Kitobni o'qish: «Огнев лог», sahifa 3

Меж тем, смешно сморщив изящный носик, мнимая медсестра жаловалась Корсакову на жизнь:

– Ой, Серёж! Можешь не верить, но я впервые не хочу уезжать из этого долбанного санатория, чёртова Лога!

– А что тебе здесь не так? – рассеяно, лишь бы поддержать разговор, спросил Корсаков.

– Что не так? – изумилась Ядя, возмущённо прикрывая простынёй нахально торчащие упругие бугорки с острыми коричневыми сосками. – Тебе что, ещё никто ничего не рассказывал?

– Нет, что такое?

– Вот тихушники! Хотя! – внезапно переменилась она в настроении. – Тогда и я не буду! Сюрприз тебе обеспечен! Ха-ха! А ну, иди к мамочке! Мамочка соскучилась по своему докторёнку!

Глава четвертая. Беглец

Георгий Громов

Гоша торопился к матери. Прихрамывая на обе ноги, по-медвежьи неуклюже ковылял он по коридору лечебницы. Инвалид шёл в сторону выхода и при этом был совершенно уверен в правильном выборе направления. Его больная, слабая умом голова являлась плохой помощницей в этом деле. Однако надёжный компас, присутствие которого с недавнего времени Гоша ощущал в своём животе, уверенно направлял его к цели.

Случайно разбуженный сосед по палате, тот самый, что обозвал Гошу «африканской звериной», на приличном отдалении следовал за новеньким. Тощий, длинноносый, изжелта-бледный, с давно не стриженными рыжеватыми и падающими на лоб патлами, он был облачён в серый халат и несвежие кальсоны со штрипками. Похоже, парень воображал себя сыщиком. Осторожно, прижимаясь спиной к стене, «сыщик» медленно крался за новым объектом наблюдения. При этом его по-птичьему круглые смоляные глаза возбуждённо блестели.

Едва освещенный вестибюль клиники, он же приёмный покой, пустовал. Толстощёкий и небритый дежурный санитар-привратник, так неудачно принявший вновь поступившего Гошу, мирно похрапывал, почивая в дежурке. Опасаться ему было нечего – ночная смена считалась самой спокойной. Буйные «обколоты» галоперидолом¹¹, беспокойные накачаны снотворным, а обычные психи – те, что «в соображении», надёжно выдрессированы младшим медперсоналом. Затурканы настолько, что не только ночью, а все двадцать четыре часа глаза на санитара боятся поднять. Что же касается ведущей на «волю» монументальной двери из морёного дуба, то она надёжно заперта на два «вечных» замка. Эти проверенные годами железные стражи сработаны ещё славными немецкими мастерами позапрошлого века.

Невидимый «компас в животе» привёл Гошу прямиком к этой огромной двустворчатой старинной двери. Парень подёргал полированные горизонтальные ручки, но створки даже не шелохнулись. В растерянности инвалид пребывал недолго – внезапно прозвучал мягкий сдвоенный щелчок. Правая половина двери бесшумно приоткрылась, и в помещение клиники вначале робко, а затем всё более уверенно и настойчиво начал проникать лёгкий ветерок, живое дыхание воли. Мертвящий больничный воздух мгновенно наполнился ароматами ночного леса – запахами листвы, хвои и свежести. И ещё чем-то нереальным, похожим на волшебную сказку, не из этого мира, но обещающим нежданное и негаданное счастье.

За всем происходящим в вестибюле, меж тем, наблюдал самозваный соглядатай, выглядывающий из тёмного угла коридора. Когда Гоша скрылся за дверью, «сыщик» скинул больничные шлёпанцы и босиком, дробно хихикая, засеменил следом за беглецом. Он вышел на каменное крыльцо и на цыпочках начал спускаться по крутым ступеням, не переставая хихикать.

Луна вышла из-за облаков. Вдруг порыв ветра, неизвестно откуда взявшийся в эту тихую летнюю ночь, ударил «сыщика» прямо в лицо. Тот поднял глаза и обомлел. Впереди, в тени толстых стволов старинных парковых вязов, высилась человеческая фигура. Видение было облачено в нечто, напоминавшее белый медицинский халат. И все бы ничего, да только ростом этот «доктор» вымахал под стать окружавшим его десятиметровым деревьям.

– П-понял, понял, Хозяин! Мы же не п-психи какие! Я сто? Я нисего, уже в-велтаюсь! – забормотал незадачливый «сыщик» белыми, пересохшими от ужаса губами.

Шустро взбежав по крыльцу, он словно хвостом мотнул серой полой халата, и мышкой юркнул за тяжёлую дверную створку.

* * *

Как пьяный, Гоша брёл по больничному парку. Вскоре он и сам не заметил, как оказался на тропинке, ведущей в лес. За его спиной угрожающе высились в темноте громады кирпичных стен клиники. Уродливыми прямоугольными ртами отчуждённо зияли ряды тёмных оконных проёмов. Казалось, ещё немного, и эти чёрные окна-рты все разом исторгнут тяжкий вопль, полный неизбывной тоски.

Заведённым механизмом, шагающей неизвестно куда сомнамбулой Гоша шёл вперёд. Но это только казалось, цель у парня была. Блуждающими алыми всполохами она маячила впереди – в непроглядной тьме, где-то между причудливо кручёных стволов ночного леса. Надежда и тоска гнали его вперёд. Гоша устал, он часто спотыкался, падал, вновь поднимался, но не переставал бормотать:

– Мама Щвета! Там мама Щвета!

Инвалид не заметил, как внезапно кончился лес. Он не углядел крутого песчаного обрыва, на который вынесли его косолапые неуклюжие ноги. С опозданием вспыхнул в Гошиной голове тревожный оклик матери:

– Осторожно, сынок!

Из облаков вышла луна, озарив окрестности сизым неверным светом. Но Гоша уже шагнул в пустоту. Он долго кувыркался тряпичным клоуном, пока не шарахнулся головой обо что-то ужасно твёрдое. Последнее, что увидел инвалид перед потерей сознания, был желтоватый человеческий череп. Неизвестный мертвец таращился на Гошу овальными провалами глазниц. Нижняя челюсть у покойного отсутствовала, а посреди высокой лобной кости зияла круглая аккуратная дырочка.

* * *

Очнулся Гоша от знакомых нежных прикосновений. Открыл глаза и увидел склонившееся над ним родное, любимое лицо матери. Она улыбалась и гладила его по щеке.

– Мама Щвета! Ой, мама Щвета! – залепетал млеющий от счастья Гоша, такого долгожданного и, наконец, привалившего. Он сразу начал горестно жаловаться на пережитое.

– Меня та-ам бо-бо. Меня дядьки там, так-так, бум, бо-бо!

– Доброе утро, Георгий! – прозвучал за спиной матери слегка хрипловатый мужской голос.

– Спасибо тебе, Вацлав! – мама Гоши поднялась с постели, на краю которой сидела. – Вышло, как ты обещал. Но неужели нельзя всё так и оставить? Ведь Гошеньке там так плохо…

– Нет, Светлана! Ты же знаешь, что нельзя, – отвечал невидимый Вацлав. – Мы в пределах Памятных снов. Они отражают Посмертье, но граничат с Явью. Здесь часто сливаются воедино Сон Посмертья¹² и земная Явь! Тебе ли не знать, чем это грозит! Вспомни Ванду. Долго пребывать здесь нельзя, это очень-очень опасно!

Мать закрыла лицо ладонями и тихонько отошла к стене. Эта была знакомая Гоше стена, она принадлежала его родному дому. Здесь всегда висела любимая Гошина картина, где тёмно-коричневые медвежата играют на поваленных стволах в сосновой чаще. Лесной бурелом на этой картине был, но медвежат словно след простыл…

Гоше стало не по себе. От смутных, непреодолимых для путаного сознания подозрений, слабоумного отвлёк мужской голос.

– Послушай меня, Гоша! Ты вырос! Теперь ты большой, взрослый и сильный человек, Георгий Вадимович Громов. У нас есть важные, очень важные дела. Когда ты проснёшься, мы будем вместе. Я, Вацлав Сташевич, и ты, Георгий Громов. Мы долго будем одним целым. Я доктор, а ты всё ещё нездоров, Но мне известно, что надо делать и как помочь тебе. Однако и ты сможешь помочь мне. Время уходит! Когда ты проснёшься, я постараюсь ещё раз всё подробно объяснить.

Гоша совсем растерялся. Из того, что толковал невидимый Вацлав, он ничего не понял. Уяснил лишь своё новое-старое имя, Георгий Громов.

– Значит, чужие страшные люди, казённые жуткие стены – всё это был дикий глупый сон! Я вновь дома! И вот она, моя мама Света! Она как раньше рядом, рядом со мной! – счастливой волной пронеслось в Гошиной голове.

И тут же изумился, безмерно удивился ясности собственного сознания, чёткости и стройности мысленно произнесённых фраз.

– А ведь я думаю как большой! – с гордостью похвалил он себя.

Гоша присел на кровати, оглянулся по сторонам и с удовольствием убедился: он и впрямь в родном доме. Вон за окном залитый ласковым солнцем палисадник, любимый с детства, весь в цветущих сиреневых кустах.

– Мама Света! Ты знаешь, я теперь думаю как взрослый! Я что, вырос? – радостно спросил Гоша у матери.

– Да малыш, ты вырос, – грустно улыбаясь, ответила мама. Она подошла и ласково поцеловала сына в лоб. – Теперь у нас с тобой всё будет хорошо.

И вдруг всё в окружающем Георгия пространстве принялось стремительно и необратимо изменяться. Воздух подёрнулся белесой дымкой – как будто в его родную, знакомую с детства комнату спустилось сверху перистое облако. Потолок над головой куда-то исчез, но вместо небосвода разверзлась вверху бездонная, проваливающаяся в чёрную черноту синь. В этой бездне заскользила, закружилась толстая серебристая труба, превращаясь в бесконечную замкнутую спираль.

– Это вечный косяк бессмертных рыб, – машинально и очень странно заключил про себя Георгий.

Он выглянул в окно. Солнечный день, сирень и палисадник исчезли. На их месте возник безлиственный унылый лес, серый сухостой в тоскливых сумерках. Корявые, как руки нищих стариков, мёртвые ветви деревьев. Между стволов появилась высокая мужская фигура. Человек был одет в серую хламиду до пят и держал в руках длинный посох, кривой, как знак вопроса. Лица мужчины видно не было, его прикрывал бесформенный капюшон.

– Пастух, наверное, – ещё более странно решил Громов.

Как бы в подтверждение его догадки, вокруг «пастуха» в серой хламиде закружилась, затерлась о ноги стая собак, преданно заглядывая в невидимое лицо. Георгий напряг зрение, попытался присмотреться. Словно разумное существо, окно будто бы поняло его желание и увеличилось втрое. Да что там втрое – расползлось во всю стену, превратившись в огромный киноэкран.

Шесть лохматых, грязно-серых псов продолжали кружить у ног человека. Но с этими овчарками что-то было не так. Совсем не так. Георгий вгляделся в открывшуюся картину: на месте собачьих морд маячили безволосые и бледные человеческие лица. Только вот глаза этих существ были закрыты мерзкими серыми бельмами. Челюсти жутких созданий по-собачьи выдавались вперёд. Белесые языки и острые клыки торчали наружу, но всё же это были люди, бесспорно люди, хотя и с пёсьими телами.

Меж тем фигура матери, плачущей у стены, постепенно становилась полупрозрачной, сквозь неё уже различались блёклые синие цветы на старых обоях. За левым плечом женщины уже не было картины с лесным буреломом. Там на погнутом гвоздике висела пустая рамка с фальшивой позолотой, облупившейся по краям.

* * *

Георгий очнулся в песчаной балке лицом вниз. Он перевернулся на спину, сел и сильно потряс головой. В рот набился песок. Громов принялся кашлять и отплёвываться, при этом он сердито и крепко выругался. Гоша, да нет, Георгий, испытывал новые, неведомые прежде эмоции. И, чёрт возьми, они его безмерно радовали, ведь это были чувства и фразы не слюнявого идиота, а полноценного человека и мужчины.

– Пора возвращаться в больницу, Георгий! – приказал голос Вацлава в его голове.

– Ты теперь всё время будешь командовать? – мысленно огрызнулся Громов.

– Да уж, привыкай, братишек!¹³ Бучь так добри и зробь то¹⁴, – с невидимой усмешкой ответил Вацлав.

Громов поднялся, искоса взглянул на жёлтый череп с простреленным лбом и с мрачным выражением на круглой небритой физиономии принялся карабкаться по песчаному склону. Достигнув верха, он отряхнулся от песка и пошёл на восток, в сторону новорождённой багряной зари в небесах и возвышающихся над деревьями краснокирпичных башенок. Прежняя, медвежья неуклюжесть в его походке исчезла. По лесной тропе размеренным твёрдым шагом шёл сильный уверенный в себе молодой мужчина.

* * *

Уже вторые сутки Георгий не смыкал глаз. Да и как тут уснёшь? Тридцать лет он проспал на воображаемой печи, словно былинный Илья Муромец. И вдруг проснулся. Потянулся, встал, с восторгом ощущая, как наливается тело богатырской силой. Вышел из полутёмной и душной хаты на свет божий. Ослепительное и горькое счастье пробуждения! Тридцать лет коту под хвост! Да и не жизнь это была, а так, животное прозябание.

Хотя зачем обижать зверей? У кошек и собак, даже у серых подвальных крыс существование ярче, богаче, чем была у него, несчастного слабоумного. После сказочно невероятного волшебства, случившегося в ночном лесу, он понимал одно: никчёмное существо по имени Гоша навсегда умерло, неведомым путём переродилось в полноценного человека.

И ничего, что в нём живёт теперь ещё один, некто загадочный по имени Вацлав. Значит, так полагается, значит, все люди так устроены. У каждого мужчины и женщины, чтобы им легче было разобраться в этом сложном запутанном мире, должен быть невидимый друг и наставник.

– Нет, Георгий, – немедленно возник в голове Громова голос Вацлава. – То не так. Если человек здоров – он не слышит никаких невидимых советчиков и учителей. Люди часто разговаривают сами с собой. Ругают, утешают, даже спорят внутренне. Такая штука вполне нормальна, это внутренний монолог. Но то, что произошло с тобой – Чудо. Со взрослыми людьми чудеса случаются очень редко, можно сказать почти никогда. Но ведь ты и не был взрослым, Георгий. Другое дело, что у каждого чуда имеется причина. В твоём случае – это любовь матери. Она оказалась настолько сильной, что отыскала брешь и перешагнула границу самого Посмертья, лишь бы явиться к тебе на помощь.

– Но что такое Посмертье, Вацлав? – перебил наставника Громов. – Именно то странное печальное место, где я побывал, когда валялся без памяти в ночном лесу, на дне песчаного оврага? И чем плохим моя мать после своей смерти заслужила пребывание в таком тоскливом мире, призрачном и нереальном, как сновидение? Да и вообще, Вацлав. Я лежу сейчас на больничной койке в сумасшедшем доме, разговариваю с живущим в моей голове невидимым другом и обсуждаю с ним посмертную судьбу покойной матери. Вполне нормально для душевнобольного. Похоже, психиатрическая клиника Огнев лог самое подходящее место для таких, как я.

– Ну, попрошу пана! Твоё чувство юмора и самокритичность выдаёт тебя с головой, Георгий, – заметил с лёгким польским акцентом Вацлав. В его голосе Громов услышал добрую улыбку. – Ты вполне здоров, мой мальчик. Ни один душевнобольной никогда не признает себя таковым, разве что в моменты просветлений, ремиссий. Более того, врождённые и приобретённые способности, объём знаний и умений, которые ты постепенно будешь в себе открывать, намного шире и мощнее, чем у обычного человека. Конечно, некоторые из моих знаний в твоём полном распоряжении, но и ты сам оказался очень способным малым. Обрати внимание, каким богатым языком и насколько свободно ты излагаешь свои мысли. Я лишь немного помог твоему полудетскому разуму, пробудил часть мозга, хранящую память, опыт последних, прожитых тобой жизней. Хотя то пока сложно… всему своё время, слишком большой поток информации. Сейчас ты уснёшь! Глубоко и без сновидений! До самого утра! Отдыхай, Гоша.

– Не называй меня больше Гошей, – хотел было возразить Георгий наставнику, но не успел. Сон уже одолел его.

Глава пятая. Шаганэ

На утренней летучке Иноходцев раздал своим докторам рутинные ценные указания и, как всегда по понедельникам, огласил недельный график ночных дежурств.

– А вас, Сергей Олегович, я попрошу остаться, – окликнул главврач выходящего из кабинета Корсакова.

Как всадник с коня, Лев Николаевич молодцевато соскочил со своего роскошного, очень высокого краснокожего кресла, и бодрой походкой обошёл остановившегося на полдороге Корсакова.

– Ну-с, доктор, присаживайтесь, – с радушной улыбкой указал молодому коллеге на мягкий диванчик у окна.

Сергей едва успел присесть, как Иноходцев по селектору принялся отдавать распоряжения:

– Оксаночка, сделай-ка нам с коллегой два эспрессо. И не перепутай, как в прошлый раз, душа моя! Кнопка красная справа, а не синяя слева. И да, обрати внимание на сорта кофе. Для эспрессо только Бристот. Не Мусетти и не Пеллини, только Бристот.

Попутно Иноходцев успел взглянуть на свое холёное, с правильными чертами лицо, отразившееся в обрамлённом старинной бронзой венецианском зеркале.

– Потрясающе тупенькая эта хохлушечка, но…зато прехорошенькая! – прикрыв дверь, заговорщицки подмигнул Корсакову Лев Николаевич. – Как ваше настроение, Серёжа?

Он картинным жестом пригладил лихой кок на роскошной седой шевелюре, и присел на диван рядом с Сергеем. Главврач дружески похлопал младшего коллегу по колену.

– Ну-с, будьте откровенны, моншер. Как ваша «депра»?¹⁵ Удалилась, а? Ха-ха! Считайте, что я не начальник, а, скажем, ваш лечащий врач. Впрочем, главный прописанный мною антидепрессант под названием Ядвига Поплавская вы, мой друг, приняли вчера вечером, в баньке-с, ха-ха! Да-да, разумеется, я в курсе. Ваш начальник профессионал и, уж поверьте, знает, как лечить душевные травмы. Особенно у впечатлительных и ранимых интеллигентов нашего с вами типа. Заметьте, коллега, королева Ядвига антидепрессант быстрого действия, это не Прозак и не Ксанакс¹⁶, ждать полмесяца до начала лечебного результата не надо. И никаких зловредных побочных эффектов. У нас всё естественно, от матушки-природы.

И Лев Николаевич плавными движениями изобразил руками в воздухе воображаемые дамские округлости.

– Какой же он пошляк! – раздражённо подумал Корсаков и тут же устыдился этой мысли. – Хотя человек со всей душой, а я «моралите» себе позволяю. Никто не без греха. И нечего мне, особенно после вчерашнего, корчить из себя святошу…

На столе зазвонил внутренний телефон. Царским жестом главврач поднял трубку цвета слоновой кости. Пластмассовый аппарат был старый, добротный, ещё брежневских времён. Сразу, как будто только и ждал этого звонка, Иноходцев весело ответил:

– Да-да, я понял. Отправьте больную в смотровой кабинет, мы сейчас будем.

Затем обратился он уже к Сергею.

– Идёмте, коллега. Кое-кого вам представлю. Практикующему психиатру этот случай будет небезынтересен.

Жилистый санитар ожидал появления врачей в компании хрупкой девушки. Облачённая лишь в белую, с завязками на спине, застиранную сорочку, пациентка безучастно сидела на больничной кушетке. Неподвижный взгляд, устремлённый в пространство, ничего не выражал.

Машинально кивнув на приветствие санитара, главврач с ходу перешёл к делу. Приблизившись к сидящей на кушетке девушке, он принялся пощёлкивать пальцами перед её глазами. Вправо, влево, вверх, вниз. Как будто крестил больную православным знамением.

– Старая школа, – вздохнул про себя Корсаков. – Теперь уже никто так не делает.

Сергей вгляделся в лицо больной, и ему стало не по себе. Новая пациентка оказалась на редкость хороша, даже избыточно красива – если такое словосочетание возможно. Корсаков поймал себя на мысли, что невольно любуется девушкой. Она была наделена восточной и экзотической, при этом царственно-библейской красотой. Как смоль чёрные густые волосы, Смуглое, с тонкими чертами лицо, пухлые губы и огромные карие глаза – на пол-лица, с тенями. Такие тени вокруг очей часто бывают у персиянок, гречанок, армянок или грузинок. В сочетании с пушистыми ресницами они придают им особую восточную прелесть. Сейчас эти чарующие глаза пребывали в каком-то ином, неведомом мире.

Молодой врач почувствовал на себе насмешливый взгляд – жилистый санитар пялился на него с плохо скрываемой наглой ухмылкой.

– Что, доктор? Положил глаз на дурочку?! А ведь ты не прочь трахнуть её тайком?! И чтобы никто не узнал… Я угадал, да?! – смеялись на костистом лице близко посаженные льдисто-голубые глаза.

Сергея передёрнуло от омерзения к этому уголовному типу в синих наколках, покрывающих кисти и запястья рук. Корсаков ещё ничего не знал о нём, но уже невзлюбил от всего сердца.

– Вы только посмотрите, коллега! – голос главврача отвлёк молодого доктора от неприятного переглядывания с санитаром.

Лев Николаевич с выражением детской радости на лице поднял обе руки больной. Та никак не отреагировала и, словно сдающийся в плен солдат, продолжала безучастно сидеть на кушетке с поднятыми руками.

– Эта какая-то редкая форма кататонии, не правда ли? – продолжал Иноходцев. – Вы знаете, доктор, данную больную можно поставить на одну ногу, поджать ей вторую, и она в таком положении будет находиться часами. Как, ха- ха, цапля на болоте.

Лев Николаевич продолжил развлекаться. Он веером растопырил пальцы на кистях поднятых рук девушки и аккуратно приподнял вверх уголки губ на её лице. Получилась страшненькая восковая фигура, смуглый клоун с мёртвой улыбкой.

– Господи, да он играет с пациенткой, как наследник Тутти со своей куклой!¹⁷ – оторопел молодой доктор. – Что же ты за врач такой, Лев Николаевич?

– По-моему, этой больной нужен покой, – как мог, спокойно заметил Корсаков.

Он опустил тонкие смуглые руки, чтобы уложить на коленях. Ладонью расслабил напряжение и, помассировав, привёл в порядок мышцы лица.

– Как вас зовут? – наклонившись к уху больной, шёпотом спросил молодой врач.

Девушка не реагировала.

– Что с вами случилось? – вновь повторил он шёпотом.

Красавица продолжала смотреть в пространство.

– На мой взгляд, это не кататония¹⁸, а каталепсия¹⁹.

«Восковая гибкость», редкое по симптоматике психосоматическое расстройство, – заметил Сергей. – Вам известно, Лев Николаевич, кто эта больная, и что с ней произошло?

– В том то и дело, коллега, что ничего не известно, – Иноходцев пожал пухлыми плечами под белым халатом.

– Кто она? Откуда? Что с ней случилось? Одни вопросы. Милиция, а вернее местные жители нашли её в лесу, в пригороде Червены. Она сидела, как вы изволили выразиться, в полном каталептическом ступоре, совершенно голая на берегу заброшенного пруда. Повезло бедняжке, что нашли её местные женщины, грибницы-ягодницы, а не какие-нибудь, ха-ха, мужички-охотнички.

– Была экспертиза? – прервал болтовню начальника Корсаков. – Больную проверили на травмы, изнасилование?

– Да вы смеётесь, голубчик! – изумился главврач.

– Какая здесь у нас может быть экспертиза? От участкового, старшего сержанта Миколы Забубенко? Мы с вами не в Лос- Анджелесе, не Санкт-Петербурге и даже не в Киеве. Мы, Серёжа, живём и работаем в районе города Червены, вы слышите, Червены. Сержант Забубенко написал в протоколе, «знайдена в лici божевiльна циганка»²⁰. Этим и довольствуйтесь.

– Да, но когда пациентку доставили в больницу, её хотя бы осмотрели? – продолжал настаивать Корсаков.

– Я же вам говорю, – словно неразумному младенцу, продолжил объяснять главврач. – Первая и последняя её больница – это мы. Девица трое суток провела в обезьяннике, в районном отделе милиции. Менты всё ждали, может какая родня из табора объявится, денег даст.

– Господи, да её хотя бы кормили? – ужаснулся Сергей. Ей ведь в таком состоянии только жидкую пищу перорально²¹, осторожно, через шприц вливать можно.

– Да кормила, говорят, какая-то сердобольная старушка. Пол-ложечки куриного бульона в рот насильно вливала. А насчёт осмотра… Хм… Вот вернётся через неделю из отпуска наш гинеколог, тогда и обследуем.

– Надо собрать консилиум, Лев Николаевич, – заметил Корсаков. – Определиться с диагнозом. Решить, какой комплекс лечебных и медикаментозных мероприятий назначить больной.

Мы и есть с вами консилиум, коллега, – с примиряющей улыбкой ответил Иноходцев. – На мой взгляд, эта больная бесперспективна. Переводить на неё дефицитные медикаменты считаю бессмысленным и вредным разбазариванием государственных средств. Из лечебных мероприятий рекомендую раз в неделю контрастный душ Шарко для улучшения кровообращения.

«Широте» медицинских назначений оставалось только удивляться.

– Хабарушка, голубчик, – обратился главврач к жилистому санитару. – Сделай добренькое дело, искупай вновь прибывшую больную. А то от бедняжки уже зверьком тянет.

* * *

Санитар, поименованный Хабарушкой, мурлыча что- то себе под нос, покатил в душ усаженную в кресло-каталку больную. Корсакову стало не по себе. Не нравился ему этот татуированный, очень не нравился.

– И какого чёрта в клинике не держат санитарок, – негодующе размышлял Сергей. – Если есть женское отделение – значит, должны быть и какие-то нянечки. Ну это же безобразие, что пациенток купают санитары- мужчины. Бедлам, да и только!

С этими мыслями добрёл он по коридору до душевой. За дверью слышался шум воды. Хрипловатый мужской баритон мелодично напевал:

 
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ.
 

– И так бывает! – приятно удивился Сергей. – Подумаешь сгоряча плохо о незнакомце, а он окажется вполне культурным, приличным человеком. Вот ведь поёт душевно, Есенина наизусть помнит.

Мимо просквозил тощий, как скелет, санитар. Сатиновая бело-серая роба болталась на нём, словно рубище нищего на огородном пугале. Тощий распахнул дверь и ворвался в душевую.

– Хабар, прости что опоздал, – запыхавшись, затараторил он. – Ты бугор, твоя работа мозговать, тебе, хе- хе, наши мокрые дела не по чину. Давай-ка я эту чернопопенькую домою.

– Никшни, Кадаврик! – прозвучал в ответ хрипловатый баритон Хабара. – Есть вещи, которые я всегда делаю сам. Так что сгинь, чучело!

Сергей машинально заглянул в душевую. Кроме субтильной фигуры Кадаврика, он увидел возвышающуюся над спинкой кресла-каталки для купания мокрую голову новой пациентки. А еще голый и влажный, татуированный в синь и чернь, безволосый торс Хабара. Его намокшие сатиновые штаны красноречиво бугрились в районе причинного места.