственного процесса, но между ним и Генеральным штабом армии, а также управлениями соответствующих видов сухопутных сил должно сохраняться тесное взаимодействие… Военные инженеры должны были привлекаться на стадии формулирования замысла, так как они обладали глубокими познаниями в той экспериментальной сфере, каковой являлось изготовление вооружений. Управления видов сухопутных сил проводили испытания готовых вооружений»⁴⁷³. Столь сложная система, предполагавшая тесное межведомственное сотрудничество, не могла быть эффективной. «Генеральный штаб армии, собиравший запросы управлений видов вооруженных сил и представляющий таким образом командование в отношениях с заказчиками, отныне являлся не более чем “клиентом”, который делает заказ, но не вмешивается в процесс его выполнения» ⁴⁷⁴, – констатировал Гамелен. Фактически министерское управление становилось основным центром принятия решений в вопросе перевооружения армии, а его секция технических исследований подменяла собой профильный департамент Генштаба⁴⁷⁵.

Управление по производству вооружений и корпус военных инженеров, помимо всего остального, занимались размещением оборонных заказов на мощностях частных предприятий и контролировали весь процесс их реализации. Однако их фактические возможности осуществлять этот контроль ограничивались отсутствием соответствующего правового и административного механизма, единого для предприятий всех видов. Законы 1929 и 1930 гг. вводили особую процедуру заключения договоров в интересах военного ведомства. Промышленники обязывались подготовить необходимые мощности, государство со своей стороны гарантировало предварительное финансирование по заранее согласованному графику, а также в ряде случаев брало на себя расходы по закупке оборудования и сырья. Подобная схема оказывалась эффективной лишь в том случае, если частный капитал проявлял заинтересованность в оборонных заказах, что, принимая во внимание нестабильность финансирования, необходимость внедрять элементы государственного контроля над производством и ограниченность мощностей, как правило, не соответствовало его намерениям.

Да и в самой среде армейского командования часто наблюдались разногласия по поводу того, какое именно оружие требовалось сухопутным силам. Вейган в свою бытность заместителем председателя Высшего военного совета учредил специальный орган – Консультативный совет по вооружениям, который должен был вырабатывать общие подходы в этом вопросе. В его состав входили начальник Генштаба, инспекторы родов сухопутных сил, директора соответствующих управлений военного министерства, впоследствии – руководитель управления по производству вооружений. Однако консолидированные решения принимались Советом лишь номинально. По словам генерала П. Дассо, который с января 1935 г. в качестве заместителя начальника Генштаба отвечал за перевооружение, в процесс обсуждения характеристик вооружений вмешивались все, от генерального секретаря военного министерства до инженеров профильных подразделений министерства и офицеров управлений родов сухопутных сил. Полномочия начальника Генштаба здесь оспаривал целый ряд лиц, имевших доступ к военному министру и право получения его подписи⁴⁷⁶.

Это не только вело к хаотизации процедуры выработки технического задания и размещения заказа. Представители различных ведомств вмешивались в переговоры с владельцами предприятий, лоббируя те прототипы, которые им казались более перспективными, как в случае с танкам R-35 и H-35, когда свое особое мнение отстаивало управление пехоты сухопутных сил. Предпринимались попытки внести изменения в техническое задание уже на стадии серийного производства. Даладье отмечал в мае 1937 г.: «Бесконечные модификации нашей техники в гораздо большей степени, чем оплошности производителей, ответственны за те задержки, которые мы испытываем. Армейские инспекторы… уделяют чрезмерное внимание усовершенствованию»⁴⁷⁷. В 1935 г. в серию была запущена противотанковая пушка калибром 47-мм. Опытные образцы зарекомендовали себя как крайне эффективные, однако постоянные просьбы военных задним числом их доработать вели к значительным задержкам. В результате, первое серийное орудие поступило в войска лишь в январе 1939 г.⁴⁷⁸

По точному замечанию Р. Янга, «никакое оружие не оказывалось в руках французского солдата, не пройдя длительный, изматывающий путь административных мытарств»⁴⁷⁹. Помимо ведомственных столкновений свое негативное влияние оказывала и обычная бюрократическая канитель. После назначения генеральным секретарем военного министерства в 1936 г. Жакомэ наблюдал следующую картину: «Процедура заключения договоров затягивается до бесконечности, и выделение государственных денег по платежам происходит невероятно медленно. Расследование причин задержек при выполнении заказов, которое я поручил провести. показало, что пакет документов, оформленных во исполнение договора на поставку автомобильной техники, 21 раз передавался из кабинета в кабинет, на что ушло 156 дней. При оформлении заказа на танки SOMUA между приемкой прототипа и заключением договора прошло 417 дней. Казначейство было на последнем издыхании. Вступив в должность генерального секретаря, я начал получать вопиющие жалобы от крупных предпринимателей. В частности, в качестве примера могу привести дом “Панар”, которому государство задолжало 100 миллионов франков»⁴⁸⁰.

Хаотизация процесса перевооружения разворачивалась на фоне отсутствия у органов, ответственных за него, точной информации о том, какими наличными промышленными, трудовыми и сырьевыми резервами располагает государство. Обычным явлением была острая конкуренция между оборонными министерствами за и без того скудные ресурсы. Жакомэ делал тревожный вывод: «Невообразимо, чтобы страна могла эффективно заниматься оснащением вооруженных сил и подготовкой промышленной мобилизации без того, чтобы ведомства, отвечающие за национальную оборону, осуществляли в той или иной форме руководство или, по меньшей мере, контроль и стимулирование производства военного снаряжения. Особо отметим, что это невозможно без наличия механизма распределения сырья, привлечения рабочей силы, без регулирования наземного и морского транспорта. Необходимо также, чтобы государство в некоторой степени могло влиять на потребление, так как национальное производство всегда имеет ограничения»⁴⁸¹. Однако во Франции общественное мнение и основные политические партии считали опыт государственного регулирования 1914–1918 гг. своего рода аномалией и связывали перспективы развития национальной экономики с либеральными рецептами в духе доктрины laissez-faire.

Все это являло собой разительный контраст тому, что в то же время происходило в Германии. Уже в июне 1933 г. германское правительство приняло программу строительства вооруженных сил, экономические параметры которой разработал президент Рейхсбанка Я. Шахт. Она предполагала выделение на нужды обороны 5-10 % национального ВВП на протяжении восьми лет. «В США и Великобритании, – поясняет приводящий эти цифры А. Туз, – подобный уровень военных расходов в мирное время поддерживался лишь в 1950-х гг., в самые напряженные периоды холодной войны и в условиях намного более высокого уровня дохода на душу населения»⁴⁸². Под реализацию этих широких планов реформировалась вся германская экономика. Произошло ее масштабное огосударствление. «По настоянию Шахта, – отмечает А. И. Патрушев, – была образована Организация промыслового хозяйства, делившаяся на имперские группы: промышленности, торговли, ремесла, банков, страхового дела и энергетики. Ниже располагалась целая паутина более мелких групп. Членство в этой Организации было обязательным, в результате, она контролировала все немецкое хозяйство»⁴⁸³.

Расходы на вооруженные силы освобождались от обычных процедур бюджетного надзора. Это не могло не иметь издержек в виде роста коррупции, но бизнес получал дополнительный стимул вкладываться в производство товаров военного назначения. Летом 1933 г. Шахт внедрил механизм внебюджетного финансирования оборонной программы за счет специальных векселей, гарантированных государством и обеспеченных капиталом крупнейших германских компаний. Изыскивая средства для инвестиций в военно-промышленный сектор, государство пошло на существенное снижение уровня потребления домохозяйств. Начиная с 1934 г. импорт сырья на военные цели получил приоритет перед закупками в интересах предприятий, работавших для обеспечения потребительских нужд населения. Доля товаров массового спроса, в 1933 г. составлявшая 44,5 % в общем валовом продукте, в 1939 г. упала до 18,9 %. Соответственно, до 81 % выросла доля производства средств производства, прежде всего в военной отрасли⁴⁸⁴. К концу 1930-х гг. в виде дополнительных налогов и займов государство смогло «выкачать» из населения почти 60 млрд. марок. «К 1938 г. военные расходы выросли до 20 % национального дохода, чего хватило бы для оплаты даже самой грандиозной жилищной программы», – констатирует А. Туз⁴⁸⁵.