Faqat Litresda o'qing

Kitobni fayl sifatida yuklab bo'lmaydi, lekin bizning ilovamizda yoki veb-saytda onlayn o'qilishi mumkin.

Kitobni o'qish: «Партия тори-консерваторов и «конституционная революция» 1822-1835 гг. в Великобритании», sahifa 6

Shrift:

Еще одним направлением ревизии традиционных установок вигской историографии, характерных для рассматриваемого периода, стала история партийно-политической системы Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. С конца 70-х гг. прошлого века, после аргументированных работ Р. Уолкотта в британской историографии преобладает весьма сдержанный взгляд на проблему и убежденность в том, что Славная революция 1688 г. привела не к образованию партий, но лишь дала толчок к структурированию новой политической элиты в форме парламентских фракций. Работы Р. Блейка, Р. Стюарта, Б. Колмана конца 70-х – начала 90-х гг. прошлого века и ряд провокативных статей И. Ньюболда, появившихся до начала двухтысячных гг., склонили общее мнение большинства британских историков к тому, что на протяжении 1770-х ‒ конца 1820-хх гг. происходил постепенный переход от фракций к партиям, а решающим фактором, завершающим этот сложный процесс, стала парламентская реформа 1832 г.

Наконец, в последнее десятилетие XX – первое десятилетие нынешнего столетия в британской историографии конституционной истории и истории партийно-политической системы страны первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. сложилось еще одно критическое направление. На сей раз очередной ревизии подверглись традиционные вигские представления о рели и месте парламента в политической системе страны на протяжении «долгого XVIII в.». Еще со времен Л. Нэмира концепция все возрастающей роли парламента в управлении страной стала оцениваться с осторожностью, теперь же, благодаря новаторским работам Д. Фишера, принято считать, что в XVIII в. парламент приобрел лишь ряд собственных прерогативных полномочий, тогда как окончательное превращение его в законодательный орган власти, да и то с некоторыми принципиальными оговорками, предопределенными прецедентным характером английского права, произошло лишь в ходе «конституционной революции». Соответственно, в исследованиях Х. Смит подверглись корректировке некоторые представления о роли двора в этот период, и было показано, что в свете последних историографических достижений положение о полной утрате двором политических функций к началу XIX в. кажутся неоправданным преувеличением.

Нетрудно заметить, что описанный историографический ревизионизм, зародившись в 60-е гг. прошлого столетия, не только затронул все основные линии исследования конституционной и политической истории Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., но и поразительным образом совпал по времени с появлением объяснительных концептов и историко-теоретических обобщений, связанных с теорией модернизации. В свою очередь, критика модернизационных теорий, развернувшаяся в 70‒80-е гг. прошлого века, хронологически совпадая с расцветом «консервативного ревизионизма», привела к тому, что британские философы истории, вслед за М. Оукшоттом, обратили самое серьезное внимание на роль традиции в модернизирующихся обществах, которая оказалась куда более сложной и противоречивой, чем полагали ранее. Не случайно поэтому, что именно в британской историографии, для которой в принципе характерна убежденность в том, что исторические обобщения возможны лишь на уровне самой высокой абстракции, появилась рациональная теория традиции. Последняя исходит из допущения, что традиция в обществе, какие бы изменения оно не переживало, обязательно наследуется и сохраняется, а само общество не столько модернизируется, сколько переживает процесс трансформации. Возникшие на рубеже веков объяснительные модели социальных порядков Д. Норта и Дж. Уоллиса, а также теория конфликта элит Р. Лахманна, позволили во многом по-новому взглянуть не только на проблему характера и направленности тех конституционных и политических изменений, которые переживала Великобритания первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., но и определить комплекс факторов, оказывающих влияние на эти изменения. Среди них совершенно особое место занимает английское право, без понимания характерных особенностей которого многие аспекты конституционной эволюции страны, и политической теории, претендующей на объяснение такой эволюции, просто не смогут найти адекватного отражения.

Накопление фактического материала, активно происходившее в британской историографии конституционного устройства и партийно-политической системы страны первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., более критическое отношение к устоявшимся историографическим концепциям, а также появление объяснительных моделей, претендующих на новый уровень теоретического обобщения происходившей в изучаемое время трансформации конституционной и партийно-политической системы британского общества, – все это заставляет по-новому взглянуть на то, каким образом следует подходить к изучению истории политических партий Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. Современное состояние историографии проблемы позволяет заключить, что для создания целостного образа трансформирующейся партийно-политической системы Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., близкого к реальности, необходимо учитывать целый ряд обстоятельств.

Изучение истории политических партий (это в равной степени относится к вигам и тори) Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. всегда составляло самостоятельный сюжет в британской историографии, не исключая и критические подходы последнего тридцатилетия. Как представляется, назрела необходимость преодолеть излишнюю самостоятельность этого сюжета, поместив его в более широкий исследовательский контекст, связанный с изучением конституционной истории. Исследование системы взаимосвязей, которые существуют между конституционной историей и историей политических партий в период «конституционной революции», может оказаться весьма плодотворным для обеих исследовательских областей. Кроме того, характерная для современной британской историографии убежденность в том, что события 1838‒1832 гг. стали завершающим аккордом в цепи конституционных и политических изменений, запущенных Славной революцией 1688 г., заставляет расширять хронологические рамки исследования. Иначе говоря, чтобы адекватно изучать историю политических партий первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., необходимо представлять характер и последовательность тех конституционных и политических изменений, результатом которых стала вполне определенная трансформация политических партий в период «конституционной революции». Объяснительные модели и критический инструментарий, имеющийся в распоряжении современного исследователя, позволяет преодолеть оторванность полей исследования в пользу более широких обобщений. Наконец, в процессе исследования истории политических партий Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., следует учитывать то своеобразное влияние, которое оказывало на этот процесс английское общее право. Это необходимо не только потому, что многие аспекты этого права традиционно малопонятны исследователю, привыкшему оперировать политико-правовой терминологией, характерной для континентальной системы права. Следует учитывать и то обстоятельство, что такое влияние настолько разнообразно, что, проявляясь в самых причудливых формах, позволяет по-особому отнестись ко многим проблемам, которые традиционно относятся к истории партийно-политической системы. Труднообъяснимое невнимание политических историков к правовым проблемам подчас негативно сказывается на качестве собственно исторического исследования. В силу этого, на правовых аспектах исследования истории политических партий Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., следует остановиться особо.

Глава 2. Особенности эволюции конституционного устройства и партийно-политической системы Великобритании на протяжении «долгого XVIII в.»: оценки современной историографии и ключевые проблемы «конституционной революции»

§ 1. Конституционное устройство Великобритании «долгого XVIII в.» и процесс трансформации политического режима ограниченной монархии

В истории эволюции английских политических институтов и практик период конца XVII – первой трети XIX в. занимает совершенно особое место. Потрясения середины XVII в. тогда уступили место достаточно спокойной политической эволюции, связанной с постепенной трансформацией институтов «старого порядка» в конституционные механизмы современного типа. Однако, несмотря на достаточную изученность периода в целом, среди исследователей нет единства в отношении характера и направленности политических изменений, происходивших в этот период. Осторожно-скептическое отношение к оценке результатов трансформации конституционного устройства и партийно-политической системы Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., преобладающее в британской историографии с середины 80-х гг. прошлого века, привело к переосмыслению целого ряда вопросов, связанных не только с концепцией «конституционной революции» 1828‒1832 гг. Постепенно сформировалось и новое понимание английского варианта «старого порядка», господствовавшего на протяжении «долгого XVIII в.».

Дело здесь не только в характерном для современной британской и отчасти отечественной историографии стремлении поместить сюжеты, связанные с трансформации конституционного устройства и партийно-политической системы Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., в более широкий историографический контекст, преодолев объективно существующий разрыв между конституционной историей и историей партийно-политической системы. Отчасти подобное положение вещей объясняется также тем обстоятельством, что, описывая «старый порядок» в Англии XVIII в., современные исследователи делают акцент на исследовании комплекса факторов, благодаря которым было обеспечено преемственное и поступательное развитие конституционного устройства и партийно-политической системы страны в этот период. Однако при этом зачастую остаются без внимания вопросы, связанные с тем, каким был общий смысл английского варианта «старого порядка» и что именно изменила в нем «конституционная революция» 1828‒1832 гг.

В современной отечественной историографии обычно подчеркивается, что уже в конце XVII в. в стране был установлен политический режим конституционной монархии. В этом случае политическая история Англии на протяжении «долгого XVIII в.» рассматривается как совокупность прецедентов, способствующих формированию современных конституционных способов взаимодействия монархии, парламента и кабинета министров. Также прослеживается история формирования современных институтов политического участия, в частности, эволюция партийной системы и движение за реформу политического представительства, нашедшее свое наиболее яркое выражение в событиях 1832 г. При этом приоритет в изучении отдается динамической составляющей процесса трансформации конституционного устройства и партийно-политической системы Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. и тем факторам, которые обеспечивали его.¹⁷⁹

Сходные точки зрения распространены и в англоязычной историографии. В частности, современный американский историк Г. Берман так описывает этот процесс: «…до 1640 г. формой правления в Англии была абсолютная монархия, в которой король правил при помощи своего совета, и иногда, в том случае, если созывал его, своего парламента; после 1688 г. формой правления стала конституционная монархия, в которой парламент собирался постоянно и был высшим органом, хотя король и его советники сохраняли, с согласия парламента, существенную власть».¹⁸⁰

Таким образом, некоторая часть современных исследователей, опираясь на модифицированные концепции традиционной вигской историографии, до сих пор отчасти разделяет мнение о том, что после 1688 г. в Англии произошел переход от абсолютной к конституционной монархии. Указывается, что в результате Славной революции 1688 г. поздним Стюартам пришлось делегировать свои полномочия министрам, которых избирал парламент. Отсюда следовал спорный, как будет показано ниже, вывод о том, что решения короля были подконтрольны им. Этим Англия якобы дистанцировалась от «абсолютистской» Европы: она стала одним из немногих государств, где репрезентативные органы управляли страной.¹⁸¹ В XVIII в. правление в стране, по мнению Т. Маколея, было парламентским. Со времен Славной революции парламент «назначал и смещал министров, объявлял войну и заключал мирные договоры».¹⁸²

Однако довольно скептическое отношение к концепту английского абсолютизма, характерное для современной английской и отечественной историографии, породило и более осторожный подход к оценке сроков и форм становления институтов конституционной монархии в Великобритании. Особого внимания в этом отношении заслуживает проблема перехода от абсолютной монархии к конституционной. Скептическое отношение современных британских исследователей к обоим концептам, основанное на убежденности в том, что ни один из них не отражает всей специфики британской ограниченной монархии, выдвинуло на первые позиции в исследовательской повестке вопрос о том, переходом от какой формы правления к какой стал «долгий XVIII в.». Кроме того, при таком подходе пристального внимания потребовал и устоявшийся в британской историографии концепт «конституционной революции»: следует уточнить, какие изменения в конституционном устройстве и партийно-политической системе и в каком отношении, а также благодаря каким факторам, сделали возможным окончательное становление конституционной монархии в Великобритании в середине 30-х гг. XIX в.

Пересмотру подвергается также и ряд вопросов, связанных с оценкой места и роли традиционных политических институтов и практик, характерных для «старого порядка», в этом процессе. Анализ перемен в государственном устройстве в период Славной революции 1688 г., изучение комплекса ограничений, которые претерпела королевская прерогатива в результате этих событий, исследование ряда обстоятельств, благодаря которым английский парламент фактически обрел собственные, независимые от короны полномочия, а также сопоставление указанных трансформаций с эволюцией английских политических институтов и в особенности политических практик в направлении, характерном для современных конституционных монархий, позволяет внести существенные дополнения в традиционный взгляд.¹⁸³

Специальное исследование проблемы английского абсолютизма не является предметом настоящей работы. Однако для верного понимания характера и направленности трансформации политических институтов, институтов участия и политических практик Великобритании конца XVII – первой трети XIX вв., необходимо сделать несколько принципиальных для понимания специфики английской ограниченной монархии замечаний.¹⁸⁴

По мнению современной британской историографии, к политическому и государственному устройству Англии XVII в. с трудом приложим термин «абсолютизм».¹⁸⁵ Однако этот же термин оказывается вполне применим к области общественной мысли. Три десятилетия назад Дж. Дейли обратил внимание на то, что термин «абсолютизм» был неизвестен вплоть до начала 20-х гг. XIX в., тогда как прилагательное «абсолютный» достаточно часто вписывалось в правовые, политические и религиозные произведения, а также звучало в парламентских речах, не встречая неприятия со стороны аудитории.¹⁸⁶ Он же заметил, что само понимание термина «абсолютный» (absolute) отличалось от современного. Оно ни в коем случае не противоречило идее ограниченности власти и прерогативы, поскольку англичане привыкли считать, что их короли достаточно существенным образом ограниченны в одних сферах, но неограниченны и абсолютны в других.¹⁸⁷ Термин «absolute» понимался в Англии XVII в. как «совершенный» (complete), «определенный» (certain) и безупречный (faultless). Только после событий 1688 г. термин «absolute» окончательно приобрел негативный смысл применительно к характеристике определенного политического режима, и стал аналогом понятию «произвольный» (arbitrary).¹⁸⁸ Если прерогативные полномочия английской короны практически единодушно описываются в современной историографии как весьма ограниченные, то вопрос о том, не было ли у отдельных английских монархов намерения эти ограничения преодолеть, остается достаточно дискуссионным.¹⁸⁹

Таким образом, в современной историографии традиционная оценка, характера и направленности трансформации политических институтов в ходе событий Славной революции 1688 г. как перехода от «абсолютной» монархии к «конституционной», рассматривается как некоторое упрощение. Возможно, такое упрощение допустимо, когда оно используется в качестве объяснительной теории, однако при детальном рассмотрении становится очевидно, что многие важные особенности процесса либо вовсе игнорируются, либо помещаются в контекст, искажающий их содержание.

Конституционная монархия как форма правления и разновидность политического режима предполагает наличие самостоятельного и постоянно действующего законодательного органа. Английский парламент не стал таковым после 1688 г. уже потому, что его законодательные полномочия, как было показано в разделе, посвященном общему праву, были весьма ограниченны и могли осуществляться только в рамках ординарной королевской прерогативы. Иначе говоря, законодательство осуществлялось органом, известным в английском общем праве и конституционной практике как «король-в-парламенте». Утверждать, что с конца XVII в. политическая власть принадлежала исключительно этому органу, означает игнорировать те прерогативные полномочия, которыми обладала английская корона и после 1688 г. Единственным серьезным их ограничением стало то обстоятельство, что Вильгельм III и Мария, как следует из нового текста коронационной присяги, стали монархами не по божественному праву, а исключительно по выбору лордов и общин. Но это ограничение, сколь бы важным оно не представлялось в современной историографии, затрагивало прерогативу по божественному праву, оставляя нетронутой ординарную прерогативу.¹⁹⁰

Издание законодательных актов, всегда рассматриваемое в английской политической практике в качестве экстраординарной меры, направленной на немедленное искоренение или предотвращение несправедливостей и неудобств, неустранимых в рамках общего права, обеспечивало последнему уникальную политическую роль. Не будет преувеличением утверждать, что британское государственное устройство «укоренено» в общем праве в том смысле, что его фундаментальный принцип господства права (rule of law) сам по себе служит формой конституции. В этом отношении английская монархия начала XVII в. столь же конституционна, сколь и ее наследница после 1688 г.¹⁹¹ Очевидно, что применение термина «конституционная монархия» в его современном понимании, приводит к неверному пониманию смысла тех перемен, которые произошли в политической системе страны в результате событий Славной революции.

Что касается английского парламента, то к 1688 г. он не обладал какими-либо исключительными полномочиями, которые были бы неизвестны средневековым ассамблеям. Даже ежегодные парламентские сессии трудно признать новым явлением: при Эдуарде III (1327‒1377) парламент собирался ежегодно и проверял королевские расходы, однако это не делало Эдуарда III конституционным монархом, поскольку парламент, являясь проводником ординарной королевской прерогативы, ограничивал свои взаимоотношения с короной финансовыми полномочиями. Действительно важным в английской системе государственного управления, основанной на нормах общего права, оказывается не то, как часто собирается парламент, а то, какую роль он выбирает в отношениях с короной в рамках ординарной королевской прерогативы.¹⁹²

В этом смысле изменения, внесенные в английскую конституционную систему «Биллем о правах» 1689 г., не представляются столь уж значительными, как это некогда казалось представителям классической вигской историографии. Этот акт лишь зафиксировал в виде статута те формальные ограничения королевской прерогативы, которые были фиксированы в общем праве и ранее.¹⁹³ Сама королевская прерогатива оказалась фактически нетронутой. Король по-прежнему объявлял войну (именно так он поступил в мае 1689 г., просто уведомив парламент об объявлении войны Франции) и заключал мир. Королю не дозволялось иметь армию в мирное время, не никто не лишал его контроля за самой армией. По-прежнему главной опорой политической власти была королевская милость: для Галифакса и Сандерленда она имела такое же значение, что и для Сесила и канцлера Кромвеля столетиями ранее.¹⁹⁴ Король был ограничен в возможностях иметь независимые от парламента доходы, или мог не иметь их вовсе, но средства, находящиеся в его распоряжении, он мог тратить по собственному усмотрению.¹⁹⁵ Также ключевые вопросы политической повестки могли быть предметом дискуссии в стенах парламента, но не определялись им. Наконец, поскольку парламентской монархией обычно именуется форма правления, при которой король не имел возможности назначать своих министров сам, а контроль за надлежащим исполнением ими своих обязанностей лежал на парламенте, то очевидно, что, вопреки утверждениям Т. Б. Маколея и его последователей, такая политическая система в ходе Славной революции 1688 г. установлена не была.¹⁹⁶

Как уже отмечалось, на протяжении «долгого XVIII в.» английский парламент представлял собой особенную, почти уникальную модель перехода от средневекового сословного представительства к корпоративному, а затем представительному законодательному органу, парламенту в современном значении этого слова.¹⁹⁷ Значительная часть как отечественных, так и британских исследователей сегодня все еще придерживается взгляда, согласно которому английский парламент становится законодательным органом в конце XVII – начале XVIII в. Очевидно, следует быть осторожнее: в это время он скорее обрел лишь собственные прерогативные полномочия. Но и последнее утверждение вовсе не означает, что одновременно английский парламент трансформировался в законодательный орган в современном смысле слова. Для этого потребовался еще век постепенных конституционных изменений, завершившийся «конституционной революцией» конца первой трети XIX в.¹⁹⁸ Анализ ключевых конституционных документов, принятых в результате Славной революции 1688 г. приводит к заключению, что главным политическим итогом перемен стало правовое закрепление политического режима, наиболее точно характеризуемого как ограниченная монархия. Как было показано выше, в современной историографии признается, что монархия первых Стюартов также была ограниченной, поскольку главным проводником ординарной королевской прерогативы являлся парламент. В остальном эта монархия была «абсолютной» (насколько этот термин вообще применим к истории институтов английской монархии) в том отношении, что базировалась на божественном праве.

Монархия Вильгельма III и Марии имела иную юридическую природу, поскольку совершенно другими оказались формы ограничения королевской власти. Источником легитимности английской короны после 1688 г. впервые в конституционной истории страны стал парламентский акт, оформленный в виде статута. Таким образом, экстраординарная прерогатива поздних Стюартов оказалась ограниченной статутным правом так же, как ординарная прерогатива их ранних предшественников ограничивалась парламентом. Это, однако, не означает, что данная прерогатива исчезла полностью. Британские монархи на протяжении «долгого XVIII в.» сохраняли титул защитников веры, и религиозные вопросы оказывали важное, а подчас, как будет показано ниже, ключевое влияние на политическую повестку вплоть до первой трети XIX в. С другой стороны, ординарная королевская прерогатива, проводником которой являлся парламент, оказалась фиксированной в своих границах там, где она затрагивала права и свободы подданных английской короны. Эта перемена также была осуществлена парламентом при помощи статутного права. По сути, в результате событий 1688 г. возникла не конституционная монархия современного типа, и не «парламентская монархия», как это некогда представляли себе историки традиционного вигского направления, но лишь новая форма ограниченной монархии. Характерной особенностью последней стал комплексный характер ограничения королевской прерогативы. Ординарная составляющая последней традиционно регламентировалась общим правом и парламентом как проводником ординарной прерогативы. В этом отношении Славная революция если и внесла нечто новое в традиционную конституционную конструкцию английской монархии, то лишь в том отношении, что была ограничена возможность монарха использовать ординарную прерогативу вопреки смыслу общего права. Что же касается экстраординарной прерогативы, то, будучи ограниченной парламентским актом, она оказалась лишь формализованной при помощи норм статутного права, но мало изменилась по сути.

Это имело два важных следствия для последующей трансформации ключевых политических институтов, институтов участия и политических практик, характерных для Великобритании на протяжении XVIII – первой трети XIX вв. Ограничение прерогативных полномочий короны актами парламента, оформленное в виде статутов, способствовало дальнейшему укреплению характерной для английского общего права убежденности в том, что положения статутов представляют собой юридическую форму контракта между обществом и властью.¹⁹⁹ В этом отношении ограниченная монархия поздних Стюартов имела ярко выраженный персональный характер.²⁰⁰ Статутные ограничения королевской прерогативы привели к тому, что парламент, оставаясь важнейшим институтом осуществления ординарной прерогативы, получил закрепленную прецедентом возможность формировать собственную политическую повестку. При этом следует помнить, что, как это обычно случается в английской конституционной традиции, от наличия формальной возможности формировать такую повестку до ее реального воплощения в политической практике всегда имеется определенная дистанция. Тем не менее, общее направление эволюции английского парламента от проводника ординарной прерогативы к законодательному органу в современном значении этого термина, было заложено уже в конце XVII в.²⁰¹

Таким образом, основным содержанием процесса эволюции партийно-политической системы, институтов политического участия и политических практик на протяжении XVIII – первой трети XIX вв., стал постепенный переход ряда прерогативных полномочий монархии в руки парламента, тесно связанный с постепенным формированием принципа ответственности правительства. Кроме того, прекращение обращения короны к прерогативными полномочиям, постепенный отказ от права вето и использование парламентского большинства как надежной опоры достижения необходимого результата при решении самых различных вопросов текущей политики стали важными аспектами такой эволюции. Появление в парламенте прообразов политических партий, оформленных в виде аристократических фракций, использующих влияние при дворе в качестве одного из ключевых инструментов текущей политики, а также оформление кабинета министров в качестве органа, относительно самостоятельного в процессе принятия политических решений, дополняли картину очень сложной эволюции английской политической системы в XVIII – первой трети XIX вв. Кроме того, наличие отработанной парламентской процедуры, имеющей опору на общее право, способствовало успешному функционированию парламента в условиях отсутствия репрезентативной системы политического представительства, однако оформление современной конституционной модели было связано с событиями «конституционной революции» первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в.

Столь сложная и многоаспектная трансформация партийно-политической системы, институтов политического участия и политических практик, произошедшая в Великобритании на протяжении «долгого XVIII в.», стала предметом активных историографических дискуссий. Когда в середине 80-х гг. прошлого века стало очевидно, что традиционный вигский взгляд нуждается в уточнении, появился ряд работ, в которых были артикулированы новые подходы к исследованию рассматриваемой проблемы.²⁰²

Дж. Кларк в обобщающей работе, посвященной исследованию различных аспектов идеологии, социальной структуры и политической практики Великобритании от Славной революции 1688 г. до парламентской реформы 1832 г., попытался наглядно показать, что в этот период Англия оставалась традиционной страной «старого порядка». Подтверждение этому тезису он нашел в традиционности политических институтов, сильной национальной церкви и религиозности большинства населения, монархии, опирающейся на всеобщую поддержку, а также в социальном преобладании наследственной землевладельческой аристократии. Именно Дж. Кларк обратил внимание на то, что в свете новых историографических достижений традиционная концепция «конституционной революции» в том виде, как она была некогда изложена Дж. Бестом и Р. Хоулом, нуждается в корректировке и уточнении.²⁰³

Частичная ревизия концепции Дж. Кларка была предпринята Дж. Блэком. Он актуализировал проблему исследования политических институтов в координатах «традиция-модернизация-трансформация». Дж. Блэк утверждал, что в XVIII – первой трети XIX вв. политическую повестку по-прежнему определяла элита, представленная в виде парламентских фракций, тогда как на долю общества оставались лишь весьма дозировано выделяемые разъяснения, что характерно для идеологически консервативного, а не открытого общества. Также Дж. Блэк обратил внимание на сложный и комплексный характер процесса репрезентации политических интенций парламентских фракций, подчеркнув корпоративную закрытость парламента и его стремление ограничить влияние публики на процесс принятия значимых политических решений.²⁰⁴ В свою очередь, Х. Смит, исследуя природу монархической власти в георгианскую эпоху, рассмотрела основные направления трансформации представлений о сакральности королевской власти, столь характерной для общества «старого порядка», и изучила процесс сокращения политических функций двора. По ее мнению, уже к последней трети XVIII в. двор фактически утратил политическую функцию, сохранив, однако, важную социальную роль в жизни элиты.²⁰⁵

Таким образом, в современной английской историографии существуют две противоположные концепции. Первая исходит из убежденности в развитом характере публичной сферы и незначительной роли монархии. Вторая настаивает на традиционном характере общества, важной роли монархии, поддерживаемой политической элитой, и значительном влиянии англиканской церкви.

179.См.: Айзенштат М. П. Британия Нового времени. Политическая история. М., 2007. С. 40‒41.

180.См.: Berman H. J. Law and Revolution. The Impact of the Protestant Reformations on the Western Law Tradition. Harvard, 2003. P. 207. См. также: Берман Г. Дж. Право и вера в трех революциях. В кн.: Вера и закон: примирение права и религии. М., 2008.

181.См.: Doyle W. The Old European Order. Oxford, 1978. P. 37; Dickinson H. T. Whiggism in the Eighteen Century. In: The Whig Ascendancy. Ed. by J. Cannon. L., 1981. P. 40.

182.См.: Macaulay T. B. Critical Historical Essays. Oxford, 1907. P. 323.

183.По справедливому замечанию С. В. Кондратьева, после того, как у отечественных историков отпала необходимость заниматься типологическими построениями, термин «абсолютизм» без принуждения покинул их работы. См: Кондратьев С. В. Парламентарии против Роджера Мэнверинга, или «свобода» и «право» versus «послушание» и «прерогатива» // Правоведение. 2012. № 1. С. 207‒220. Следует отметить, что и в британской историографии в тех немногочисленных работах, где еще встречается этот термин, подчеркивается, что в Англии «абсолютизма» никогда не было. Также указывается на наличие кратковременных периодов, когда королям из династии Стюартов приходилось (что характерно, а не удавалось, как обычно принято считать) без особого успеха править, как абсолютным монархам. См.: Хеншелл Н. Миф абсолютизма. Перемены и преемственность в развитии западноевропейских монархий раннего Нового времени. Спб., 2003. В работе П. Томаса отмечается, что «в Англии претензии королевского абсолютизма никогда не поднимались до создания постоянной армии, требующей собирать налоги». При этом «благодаря парламентской борьбе следующего века, английское государство пошло путем конституционализма». См.: Thomas P. Authority and Disorder in Tudor Times. 1485‒1603. Cambridge, 1999. P. 3, 5‒6, 8‒9). В настоящее время, вероятно, только Дж. Соммервилл продолжает настаивать на наличии в Англии абсолютизма в его традиционном понимании. См.: Sommerville J. P. Royalists and Patriots. Politics and Ideology in England 1603‒1640. L., 1999. P. 228‒230. См. также: Miller J. Bourbon and Stuart. Kings and Kingship in France and England in the Seventeenth Century. London, 1986. P. 101, 228. В этой сравнительной работе Дж. Миллер настаивает на том, что Карл I не собирался создавать в Англии «абсолютную монархию», а Карл II становится «абсолютным королем».

184.Термин «абсолютизм» утверждался в историографии тремя путями. Сторонники марксизма полагали, что абсолютизм был особой формой феодальной монархии, отличавшейся от сословно-представительной монархии, которая ей предшествовала; правящие классы остались при этом теми же». См.: Hill C. Comment on the Transition from Feudalism to Capitalism // Science and Society. 1953. Vol. 17. P. 351. Л. Альтюссер писал позднее, что «политический режим абсолютной монархии был всего лишь новой политической формой, необходимой для поддержания феодального господства в период развития товарной экономики». См.: Allhusser L. Montesquieu. Le Politique et l'Historie. P., 1969. P. 117. В отечественной историографии сходные оценки абсолютной монархии можно найти в работе В. В. Штокмар и сборнике под редакцией Ю. М. Сапрыкина. См.: Штокмар В. В. Экономическая политика английского абсолютизма в эпоху его расцвета. М., 1962; Англия в эпоху абсолютизма. Статьи и источники. Под. ред. Ю. М. Сапрыкина. М., 1984. М. А. Барг, писал о первых Стюартах как о монархах, усвоивших абстрактную теорию абсолютной монархии, но абсолютно неспособных понять специфику исторических условий Англии, в которых предстояло эту теорию реализовать». См.: Барг М. А. Великая английская революция в портретах ее деятелей. М., 1991. С. 99‒100. Вторая теория абсолютизма представляет собой модификацию традиционной марксисткой схемы и утверждает, что нобилитет был вынужден реорганизовать силу принуждения в рамках органов власти централизованного государства. См.: Лахман Р. Капиталисты поневоле. Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени. М., 2010. С. 180. Наиболее показательной здесь является позиция П. Андерсона, который утверждает, что абсолютистское государство представляет собой политическую форму аристократической реакции на кризис феодализма. См.: Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. М., 2009. С. 34‒35. (Английское издание – Anderson P. Lineages of the Absolutist State. L., 1979). В отечественной историографии сходство с позицией Андерсона обнаруживается у авторов сборника «Политические структуры эпохи феодализма в Западной Европе XVI–XVIII вв.». См.: Л., 1990. В зарубежной историографии аналогичную структуру процесса описывал У. Дойл. См.: Doyle W. The Old European Order, 1600‒1800. L., 1978. Третий набор теорий абсолютизма представлен концепциями Ч. Тилли и М. Манна. Они считают, что элиты постепенно наращивают свои взаимно подкрепляющие финансовые, административно-бюрократические и военные возможности, а растущий корпус государственных чиновников увеличивает свои власть и долю. Налоги концентрируют ресурсы на государственном уровне, создавая первоначальный рынок для капиталистических предприятий. См.: Tilly Ch. From Mobilization to Revolution. Reading, Mass., 1978; Coercion, Capital and European States 990‒1990. Cambridge, 1990; Принуждение и капитал в эволюции европейских государств, 990‒1990. М., 2009; Mann M. State and Society, 1130‒1815: An Analysis of English State Finances / Political Power and Social Order. Ed. by M. Zeitlin. Greenvich Conn., 1980. P. 165‒208. P. 124‒199.

185.Н. Хеншелл в своей обобщающей работе приводит следующие признаки абсолютизма: деспотизм (ущемляет права и привилегии подданных и попирает мнение тех учреждений, которые призваны их защищать); автократизм (не обращается к консультационным механизмам, сословные и корпоративные учреждения отодвинуты на второй план, а принятие решений централизовано); бюрократизм (использует агентов, зависимых только от короны, не связанные со знатью, отделяет себя от общества и лишает последнее возможности саботировать свои повеления); не связан с Англией (с 1689 г. она считается образцом свободы и управления через процедуру одобрения). См.: Хеншелл Н. Миф абсолютизма… С. 8. Базовый тезис Р. Лахмана состоит в том, что способность монархии следовать стратегиям «абсолютистской» политики зависит в первую очередь от характера и структуры отношений, существующих между элитами. Следуя общей логике предложенной им теории элитного конфликта, автор настаивает на том, что абсолютистское государство не является ни переходной формой от феодального государства к буржуазному (как утверждает классический марксизм), ни одной из разновидностей феодального государства, трансформировавшего свою форму под воздействием экономических обстоятельств (как склонны считать П. Андерсон и его последователи). По мнению Р. Лахмана, абсолютистское государство есть форма и способ образования современного государства, а также особый тип коммуникации с обществом, переживающим процесс становления новых социальных групп. См.: Лахман Р. Капиталисты поневоле. Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени. М., 2010. С. 189.

186.См.: Daily J. The Idea of Absolute Monarchy in Seventeenth Century England // Historical Journal, 1978. Vol. XXXI. P. 227‒250.

187.Так, в парламенте 1621 г. Э. Кок говорил: «Я не собираюсь вторгаться в королевскую прерогативу, которая двойственна: первая, абсолютная, которой принадлежит право начинать войну, чеканить монету и т. д.; вторая, которая касается вопросов «моего и твоего», и она может обсуждаться в палатах парламента». См.: Соке E. The Selected Writings and Speeches of Sir Edward Coke// Ed. by S. Sheppard. Indianapolis, 2003. Vol. 3. P. 1201. См. также: Кондратьев С. В. Парламентарии против Роджера Мэнверинга, или «свобода» и «право» versus «послушание» и «прерогатива» // Правоведение. 2012. № 1. С. 209. Ссылка на издание С. Шеппарда приведена по этой работе.

188.Daly J. Op. cit. P. 247. Как было показано выше, королевская власть признавалась юристами общего права абсолютной только в рамках определенных прерогатив, которые они всегда тщательно перечисляли. См.: Кондратьев С. В. Свобода подданных и королевская прерогатива в судебной практике и доктрине предреволюционной Англии // Правоведение. 1996. № 4; Он же. Королевская власть в трактовке юристов общего права предреволюционной Англии // Европа. Международный альманах. Вып. 2. Тюмень, 2002. С. 98‒125.

189.В этом отношении наиболее показательны следующие работы: Levack В. P. Law and Ideology: The Civil Law and Theories of Absolutism in Elizabethan and Jacobean England // The Historical Renaissance. New Essays on Tudor and Stuart Literature and Culture / Ed. by H. Dubrow and R. Strier. Chicago, 1988. P. 220‒241; Christianson P. Royal and Parliamentary Voices in the Ancient Constitution. 1604‒1621 // Mental World of the Jacobean Court / Еd by L.L. Peck. Cambridge, 1991. P. 71‒95; Idem. Discourse on History, Law, and Governance in Political Career of John Selden, 1610‒1635. Toronto, 1996; Burgess G. The Politics of the Ancient Constitution. An Introduction to the Political Thought, 1603‒1642. London, 1992: Idem. Absolute Monarchy and the Stuart Constitution. New Haven, 1996; Sommerville J. P. Absolutism and Royalism // The Cambridge History of Political Thought, 1450‒1700. Cambridge, 1991. P. 347‒373; Idem. Royalists and Patriots. Politics and Ideology in England 1603‒1640. London. 1999. В этих работах активно используется термин «абсолютист» применительно к целому ряду авторов политических трактатов XVII в. Дж. Соммервилл дает им следующее определение: «Абсолютисты -это мыслители, которые считали, что государь ответствен перед одним Богом за свои действия в королевстве; что его повеления, которым подданные обязан повиноваться, не входят в конфликт с божественным, позитивным или естественным правом, и что ему (и действию, вызванному его повелением) подданные никогда не будут активно сопротивляться». См.: Sommerville J. P. Absolutism… P. 348‒349. П. Лейк полагал, что термин «абсолютист» относится к тем, «кто считал, что объемы политической власти. которыми обладает правитель, являются либо прямым божественным пожалованием либо необратимым даром народа. Имея моральный долг подчиняться законам страны, такие правители теоретически не связаны человеческим законодательством и в случае необходимости свободно могут пренебрегать любым из легальных прав своих подданных. См.: Lake P. Anglicans and Puritans? Presbyterians and English Conformists Thought from Whitgift to Hooker. London, 1967. P. 7. В противоположность указанным представителям вигского подхода к проблеме, ревизионисты считают, что термин «абсолютист» может быть применен к таким «исключительным» и «нетипичным» авторам, как Э. Филмер или Т. Гоббс. См.: Burgess G. Absolute Monarchy… P. 211, 216‒221. Таким образом, перед нами комплекс работ, формирующих еще один историографический подход к изучению проблемы абсолютизма. Его сторонники полагают, что не существовало единой абсолютистской теории, но наличествовало несколько традиций политической мысли, в рамках которых правители освобождались от ответственности перед их подданными.

190.См.: Sayles G. O. The King's Parliament of England. L., 1975, P. 3‒20; Elton G. The Parliament of England. Cambridge, 1986. P. ix, 377‒379. Дж. Кларк убедительно показал, что идея божественного права королей была актуальна и в XVIII в., поскольку академические спекуляции Дж. Локка о суверенитете были слабо известны. Король считался священным законодателем, а парламент – одобряющим наблюдателем. См.: Clark J. C. D. English Society, 1688‒1832. Ideology, Social Structure and Political Practice during the Ancien Regime. Cambridge, 1985. P. 123‒127.

191.См.: English Public Law. Ed. by D. Feldman L., 2004; Allen T. R. S. Law, Liberty and Justice. The Legal Foundation of British Constitutionalism. Oxford, 2009. P. 4‒7.

192.См.: Семенов С. Б. Английский парламент: от сословного представительства к современному парламентаризму // Таврические чтения 2013. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность. Международная научная конференция Межпарламентской ассамблеи государств СНГ. Центр истории парламентаризма. М., 2014. С. 82‒85.

193.Текст «Билля о правах» от 16 декабря 1689 г. см.: The Journals of the House of Lords. Vol. 14. L., 1802. P. 373. Официальный текст документа см.: Statutes of the Realm. Vol. VI. L., 1819. P. 142‒143. Более доступное издание: English Historical Documents. 1660‒1714. Ed. by A. Browning. L., 1956. Vol. 8. P. 122‒128. Оценка прав и свобод подданных английской короны как «старинных» была четко закреплена «Биллем о правах».

194.Джордж Сэвил (1633‒1695), первый маркиз Галифакс, член парламента с 1660 г., в палате лордов с 1668 г., член Тайного совета (1679‒1680). Ему удалось быть лордом-хранителем печати при Якове II и Вильгельме III. См.: Dictionary of British History. Ed. by J. P. Kenyon. L., 1994. P. 89. Роберт Спенсер (1645‒1702), второй граф Сандерленд, окончил Кристи Черч в Оксфорде, лорд-президент Совета при Якове II и советник Вильгельма III. См.: Speck W. A. Spencer Robert, Second Earl of Sunderland (1645‒1702). Oxford, 2009. Оба политика – ярчайшие примеры диаметральной смены политических пристрастий при смене режима.

195.Средства эти были довольно значительны: постановлениями палаты общин от 20 марта и 25 апреля 1689 г. по цивильному листу Вильгельму III выделялось £ 1.200.000 ежегодно на содержание короны; еще £ 600.000 выделялось на покрытие издержек государственного управления. См.: Cobbet W. The Parliamentary History of England. From the Earliest Period to the Year 1803. Vol. 5. L., 1807. P. 193; 235.

196.См.: Speck W. A. Reluctant Revolutionaries. Oxford, 1988. P. 139‒165; Harrison J. Prerogative Revolution and Glorious Revolution: Political Proscription and Parliamentary Undertaking, 1687‒1688 // Parliaments, Estates and Representation. L., 1990. Vol. 10. № 1. P. 29‒43. Характерен доклад, презентованный в 1756 г. Людовику XV. См.: Etat Actuel du Royame de la Grande Bretagne. British Museum Add. MSS. 20842, 406, A22. Повествуя о пределах власти и возможностях Георга II , авторы доклада делают акцент на неограниченных полномочиях последнего. Прерогативная политика оставалось тайной для подданных и после 1688 г., хотя британские историки всегда были склонны преувеличивать роль прессы и общественного мнения. Поэтому люди эпохи Георгов становились похожи на англичан викторианского времени. Двор в Сент-Джеймс Корт и парламент в Вестминстере были замкнутыми мирами и информация оттуда дозировалась. Передавать содержание дебатов (о чем будет сказано ниже) запрещалось до 1770-х гг. См.: Black J. The Origins of War in Early Modern Europe. L., 1987. P. 185‒209; Clark J. K. The Dynamics of Change. Cambridge, 1982. P. 10‒14.

197.О таком направлении эволюции английского парламента писал столетие назад М. М. Ковалевский. См.: Ковалевский М. М. От прямого народоправства к представительному и от патриархальной монархии к парламентаризму. Рост государства и его отражение в истории политических учений. Т. I-III. М., 1906. Если само направление эволюции парламента указано верно, то утверждение о том, что уже с конца XVII в. он превратился в постоянно действующий и независимый орган законодательной власти с определенным кругом полномочий, представляется спорным. См.: Дайси А. В. Основы государственного права Англии. М.. 1907. Скорее можно говорить о процессе институционализации, т. е. узаконенному определению места парламента в политической системе в качестве высшего органа законодательной власти. В Англии это происходило постепенно (1215, 1619, 1628, 1679, 1688, 1701, 1714). К процессу институционализации следует отнести такие исследовательские сюжеты, как механизм формирования парламента, возникновение и развитие политических партий, политическая культура и традиционное английское право См.: Cannon J. Parliamentary Reform, 1640‒1832. Cambridge, 1973; Семенов С. Б. Английский парламент: от сословного представительства к современному парламентаризму // Таврические чтения 2013. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность. Международная научная конференция Межпарламентской ассамблеи государств СНГ. Центр истории парламентаризма. М., 2014. С. 82‒85.

198.См.: Fisher D. R. History of Parliament: the House of Commons, 1820‒1832. Cambridge, 2009. P. 22‒24; Clark J. C. D. English Society, 1660‒1832: Religion, Ideology and Politics During the Ancien Regime. Cambridge, 2000. P. 86.

199.Об этом говорил еще Э. Кок в одной из речей в парламенте 1621 г. См.: Соке E. The Selected Writings and Speeches of Sir Edward Coke / Ed. by S. Sheppard. Indianapolis, 2003. Vol. 3. P. 1181.

200.Эта монархия была персональной в том отношении, что пределы королевской власти в сфере ординарной королевской прерогативы устанавливались статутом, воспринимаемым как разновидность контракта. Термин «персональная монархия» достаточно хорошо известен, поэтому, как представляется, не имеет смысла отыскивать для описания данной политической системы специальный термин, как это сделал В. А. Томсинов, назвав ее «монархией «Билля о правах». См.: Томсинов В. А. Декларация о правах, принятая Конвентом Англии 12 февраля 1689 г. // Правоведение. 2009. № 5. С. 262. Аналогичным образом, описание системы ограничений королевской власти в Англии «долгого XVIII в.» при помощи специального термина «Ганноверская монархия», как это делает В. В. Пономарева, едва ли оправдано. См.: Пономарева В. В. Генезис британского парламентаризма. XIII ‒ начало XIX вв. (историко-правовое исследование). Дисс. на соискание ученой степени доктора юридических наук. Красноярск, 2002.

201.После 1688 г. ограниченная монархия существовала благодаря созданию прецедента об изменении порядка престолонаследия согласно статуту. Однако, если кто-то из современников и думал о том, что Славная революция 1688 г. коренным образом изменила природу королевской власти в Англии, то Вильгельм III об этом, по-видимому, не подозревал. Он восседал на королевском троне, словно был одним из Тюдоров. На конном портрете кисти Неллера он выглядел, как «король-солнце», но более изящно, а построенный им дворец в Гемптон-Корт был просто Версалем-на-Темзе. См.: Хеншелл Н. Миф абсолютизма. Перемены и преемственность в развитии западноевропейских монархий раннего Нового времени. Спб., 2003. С. 132. Обычно процесс централизации законодательной власти отождествляют с абсолютизмом. Верно обратное: укрепляя свою власть, монархи нуждались в парламентском одобрении наиболее важных законов. См.: Myers A. R. Parliaments and Estates in Europe to 1789. L., 1975. P. 30. Королевские прерогативы никогда не смогут быть ограничены раз и навсегда. До 1965 г. компенсация, выплачиваемая за имущество, захваченное во время войны, являлась частью прерогатив монарха. В 1982 г. правительство реквизировало частные суда для Фолклендской войны на основании чрезвычайной прерогативы короны. См.: Wade H. W. R. Administrative Law. Oxford, 1961. P. 809‒813; Turpin C. British Government and the Constitution. L., 1985. P. 343‒344. Сегодня королевская прерогатива делегирована лидеру партии большинства в парламенте, но ее границы продолжают определяться постепенно, путем проверки в судах. И если прерогатива применяется и сегодня, следовательно, существует и проблема проведения границы между нею и правами подданных. См: Turpin C. British Government… P. 56, 320‒323.

202.Либеральная концепция в историографии господствовала до начала 30-х гг. XX в., затем до конца 50-х гг. возобладал более консервативный подход. С середины 60-х гг. начался пересмотр обеих концепций, продлившийся до конца столетия. Основными сюжетами стали уровень политического размежевания и соотношение сил в парламенте конца XVIII – начала XIX вв., причины проведения и политический смысл первой парламентской реформы, а также процесс институционализации политических партий. Основные работы, иллюстрирующие указанные течения в историографии проблемы, следующие: Namier L. The Structure of Politics at the Accession of George III. Vol. I‒II. L., 1928; Butterfield H. The Whig Interpretation of History. L., 1931 (переиздана в 1965 г); Namier L., Brooke J. The History of Parliament: the House of Commons, 1754‒1790. Vol. I‒III. L., 1964 (либеральная историография); Gash N. Reaction and Reconstruction in English Politics, 1832‒1852. Oxford, 1965; Cannon J. Parliamentary Reform, 1640‒1832. Cambridge, 1973 (консервативный подход); Clark J. C. D. The Dynamics of Change. The Crises of the 1750-s and English Party System. Cambridge, 1982; Black J. A New History of England. Sutton, 2001 (ревизионизм). См. также основные историографические обзоры: History and Historians in the Twentieth Century / Ed. by P. Burke. Oxford, 2002; Виноградов К. Б. Очерки английской историографии нового и новейшего времени. Л., 1975; Согрин В. В., Зверева Г. И., Репина Л. П. Современная историография Великобритании. М., 1991.

203.Clark J. C. D. English Society, 1688‒1832. Ideology, Social Structure and Political Practice during the Ancien Regime. Cambridge, 1985. С. Б.Семенов справедливо отмечал, что подходы, выработанные Дж. К. Кларком, составили эпоху в английской историографии. См.: Семенов С. Б. Радикальное движение и борьба за парламентскую реформу в Англии во второй половине XVIII в. Самара, 2008. С. 25. Следует также отметить, что Дж. К. Кларк был одним из первых, кто обратил пристальное внимание на роль общего права в эволюции политических институтов страны.

204.См.: Black J. British Politics and Society from Walpole to Pitt, 1744‒1789. L., 1990. P. 4‒5.

205.См.: Smith H. George I: Elector and King. L., 1978, P. 12‒17; Smith H. Georgian Monarchy: Politics and Structure, 1714‒1760. Cambridge, 2006. Сходных взглядов придерживается Ф. Манов, специально исследовавший эту проблему на примере Англии и Франции. См.: Манов Ф. В тени королей. Политическая анатомия демократического представительства. М., 2014.

Bepul matn qismi tugad.