Kitobni o'qish: «Культура в ящике. Записки советской тележурналистки», sahifa 3

5. Стальная комната на Пречистенке

В центре Киева на Банковой улице стоит знаменитый дом с химерами. Весной 2008 года мы снимали мини-сериал «Тайны стальной комнаты». «Стальная комната» – это «святая святых» музея Льва Николаевича Толстого, что в Москве, на Пречистенке.

Никаких опознавательных знаков на доме не было. За тяжелыми мощными дверьми, которые открывались старинным затейливым ключом, хранится обширный рукописный архив Льва Толстого. Он насчитывает около трех миллионов страниц – 50 тысяч писем к Толстому буквально со всего света, и много других ценнейших документов.

Идея фильма принадлежала тогдашнему директору музея Виталию Борисовичу Ремизову. «Я – 25‐й директор этого музея, – говорил он при первой встрече. – Служу Толстому всю жизнь. Государственный музей Толстого – по сути, единство четырех музеев: трех в Москве и одного на железнодорожной станции “Астапово”, где завершился земной путь писателя…»

Виталий Борисович – человек, беззаветно влюбленный в Толстого с юных лет и заражавший этой любовью каждого, кто находился рядом. О Толстом он мог рассказывать бесконечно, казалось, знал мельчайшие подробности всех перипетий жизни писателя.

Проект включал в себя три темы: Толстой и церковь, род Толстого, Толстой и его жена Софья Андреевна. Все это на материалах «стальной комнаты» – рукописи, дневники, письма Толстого, воспоминания его жены, друзей и членов семьи.

В студии экспериментальных программ сформировали съемочную группу: я – сценарист, Александр Шувиков – режиссер, несколько операторов и наш бессменный директор Сергей Степанов.

Проект Ремизова получил грант от Агентства информации и массовых коммуникаций. По устоявшимся правилам, места съемок нужно было заявлять заранее, еще до написания сценария. Ремизов был в отъезде, я звонила ему по телефону, и почему-то он назвал Киев.

Толстой ездил в Киев лишь однажды, в 1879 году. Он останавливался в доме Татьяны Кузьминской, сестры Софьи Андреевны. Посещал Киево-Печерскую лавру, но она не произвела на него впечатления. Как всегда – сомнения и душевное смятение: «…Все утро до трех часов ходил по соборам, пещерам, монахам и очень недоволен поездкой, – сетовал Толстой в одном из писем. – Не стоило того. …В семь пошел… опять в Лавру, к схимнику Антонию, и нашел мало поучительного».

Я же была в восхищении и от Днепра, и от Крещатика, и от величественной Лавры. В городе было еще спокойно, никаких протестов и демонстраций мы не видели. Тем более, что в Киев мы попали на Пасху. В полночь стояли у белоснежных стен главного Успенского собора и слушали пасхальное богослужение, а уже на рассвете шли по пустынным улицам – радостные и просветленные. Я все думала, почему же Толстой был так разочарован поездкой? Его отношения с церковью – противоречивые и сложные. Что-то обязательно должно было открыться нам в таинственной «стальной комнате».

Начались съемки. Мы видели собственными глазами подлинные рукописи, письма, дневники Толстого. Поражал почерк писателя: огромные, неразборчивые буквы словно плясали на тонкой бумажной странице. Почерк под стать нраву писателя – необузданный, взрывчатый, мятущийся. Почерк скорее крестьянина, нежели графа.

«Красотой не блистал, мясистый, неуклюжий, никак не походил на легкомысленного светского денди, – писал Толстой о себе. – Глядя в зеркало, говорил: ты больше мужик, нежели аристократ. Какой из тебя комильфо?»

Вместе с нами сокровища «стальной комнаты» рассматривал прекрасный актер Валерий Баринов. Он должен был читать отрывки из дневников и писем Толстого. Внешне Баринов походил на Льва Николаевича: нос, брови, глаза. Правда, бороду ему не клеили. Он как бы внутренне примерял на себя образ писателя.

В «стальной комнате» мы увидели раритетное издание романа Толстого «Воскресение», изданное в 1899 году. На титульном листе, под названием, надпись – «цензурные изъятия». Ремизов рассказывал, что после выхода романа какую только хулу не возводили на писателя: его упрекали в гордыне, сектанстве, святотатстве, других смертных грехах. Именно роман «Воскресение» стал последней каплей, переполнившей терпение священнослужителей.

Хранители «стальной комнаты» достали из закромов подлинник газеты «Церковные ведомости» от 20–22 февраля 1901 года, где говорилось об «отпадении» Льва Толстого от церкви.

«Граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви Православной, – говорилось в определении Синода. – Он проповедует с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской… Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею…»

Постановление Святейшего синода печаталось во всех газетах.

Софья Андреевна писала, что «бумага эта вызвала негодование в обществе, недоумение и недовольство среди народа. Льву Николаевичу три дня подряд делали овации, приносили корзины с живыми цветами, посылали телеграммы, письма, адреса».

Сам Толстой вспоминал прямо противоположное: «Теперь ты предан анафеме, – угрожали ему в письмах. – Пойдешь по смерти в вечное мучение и издохнешь, как собака… анафема! Ты, старый черт… проклят будь».

Друзья и близкие тоже судили по-разному.

«Ведь Левочка какой человек-то был? – сокрушалась сестра Мария Николаевна. – А теперь как засел за свои толкования Евангелий, сил никаких нет! Верно, всегда был в нем бес»¹⁰.

«Лев Николаевич продолжает чудить, – писал Тургенев. – Видно, так уж ему написано на роду. Когда он перекувырнется в последний раз и встанет на ноги?»¹¹

Мы же пытались отыскать истину в текстах самого Толстого, в его дневниковых записях, которые то спокойно, то с каким-то отчаяньем читал Валерий Баринов: «То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, то совершенно справедливо. Но отрекся я не потому, что восстал на Господа, а напротив, потому что всеми силами души желал служить ему».

«И опять молюсь, кричу от боли, – писал Толстой в дневнике. – Запутался, завяз, сам не могу, но ненавижу себя и свою жизнь… Вы, верно, не думаете этого, но вы не можете себе представить, до какой степени я одинок, до какой степени то, что есть настоящий “Я”, презираемо всеми окружающими меня».

Следующим местом наших съемок было Астапово, та самая станция, где промозглым ноябрем 1910 года умирал Лев Николаевич Толстой. Трудами Ремизова и его замечательных сотрудников в Астапово только что открылся небольшой мемориальный музей. Его устроили в доме начальника станции Ивана Ивановича Озолина. Здесь и провел Лев Николаевич Толстой последние семь дней своей жизни.

Мы отыскали кинохронику 1910 года: хмурый ноябрьский день, из поезда выходит Софья Андреевна, идет к дому, где лежит ее умирающий муж. Она долго смотрит в темное окно, стучит по стеклу. Все напрасно, ее не пускают. Что это? Почему? Пока у нас только вопросы.

Снимали мы и в Оптиной пустыни, куда Лев Николаевич устремился, навсегда уйдя из дома. Он бежал от семейных неурядиц, склок, преследований Софьи Андреевны, которая по ночам шарила в ящиках его стола в поисках тайного дневника и завещания. А, может быть, Лев Николаевич бежал от самого себя.

В «стальной комнате» Ремизов цитировал подлинник прощального письма Толстого перед его уходом из дома. «Отъезд мой огорчит тебя, – писал Лев Николаевич. – Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни».

В Оптиной пустыни Толстой долго стоял перед кельей старца Иосифа, но так и не открыл дверь. Он отправился в обратный путь. Как оказалось, к своей кончине на станции Астапово. Перед смертью вроде бы просил прислать к нему Иосифа, но тот болел, и в Астапово был послан другой старец, Варсонофий. Но и ему не открыли дверь. «Не допустили меня к Толстому, – вспоминал Варсонофий позже. – <…> Молил врачей, родных, ничего не помогло… Хотя он и Лев был, но не смог разорвать кольцо той цепи, которой сковал его сатана».

В Оптиной пустыни дверь не отворилась, и в Астапово оказалась закрытой. Так и похоронили Толстого без покаяния и креста.

Жизнь Льва Николаевича изучена вдоль и поперек, столько исследователей пытались разгадать его намерения, мотивы тех или иных поступков. Кажется, что еще можно открыть, добавить? Однако, снимая фильм «Тайны стальной комнаты», мы начинали с чистого листа, узнавали Толстого заново и не переставали удивляться. Следующий фильм касался загадок и тайн истории рода Толстого.

Виталий Ремизов достал из заветного шкафа папку с завязочками, в ней хранилась подлинная рукопись воспоминаний Толстого. На титульном листе стоял эпиграф из Пушкина:

 
И с отвращением читаю жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью.
Но строк печальных не смываю¹².
 

Но почему-то Толстой заменил слово в рукописи: вместо «строк печальных» написал «строк постыдных».

Потом мы разглядывали ветвистое генеалогическое древо Толстого: сколько знаменитых фамилий – Голицыны, Трубецкие, Одоевские, Горчаковы, Волконские. Но как рассказал нам Виталий Ремизов, род Толстых был проклят еще в XVI веке. Мы вглядывались в портрет Петра Андреевича Толстого – зачинателя рода, жившего еще при Петре I. Он служил тайным советником, на самом деле возглавлял тайную канцелярию. И так случилось, что Петр Андреевич стал причиной трагической судьбы Алексея, сына Петра. Перед смертью царевич Алексей якобы проклял род Толстых, вплоть до 25-го колена.

Когда в «стальной комнате» мы снимали фотографии предков Толстого, разбирали подлинные документы и свидетельства, с удивлением обнаруживали: почти во всех судьбах – надлом, драма, а порой и трагедия.

Недаром Лев Николаевич как-то записал в дневнике: «Есть во мне что-то, что заставляет меня верить, что я рожден для того, чтобы не быть как все». Можно сказать, что все родные Толстого тоже не соответствовали общепринятым нормам. Дед Илья Андреевич любил роскошь и беззаботную жизнь, промотал все состояние, доставшееся от жены. Служил губернатором в Казани, умудрился запутаться в долгах. Велось следствие. От должности его отстранили, и вскоре Илья Андреевич умер. Ходили слухи – покончил жизнь самоубийством.

Еще одна печальная судьба – отец Толстого, Николай Ильич. По воспоминаниям сына – «живой сангвиник, с всегда грустными глазами. Жизнь его проходила в занятиях хозяйством. Отец никогда ни перед кем не унижался. И это чувство собственного достоинства, которое я видел в нем, увеличивало мою любовь, мое восхищение перед ним».

Николай Ильич неожиданно умер в 42 года на одной из тульских улиц. При нем были документы и деньги. Все исчезло. Существовала версия, что Николай Ильич был отравлен.

Портрета матери в семейных архивах не сохранилось. Только графический профиль. Мария Николаевна Волконская, хозяйка Ясной Поляны, стала прообразом княжны Марьи в «Войне и мире». Она умерла, когда маленькому Леве не было и двух лет.

«Матери своей я совершенно не помню, – писал Толстой в воспоминаниях. – Как реальное физическое существо не могу себе ее представить. Есть только ее духовный облик. Она представлялась мне таким чистым духовным существом».

Можно сказать, что Лев Николаевич был сиротой: его, трех братьев и сестру воспитывали тетки. Судьба братьев тоже трагична. Николай и Дмитрий умерли от чахотки совсем в молодом возрасте. Сестра Мария в какой-то степени стала прообразом Анны Карениной в знаменитом сочинении Толстого. После бурного романа, окончившегося крахом, Мария Николаевна писала: «Боже! Если бы все Анны Каренины знали, что их ожидает, как бы они бежали от минутных наслаждений».

Она не бросилась под поезд, как Анна, стала монахиней в Шамордине. Да и судьбу самого Льва Николаевича никак не назвать счастливой. Вот одна из характерных записей в дневнике: «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться, и лишаться. А спокойствие – душевная подлость». В конце фильма Виталий Ремизов приходит к не совсем радостному заключению: «История рода Толстого… Может быть, это модель самой России?»

Мы продолжали работать над сериалом «Тайны стальной комнаты». Впереди был еще один фильм «Быть женою гения» о сложных отношениях Льва Николаевича и Софьи Андреевны и рассказ о необычной школе Толстого в Ясной Поляне. Чем больше я и режиссер Александр Шувиков погружались в жизнь и творчество Толстого, тем больше вопросов у нас возникало, тем необычнее и загадочнее рисовался образ писателя.

Мы без конца говорили, спорили, читали новые книги и публикации о Толстом. В конце концов Александр Иванович отрастил бороду, как у Толстого, стал вегетарианцем и перестал пить спиртное. Мы постоянно ходили в музеи на Пречистенке и в Хамовниках, узнавали что-то новое от Ремизова и его сотрудников, безгранично влюбленных в Толстого.

К сожалению, в 2012 году Ремизова отстранили от должности, и наш проект закончился.

6. Душа-астраханка

За четыре года до закрытия проекта, в 2008 году, вышел фильм «Душа-астраханка». Астрахань связана в моих записках с именем художника Бориса Кустодиева, фильм снят именно об этом удивительном человеке. Картины Кустодиева – это радость, праздник, веселье, безудержность и раздолье; это разноцветные ярмарки, пестрые базары, красавицы-купчихи в ярких шалях. Золотые купола соборов, солнце и свет. Все эти образы навеяны родным городом художника, который называли когда-то «русским Вавилоном».

«…Если бы ты знала, как мне хотелось в Астрахань! – писал Кустодиев уже в конце жизни. – Думаю, у меня и душа-то по природе астраханка… Скучища страшная и опять что-то ноет, как у меня иногда бывает. Я бы теперь и десять Ялт и столько же Черных морей променял на Астрахань…»

Конечно, наша съемочная группа отправилась в Астрахань. Увы, стояла зима, город показался унылым и неприветливым. К тому же в гостинице топили еле-еле, было холодно и в доме, и на улице.

Но все менялось, когда мы попадали в картинную галерею, в Дом-музей Кустодиева, где нас встречали добрые сотрудники. На стенах висели картины художника, которые как будто согревали нас исходящим от них светом и теплом.

– Вы знаете, откуда произошла фамилия Кустодиев, – спрашивала директор галереи Людмила Ильина. – Она произошла от старинного слова «кустодия», то есть стража. Борис Михайлович много рассказывал дочери о своем детстве. Когда он был мальчиком, однажды, стоя в храме, он слышал, как дьякон читает такие слова: «Прислонили к гробу камни кустодии…» Ему казалось, что все на него смотрят и знают, что «кустодии» – это про него.

Людмила Ильина и сама словно сошла с полотен Кустодиева: розовощекая, пышнотелая, улыбчивая. Во время съемки на плечи она накинула шелковую красно-зеленую шаль. Точно, кустодиевская купчиха!

Она показывала нам письма, которые Кустодиев писал из Астрахани матери и сестре. Мало того, что художник владел несомненным литературным даром, эти письма были очень затейливо оформлены. Края страниц и пространства между строк украшали шуточные рисунки, дополняющие повествование и рассказывающие, где был автор письма, с кем встречался, как был одет, что рисовал. «Это какой-то кладезь необыкновенных картинок, сундук впечатлений», – говорила Людмила Ильина.

В Астрахани Кустодиев прожил 18 лет, потом переехал в Петербург, где он учился и жил. Но в отличие от многих соотечественников Северную столицу Борис Михайлович не любил.

«Сейчас прочитал письмо, где ты пишешь о смерти няньки, – писал он матери. – И стало как-то грустно. А здесь как раз на стене – этюд с нее. Скоро Великий пост, весна, Питер как будто не думает о ней. Он также по-прежнему холоден, неприветлив, у него все та же вылизанная физиономия чиновника, та же мания держаться по-солдатски, по швам».

В Петербурге Кустодиев попал в мастерскую к Илье Репину и оказался одним из лучших его учеников. Репин поручал ему самостоятельные работы. Художник Курилко-Рюмин рассказывал в нашем фильме, как создавалось грандиозное полотно Репина «Заседание Государственного совета». Оказывается, почти вся правая сторона картины писалась Кустодиевым с блестящих этюдов Репина.

Другой участник фильма, писатель, литературный критик Андрей Турков напомнил, что Кустодиев жил в необычайно богатую искусством эпоху – еще творили Чехов, Толстой, Блок, Бунин. Сочиняли музыку Рахманинов, Скрябин, пел Шаляпин. Самые разные течения существовали и в изобразительном искусстве: передвижники, мирискусники¹³, «Голубая роза».

Кустодиев увлекался манерой и стилем художников из «Мира искусства», но никогда не подходил к ним слишком близко, всегда стоял чуть в стороне. Да и сами «мирискусники» относились к Кустодиеву с осторожностью, а нередко и с пренебрежением.

«Настоящий Кустодиев – это русская ярмарка, пестрятина, – писал Александр Бенуа, – «глазастые» ситцы, варварская «драка красок», русский посад и русское село, с их гармониками, пряниками, расфуфыренными девками и лихими парнями…»

Совсем по-другому воспринимал работы Кустодиева писатель Евгений Замятин, хорошо знавший художника: на одной из выставок «Мира искусств» «я вдруг зацепился за картину Кустодиева и никак не мог отойти от нее. Я стоял, стоял перед ней, я уже не только видел, я слышал ее… Не знаю названия этой картины. Вспоминается только: зима, снег, деревья, сугробы, санки, румяное русское веселье – пестрая, кустодиевская уездная Русь…»¹⁴

Андрей Турков говорил более емко: «Мы знаем город Глупов, мы знаем город Окуров, и вдруг появился город Кустодиев. “Фантазер быта” – так бы я назвал этого художника».

Да, Кустодиев любил русские провинциальные города. Вторым домом для него стала Костромская губерния, город Кинешма. Там он встретил будущую жену, там построил дом, который назвал «теремом». Там рисовал Кустодиев лирическую картину «Голубой домик», где изображены и художник, и прелестная жена Юлия, и дети – Ирина и Кирилл. Казалось бы, вот оно – счастье, жить бы да жить

Кустодиеву было 32 года, когда его жизнь разбилась на две половины. Болезнь пришла неожиданно, оказалась страшной и непонятной. Сначала болела рука, потом лопатка, он не мог спать, стало трудно ходить. Кустодиев долго лечился в Швейцарии. Лечение вроде помогло, он продолжал истово работать: рисовал, ваял скульптуры, создавал театральные декорации. Жена, сын, дочь Ирина поддерживали его, как могли. Но болезнь вернулась снова. В 1916 году Кустодиеву предстояла сложная операция.

Мы вставили в фильм фрагменты записок дочери Бориса Михайловича, Ирины. Она вспоминала, что во время операции несколько раз врачи выходили к ней и матери, подбадривали. Но потом подошел профессор и сказал, что обнаружил темное непонятное образование в самом веществе спинного мозга, и подобраться к нему очень трудно. Возможно, придется перерезать нервы, чтобы удалить опухоль, и родным нужно решать, что сохранить: руки или ноги.

«Руки, оставьте, руки! – просила жена Кустодиева. – Художник без рук! Он жить не сможет!»

Так началась трагическая полоса в судьбе художника. Казалось, он должен был изменить манеру письма: какие яркие краски, какая радость? Но нет, с юных лет угнетали его чернота и тусклость окружающего. Он продолжал рисовать пышнотелых купчих, русскую Масленицу, розово-голубые пейзажи провинциальных городов.

«Все мои картины – сплошная иллюзия! – писал художник. – Мои картины я никогда не пишу с натуры, это все плод моего воображения, фантазии. Их называют “натуралистическими” только потому, что они производят впечатление действительной жизни, которую, однако, я сам никогда не видел и которая никогда не существовала».

В астраханском музее оператор в разных ракурсах снимал редкую фотографию: Кустодиев в своей мастерской сидит в инвалидном кресле. На маленьком крутящемся столике – кисти, краски, а на стенах – картины. Именно в это время он писал знаменитый портрет Шаляпина и свою «Русскую Венеру».

В 1922 году мастерскую Кустодиева в Петрограде посетил Евгений Замятин. Он был изумлен и покорен увиденным: «Меня провели в мастерскую. День был морозный, яркий, от солнца или кустодиевских картин в мастерской было весело: на стенах розовели пышные тела, горели золотом кресты, стлались зеленые летние травы – все было полно радостью, кровью, соком. А человек, который напоил соками, заставил жить все эти полотна, сидел (возле узаконенной в те годы буржуйки) в кресле на колесах, с закутанными мертвыми ногами и говорил, подшучивая над собой: «Ноги – что… предмет роскоши! А вот рука начинает побаливать – это уже обидно…»¹⁵

Действительно, не жизнь, а «житие», – заметил позже Замятин. Борис Кустодиев умер в 1927 году, ему было всего 49 лет. Долгое время творчество его или замалчивалось, или не принималось вовсе.

Андрей Турков показал нам вырезку из журнала «На литературном посту», изданного в 1929 году. Вот что было написано в одной из статей: «Идеализация отсталых, реакционных социальных слоев и бытовых явлений, патриотизм и стремление к псевдорусскому, “народному” стилю является основой творчества Кустодиева. В отношении формы Кустодиев был одним из наиболее реакционных художников… Попытки некритически навязать пролетариату творчество Кустодиева в наши дни есть реакционные попытки, и с ними мы будем бороться, от кого бы они ни исходили»¹⁶.

Андрей Турков обнаружил этот характерный документ в архиве жены Кустодиева, когда собирал материалы для книги о художнике. Юлия Евстафьевна пережила мужа на пятнадцать лет. Она умерла в 1942 году, в дни ленинградской блокады. До взлета кустодиевской славы так и не дожила. Хотя во все времена к художнику относились по-разному: одни восхищались, другие презрительно морщились, мол, лубок, пошлятина, безвкусие.

Андрей Турков в нашем фильме вспоминал фразу Федора Шаляпина, которая, по его мнению, может многое объяснить и в Кустодиеве, и в том, как он звучит сегодня. Шаляпин сказал, что никто так не нуждается в любви, как мы, русские, и наша Русь. «Это продолжает быть актуальным и в наше время, – добавил Турков, – когда мы слишком часто сбрасываем со счетов целые пласты нашей истории, выдающиеся личности, которые кажутся устаревшими».

Пожалуй, об этом фильм – «Душа-астраханка». Не случайно режиссер Андрей Судиловский – экспериментатор, выдумщик – начал фильм с кадров хроники: 2000 год, Лондон, торги на аукционе в Сотби, продается картина Бориса Кустодиева. Бесстрастно звучит голос за кадром: «В аукционном доме “Сотбис” в четверг проходили “русские торги”. Картина Бориса Кустодиева “Сельская ярмарка” была продана за 508 тысяч долларов, самую высокую цену, по сравнению с другими произведениями русского искусства, выставленными на торги».

По сообщению источника, картину Кустодиева, которая была подарена художником Федору Шаляпину, приобрел на аукционе частный русский коллекционер. В этой связи источник предположил, что, скорее всего, это замечательное произведение русского изобразительного искусства может вернуться в Россию.

Вернулось ли? Уже нет на свете участников нашего фильма: благороднейшего театрального художника Курилко-Рюмина, всегда готового помочь, посоветовать, рассказать о собратьях по искусству. Таким же отзывчивым, интеллигентным был и Андрей Михайлович Турков, фронтовик, человек, влюбленный в литературу и культуру. Они, как и Кустодиев, были подвижниками. И, как он, берегли и воспевали Россию. И словом, и красками.