Тилевский канон: шуты, плуты, трикстеры в мировой литературе
Роль трикстера, шута, плута в культуре велика: чаще всего он становится разрушителем высоких жанров, пересмешником, правдорубом, который под маской глупости несёт в мир неудобную правду. К выставке в Центре Вознесенского мы формировали «тилевский» канон – корпус произведений, вдохновлённых или продолжающих дело Тиля Уленшпигеля, героя средневековых народных сказок и легенд. Они включают в себя широкий диапазон тем – от средневекового смеха к модернистским маскам, от советских перерождений Тиля к постмодернистским автотрикстерам.
Немецкие шванки и народные книги XVI века о Тиле Уленшпигеле
Большая часть русскоязычных читателей знает Уленшпигеля по роману бельгийского писателя Шарля де Костера, опубликованному в 1867-м. Однако исконный Тиль появляется на свет гораздо раньше – в XVI веке. В народных шванках, литературных анекдотах он предстаёт грубоватым, дерзким хулиганом, не знакомым толком ни с моралью, ни с иными догмами ещё, по сути, средневекового общества. Кабак, улица, городская площадь – его вотчина. Проделки Тиля тоже разнятся по уровню задора: в одном сюжете он может напечь «сов и обезьян» из теста, а в другом – прокатиться на лошади с отцом, демонстрируя городу и миру оголённый зад. Это ситуативная игра с карнавальной изнанкой мира, которая не боится ни физиологии, ни грязи, ни скабрёзного смеха трикстера.
Советский Тиль: Эдуард Багрицкий, Евгений Евтушенко, Булат Окуджава
В СССР, конечно, был больше востребован Тиль в интерпретации де Костера – герой-освободитель, воплощённый дух независимой Фландрии, выражающий народную мудрость, иронию и народный же гнев по отношению к власть имущим. Именно эта маска стала расхожей в поэтическом воображении советских авторов – от Эдуарда Багрицкого до Булата Окуджавы.
Первый строит своё тилевское произведение («Тиль Уленшпигель», 1922) как монолог главного героя, который «с убогой лютней, с кистью живописца и в остроухом колпаке шута» решается на радикальный жест. Багрицкий тем самым производит обратную инверсию – шут превращается в героя, насмешка – в гимн. Драматическая поэма Евгения Евтушенко «Монолог Тиля Уленшпигеля» (1965) тоже концентрируется на Тиле-бунтовщике, а не пройдохе. Он путешественник, «менестрель, шагающий по свету налегке», но при этом его ведёт гражданский долг: «Грешно в земле убитым оставаться, когда убийцы ходят по земле!» Со свободой ассоциирует героя и Булат Окуджава. Своё стихотворение он пишет в годовщину Октябрьской революции – в 1967-м. Его Тиль – непокорный, весёлый, вольный, но в его сердце «самые свежие раны неустанно дымятся».
Маски Серебряного века: Александр Блок – «Балаганчик», Елена Гуро – «Нищий Арлекин», Михаил Кузмин – «Венецианские безумцы»
Итальянская комедия дель арте, подарившая нам череду Арлекинов и Пьеро, выросла из духа карнавала – площадной народной стихии, которой в мировой культуре и заведует шут и скоморох. На рубеже XIX и XX веков балаган обретает новые черты – становится местом эсхатологических предчувствий, пира в ожидании надвигающейся чумы fin de siècle, и обретает черты «адской арлекинады», которая пронизывает театр, поэзию и визуальное искусство.
Александр Блок в «Балаганчике» намеренно профанирует высокую мистерию, испытывает её буффонадой, сталкивая идею мира-как-сцены с безумным смехом ожившей маски («Лицо дневное Арлекина // Ещё бледней, чем лик Пьеро»). Поэтесса Елена Гуро в пьесе «Нищий Арлекин» освобождает своего героя от пут кукольного мира, но вместо желанной свободы его ждёт холодный и недружелюбный Петербург. И наконец, Михаил Кузмин доводит игру масок до абсурда: переодевания и подмены становятся единственно доступной реальностью для его персонажей, изысканных, как модернистский орнамент.
Смешное у обэриутов: Даниил Хармс – «Случаи», Александр Введенский – «Ёлка у Ивановых», Николай Олейников – стихи
Проблема смешного в поэзии круга ОБЭРИУ решается не за счёт трикстерских стратегий или сатиры, имманентной русской литературной традиции – от Гоголя до Зощенко. Смех вскрывает не пороки или нелепость общественных ритуалов, а надрывает саму ткань речи, её способность удерживать смысл и структурировать мир. Отсюда возникает речевая ошибка как главный приём, свойственный всем обэриутам. Из пространства надлома, ошибки, оговорки, алогизма и растёт их поэтика: люди, падающие из окон, у Даниила Хармса, череда смертей на детском празднике в «Ёлке у Ивановых» Александра Введенского и «детская» речь под маской холодной иронии у Николая Олейникова. Это особый «смех без улыбки», если пользоваться формулой, предложенной Эдгаром Алланом По, смех безумца, смех слепца, который прозревает катастрофизм распадающегося времени.
Русский плутовской роман: Фаддей Булгарин – «Иван Выжигин», Василий Нарежный – «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова»
Русский плутовской роман XVIII и XIX веков начал формироваться ещё до Гоголя и сохранил многие черты пикаресок европейских – внимание к жуликам и авантюристам из низов или деклассированного дворянства, повествование от первого лица, работа с наследием карнавального и шутовского письма, переработанным под романную форму.
Фаддей Булгарин, один из крупнейших издателей в Российской империи, сам своего рода плут, в романе «Иван Выжигин» (1829) делает героем типичного авантюриста, который и позволил книге стать бестселлером – ушло более семи тысяч экземпляров за два года. Однако формулу русского плутовского романа выработал ещё Василий Нарежный в книге «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (1812): его плут – представитель высшего сословия, который не скупится на проделки, чтобы вскрыть нелепость существующей бюрократической системы.
Главный советский авантюрист: Ильф и Петров – «Двенадцать стульев»
Остап Бендер – если не главный, то точно самый народный из литературных авантюристов, который тем не менее несёт в себе важные социальные функции. Он не только трикстер-пересмешник, способный обвести вокруг пальца кого угодно, но и пример чисто советского плута, ускользающего от надзора, обаятельного интригана и предпринимателя. «Тилевские» его качества очевидны: беготня по городу, пародийные интриги очень хорошо контрастируют с советской действительностью. Игра здесь важнее заветного приза, как и полагается балаганной комедии. Но нельзя забывать, что в итоге Бендер проигрывает, оставаясь в дураках, и это очень характерная для советской литературы ситуация.
Автотрикстеры: Венедикт Ерофеев – «Москва – Петушки», Эдуард Лимонов – «Это я, Эдичка»
Артистизация жизни, превращение себя в персонажа – очень важная стратегия послевоенного, перестроечного и постсоветского периода. Концептуалисты действовали от лица выдуманных героев, писатели стремились сопрягать авантюризм с личной биографией. С одной стороны, это тоже была стратегия избегания в условиях, не самых благоприятных для творчества, с другой – абсолютно трикстерская раскрепощающая игра с публикой и с собой. В книге «Москва – Петушки» Венедикт Ерофеев одновременно выступает рассказчиком, героем и наблюдателем, распадаясь на роли, как сознание его лирического героя. Эдуард Лимонов превратил себя в миф задолго до того, как сам стал им. В романе «Это я, Эдичка» он презентует своё автотрикстерство немного иначе: как средневековый скоморох, он последовательно нарушает бытовые, сексуальные, политические табу, в конце концов сливая автора и персонажа воедино.
Фото с выставки в Центре Вознесенского.
