Hajm 80 sahifa
1968 yil
12+
Kitob haqida
В давние времена, шестидесятые-семидесятые, люди до дыр зачитывали журнальные тетрадки с новыми повестями и рассказами Василия Аксенова. Особенно популярна была «Затоваренная бочкотара» – фразы из нее становились крылатыми. Пусть и нынешний читатель откроет для себя эту мудрую и озорную повесть, откроет «Поиски жанра», «Пора, мой друг, пора», «Рандеву», «Свияжск». Ведь, по сути дела, Россия сегодня все та же…
Boshqa versiyalar
Janrlar va teglar
Sharhlar, 1 sharh1
Волшебное произведение, где явственная и памятная реальность слегка приправлена магическим реализмом. Для отечественных литературных традиций двадцатого века книга нестандартная, но запоминается совсем не этим, а концентрированным описанием той, полузабытой уже, жизни, которая была ещё так недавно, и о которой ностальгируют те, кто совсем плохо её помнит.
Володя Телескопов сидел на насыпи, свесив голову меж колен, а мы смотрели на него. Володя поднял голову, посмотрел на нас, вытер лицо подолом рубахи.
– Пошли, что ли, товарищи, – тихо сказал он, и мы не узнали в нем прежнего бузотера.
– Пошли, – сказали мы и попрыгали с перрона, а один из нас, по имени старик Моченкин, еще успел перед прыжком бросить в почтовый ящик письмо во все инстанции: «Усе моя заявления и доносы прошу вернуть взад».
Мудрейший книжник - лев с венецианского флага - лицом своим располагает к чтению, когтями же - к писанию. Вода течет и омывает плетни кириллицы, чугун латыни, керамику арабской вязи и башни иероглифов. Бог даст всем пишущим довольно стажа для настоящих книг.
Иде ж ты, Юриспруденция, дева чистая, мятная, неподкупная?
Я разобью театрик без рампы и кулис,
Входите без билетов - приехал к вам артист!
Расскажет вам историю
Про шхуну из надежд,
Которую построили
Четырнадцать невежд.
Корабль из речки маленькой
Отчалил в океан,
Четырнадцать бездельников
И капитан Иван...
На деревенской улице театр без стен и крыш,
Артист играет весело, а получает шиш.
Дуров радовался сейчас неизвестно чему, то есть радовался чисто и истинно, но в то же время он как бы и побаивался своей истинной радости: как бы не дорадоваться до горя!
Такое ощущение было уже привилегией его возраста. Он знал это по собственному опыту, по хмельным откровениям товарищей, по литературе и кинематографу: ранние сороковые дают подобную неуверенность, страх перед полной радостью, вечную тревогу - не досмеяться бы до слёз.
Что-то должно быть в этом ликовании паршивое. Для устойчивости полная радость должна быть всё-таки неполной, должна хоть с краешку замутняться хоть крошечной дрянью...