Kitobni o'qish: «Новый год с детективом», sahifa 2

Родным, трехэтажным отреагировать на ситуацию нельзя – все-таки прямой эфир на всю страну. Но когда выдала реакцию – насчет «проклятых дерьмоступок» – режиссер ей большой палец показал.

И ведущий иронически похвалил:

– Эпатаж – наше все.

По формату шоу зрители могли голосовать за кандидаток в режиме онлайн. Ксюше тоже прилетело – целых девятьсот пять голосов, против многих тысяч у соперниц.

– Жалостливых людей в стране оказалось не так и мало, – сказал по этому поводу ведущий.

На следующий день невест отправили на светский ужин.

Ксюша, как увидела хрусталь, белоснежные скатерти, вилок разных с ножами штук по десять на каждого, непосредственно отреагировала:

– Ничего себе наборчик! Пару-тройку точно можно потырить.

Прочие девы манерно разделывали перепелочек – она разрывала руками. Устричный соус пролила. Бокал с шампанским разбила.

Конкурентки поглядывали снисходительно. Ведущий тоже подкалывал:

– Ксюша, ну попробуй все-таки справиться с устрицей!

Но она так и не смогла вытащить из раковины холодное, маслянистое тельце, и отрыв между ней и остальными участницами увеличился еще драматичнее.

В очередной съемочный день невесты демонстрировали таланты. Ксюша сказала, что будет петь караоке.

Выбрала свой любимый «Владимирский централ». В ноты нещадно не попадала, но запевала громко, от души.

А прочие девушки играли на музыкальных инструментах, исполняли бальные танцы. Одна – ученица художественной школы – прямо перед камерами портрет ведущего нарисовала. Льстивый, приукрашенный.

Ксюша теперь настолько явно плелась в хвосте, что даже конкурентки ее нарочито добрыми голосами утешали. А ведущий – перед новым съемочным днем – жалостливо сказал:

– Задания сегодня несложные. Надеюсь, хотя бы здесь Ксюша тоже сможет себя проявить.

Но в конкурсе кулинарных талантов ей выпало: блины перед камерой испечь.

Сроду не умела. Рецепт лихорадочно искала в Интернете. Тесто смастерила жидкое, но при этом с комочками. Костерила на чем свет стоит «долбаную сковородку, с которой ни хрена не снимается». Блинчики получились кособокие, горелые. Когда в конце съемок все – перед камерами – угощались, их даже пробовать никто не стал. Предпочли салаты с креветками-авокадо, меренги и желе «а-ля Паризьен» от остальных участниц.

Конкурсантки ехидничали:

– С нашей Ксюшей даже соревноваться неинтересно.

Она не спорила. Даже спрашивала у телевизионщиков: какой смысл продолжать ее снимать, если все равно отсеют?

– Формат программы такой. Тебе, что ли, плохо?

Это да. Пусть прочие девицы раздражали безмерно, но в целом – жизнь нормальная. Гостишка крутая, кормили вкусно. Да и когда на тебя камеры нацелены, все вокруг суетятся – тоже приятно.

Последний конкурс назывался «Я глазами других». Участницам сказали: на съемку пригласят тех, кто может о них рассказать. Конкурсантки лихорадочно взялись предупреждать – родителей, бывших школьных учителей, подружек с самого детства, тренеров, соседей. Одна очень просила ее собаку в студию привезти:

– Чапик меня любит больше всех, до смерти залижет перед камерами!

Ксюша совсем приуныла. А что про нее можно поведать? Алкашей-предков позвать? Учителей школьных – кого изводила? Бойфренда-наркошу?

Сказала уныло редактору программы:

– Можно, сама уйду?

Но тот отрезал:

– По договору у тебя пять съемочных дней. Снимем последний – тогда и катись куда хочешь.

* * *

Ксюшину съемку в расписании поставили последней. Но по правилам шоу обязана была присутствовать с самого начала – в специальной комнате ожидания. Смотреть на конкуренток. Демонстрировать реакцию. Прочие девушки, когда показывали их товарок, изображали восторг и поддержку. Мило улыбались, хлопали, восклицали: «Какая умничка!»

Ксюше подобная фальшь поперек горла. Глупо ведь демонстрировать восхищение, если девицы тебя бесят?

Поэтому, сидя вместе со всеми, базар не контролировала.

Про одну из фавориток мама рассказывала:

– Она у меня с детства трусишка, но всегда боролась со страхами. Как боялась машину водить – а все равно научилась. Высоту не переносит – но переломила себя, даже с парашютом прыгала.

Прочие «невесты» галдят:

– Вау! Круто!

Ксюша говорит ехидно:

– Да лучше вообще машину не водить, если теперь по страховому случаю каждый месяц. И с парашютом она прыгала единственный раз, да и то не по-настоящему. Прыжок в тандеме. Тоже мне, подвиг. Висеть под пузом инструктора безвольной сосиской.

Внизу экрана бегущей строкой показывали зрительские реакции, и Ксюша даже с каким-то внутренним удовлетворением собирала все больше и больше гневных рожиц в свой адрес.

А еще понимала, что из шоу ее не просто выгонят – попрут с позором на всю страну.

Редакторы программы не говорили, кого именно они пригласят повествовать о героинях. Но о прочих девушках рассказывали люди, исключительно к ним благожелательные.

А ей кто достанется? Вдруг химичка школьная (ей Ксюша жабу в сумочку запихивала)? Или папаша – как обычно, с бодуна?

Перед тем, как вызвать ее в студию, ведущий огласил предварительные итоги.

По результатам предыдущих конкурсов лидировала эффектная блондинка-москвичка. (Бальный танец и меренги «по нашему фамильному рецепту.) Вслед за ней шла еще одна идеальная – та, что парашютистка. Дальше, с небольшим отрывом, все прочие. И самая последняя – Ксюша.

«Я никогда и не хотела невестой быть. Тем более идеальной», – успокоила себя.

Расправила плечи. Вздыбила на голове разноцветные пряди. И решительной походкой ступила в студию.

– Итак, Ксения Раевская, – приветствовал ведущий.

Когда на конкурс вызывали предшественниц, на гостевых местах уже сидели их родители, тренеры, друзья, учителя. Сейчас диванчик оказался пуст. Только елка новогодней гирляндой мерцала.

– Нет совсем никого, кто мог бы о вас рассказать? – сочувственно осведомился телевизионщик.

– Ну… я сама виновата. Так жизнь свою построила, – признала честно.

– А вот ваша фамилия… Раевская… Это ведь псевдоним? – спросил вкрадчиво. – В честь кого?

– Соседка у меня была, – буркнула Ксюша.

– Итак, та самая соседка. Раиса Степановна! – провозгласил торжественно. – Прошу в студию!

Ксюша опешила.

Баба Рая – смущенная, взволнованная, принаряженная – вышла под софиты. Увидела девушкин бойцовский наряд (рваные джинсы, каблуки, радикальная прическа). Неодобрительно нахмурилась.

Ведущий подхватил ее под руку. Провел к диванчику:

– Итак, Ксения! Что вы можете о ней рассказать?

Баба Рая вдруг всхлипнула.

Но быстро взяла себя в руки. Утерла глаза и сказала:

– Ксюша – это, конечно, нечто. Она меня просто шокировала.

* * *

В день юбилея почтальон принес бабе Рае заказное письмо. Штамп на конверте заграничный, из города Парижа. В конверте – открытка диковинная, с цветами выпуклыми, старуха сроду таких не видела. И от руки приписано: «Happy birthday, grand-ma Raya!» («С днем рождения, бабушка Рая!»).

Подписано – «Рауль и его семья».

Сроду у нее никаких знакомых Раулей, тем более из Парижа.

Но откуда-то узнал – и про нее, и что восемьдесят лет ей исполняется.

На следующий день – новые сюрпризы. Почтальонша притащила четыре посылки. Из Варшавы, чешского города Брно, немецкого Крефильда и болгарского Ахтополя. Поляки прислали конфеты с ликером, чехи – вафли в подарочной упаковке. Немцы – кулончик в виде сердечка, болгары – крем для рук на розовом масле. И все – с днем рождения поздравляют!

Наваждение просто.

Послание из Ахтополя было написано по-русски. Школьник Руси, после пожеланий здоровья и всего наилучшего, сообщал, что он изучает язык на школьных уроках. И телефон свой оставил: «Буду рад с вами пообщаться!»

Модными мессендежерами старуха пользоваться не умела, поэтому заказала обычный междугородний звонок. И первым делом спросила мальчика:

– Откуда ты про меня узнал?

– В Интернете прочитал. Что у вас круглая дата, и вы очень хотели бы со всего мира поздравления получить! Там и фотография есть, вы на ней такая хорошая, прямо как моя собственная бабушка!

– А кто ж это написал про меня в Интернете?

– Какая-то русская девушка по имени Ксения.

– Ксюша! – ахнула баба Рая. – А на фотографии – я, наверно, с букетом цветов, да?

– Да, такие красивые. По-русски они называются ромашки.

Баба Рая всхлипнула.

– Почему вы плачете? – затревожился мальчик.

– Это я от счастья, – пробормотала старуха.

…Она получила еще восемьдесят семь посылок и писем – со всех уголков света: из Америки, Канады, Австралии и даже с далекого острова Мадагаскар.

И сейчас с восторгом рассказывала:

– У меня ведь и собственная дочь есть. Но она на день рождения даже приехать не смогла, только позвонила, поздравила! А тут человек чужой такой праздник организовал!

– Как у вас получилось? – обернулся ведущий к Ксюше.

– Да, вообще, фигня вопрос, – буркнула. – Сперла у бабы Раи ее фотку любимую. Не попросила, а именно украла. Чтоб сюрприз получился. И разместила в Интернете. Везде. В социальных сетях, на сайтах благотворительных. Специально написала: помощи не просим, никаких денег. Просто сделайте, пожалуйста, человеку приятное. Баба Рая заслужила.

– Я прожила восемьдесят лет. И банкеты были, и на работе чествовали. Однажды в свой день рождения даже в санаторий ездила. Но Ксюшин праздник оказался лучшим в моей жизни, – с чувством произнесла старуха.

…Режиссер, редакторы, администраторы сидели в аппаратной. Наблюдали за съемкой. Обычно в их комнатухе довольно шумно, но сейчас все сидели молча. Только компьютерщик вдруг вскинулся, выкрикнул:

– Сайт подвисает.

– Что-о? – обернулся к нему режиссер.

– Да не, процесс под контролем. Просто нагрузка сумасшедшая. Народ осатанел. Вся страна за Ксюшу голосует.

Результаты на большом экране монитора, и правда, стремительно изменялись. Вот она уже не последняя… теперь третья от конца… а теперь врывается в тройку лидеров.

– Сделала шоу девочка, – довольно усмехнулся главный редактор.

Молодой, неженатый режиссер усмехнулся:

– Может, мне самому ее замуж позвать?

Главный редактор отозвался:

– Подумай. Но пока что от нашей съемочной группы будем ее во ВГИК рекомендовать.

Татьяна Устинова
• На пороге •

День начался ужасно. Мы все вскочили ни свет ни заря, а я этого терпеть не могу! После многолетней работы на телевидении, когда нужно было «уходить в монтаж» на ночь, сидеть перед монитором на продавленном стуле, из которого во все стороны вылезали поролоновые внутренности, накрывшись с головой шерстяным платком – от холода, поедать булку с сосиской – от голода, курить одну сигарету от другой, есть растворимый кофе ложкой из банки и запивать теплой водой из-под крана, чтобы не заснуть, – вот после всего этого вставать в полшестого я не могу. Мне плохо. Меня тошнит от вида детей и от запаха кофе. Радостные всхлипывания, подвывания и слоновьи прыжки собаки – ура, ура, уже утро, все встали, сейчас гулять поведут! – вызывают во мне отвращение. Бодрый утренний голос мужа, живо интересующегося – не постирала ли я его пропуск на работу вместе с рубахой? – заставляет меня задуматься о бренности всего сущего.

Я не хочу. Не хочу я!

Перспектива тоже была не радостной.

Женька уезжает в командировку и приедет неизвестно когда – как пойдут испытания. Может, вечером, а может, через неделю. У младшего в школе утренник, и про костюм зайчика мы с бабушкой, ясен пень, забыли. Да и хотелось ему вовсе не костюм зайчика, а костюм пирата. По этому поводу происходят некоторые рыдания и метания. У старшего в институте очередной тур КВН. Сценарий он написал, конечно, но никто, никто не оценил его, сценария, великолепия. И Мишка теперь слоняется в трусах, хотя давно пора уезжать, и пребывает в томности – то ли сценарий сию минуту переписать, то ли объявить всем, кто будет в этом КВН играть, что они дураки и ничего не понимают в большой русской драматургии – ну в том смысле, что он там понаписал.

Ну ма-ама!.. Ну сделай что-нибудь!.. Ну Та-аня! Ну пропуск-то где?!

Сейчас. Just a moment. Всегда готова.

Кофе убежал на плиту, и теперь по всему дому воняет жженой резиной, мне нужно не то чтобы навести красоту, но хотя бы прикрыть наготу, ибо у меня историческая встреча с издателем. Он начинает работать в восемь утра, он собранный, хорошо организованный, деловой человек, и наплевать ему, что мне легче переночевать на пороге его кабинета, чем с Рязанского шоссе переть к нему на Ленинградку к десяти по всем декабрьским пробкам!..

Я несобранная, плохо организованная и ни фига не деловая, вот какая я! И еще он мне сейчас всыплет за то, что я опять опаздываю с романом.

Тут как раз собаку стошнило. Стошнило ее в тот самый момент, когда я уже почти вырулила на старт, дыша духами и туманами, и на шпильках. Кто не пробовал мыть полы на шпильках, тот ничего не понимает в жизни!

В общем, я рыдала всю дорогу до издательства. У меня ничего не получается, ничего! Мне уже сорок лет, а я так ничему и не научилась. У меня безответственные дети и инфантильный муж. Мама, видимо, впала в склероз – костюм зайчика-то был забыт! Сестре нет до меня дела. Романы я пишу долго и плохо, издатель недоволен, и сейчас он мне всыплет.

Мне не место среди всех остальных, умных, собранных и деловых людей, назначающих встречи на десять. Они живут совершенно другой жизнью. У них наверняка есть…особые условия. Их всех оберегают, окружают любовью и заботой, создают вокруг них уют, красоту и беспечность, как-то так.

Зареванная, торжественная, почти окончательно решившая удалиться от мира в обитель на Белом море, прикрыв очками глаза, чтобы не слишком походить на пожилого сенбернара, опоздав на полтора часа, я воздвиглась в кабинет издателя.

Он удивился немного – у меня на самом деле был странный вид, а про обитель он не мог догадаться, конечно.

«Я хотел показать тебе сводки, – сказал издатель и сунул мне в руки растрепанную папку. – Смотри. Роман, с которым ты так долго мучилась, везде в первой десятке. Ты смотри, смотри! И у оптовиков, и в магазинах, и в рейтингах. Ты молодец, – сказал мне издатель. – Не зря мучилась».

Потом я три часа ехала домой, с Ленинградки на Рязанку, лелея мысль о том, что я молодец. Ну, видимо, не все еще пропало!

Дома металась виноватая мама, некстати забывшая про зайчика, и пахло пирогом. Мама изо всех сил стремилась загладить свою ужасную вину и улучшить мне настроение. Тимофей объявил, что в полугодии у него по английскому «вырисовывается пятерочка и Ольга Викторовна его хвалила». Мишка позвонил и очень деловым тоном сообщил, что задерживается, ибо у него репетиция КВН, сценарий полностью одобрен, осталось теперь только хорошо отыграть. «Вы с папой придете на финал, мам?..»

«Ну конечно, придем! Если папина установка будет работать, а меня не вызовет на ковер издатель».

И вообще – скоро Новый год.

А Новый год приходит без всякихособых условий.

Евгения Михайлова
• Рыжик •

Он был нежеланным ребенком. Виктория жила с этой мыслью семь месяцев, с того дня, когда ей подтвердили, что она на самом деле беременна. Тогда было всего восемь недель и имелась возможность любого решения. Жестокий выбор по отношению к другой, уже зародившейся жизни – да или нет. Совершенно ясно для Вики было только одно: это ее выбор. У Романа уже есть сын, да и жена, впрочем. И его жизнь, как и репутацию, не украсит и не обогатит беременная любовница на работе. Роман был главным редактором глянцевого журнала, Виктория – ведущим репортером.

Сообщать Роману «радостную» весть было нелепо. Его отношение может быть лишь очевидным: виновата она, они договорились, что она пьет противозачаточные таблетки, а в те дни закрутилась, не купила, не приняла и ничего ему не сказала. Ни в коем случае не хотела его подловить и портить обе жизни – его и свою. Просто расслабилась: так уже было, и ничего, обошлось.

Виктория сразу записалась на аборт. За несколько дней до операции стала покашливать в присутствии Романа и жаловаться на простуду.

– Ты не возражаешь, если я сдам материал и несколько дней полежу дома? – спросила она у него.

– Господи, что за вопрос. Ты можешь его прислать из дома, как тебе удобно. Давай я тебя прямо сейчас отвезу?

– Да нет, я сама. У меня тут еще дела.

И в назначенный день она ему позвонила, сказала, что лежит с небольшой температурой. Ее честный организм тут же превратил ложь в правду: температура на самом деле поднялась. До операции оставалось часа четыре. Виктория укуталась в одеяло, свернулась в плотный комочек и попробовала забыться на пару часов, усыпить эту тяжесть вынесенного приговора. Кому? Да пока никому. Его еще нет, он еще ничего не чувствует и не понимает. И позитивный смысл в том, что он не узнает, как горько быть нежеланным ребенком.

Почему она с первой минуты думала, что это мальчик? Наверное, потому, что у Романа может быть только сын. Он герой-любовник и мужчина-победитель. По крайней мере, такова его жизненная роль. Виктория уснула, а проснулась в темно-оранжевом луче тяжелого осеннего солнца. Ее тело было горячим, влажным, а там, внутри, плавала золотая рыбка, кусочек совсем другой жизни. А перед глазами блеснули холодной сталью страшные хирургические инструменты. Она не смогла подняться в тот день. И просто перенесла операцию. И так переносила, пока не стало поздно. Не нашла в себе силы потерпеть полчаса, чтобы потом не мучиться всю жизнь. В этом обвиняла она себя. Ситуация казалась такой жестокой, что она меньше всего думала о том, что навсегда потеряла Романа. Ее страдания были особыми, глубокими, интимными – такими не делятся с другим человеком, если он не самый близкий, не самый родной. А Роман какой угодно, только не родной. Заодно и это стало очевидным.

Когда беременность уже нельзя было скрывать одеждой, Виктория поговорила с Романом. Изложила все четко и сухо.

– Я правильно понимаю, что для нас обоих возможен лишь один выход: я увольняюсь?

– К сожалению, – ответил он. – И я не понимаю, почему ты выбрала такое решение. Я очень привязан к тебе, ценю твой талант, восхищаюсь тобой как прелестной и обольстительной женщиной… И мы не собирались все ломать. Что это за судьба – мать-одиночка… Что за жизнь для ребенка. Но ты взрослый человек, надеюсь, справишься. И, конечно, в трудную минуту ты всегда можешь обращаться ко мне.

– Конечно, – кивнула Виктория.

И подумала о том, что Роман будет последним, кто узнает о трудных минутах ее нелепо выбранной судьбы.

Получив расчет, Виктория обнаружила, что Роман в меру щедро оценил ее достоинства работника и обольстительной женщины, а также корректность поведения в сложной ситуации.

Ну что ж. Она вообще человек долга. Справится и с собственным отношением к нежеланному ребенку, раз не смогла убить его. Он никогда не узнает, что бывают другие дети – желанные. У него уже было имя – Антон.

Но судьба отблагодарила ее более щедро, чем Роман. Все изменилось в одну минуту, когда Вика вынырнула из боли и самого тяжкого напряжения за всю свою жизнь. Измученная, обессиленная, угнетенная сознанием, что с покоем покончено навсегда, она ждала в общей палате первого кормления. Всем приносили свертки с красными одинаковыми личиками. А у ее груди задышало, засопело солнышко. Малыш был рыжиком с золотистым пухом на круглой головке, упоительными сладкими глазками и светлой кожей, какие и могут быть только у рыжиков. Виктория всегда считала, что рыжеволосые люди отмечены как носители особого ума и характера. У Романа, кстати, темно-рыжая шевелюра. Только глаза у него карие. А у маленького Антона они со временем потеряли младенческую голубизну и стали ярко-зелеными.

Короче, Вика так долго готовилась к тому, чтобы скрывать свое равнодушие к нежеланному ребенку, затем, начитавшись всяких книг и статей в интернете, собралась скрывать свое непреодолимое обожание золотого чуда. И, наконец, решила: а пошли вы все. Буду любить, как получается, на всю катушку, и ни капельки не скрывать это ни от людей, ни от объекта, который кажется венцом нежности и прелести. Любовью можно испортить? Да ради бога. Это все, что она может сделать для того, кого хотела убить. Заодно узнаем, можно ли портить любовью.

А дальше все пошло, как и должно быть у человека, способного организовать себя и создать новый порядок после разрушения прежнего. Вместе со всем, что Виктория оставила в прошлом, в опечатанном архиве для технической памяти застыл такой экспонат, как ее смятение. А рядом ее жертвенное решение прожить оставшуюся жизнь в дискомфорте нелюбви, обрекая на такое прозябание и другое существо. Теперь все было на своих, качественно новых местах. И на двух главных они оба – Виктория, богатая своим приобретением и несомненным восторгом, несмотря на все сложности, и Антон, малыш-открытие, который уже приобретает важность и покой маминого баловня. Его душевный комфорт приносит плоды. Мальчик только учится ходить и говорить, а в его взгляде, во всем облике столько доверия и доброжелательности ко всем, совершенно чужим людям. Он хочет только дарить и получать подарки. Со временем станет ясно, хорошо ли это. Но Виктория убеждена в том, что детство ее сына должно быть чистой и золотой мелодией. Дальше будут трудности, наверное, но появятся и крепнущие силы.

Она сама легко устроилась на работу в конкурирующий глянцевый журнал. И оценила преимущества работы с главредом-женщиной, сухой и деловой, как титульный лист бизнес-плана. Виктория должна была просто хорошо работать, быть обязательной и нормально выглядеть. И никаких личных отношений, переживаний и потребности кому-то казаться обольстительной женщиной.

Родственников в Москве у Виктории не было. Нина Павловна, редактор, согласилась с ее индивидуальным графиком: три часа в офисе, сбор материала по усмотрению Вики, а в остальное время она работает дома, всегда на связи. И пришлось, конечно, изучить институт нянь. Виктория их отбирала, как космонавтов для полета на Венеру. И все равно часто и решительно отказывалась от услуг, если ей казалось, что у няни в отношениях с ребенком не хватает теплоты, внимания или уважения. Сам Антон никогда ни на кого не жаловался. Но Виктория с изобретательностью и подозрительностью матери-волчицы договорилась с известным в тусовке частным детективом Кольцовым, и он навтыкал ей скрытых видеокамер в квартире, как для слежки на особо охраняемом объекте.

– Мой тебе совет, – сказал ей Сергей, выполнив работу. – Когда будешь увольнять очередную жертву, назови безобидный и ложный повод. Лучше всего: ты сама будешь все время дома. И, конечно, ни слова о слежке. Сарафанное радио – жестокая штука: если кто-то узнает о нашей системе, тебя начнут обходить, как чуму. И не факт, что только плохие люди.

– Я понимаю, – ответила Вика. – А ты сам как считаешь, моя подозрительность ненормальна?

– Убежден, что именно так и должна выглядеть норма, когда речь идет о ребенке. Взрослый человек вынесет любую проверку. Если ребенок не справится с какой-то ерундой, это может быть драмой, скрытой до поры. У меня воз и тележка таких историй. А парень у тебя классный. И он очень непростой, этот рыжик. Но только ты выбираешь ему человека для постоянного контакта. Это не должно стать его проблемой или бедой.

У Виктории от этих слов привычно замерло сердце, как всегда, когда кто-то отмечал необычность ее сына, – от гордости и страха. К четырем годам Антон очень отличался от большинства своих сверстников. Безудержное, щенячье веселье и лукавое озорство временами сменялись не просто сосредоточенным любопытством, но и поиском ответов и нужной информации. Мальчик иногда бывал задумчивым и даже отрешенным. Когда Виктория читала ему книжки или они вместе смотрели кино, ее поражала его способность входить в сюжет, в вымышленные обстоятельства, переносить на себя выдуманные сложности. И, главное, у него была готовность сострадать, даже страдать со всем пылом своего нежного сердечка. Виктории нередко случалось допоздна сидеть рядом с сыном на его кроватке, успокаивать, утешать, развлекать, гладить взмокший от волнения лобик, целовать горячие ладошки. Она даже поехала с мальчиком к одному довольно известному психологу.

– У нас нет никаких особых проблем, отклонений, – сказала ему Виктория. – Просто в Антоне как будто живут разные дети. Веселый, коммуникабельный, доверчивый – и вдруг очень осторожный, со страхом то ли боли, то ли несчастья. Но у него не было ничего плохого в жизни. Он только из сказок и фильмов знает о чем-то подобном. И эти периоды задумчивости, поиски ответов на серьезные вопросы… Иногда он хочет быть один. Мне даже приходила мысль о том, что это какой-то след аутизма.

– Антон, разумеется, здоровый ребенок, – сказал профессор после часового общения. – Здоровый ребенок, из которого растет глубокий человек. А такие люди знают многое о боли и печали без собственного опыта. Это воображение и тонкая, подвижная психика. Что касается следа аутизма, то это расстройство как раз связано с дефицитом зеркальных нейронов в мозгу, что обрывает связь человека с другими людьми, возможность их понимания. Но в смысле ощущения собственной потерянности или страха перед открытым пространством в какой-то степени мы все аутисты, если кожа слишком тонкая, а душа такая незащищенная, что страх боли острее самой боли. У мальчика прелестный характер, но сложности в общении с другими будут, вы и сами понимаете. Обращайтесь. Я всегда готов к сотрудничеству.